Новые произведения

Не праздник ,день печали и огня
Не крик ,а тихий голос поколений
День скорби стал присягой для меня
И совестью грядущих поколений...

Память.. не мучь ,но и не покидай
Ты боль моя и ты же оправданье
Через тебя я слышу отчий край
И предков молчаливое дыханье.

И сколько б ни пытались стереть след
Развеять имя по ветрам забвенья
Мы корень. Мы народ. Мы свет
Сквозь тьму изгнания к свету возрожденья

И вот весна. Не сразу, не легко
Сквозь прах дорог, сквозь память эшелонов
Народ вернулся громко, своевольно
К порогу гор, к отеческим канонам.

И в снежной мгле ещё гудит февраль
И тень вагонов стелется по свету
Но над горами вспыхнула заря
Как знамя, поднятое к рассвету.

Прошедшее не просит оправданья
Оно живёт в дыхании земли.
Как корни держат склоны мирозданья
Так память держит нас среди пыли.

Не тот прозрел, кто сбросил сон с ресниц,
А тот, чья совесть пред Творцом открыта.
Когда душа снимает груз с страниц
Что в океане Милости сокрыта.

Я утром слушаю не звонкий глас птиц,
А тишину, что говорю стихами.
Я не ищу временных границ
Того, Кто вечно здесь, над облаками.

Терпение не слабость, а опора,
Что держит душу в буре бытия.
Когда в мольбе, средь мрака и раздора,
Я познаю , лишь с Богом рядом я.

И если мир чертог летящей тени,
Где каждый миг преддверие конца,
То эти две согбенные колени
Мне как врата, ведущие к сиянию Лица.

Так научи, Создатель, не роптать,
Когда клинок судьбы разит жестоко.
Ведь только проигравший, мнит, что взят,
А воин, пав ниц, восстает до срока.

Мне Дант шепнул о тайной боли сфер,
Когда Вергилий гас на повороте.
Чернильный пламень пожирать химер,
А мы всё варимся в этом одном сорте.

Вся жизнь идет, за днем сменяться ночь.
Без промедлений и людских решений судеб,
Спешит она, как бричка, но не прочь
Остановится в доме постоянном, в спуде.

И словно зверь, что пышет на веках,
Вся нравственность уходит глубже.
И что-то все гласит над техникой в руках,
Сжимая все моралью, тужит.

Срывая все листы, культуру, прошлый слог,
Сгорает все в пожарах мимолетных.
И только гул машин, и только легкий звон —
Забыть еще земля не может.

Версальские сады, забыты города,
Все брошено на растерзание веку…
Чем дальше мы от них, чем больше и вода,
Все пожирает глупостями смеха.

За нить не потянуть, нам не найти предел.
Мы ходим, словно белое затмение.
И белая вся ночь, пылает, как рассвет,
Все закрывая тени на мгновение.

Идут земля, Париж, идут все города,
Не видят, как вступаем в тонны яда,
И вязнет все одна, и вязнет вся Земля,
Как будто не имела в себе Рая.

Чернорабочие свободной пустоты,
Мы учим азбуку озябшими руками,
И черный бархат намекает: ты
Уже не встретишься с такими вечерами.

Где стрелки переводят навсегда,
Где времени замёрзшая страница,
Там наша боль, и соль, и та вода,
Что не умеет в небо возвратиться.

И плещет ночь в бокалы пустоты,
И Психея не узнает нас в тумане,
Мы только сны, мы только сны, а ты…
Всё держишь нить на тёмном барабане.

Озябший шёлк, утраченный мотив,
Язык, что стал горячее полыни,
Мы учим азбуку, во рту сухой прилив,
И птица смерти бьётся в сердцевине.

Так не ищи нас в списке кораблей,
В гранитной пыли, в пене, в изголовье, —
Мы чернорабочие пустых ночей,
Мы только жест, мы только жест любви вне воли.

Синяки под глазами, как дыры,
Словно каждый день мелькнет сон.
Засыпаю в пространстве без имени,
Как номер готовый под фон.

Повторяются знаки, созвездия,
Намекают мне на романс.
Отрицаю все знаково, бестию,
Обрекая себя на баланс.

Не ищу я путей на поверхности,
В глубине копаюсь, во тьме,
Тыкаюсь все в поднебесье,
Обвиняя себя в слаботе.

Нет сильных и нет слабых,
Есть только решение во мне.
И горит, как у Данко, остаток,
Ведущий меня в темноте.

Я не знаю ни пути, ни дороги
И не вижу пришедших во мгле.
Только звезды в бездне погожие,
Ведут куда-то во вне.

Все потери, останки и знаки,
Остались в наивности, в сне,
В этой бездне нету страданий,
И страха в моей голове.

Я ослеплен мечтой и действием.
Здесь и слабый бы может прошел.
Не оборачивайся, Орфей, на шествии,
Твой поход еще не прошел.

Пролог забытья.

Вы думаете, я о любви? О луне?
О ромашках, засохших в томике Блока?
Нет.
Я — та, что осталась на этом дне,
когда лодка с поэтами ушла далеко.

Я — та, кого не взяли в последний рейс.
Я — та, кому не хватило места у мачты.
Я стояла на пристани, вывернув наизнанку весь
свой скелет, чтоб казаться меньше и зрячей.

Но они уплывали. Их профили, как топоры,
разрубали туман, что стоял над Невой киселем.
И последний, с лицом, обглоданным до дыр,
прошептал: «Ты останешься стеречь мост на потом.
На нём.
Не пришедшем.
Ничьём».

Часть первая. Топография одиночества

Город вывернул мне веки наизнанку.
Я смотрю в двадцать первый, как в прорву,
где по клавишам тычут кривые осанки,
называя себя творцами в тонну.

Здесь на каждом углу — графоман с топором урезает.
Он рубит рифму, как мясо дешевое в слог.
«Главное, — учит, — чтоб было тепло. Сам страдает,
чтоб читатель всплакнул над судьбой бессмысленной в стол».

А рядом девица в очках, как в «глубокой» загадке,
разгоняет по строчкам серебряный свой авитаминоз.
«Я — новая Ахматова!» Шторы задёрнуты в рамке.
В углу чахнет кактус, похожий на жёлтый вопрос.

Ах, оставьте! Не надо!
Не троньте, не мажьте!
Я сама из той глины, что месил не Господь, а Блок.
Но они пришли и сказали: «Ты наша, ты ляжешь
под трамвайную рифму, под плоский, как блин, мирок».

Я легла.
Лежу и считаю вагоны.
В каждом — свой рифмоплёт с переполненным хавкой ртом.
Господа! Вы не стоите даже той сажи,
что оставил Гумилёв, проходя с конвоем на расстрел под дождём!

Я кричу им: «Опомнитесь! В небе горит Тарантул!
Оглянитесь! За вами — пустота, как в луже без дна!»
А они в ответ: «Ты отстала. Ты вымерла. Ты — не из наших.
Ты — музейный экспонат.
Ты — старуха на этой вехе века без сна».

И я стала вехой.
Столбом.
Семафором.
У которого руки в бока и глаза в горизонт.
- Осторожно! Разъезд! Поезда с графоманами
мчатся в бездну, отстукивая «амортизация, инфляция, звон».

Часть вторая. Кафка в трюме

А в трюме того корабля, что ушёл без меня,
сидит человек, превращённый в жука от тоски.
Он царапает лапкой по стенке: «Свобода — фигня!
Главное — чтобы тараканьи усы были мягки».

Это Кафка.
Его не заметил никто.
Он лежит на спине, перебирая хитином,
и диктует матросам: «Когда придёте в порт,
передайте — я был человеком.
Был сыном.
Был мнимым».

Но матросы смеются. У них на уме только бунт.
Только как бы причалить и всех перевешать на реях.
А жук всё скребёт: «Это я виноват.
Я — труп.
Это я виноват, что мы в мире идей обеднели».

Я кричу ему с берега: «Франц! Я здесь! Я твоя!
Я такая же тварь, что ползёт по стене мирозданья!
У меня тоже панцирь — из страха и из вранья,
и усики — из предпоследнего моего желанья!»

Но он глух. Он закрыт. Он в своём тараканьем аду.
А по палубе ходят здоровые, сытые рожи.
Им плевать на метаморфозы. Им важно — еду
не проспать. Не пролить. Не дай бог, если дороже
окажется чья-то душа, чем кусок колбасы.
Они пьют и хохочут, слюной орошая усы.
Господи! Где Ты? Сними глазницы, не смотри,
Но покажи, что Ты тоже умеешь бояться при виде их ноготы…

Они сотканы из вранья, из сажи пороков,
Ты не видишь это? Они не взойдут на Голгофу!
Они просто люди, что кинуты в капитализм.
Им хоть напиши, а они - пустой лист!
Если есть вопрос обратятся уже не к небу,
Не к книгам, к поэтам и новостям света.
Они замкнуты в рамках судьбины из грез,
Словно банка законсервированная, не стоящая звезд.

Чего ты ждешь, старик?
Что смотришь с равнодушьем?
Или отсох язык от бездушия вольнодумства?
О, ты свободный век, когда поклялся миру,
Не ты ли сбыл из нег,
Забыв о шуме трюма?
Не ты ль не дал ответ,
Где горсть найти для люда?

Но Бог молчит.
Такой же дал ответ...
Маяк горит, как свет из бездны, мне.
Он остался на дне.
Он в песке шевелит
онемевшими пальцами ног и молчит.

И когда наступает рассвет
в этой странной стране,
Он ловит ртом воздух, как рыба,
которой помог, но не мне.

Злой рыбак заглатывать крючья
с надеждой на рай.
Ничего не выходит.
Мы тонем.
Мы все лишь пехота.
Ты прости меня, Франц.
Ты прости меня, старый трамвай,
что размазал по рельсам
великие наши все годы.
Уж не жди, уезжай!
Следуй путем на выбор свободы.
Я дождусь, я увижу, не стойте,
Мой путь лежит вне вашей дороги.
За чертой горизонта. Я – море,
Маяка просвет безнадеги.

Часть третья. Серебряный век в очереди за хлебом

Однажды я шла по Камергерскому.
Вдруг — толчок.
Стоит очередь. Длинная, как столетие.
В ней тени.
Пухлая, брешная,
Перекликаясь с отчетом в поверие.
Час пробил,
А за ним и два.
Словно вновь на пирсе оказалась,
Вспомнилась Мона Лиза, что со дна
Когда-то песней отзывалась…
О, Брэдбери предупреждал
И все утопией казалось,
Но вот толпа! Чего ж ты ждал,
В «Улыбке» нравственность скончалась!

Я встала.
Спросила: «За чем? За стихом? За значком?»
А мне отвечают: «За временем.
Тут дают промежутки.
Вам сколько? Или может быть все на потом?
Вы же юная, зачем вам нужны минутки?
Поглядите, вон там, им нужней!»
Но в охабку хватает желез,
И с семи скоростей,
Убегает в сумрак из слез.
Женщина. Полуверст,
Исчезает в переулке всех грез.
Рядом двое стоят в тишине,
И рыдают дети без времени в мгле.
Хрусталь отражаться на холодном полу,
Бетонные стены в себе возвожу,
Отрываюсь от мыслей,
И вот. Здесь! В воде,
Вновь вижу ее, во всей красоте.

Я смотрю — впереди, в платке, замотавшись в шаль,
стоит Ахматова. Нет, не так — стоит, как в вуаль.
На неё наступают, толкают, кричат: «Отдай!
Отдай нашу боль! Ты всё взяла, проклятая в рай!
Но здесь Ад! И мы, что прокинуты небесами,
Без галош и еды стоим здесь часами!
Не хотим чтоб ты грех наш брала весь людской,
Где Господь, а где ты с вуалью земной?»

Она молчит.
Под ногами — обёртки, бычки.
Она держит в руке не число, а просфорку.
Рядом — Мандельштам, без горла, без воротничка
в крови,
с перерезанным голосом, смотрит на морковку,
что лежит на прилавке,
как солнце в тюремный щи.
«Осип, — шепчу я,
— ты здесь?
Ты же умер два раза!»
А он: «Это я ещё жив.
Это вы все мертвы.
Я пришёл за стихом.
А дают только мясо, посулы
Неважно».

За ними — Цветаева с верёвкой в кармане пальто.
Она нервно листает какой-то журнал приобутый.
«Марина!» — кричу. А она: «Не пиши ничего.
Там, где мы, ничего не осталось. И больше не будет…
Останется семя
и вырастет лес из немых, ненужных берёз.
Мы уже отболели.
Мы — в списке.
Мы — в алфавите вне грез.
А вы… Вы, простите, не те.
У вас слишком много слёз
и ни одной настоящей крови.
Вы просто пииты, в граните желёз,
как эти… как те…»
И она показала в конец,
где стояли они — графоманы двадцатого века.
С блокнотами, с видом, что каждый из них — мудрец,
что каждый — пророк и спаситель человека!
Но все, как Трофимов, Фирсов не спасли,
Кинули близких на распятье судьбы.
И эти гласят о судьбе человека?
Когда даже близкому помочь не смогли…

Я рванулась к ним. Крикнула: «Братья! Сестры!
Я с вами! Я ваша! Я тоже умею писать про любовь!»
А они посмотрели сквозь меня, как сквозь дыры в пробое,
и сказали: «Ты — прошлое. Ты не впилась.
Уходи.
Не тревожь нашу новь
Глухим пожаром
Умолкни, превратись
лишь в гарь.
Голубоглазую проталинку
Неизведанного края.
С жизнью сгорая,
Исчезни. Не рань».

Часть четвёртая.
Вместо имени

Я ушла. Я стою на причале.
Корабль — вон там, за кормой горизонта.
Он уже не вернётся. Его залатали
из рифм, из газет, из какого-то звонца,
что зовут современностью, прекрасным творением!
Безыменных творцов немого столетия!
Нет толпы, провожающей, пустятся города,
И стою я немая, не отводя взгляд со дна.
На мачтах — портреты. На реях — некрологи.
И Кафка в трюме, придавленный грудой соды,
всё пишет, всё пишет о страшной, о детской тревоге.
Как будто я с ним сижу из неволи.

Я машу им платком. Я кричу: «Воротитесь!
Здесь лучше! Здесь тише! Здесь я! Здесь земля!»
Но ветер уносит мой голос, как мелкую прибыль,
и бьёт о борта, разбивая в куски корабля.

Они не услышат. Они далеко.
У них — своя вечность, у них — своя ноша.
А я остаюсь. Мне здесь быть и течь молоком
в чугунную миску, где ложками прошлое крошат,
Размешивают графоманы, чтоб вышла муть,
чтоб вышла окрошка из слёз и из воска.
И только одна, я одна, забывая уснуть,
стою у воды. И жду.
И смотрю.
Хотя б еще немножко.
Вы думаете — это конец? Это — точка?
Нет.
Это многоточие
в теле причала.
Это я, не случившаяся точка в точь-в-точь,
кричу вам:
— А вот и меня не замечали.
— А вот и меня прозевали.
— А вот!..

Затихают аорты порта.
Нету выкриков смысла, что гложет.
Затухает свеча у окна,
Погасает призрак на коже.
Словно ряд, словно в толпы людей,
Загоняют меня прохожие.
Я иду, в нумеровке своей,
Вновь закон и цензура на позе.
В голове все таятся слова,
Текущие в правде под кожей,
Вырываются из-под дна.
Атлантида быть может, но все же!..
Я — та, что осталась одна.
Я — та, что не влезла в шлюпку.
Я — имя, которому нет.
Я — ваш вздох.
Я — та самая, вечно живая,
глупая,
нежная,
жуткая
недоступка
Чужая?..»

Прорубленная с дна,
Не век, не золотая,
Просто шутка,
не успевшая на рейс ваш, господа,
не успевшая назвать чужое имя.
Оставшаяся у ваших ног,
Как бездны лик,
кричащий ваше имя!
И я забудусь,
Как будто был здесь толк,
Сказать вам «Селяви»
И на прощание жизни.
Мы встретимся, как повелит нам Бог,
На отрицание смерти закулисья.
Рассудит в Страшный суд меня мой долг.
Прощайте, навеки ваша,
Муза и капризна…

И только волчий вздох,
взымался от воды небесной.
И шел вновь пароход,
Наполненный всеместно.

Приписка. Финал. Последнее слово.

За улочкой вижу,
Вижу:
Бежит беглый ворот,
Сигара, мальчишеский взгляд
И ранимый «полубраток» «знаменов».
Он — сын, эпохального склада ума,
Надежды луч света!

Но сам покончил с судьбой,
прыгнув к пароходу,
На рейс.
Неживой?..
Море плевком раздается о порт,
Подняло и подкинуло ввысь на итог.
В объятия уходящего парохода
Бросается мило мой взор,
И спокойно уходит пехота,
Оставив культуру, наш дом…
Последний поэт, главный эпохи,
Простыл и твой след в крае далеком.
Из удочки, может, в гребнях морских
вытащишь нового нам за язык?..
Молчит. Без ответа.
Не избранная я, чтобы услышать звук поэта!..
Лишь ноша на знак двусмысленно серебрится.
И путное бремя ложится, как в ситце.
Как быстро уходит в истории шум,
Великих русских поэтов — миг дум.

Не бражники, не блудницы,
Не правят уж этим заслоном.
Стоит в «Бродячей собаке»
Знак
С моим эшафотом.
Уходящее варево месится,
Смешивается с трезвоном,
И небесное крутево стелется,
Обещая взять на подмогу.
Не мне, я не избран Богами,
Всё трудом варю чудеса.
Я лишь жду знак с сапогами,
Научусь проходить по морям.
Персефона, Орфей мне не снятся,
Мефистофель меня не зовет!
Я, рожденная заревом мрака,
Глубиною морей и озер,
Соткана архиереем
Бездны темнистой души.
Так разлей же душу всем зверям
На пиршество без красоты.

Остаются люди в пространстве,
Обвешанное цветами из лжи.
Мы верим в нектар прекрасный,
Остаемся в сердце тоски.
Наша злоба робеет вне алчных,
Наш свет меркнет во тьме.
Переходим на стороны сильных,
Оставляя слабых вовне.

Мы в игре? В системе без правил?
Но в какую сыграешь здесь ты?
Мы сами судим, мы сами играем,
Выбирая исход всей игры.

Броситься, кинуться в прорезы морские,
Найти глубину в простоте людской?
Поддаться искушению, пойти на обитель
С гордо поднятой в небеса головой…
Новый стан нашей эры витает, царит,
Ожидая последний глубокий призыв.
И лишь жизнь, что кипит,
Что лишь мы создаем,
В вулканах, в Везувии, в веке, во всем!
Новое время принесет нам в ответе,
Восстановив совершенство в равенстве света.
Услышим мы шепот вселенной во мгле,
Поднимется взгляд на якорь небесный?
Будет ли слышен ропот и мне,
Поэтов великих с небес вечно властных?..

И на улице тихо поют все стихи,
Теперь не поэты, а мира певцы.
Быть может, теория беглого света,
Воздвигнет их в массы со смыслом одето?
После нас пришедшие голоса надежды,
В простоте, в просторечие зажгутся невежды,
Задумавшись больше, чем о пище на дне,
Поднявшись, быть может, на новой волне…

И пусть нас заменят, зашлифуют шпаклевкой,
Но музыка неба должна жить надолго!
В бессмертие — память, в музыке — взгляд,
Жизнь и рожденный в силе агнат.
В стагнации — глупость, а жизнь, как азарт,
На что позаришься, тот и получишь карат.
Живи, слушай ноты, внимай тишине,
И слушай звук моря в сердце, в огне!

Я не Тесей, не Мойры, чтоб навивать вам правду.
Я голос душ, загнанный под свет софитов тайны.
Меня с небес изгнали, а вы на дне бывали?
Не видали, не знали, что меж миров есть мавры?

Ни Notre Damе, ни Норна мне не открыли двери,
Ни странная забава от Макоши поверье.
Ни Урд и ни Вернанди мне нить для вас связала,
А маленькие черти из брызгов от фонтана!

Желтуха клюбозубая с наперсток ночевала,
Кусала желтогубая виниры и скандалы.
Сжирая с терпкой мякотью, обгладывая кости,
Она бросала в банку жестяные тосты.

В малейшем переулке, бросаясь с кучей мяса,
Однообразный столб среди однообразного пляса,
Все, как один, стоят, не видят суть в два глаза,
Желая откусить и свой кусок от сажи.

Питаясь грязью города, обглоданным наперстком,
Теряют личность и хлопают в ладоши.
Поощряя грубость — поощряем страх:
«Пусть выше, что захотят, для нас уж сотворят!»

Теряется сознание, теряется и страх,
Инстинкт самосознания сливается с рукав,
Отброшены, закапаны, нет правды в номерах,
Лишь темной нефтью скованы и льемся в лужи крах.

Израненные, отточенные, но непроста душа,
Менталитет, сознание останется в духах.
И как бы запах уветливый вы пожелать стереть,
Не ототрется лакмусовый, как стальная плеть.

И если мне под дудку скажут вновь запеть,
Замолчать, вон, власти, пусть решают, как зреть!
Не заставят, миленькие, я рожден луной,
Соткан из сознания звезд и мне одной,

Лишь решать, что, милая муза пропоет,
Мне решать, как день ночной в сердцах завьет.
И не вы, мирские волны, управлять с причал,
А души, дна позывы отправляться в бал!

Если надо, то спляшу я в танце до конца,
Я, как мотылек и Цуе, пойду до венца,
Я, рожден под благословением кроя, прошлого вина,
И пройдусь по дыму, строю алого крыльца.

Я, как свет, как свет покорный, лягу под творца,
Но не суд меня позорный люда ссудит под слепца.
Я служитель веры, правды, мой конец — провал,
Но останусь я, однако, до последних шпал.

В Платоновой пещере, в «Диалогах о государстве»
перекликается правда — в жизни опасно.
Не видим за ширмой театра — антракта,
не слышим, что спит под лицом Ленинграда.

В асфальте, в Неве, затонувшее слово
снится, поёт мне о жизни сурово.
Стуком двери, как Фавн, разрывает окно
жизни и судеб — и всё решено.

Тонкий хруст, словно лёд посреди апреля,
визги, лязги — прошлое скрыто в руке Архимеда.
Звёздные листья и прорубок печали,
солнечный свет, невиданный нами.

Заражённое сердце с ядом не дышит,
обрамлённый позором город не слышит.
Только смутная тайна отзывается во мгле
и манит, зовёт в последний свой след.

Остывают следы, сердца, душегубы —
Беовульф забудется при горькой простуде.
Я не Иудифь, чтобы спасать вас, люди,
я поэт, Орфеем благословенный в туре.

Не Прометей меня сковал на безбожье,
не в Вифлеем воздвигну полководцев.
И не убийца Олоферна — нет сил в руке,
только лира, созданная в моей струне.

Не жить мне 105 лет в англосаксонской сфере,
не назовут моим именем поэмы.
Аллитераций горсть вопьётся, как в крыло,
и кеннинг слова вдруг не выстрелит с пера.

Дорога китов — в руках Архимеда,
точечный слог об устройстве планеты.
И вопрос, что один остаётся в устах:
«Что общего у Ингельда с Христом» — на веках?

Не манускрипт, не эпосом германским я рождён,
а индийским, необузданным, странным огнём.
Кодекс Юниус — в ряд с Верчельской книгой
открылись по-новому в Италии смирной.

Я не Кедман, не Хротгар, чтоб спеть вам песню,
на пир мирный свет не бросил под вечность.
Мой голос, как гимн, не звучит — слишком сломан,
и я растворяюсь в мире бессловном.

Не Рутвельский крест скажет вам о вершинах,
не Евангельский сад откроет нам мир.
Только звук, только блеск на тротуаре,
в окнах многоэтажек — звук в финале.

Я не Драхмал, что наши миры создаёт,
я всего лишь помощник, маленький «божок».
Ларец Франкса из кости меня не признает,
и Велунд стук шлюза уже не сберет.

Но не Рэм, не ярому скормлен я волчице,
и битва при Фринсбурге меня не страшит в столице.
В поэзии мудрость путается в строках,
как змеи белокаменные с языками саксонок.

Гномический стих оставьте поэтам,
что лишь бы себя продать хотят свету,
не правду, не ясность, а лёгкий лишь яд —
массовой культуры прекрасный карат.

Не буду учить вас — не знаю экстерских гномов,
и кит для меня — млекопитающее словом.
Не дьявол, не искушение моря,
а просто сотворение мира в поддонах.

Эсы за мной не бегут над ущельем,
не знаю объятий духов, Деора прощения.
Вторжение викингов давно не видал —
только в реалиях новый скандал.

«Остров Мёртвых» в ночах каждый день мне снится,
готовый связать меня в вечность жизни.
Пустынные дали затмевают взор —
иду я слепой, готовый на сон.

Сохраняется только последний вопрос:
«Что общего у Иисуса с Ингельдом в конце времён?»

Весеннее время - прелюдия лета,
Когда просыпаются утром цветы.
Не хочется спать, а бежать за рассветом,
Купаясь в небесных лучах теплоты.
Ловить свежий ветер, подставив ладони,
Энергию радости миру даря.
Мгновения счастья не каждый догонит,
Его и не станут ловить все подряд.

Весеннее время - любовная тема,
Не всеми раскрытая в утренний час.
Одни сочиняют о чувствах поэмы,
Другим важен будет со слов пересказ.
Минуты бегут, не взирая на лица,
Которые в поисках счастья с утра.
Весной полагается страстно влюбиться,
Горячее сердце подставив ветрам...

22.04.2026

Քյամանչան լռեց, լարն է կոտրվել,
Արծիվն իր բարձր գահից է ընկել,
Օրդուի ափին հառաչն է քարացել,
Ռիզեի հողում հայը օտարվել։

Տրապիզոնի պատերն են վկա,
Որ այնտեղ այլևս էլ հայ չկա,
Հին տների մեջ շունչն է մարել մեր,
Ուր հայոց խոսքին փոխարինեց դեր։

Ով փախավ՝ հեռվում Քրիստոսին հարեց,
Սուրբ հավատքի լույսն իր հոգում վառեց,
Իսկ ով մնաց՝ բռնի դարձավ մուսուլման,
Օտար աղոթքով իր ցավը պարպեց։

Արյունը լռել է, լեզուն՝ թուրքացած,
Հոգին՝ ուրացված, հայացքը՝ սառած,
Ով որ մնացել է՝ դարձել է անհետ,
Կորցրել է ճամփա ու դարձի արահետ։

Լեռներում միայն քամին է հեծծում,
Կորուսյալ ազգի ցավն է նա կրծում,
Ուր մեր ինքնությունը մշուշ է դարձել,
Համշենն իր որդոց վաղուց է կորցել։

Արքայից արքա, հզոր ու անպարտ,
Տիրակալն էիր հայոց աշխարհի,
Քո փառքն է հնչում՝ վեհ ու հպարտ,
Ծովից ծով հասնող Մեծ Հայաստանի։

Ծովից մինչև ծով աշխարհն էր սարսում,
Երբ նիզակդ էր փայլում արփիին,
Այսօր հողիդ մեջ արյուն է հոսում,
Ու ագռավն է կանչում երկնքին։

Թեև փլված է Տիգրանակերտը,
Ու լուռ են քարերը քո հին վեհության,
Բայց սուրբ է մնում նրա ամեն բերդը՝
Որպես վկան մեր անմահ էության:

Հռոմի շունչը՝ սառը ու դաժան,
Քո սուրբ աշխարհի դռներին է բախում,
Դու կանգնած ես լուռ, վեհ ու անսասան,
Երբ թագդ արդեն մշուշն է ծածկում։

Թևաբեկ ընկել է արծիվն ոսկեգույն,
Արարատի լանջին՝ լռության գրկում,
Աշխարհից մոռացված, մենակ ու տխուր,
Փառքի շղթայում կորցրել է հուր:

Լացի՜ր, Հայաստան, սև շորեր հագիր,
Ճակատագիրդ է դարձել անհստակ,
Այնտեղ, ուր գրված էր հզոր մի գիր,
Հիմա մոխիր է ու լուռ հիշատակ։

Բայց ստվերի այդ մութ անդունդում,
Դու կմնաս միշտ վեհ ու անսասան,
Որպես մի լեգենդ, որ չի մոռացվում,
Որպես կորուսյալ, բայց սուրբ Հայաստան։

В кабаке, где копоть и крики,
Где в вине тонет совесть и стыд,
Сидит он — былой и великий,
И скорбно на клавиши зрит.
В густую и липкую тень,
Где разум померк и уснул,
Он ищет к спасению ступень
Сквозь пьяный и яростный гул.

Когда-то под куполом светлым
Он бурю в сердцах воздвигал,
И мир, покоренный ответом,
У ног его ровно дышал.
Там фраки, и блеск, и признанье,
И чистый, как слезы, порыв…
А здесь — лишь хмельное дыханье
Да горький, надрывный мотив.

​К нему льнут девицы с бесстыдством,
Суля мимолетный уют,
И пьяные бредят единством —
То кличут на бой, то поют.
Он терпит и ругань, и ласку,
Не глядя на этот содом,
Снимая с безумия маску
Своим упорным трудом.

Но посмотрите на руки:
Пусть фрак засален, взгляд потух,
В любой аккорд, в любые звуки
Он вкладывает прежний дух.
Он служит горестным бродягам,
Влюбленным, чья любовь — беда,
И павшим, горестным беднягам,
Кому не светит ни звезда.

Они кричат: «Играй потише!»
И цедят виски, как позор.
Он — выше их. Он — небо слышит,
Сквозь этот шум и пьяный вздор.
Его не заденет обида,
Не тронет их глупая спесь, —
Душа, что для мира убита,
В ином воскресает не здесь.

​Орел, чьи подрезаны крылья,
В пыли сохраняет свой взор.
Достоинство — выше бессилья,
И выше, чем горький укор.
Так солнце, за тучи вступая,
Не гаснет в холодной тени,
Свой свет до конца сберегая
Для будущей, светлой земли.

Он в бездну пал, но в этой бездне,
Где гаснет свет и меркнет день,
Он служит музыке — как песне,
Что гонит прочь людскую тень.
И в пальцах, искривленных болью,
Живет не ропот, не мольба, —
А тишина, облитая солью,
Что выше, чем сама судьба.

Внимая шуму громких споров,
Я зрю развалины страны.
Под свист свинца и гул раздоров
Мы в бездну сброшены одни.
Вчерашний брат глядит как враг,
И всюду реет алый флаг —
Не кровь за волю, но клеймо,
Что обещает нам ярмо.

Нам пели песни в Гнчакяне,
Дашнак сулил зарю побед,
Но тонем мы в густом тумане,
Где совесть спит и правды нет.
Они грызутся за посты,
Пока сжигаются мосты,
А там, в заснеженной дали,
Вождь новой жаждет всей земли.

Он равнодушен к нашей боли,
К седым вершинам и камням.
Он чертит карту новой доли,
Где нет пощады алтарям.
Его закон — холодный лед,
Он мир под корень изведет,
И вместо вольного огня
Нас ждет густая пелена.

Я слышу звон чужих пророчеств,
Я вижу тень грядущих бед:
Среди безмолвных одиночеств
Погас былой свободы свет.
Напрасно взор к горам возносим —
Мы милости у ветра просим,
И в суете безумных дней
Идём на пир немых костей.

О Боже! Ты ли нас оставил
На растерзание волкам?
Кто этот мир коварно славил,
Придя с мечом к Твоим вратам?
Он мнит себя судьей и властью,
Земля охвачена той страстью,
И вместо жертвенных колен —
Нас ждет холодный, подлый плен.

Они – мечи для «правой» цели,
А он – лишь пламень пустоты.
В его ученьи, нет купели –
Лишь цепи мертвые мечты.
Нам вместо хлеба – прах и пепел,
Нам вместо воли – горький яд.
Мир, где душа в надежде крепла,
Сегодня рухнул прямо в Ад.

Что значит Родину любить?
Слагать ли оды в час досуга,
Иль в пышных залах сладко пить,
Не зная ни меча, ни плуга?
Нет, это — в сердце несть свинец,
Когда Она в огне и стоне,
И примерять Её венец,
Забыв о собственном покое.

Любить — не значит лишь гордиться
Её триумфом прошлых лет.
Любить — в Её пыли родиться,
Когда в помине славы нет.
Когда Она стоит нагой,
Предательством и тьмой объята,
Не отвернуться — стать стеной,
Принять удар Её заката.

Любить — не пожинать плоды,
Когда сады в цвету и силе.
А принести глоток воды
Тому, чьи крылья подкосили.
Любить — не в радости соборной,
А там, где пепел и беда,
Врастать душою непокорной
В Её седые города.

Пусть ты рожден в тени чужой,
В метрополии многоликой,
Но ты повенчан не с Москвой,
А с этой скорбью солнцеликой.
Не там твой дом, где первый крик
Раздался в мороке будней, —
А там, где дух твой вмиг постиг:
Ты — сын земли своей беспутной.

Это — сквозь тысячи дорог,
Сквозь блеск чужих столиц напрасный,
Услышать тот полночный слог,
Что делает тебя причастным
К Её камням, к Её церквям,
К Её невысказанной боли...
Разбив судьбу напополам,
Остаться верным этой доле.

Пусть там — руины, холод, тьма,
И быт суров, и небо строго.
Но лучше правда и нужда,
Чем фальшь у сытого порога.
Вернуться — значит стать собой,
Сменив комфорт на крест призванья,
И под базальтовой плитой
Найти предел скитанья.

Ведь Родина — не там, где "рай",
Где сытость льстит и манит лестью.
Она — твой дом, твой отчий край,
Где ты стоишь в союзе с честью.
И пусть скудны Её дары,
И ветры бьют в пустые залы —
Ты возвращаешься в миры,
Где дух возводят в идеалы.

Но если мы — лишь гости в Ней,
Пришедшие на миг согреться,
В тени оливковых ветвей
От суеты своей отвлечься;
Коль мы не строим, не горим,
Не пашем каменистой пашни —
Мы лишь любуемся чужим,
Своё губя в пыли вчерашней.

Страна не выживет из слёз
И из восторгов мимолётных,
Коль в почву корень не пророс
Сквозь холод дней бесповоротных.
Она умрёт — в тиши высот,
Став просто выцветшей картиной,
Пока последний патриот
Не станет домом и твердыней.

Это — затылком чуять лед
Вершин, что смотрят в спину строго.
Знать наперед, какой поход
Тебя ведет к крыльцу у Бога.
Язык беречь, как первый вздох,
Как уголь в ледяной пустыне,
Чтоб голос предков не заглох
В бездушной, рыночной чужбине.

Любить Её — не дар, а суд.
Безмолвный, праведный и вечный.
Когда тебя к Нему ведут —
Твой путь домой — он бесконечный.
И если прах твой примет Мать,
В сухом ущелье, в тихом гуле —
Значит, ты смог Её понять.
Значит, тебя не обманули.

Застыл рассвет в безмолвии белом,
Снега ложатся на поля.
И в этом мире, онемелом,
Едва вращается Земля.

В тумане, вязком и медленном,
Среди разбитых кирпичей,
С лицом своим мертвенно-бледным
Стоял он, словно бы ничей.

Он стал судьбы покорным пленным,
Забыл про радость и покой,
Идя по тропам тем военным,
Где смерть смеется над тоской.

Потертый, выцветший мундир
Хранит следы былых сражений,
Как будто весь подлунный мир —
Лишь череда его падений.

Ступает он по льду речному,
Где ветер воет, как шальной.
Пуста тропа к родному дому —
Он стал для Родины чужой.

В его глазах — осколки стали,
В его душе — зола и дым.
Те, что когда-то верно ждали,
Давно состарились с другим.

Штыки в полях застыли льдом,
Как челюсть павших великанов.
Устал он быть под злым дождем
В пылу свинцовых ураганов.

Снег засыпает колеи,
Где танки ползли, изнывая.
Здесь смолкли долгие бои,
Лишь вьюга кружит, завывая.

Он помнит звон копыт по камню
И блеск парадных эполет,
Но всё задернуто, как ставни,
В пучине горьких, трудных лет.

Свистит металл в пустых пролетах
Разбитых напрочь городов.
Он — лишь строка в чужих отчетах,
Один из тысячи рабов.

Враг или друг — теперь неважно,
Когда в желудке пустота.
Он шел вперед порой отважно,
Теперь осталась лишь черта.

Его шинель пробили пули,
В груди горит немой ожог.
Мечты в окопах утонули,
Нажав единственный курок.

Вокруг лежат холмы немые,
Где спят солдаты вечным сном.
Их лица, солнцем золотые,
Теперь покрыты серебром.

Он греет руки над костром,
Что тлеет искрами скупо.
Жизнь обернулась лишь огнём,
Где всё сгорает — зло и глупо.

Как горько пахнет полынья
И гарь от брошенных селений.
Вся жизнь — холодная ничья
В игре безумных поколений.

Он видел, как горели храмы,
Как рушились колокола.
На сердце — рубленые шрамы,
В колодцах — горькая зола.

Уснувший фронт в снегах по грудь
Хранит лишь пепел и свинец.
В этой метели затерялся путь,
И непонятно — где всему конец.

Медаль на грязном лоскутке
Уже не радует, а давит.
В свинцом зажатом кулаке
Надежда медленно растает.

Стучат часы в пустом штабу,
Но время вытекло наружу.
Он проклинал свою судьбу,
Глотая ледяную стужу.

Конь пал у края переправы,
Сложив устало два крыла.
Взамен бессмертия и славы
Война лишь горе принесла.

А дома яблони в цвету,
Наверно, клонятся к забору.
Он видит эту красоту
Сквозь бесконечную опору.

Но путь отрезан навсегда
Железным занавесом мрака.
На небе тусклая звезда —
Её сиянье вместо знака.

В полях гремит слепая сталь,
Земля рыдает под ногами.
Уходит в облачную даль
Всё то, что звали мы "мечтами".

Он выпил чашу, приняв яд,
Без ропота, не отводя взгляд.
Когда уж умер весь отряд,
Ему не нужно призрачных наград.

Блестит засаленный мундир
Под светом бледного светила.
Огромный, выжженный пустырь —
Всё то, что жизнь ему сулила.

Он слышит призрачный приказ,
Что отдает седой полковник.
Но свет в его очах погас,
Он — жизни собственной виновник.

Слова молитв забыты им,
Остались только злые маты.
За сизым облаком седым
Плывут погибшие солдаты.

Он ищет брод в реке забвенья,
Где воды черны, как смола.
Там нет ни боли, ни прощенья,
Там тишина свой дом нашла.

Ржавеет старый автомат,
Уткнувшись дулом в мерзлый берег.
"Не виноват, не виноват" —
Кричит он в приступе истерик.

Но эхо гаснет в сосняке,
Не долетая до деревни.
И кровь застыла на щеке,
Как знак войны, седой и древней.

Под ним хрустит замерзший наст,
Скрывая тайны и могилы.
Никто руки ему не даст,
Когда закончатся все силы.

Он — тень былого торжества,
Скелет, обтянутый сукном.
Нет больше смысла и родства
В краю, объятом тихим сном.

Смеется ворон на суку,
Считая будущие жертвы.
Покорный каждому штыку,
Он шел туда, где все мертвы.

В его кармане — крошки хлеба
И фото, стертое до дыр.
Над ним — безжалостное небо
И разоренный, тихий мир.

Где ты, любовь? Где теплый кров?
Осталось только поле боя.
Из-под тяжелых облаков
Следит луна за ним, не воя.

Он спотыкается о камни,
Что помнят тяжкие шаги.
Всё то, что было прежде с ними,
Теперь — долги, одни долги.

Долг перед теми, кто не встал,
Кто лег в сырую эту землю.
Он слишком долго воевал,
Чужим приказам больше внемля.

Теперь он сам себе закон,
Сам судия и подсудимый.
В его ушах — далекий звон,
Звон колокольный, нелюдимый.

Проходит строй теней немых
Через замерзшее болото.
Он видит лица средь живых —
Его погибшая рота.

Они кивают, мол, пора,
Тебе здесь места не осталось.
Прошла кровавая игра,
Пришла великая усталость.

Он сел на кочку, у реки,
Где иней кружевом ложится.
Его движенья нелегки,
Ему земля родная снится.

Как пахнет сеном и дождем,
Как солнце греет плечи даме...
Но мы всё верим и всё ждем,
Сжимая жизнь свою руками.

А пальцы сводит от зимы,
Они не чувствуют металла.
Из этой вековой тюрьмы
Душа давно уж убежала.

Осталась оболочка лишь,
Усталый раб войны и горя.
Вокруг — пугающая тишь
И ложь «великого» героя.

С полей доносится порой
Скулящий звук шальной метели.
За этой снежной пеленой
Все разглядеть рассвет хотели.

Но он приходит сер и хмур,
Не обещая возрожденья.
Среди руин и битых фур
Застыли вечные мгновенья.

Он смотрит вдаль, где горизонт
Сливается со снежной пылью.
Война — его тяжелый фронт,
Ставший кошмаром, ставшей былью.

Там, за чертою, нет имен,
Нет должностей и нет регалий.
Там только шорох от знамен,
Что в пыль дорожную упали.

Истлел в пыли его мундир,
Лишь пуговицы тускло светят.
Он — одинокий пассажир,
Которого здесь не встретят.

Он был героем, был врагом,
Был просто цифрой в общем списке.
Теперь кружит над ним кругом
Снег белый, мелкий и неблизкий.

О чем он думал в тот момент,
Когда свинец прошил пространство?
Жизнь — лишь короткий фрагмент
В плену земного постоянства.

Его ладонь легла на снег,
Как на прохладную перину.
Закончен долгий этот бег,
Уходит боль в земную глину.

Не будет больше канонад,
Не будет страха и приказа.
И он уже ни в чем не виноват,
Очищен смертью от заразы.

Прости его, Боже, тварь он есть,
За всё, что сделано в угаре.
Война съедает долг и честь,
Оставив души в липкой гари.

Пускай ему приснится та,
Чей образ в сердце неизменен.
Любовь, чья святость и чистота —
Весь мир, что был для него бесценен.

Пускай умолкнет навсегда
Железный лязг и крик надрывный.
И та далекая звезда
Засветит ласково и дивно.

Он спит под толщею снегов,
Надежно спрятанный от мира.
Вдали от вечных дураков
И от кровавого кумира.

А завтра снова будет день,
И снова солнце встанет в дымке.
Но его призрачная тень
Растает в тихом поединке.

С историей, что без конца
Перетирает кости в порох.
Нет ни начала, ни лица,
Лишь суеты пустой шорох.

Но в этом белом полотне,
Что застелило всю округу,
Он шепчет правду в тишине
Своему призрачному другу.

О том, что жизнь была не зря,
Раз он сумел остаться верным.
И пусть горит его заря
Над этим миром, злым и скверным.

Он — вечный странник, вечная боль,
Вплетенная в нити мирозданья.
Он выполнил свою лишь роль
Без жалоб, слёз и состраданья.

Затихло всё. Лишь снег летит,
Смывая след сапог военный.
Земля усталая молчит,
Храня покой его нетленный.

Пусть прорастают сквозь него
Цветы весенние когда-то.
Не нужно больше ничего
Для безымянного солдата.

Пускай поют вверху ветры,
Слагая песни о походе.
Из той великой, злой игры
Он возвращается к свободе.

Свободе быть просто травой,
Быть частью неба или ветра.
Не возвратившись в дом родной,
Он стал душою километра.

Прощай, солдат. Твой путь прошел
В сиянье белом и суровом.
Ты тишину свою нашел
В краю, воистину, ином.

Стільки друзів
завилось
у душі
отозвалось

Привітали
так приємно
і взаємно

В застывшем сумраке лесов,
Где тень ветвей черна, как совесть,
Среди поломанных кустов
Писалась тягостная повесть.
Там старый Мишка, царь боров,
Забыв про мед и про малину,
Из заржавевших кандалов
Ковал «особую» картину.

Он мнил: «Весь лес — мой кабинет,
А волки — верная охрана».
Но счет пошел на сотни лет,
И не зажила в сердце рана.
Ему казалось — он атлант,
Держит на шкуре свод небесный,
А сам — лишь хмурый комендант
В своей утопии чудесной.

Надменный лик, стеклянный взор...
Он смотрит вдаль, не видя края,
Где сохнет мох и гибнет бор,
В его величье увядая.
Он ловит призраков в тени,
Грозит когтями небосводу,
И коротает в страхе дни,
Кляня и волю, и природу.

«Порядок — в нас!» — рычит в усы,
А лес дрожит от лютой стужи.
И стрелки сломанной часы
Плывут в застывшей грязной луже.
Струит мундир холодный блеск,
Зажата Палка в мертвой хватке.
И затихает всякий всплеск
В его железном распорядке.

О, как смешон сей грозный вид,
Когда под мехом — пустота!
Когда не разум им велит,
А лишь фантомная черта.
Он сшил мундир из громких слов,
Из подозрительности мнимой,
За частоколом из штыков
Он стал — для истины незримый.

Пускай твердят: «Он царь! Он рок!»
Но Лермонтов сказал бы прямо:
Печален власти сей итог —
Не эпопея, просто драма.
И догорает тихий свет,
И лес безмолвствует в ответе...
Медведь ушел. Оставив след —
Лишь пепел на пустом лафете.

​Да здравствует безумный мир,
Где в кубках — пепел и дурман!
Мы затеваем вечный пир,
Входя в обманчивый туман.
Здесь совесть — ржавое кольцо,
А честь — изношенная шаль,
И смотрит мертвецу в лицо
Стекла холодная печаль.

​Мы пьем за яд в сухих стеблях,
За холод роковых разлук.
В багровых, душных алтарях
Затих последний сердца стук.
Там жадность — в складках дорогих,
Там зависть — шпилька в волосах,
И шепот сплетен городских
Застыл на острых каблуках.

​Продажность шепчет из угла,
Надев перчатки из парчи.
Душа прозрачна и светла,
Как пламя гаснущей свечи —
Но мы воруем этот свет,
Чтоб сшить изменчивый наряд.
У века оправданий нет,
Когда зрачки огнем горят.

​На лицах — известь и сурьма,
В сердцах — зола сухих костров.
Нам эта истина — тюрьма
В плену изысканных пиров.
Измена — вкрадчивый елей,
А вера — ветошь прошлых лет,
И в зыбком сумраке аллей
Теряет смысл любой ответ.

​Лжи золоченая игла
Пронзает кружево ума,
И вязкая, живая мгла
Сгустилась, словно бахрома.
Распутство — выцветший атлас,
Где пятна желтых роз видны.
Мир смотрит тысячами глаз
В провалы вечной тишины.

​Коварство — шелковый виток,
Обида — вязкое вино.
Нам стать тенями суждено,
Едва перешагнув порог.
В саду, где сорвана резьба,
Где гниль ласкает спелый плод,
Играет пьяная судьба
На струнах выгнутых аорт.

​Корысть — как битое стекло,
Мешает видеть облака.
Всё, что когда-то расцвело,
Сжимает цепкая рука.
Пусть хаос правит этот бал,
Где каждый — маска и фантом.
Кто эту бездну целовал,
Тот не вернется в отчий дом.

​Мы — соучастники игры,
Где грех возведен в абсолют,
И мириады вне игры
В костре бессмысленном поют.
И мир, что в ереси затих,
Танцует вальс над гробами,
Чеканя наш последний стих
Кроваво-черными губами.

Взошёл на трон, в багрянец облачённый,
С усмешкой жуткой в стриженых усах.
Вершитель судеб, властью опьянённый,
Он сеял в душах беспросветный страх.

​Усы прокурены махоркой и обманом,
На всех бросает холодный, мёртвый взор.
Он правил миром, как густым туманом,
Вплетая в гимны траурный узор.

​Стучат сапоги по кремлёвским плитам,
Заметая следы тех, кто канул во тьму.
И кажется — в этом величии диком
Лишь Смерть верно служит ему одному.

​Как Красная Погибель в маске строгой,
С карандашом, решающим «расстрел»,
Он шёл своей кровавою дорогой
Через гору изломанных им тел.

​Простой графит — а в нём таёжный холод,
Где захлебнулся стон и людской крик.
Там правит вечно мрак и лютый голод,
Когда судьбу вершит случайный штрих.

​Страна стонала в лапах страха,
Голодный край в тисках затих.
По воле «вождя» — тюрьма и плаха,
Миллионы павших... в один лишь миг.

​Скрестились в небе Серп и Тяжкий Молот —
Один по горлу, а другой — в висок.
Идеи алой ненасытный голод
Перемолол людей в сухой песок.

В чертогах мысли, холодом объятых,
Кант выковал железный свой закон.
В границах «чистых», в схемах суховатых
Бог в «постулат» рассудком заточен.

Он запер мир за стенами явлений,
Сказав: «Нам «вещь в себе» не суждено познать».
И в клетке из сухих определений
Пытался человечество сдержать.

Мораль без Лика — лишь сухой остаток,
Императив — холодный блеск меча.
В его системе правильный порядок,
Но нет Любви, и не горит свеча.

Он разум возвеличил над Дарами,
Оставив вере лишь служебный вход.
Но разве мерят грешными весами
Того, Кто нас из бездны позовет?

Разрушит Клетку Крест и Воскресенье,
Где разум смолкнет, Истина видна.
Не в логике — в молитве и смиренье
Душа Христом навек спасена.