Новые произведения

Я выбираю мгновение с тобой
Здесь так тепло, уютно, светит солнце

Я выбираю этот день с тобой
В душе - мечта, а счастье нежно льется

Я выбираю час с тобой, минуты
Обмана нет, комфортно, безопасно

Я выбираю каждый день, что есть!
А дальше:

Лето
Август
Наша сказка

Понимаю Сизифа — под каменным бременем,
его бесконечное восхождение,
и мысль, что счастье возможно
в самом моменте движения.
как писал Альбер Камю — в тиши и сомнении:
восстание выше спасения.
я видел мир ваш с виселицы,
как призрак на башне Эльсинора,
где Гамлет шептал о сомнениях
сквозь треск театрального хора.
и в этом театре трагедии
мы — зрители и свидетели,
в партере своей биографии,
что пишется с грубой орфографией.
А мир — он любит трагедии,
любит падения с высоты,
как Икар, опалённый пламенем
собственной дерзкой мечты.
он падает — публика смотрит,
он падает — молчат небеса,
и каждый в душе повторяет
тараканьи молитвы, но это просто слова.
хочу, чтоб время брожения
казалось не катастрофой,
а долгим путём исцеления
за тонкой душевной строфой,
где боль — это часть преступления,
Раскольников остался вне времени.
я видел, как солнце садилось
без моего разрешения,
я чувствовал в груди осколки,
глухое, немое жжение.
жизнь продолжалась спокойно —
без паузы, без сожаления.
никто не узнает об Икара падении —
лишь строчки — попытка спасения.
и если уж быть откровенным —
себе я честно скажу:
спустя долгие странствия времени
я многое понял —
но всё же себя не пойму.

Высокий стройный молодой
Вниманием солнца не обижен
Весной к себе он был приближен
Дверь закрывая за зимой
Тепло приносит в мир людской

Соседи в первенстве отстали
Количеством дней с ними проведённых
Контрастом света ослеплённых
На отражение луны взирали
В глазури льда что лужи покрывали

Его все с нетерпением ждали
Желая скинуть лишнюю одежду
Иные возлагали личную надежду
Без скромности во всю орали
Нам чувствами своими докучали

Любитель он мужских растрат
По праву главный в женщинах ценитель
Цветов подарков покровитель
А в климате ему присущ азарт
Ваш выход ,просим, месяц МАРТ

В лесу глухом, где тени бродят,
Где спит трава в росе ночной,
Глаза огромные находят
Твой путь под бледною луной.

Она сидит на старой ели,
Как мудрый старец средь ветвей.
Ей ветры песни петь посмели
Про тайны прожитых ночей.

Она не знает слёз и страха,
Ей чужд дневной и шумный свет.
Из тьмы, из сумрачного праха
Она глядит так много лет.

Бесшумный взмах — и в бездне синей
Мелькнёт крыло, как мягкий дым.
Сова царит в ночной пустыне,
Внимая тайнам вековым.

Часовые стрелки прознают моё сердце,
в новый день пытаясь открыть дверцу.
Минуты — как воры — шагают, пульсация,
в моменте теряется гравитация.

Я сел бы в свой ТАРДИС —
синяя будка, полёт.
Застынут у времени карты,
её свод правил падёт.

И я бы сел в свой Делориан,
разгон — восемьдесят восемь миль в час.
На приборной панели — пароли,
наберу их, чтоб сразу удрать.

Секунды щёлкают — будто затвор,
время стреляет без лишних слов.
Я вырываюсь в ночь, угоняю вагон —
восемьдесят восемь — и рвусь на разгон.
Стальной Делориан, верни меня в дом,
где мы ещё целы, где мир не знаком.

Молния вдарит в часы —
и стрелки пронзят моё сердце.
Но время мчится в разы
быстрее, чем мог я надеяться.

Фильмы про полёты во времени —
где скорость как шанс всё начать,
где можно ошибку стереть без усилий
и заново сцену сыграть.

Я бы вбил дату — до первой ошибки,
до фразы, что стала ножом,
в тот день, где мы искали защиты
и время пропахло костром.

Разгоняйся, вагон — Делориан мчится,
искрит по асфальту огнём.
Давай же — сегодня я автор кино,
хоть в жизни статистом рождён.

Страшней истории не может в мире быть.
Детей, когда родители безвременно теряют.
Остаток жизни не смогут позабыть.
На небесах пока их ангелы порхают.

Из жизни матери уходит смысл жизни.
Ведь ей, как будто сердце вырывают.
Кусок души, часть тела , её присный!
Фактический,вот так,в безумие впадают.

На миг, и после, не пропадает боль..
И время,нам совсем не лекарь...
И каждый год на рану будто соль!
Ничтожно мало испило дитя млека!

Мой ангел, я помню тебя...
Дариночка, моя девочка...
17.06.2012-12.09.2012

Восьмое Марта – день прекрасный,
В нём маскировочный уют.
Мужчины в этот день ненастный
За подарками с утра бегут.

Они в движенье целый день,
Забыв про лень и про диван,
Спешат прогнать печали тень,
Лишь чтоб порадовать мадам!

В такую рань бежать куда-то,
Чтоб не забыть чего-нибудь,
Спросить совета у собрата,
Иль просто к даме заглянуть.

А дамы ждут их с нетерпеньем,
Бегут готовить и стирать.
Пекут с капустой и вареньем
Пирог, чтоб мужа угощать.

И только в этот день прекрасный
Приходит в гости к ним весна,
И мужики, как дети в сказке,
Подарки дарят им сполна.

Пусть будет так всегда, повсюду,
Ведь женский праздник раз в году.
Чтоб не ломали головы, как чудо,
А просто им дарили красоту!

* * *
Март 2026 г.

А над водою серой, стелется седой туман,
И помнит наши лица Тихий океан.
Наш тяжёлый атомный ракетный крейсер,
Когда то он резал толщи вод,
А мы несли там службу ночи напролёт.

Припев.
Офицеры, мичманы, братья моряки,
Были наши будни, ох как они не легки,
" Адмирал Лазарев" гордость и оплот
Навсегда мы помним наш родимый тихоокеанский флот.

Атомный реактор грел нас он в холода,
Не страшна нам с братом ни какая беда,
Палуба стальная помнит, она на́ш каждый шаг,
Каждый там испытал свой матросский долг.

Припев.
Офицеры, мичманы,братья моряки,
Были наши будни, ох как они не легки,
"Адмирал Лазарев" гордость и оплот,
Навсегда мы помним наш родимый тихоокеанский флот

Пусть виски седые, годы не унять,
Но морскую дружбу нам не потерять,
Поднимаем чарки за стальной корвет.

Припев.
Офицеры, мичманы, братья моряки,
Были наши будни, ох как они не легки,
" Адмирал Лазарев" гордость и оплот,
Навсегда мы помним наш родимый тихоокеанский флот.

Наш родимый тихоокеанский флот.

Навеяно Сергеем Шардаковым
**********************************
[Verse 1]
Иду я в садик по утрам,
Зачем не понимаю сам
Хотя, да что там говорИть
С друзьями в садике играю,
Азы общенья, получАю
Да!

А как настанет там обЕд,
С него я угораю,Да!

Когда увижу лук в едЕ,
Ем эту гадость,
Глаза я закрываю,

А что такое лук?
Да в сущности продукт,Да!
Но одного я не пойму,
Зачем его кладут в суп?
Нет не пойму..........
Он пахнет так ужасно,
И слёзы от него текут градом,
Когда увижу его в супе
О ужас!
Не надо,не надо,не надо
[Chorus]
Эй взрослые ну вы чего?
Подумайте о нас
Не суйте вы везде его
Это же ужас! Уберите
Подальше
От глаза моего
[verse2]
А что такое для меня картОшка?
Её соглАсен есть, совсЕм немнОжко,
ОсОбенно толчЁнку с мяснОй котлЕтой.........
А лучше с сосиской
Вот эта для меня еда......
Вот это.... ДА!
[Chorus]
Эй взрослые побольше нам сосисок и котлет
Подумайте о нас
Ведь вам уже так много лет
А в садике еда
Ужасна.Да!
Подумайте о нас,да,да,да!
[Verse3]
А манная каша на маргарине
Это как спать на дОсках
А не на перине,
Какие то внутри комочки
Ой фу
Какая гАдость
Не хочУ и тОчка
[Corus]
Эй взрослые ну вы чего?
Не нужна нам мАнная кАша,
Такая с комочком,
Не хочу я есть такой продукт
Не хочу и точка,да!

КампОтик да!
Вот Это вкусная еда,
Да с булочкай, да! .Да!.Да!
Вот это вкусная еда

[Verse3]
А я люблЮ Яблоки,
ЛюблЮ морОженное,
А почемУ в сАдике не даЮт пирОженное?
СкОлько живу,
До сих пор не пойму,
Это слИшком слОжно моемУ умУ
ДавАйте дЕтям
вкУсную едУ,
А не всЯкую там ерундУ,да!
[Chorus]
Эй взрОслые ,ну вы чего?
ДУмайте о дЕтях и бОльше ничегО,да!
Блины жАрьте,
Бананы покупАйте
ПекИте пОнчики
И в жизни не страдАйте
[Final]
А что такое садик?
Эта как тюрьмА
Одно непонЯтно
Вроде бы всё мОжно,
Но мнОгое нельзЯ,
Вот эта да!
На улице сосУльки-это грЯзь
Ой фу ,какая гАдость
А может это рАдость? Да!
И на дЕрево дружОк
Ты высоко не лазь
КрУгом за тобОй
Нужен глаз,да глаз
Да!

Я - оберхерцмейстер, но я не гордец,
я слушаю ритмы ваших сердец,
я надеваю свой фонендоскоп,-
в порядке, сэр, чистейший хип- хоп.
Но раз с одним я чуть было не влип,
из мерцательной тусовки опасный тип,
он мне выдал такую " психадельную" вещь, -
в позолоченном блюзе окровавленный трэш.
От крутого хита я вчерняк приторчал,
он , как Фэндер пилил, он , как Боуз звучал,
он синел, он хрипел, он работал, как зверь,
вдруг- облом, кто- то взялся названивать в дверь.
Я смотрю в глазок- там старуха с косой,
нет, нет, мадам, этот бро не твой,
и вот заряжен баян, а на баяне крепкий лоб,
и мы его обращаем в старый добрый хип- хоп.
Много лет прошло , но как тоска на душе,
я гоняю ту кривую на своём "Малыше",
я крэйзихарткипер , для меня нет ценней
этих песен конвоя в царство теней!


"Малыш"- портативный кардиограф из советских времён

Лёгкая моя улыбка
По тебе шагает нежно.

Ах, какой ты милый, дерзкий,
Даришь ложные надежды!

Я к тебе со всей душою,
Что не терпит чьей-то власти,

Ты в ответ лукавишь грешно,
Обнажаешь суть несчастий!

Я смогу остаться вольной,
Птичкой без «неверной» стаи.

Пусть другие с тобой кружат!
У меня иные дали!

Наш полёт окончим мыслью
Той, с которой начинали:

Взгляд скользит и чёткий принцип —
Мы — «каприз» межличной грани.

И смешно, и так тернисто,
То, с чего мы начинали...

Чувства в воздухе повисли...
Только оба мы из стали!

Не ищи иного смысла:
От себя уйдёшь едва ли!

Там, где двое — третий лишний,
«Мы» на поезд опоздали.

В основе сюжета — исторический гротеск: погоня Третьего рейха за "Wunderwaffe" (чудо-оружием), где оккультизм Аненербе смешивался с прагматизмом транснациональных корпораций. В диалоге — столкновение фанатичного безумия и холодного расчета тех, кто пытался "убедить Бога" в своей правоте.


«РЕГЛАМЕНТ СВЕРХОРУЖИЯ»

(Диалог в бункере)


ФЮРЕР:
— Нам нужны побольше пушки!
Так, чтоб видно за версту́!
Чтоб у русских на макушке –
Ушки были на посту́.

АДЪЮТАНТ:
— Но, мой фюрер, что за «вё́рсты»?
Километры ведь в ходу!
Впрочем, ваш фирштейн с напёрсток –
С мерой явно не в ладу́.

ФЮРЕР:
— Как ты смеешь, полукровка,
Мне публично возражать?!
Мой фирштейн смекает ловко!
Всем отставить! Хватит ржать!

— А теперь вернёмся к пушкам!
Нам они сейчас нужны!
К настоящим, не игрушкам –
На войне - они важны!

— Стройте танк с огромным дулом!
Стройте танк большой, как дом!
Чтобы Советы всем ау́лом –
Выстрел слышали, как гром!

АДЪЮТАНТ:
— Понял, фюрер, исполняю!
Ве́рмахт строит супертанк!
Я анкеты заполняю –
Чтоб отправить шведам в банк!

— Генри Форд прислал нам смету –
Их контора при делах.
Сталин будет свергнут к лету!
Фюрер будет при стволах!

ФЮРЕР:
— Что там Ро́тшильд и Рокфе́ллер?

АДЪЮТАНТ:
— Им Советы – в горле кость.
Рейх для них – ручной ротвейлер:
Челюсть, зубы, сила, злость!

ФЮРЕР:
— Что по теме оккульти́зма?
Люцифер нас поддержал?

АДЪЮТАНТ:
— Он отцам капитали́зма –
Руку, мысленно, пожал!

ФЮРЕР:
— Дьявол, стало быть, за нами.
Анене́рбе – знает толк!
Гримуа́ра письменами –
Призовём мы бесов полк!

— Так, отлично, есть и пушка,
И масо́нский есть карт-бланш.
Есть и адская верхушка –
Ждёт Советы наш реванш!

АДЪЮТАНТ:
— Да, мой фюрер, несомненно –
Нас в войне не победить!
Только как бы непременно –
Бога в этом убедить?


ПРИМЕЧАНИЯ К ТЕКСТУ:

Фирште́йн (от нем. verstehen — понимать) — здесь ироничное использование немецкого глагола в качестве существительного, обозначающего разум или смекалку.

«Верста́» — старинная русская мера длины. Использование этого слова Фюрером подчеркивает его оторванность от реальности и нелепое подражание «старым порядкам», что и вызывает насмешку Адъютанта.

Генри Форд, Ро́тшильды, Рокфе́ллеры — реальные исторические фигуры и династии, чьи структуры (через дочерние компании и банковские операции) продолжали сотрудничество с Германией даже в годы войны, извлекая выгоду из обеих сторон конфликта.

Анене́рбе (нем. Ahnenerbe — «Наследие предков») — печально известная организация в Третьем рейхе, занимавшаяся изучением оккульти́зма, руноло́гии и поиском мистических артефактов для нужд ве́рмахта.

Гримуа́р — древняя книга, содержащая магические заклинания и инструкции по вызову духов/демонов.

Карт-бланш — полная свобода действий, неограниченные полномочия.

«Танк большой, как дом» — отсылка к реальным мегалома́нским проектам Гитлера: сверхтяжелому танку «Maus» (Вес: 188 тонн) и неосуществленному проекту сухопутного крейсера «P. 1000 Ratte» (Крыса) весом в 1000 тонн.

Он шёл лесом, через то́пи,
Шёл из пепельных земель.
Позади остались ко́пи -
Рудокопов цитадель.

Там, в глубинах тёмных залов,
В паутине катако́мб,
В бездне сумрачных каналов,
Поражённых древним злом -

Обитают дети ночи -
Чьи во тьме белеют о́чи.
Шёпот их и голоса -
Заменяют тьме глаза.

Тьма хранит свои секреты
Здесь в незримой глубине.
Здесь давали злу обеты -
С ним самим наедине...

И теперь он шёл под солнцем,
Шёл в сиянии луны.
Оставаясь незнакомцем,
Чьи мотивы тайн полны...

Кратким будь и будь конкретным.
В изложенье будь предметным.
Слово дал, так не менжуйся –
С обещанием согласуйся.
Между сказанным и делом –
Не черти границу мелом.

Если ты банку торчишь лавандо́с –
Я за тобой непременно приду.
Недаром я в прошлом матёрый бандо́с –
Заказчика я – не́ подведу!

Достану тебя сквозь толщу породы,
Достану тебя из–за каменных стен!
В зоне жилой, на лоне природы -
Ждёт тебя масса серьёзных проблем!

Твоё окружение давно под прицелом –
Это я так, в общем и целом.
Проверим на прочность тебя и родных –
Они на ладони, мы помним о них.

Нету семьи? Почила родня?
Для нас не проблема, не западня.
Найдём рычаги, плёвый вопрос –
Мы не из тех, кто вешает нос!

Мы будем звонить – де́нно и нощно.
Тебя изводить – стабильно и мощно.
Наши звонки – пропустят программы –
Мы ведь ребята – не́ из рекламы.

Найдём тебя ночью – найдём тебя днём!
Клиенту задо́лжность – обратно вернём!
Пальцы зажатые – мы разожмём!
Сотрудников лучших – в сфере наймём!

Слышь сюда, где ты?! Где ты, алё?!
В тундре? Раздетый?! Ну ё-же-моё!

Ну ладно, найдём тебя в тундре, окей.
У нас в коллективе навалом людей.
Ты только живи там, не́ умирай –
Органы в теле своём сохраняй.

Кому ты звони́шь? Да ладно, серьёзно?!
Кому ты там ноешь, жалко и слёзно?

Связи твои ничего не решают,
Серьезные люди – на́с уважают.
Магнаты и банки – система – за нами!
Ка́–питализма – мы чёрное знамя!

НИКТО НЕ ПРИДЁТ НА ПОМОЩЬ ТЕБЕ!
С БАНКАМИ РА́МСЫ ДОРОЖЕ СЕБЕ!

Если ты банку торчишь лавандо́с –
Я то́т – кто закроет этот вопрос!

Шалом,исям и шумбрат
В кофейню вошёл Махабат
Здесь добродушно встречают
Лаваш, люля-кебаб и шашлык
Я этот знаю язык
Хочу просто гёк -чая
И быстро подобно искре
Готовится всё на костре
Всем конечно знаком
Тандыр и как он пыхнит
Лепёшками знаменит
Исям,шумбрат и шалом
Здесь гость всегда за столом

Я за туманами не вижу твой лик,
Во мгновении смотрящих лиц,
Только лишь один силуэт,
Я вижу как он тебя целует...

Когда ушел этот словно дым,
Который точно тучи,
Почему-то я словно пыль,
Ощущаю себя тенью.

Я рушу всё к чертям собачьим
Чтобы обрести успех в строках,
Я так стихи и сочиняю в текстах,
Это-как разрушением построить.

Он конечно не пустое место
А я не фантастический Веном,
Походу не судьба нам быть вместе,
Только судьба нам жить раздельно.

В деревеньке Костлявое никто не умирал своей смертью — все уходили по обмену или просто терялись. Был человек, да весь вышел: кто в дверь, а кто из себя, — и обратного пути никто не сыскал. Так говорила старая Ненила, последняя знахарка, хранившая счёты с миром и с лесом.

Когда у семилетней Алёнки после укуса какой-то мошкары началась чёрная лихорадка, мать Алёнки — Серафима — в слезах приползла к ней на порог.

Ненила, не глядя на неё, долго толкла в ступе сухие коренья, пахнущие гнилью и полевым хвощом.

— Лес взял, — хрипло произнесла она. — Значит, надо отдать. Ему — Его.

— Что отдать? Всё отдам! — захлёбывалась Серафима.

— Не всё, — качнула головой старуха. — То, чем детская душа с миром связывается. Игрушку самую сердечную.

Мать принесла зайца, тряпичного, с одним глазом-пуговицей. Алёнка с ним не расставалась с колыбели.

— Нешто, — буркнула Ненила, щупая тряпку. — Давай.

На ущербной луне, когда тени были гуще тел, они пошли к старой ели на опушке, где земля никогда не оттаивала. Ненила положила зайца лицом вниз на мох, вылила рядом чашу молока с мёдом и прошептала заветное:

— Возьми твоё. Отдай наше.

Молоко не впиталось. Оно будто замерло, покрываясь матовой плёнкой. А заяц… весь обмяк, стал плоским и безжизненным, как шкурка. Серафима ахнула, хотела поднять его — Ненила костяной рукой перехватила её запястье.

— Трогать — всё прахом. Идём.

Наутро Алёнка была здорова. Жар спал, глаза прояснились. Она села на кровати, потянулась и спросила:

— Мам, а где зайчик?

— В лес ушёл, — поспешно, отводя глаза, ответила мать.

Алёнка не заплакала. Только кивнула, по-взрослому так, принимая. Да взгляд на долгую минуту стал пустым и глубоким.

Только с того дня она перестала быть прежней. Все детские шалости и капризы остались в прошлом. Теперь она часто садилась в самый дальний угол горницы, где из щели в полу тянуло сыростью, и подолгу молчала, глядя перед собой, внимательно слушала. А потом начала отвечать. Сначала кивками, потом — тихим шепотком.

Серафима, замирая от ужаса, спрашивала:

— С кем ты, Алёнушка?

— С другом, — отвечала девочка, не оборачиваясь, и снова погружалась в беззвучный диалог; её губы шевелились, будто разжёвывали тихие, липкие слова.

Днём Алёнка по избе бродила как неживая. По дому, что надо, делала, матери не перечила. Да только вид у неё был, как у игрушечного зайца — пустая шкурка. Оживала лишь, когда, отвернувшись ото всех, садилась в тёмный угол. Серафима пыталась прислушиваться, но ничего не могла разобрать из обрывков фраз. Неспокойно стало на сердце, страшно, невмоготу — обмен неравноценный вышел.

Как-то ночью проснулась Серафима от холода, словно в избе день нетоплено, а ведь сама перед сном в печь дрова подкладывала. Она встала, подошла к печи, прижала руки, потрогала горячие камни. Дышит печь, отдаёт тепло.

«Ничего не понимаю», — мелькнула мысль.

Решила Серафима Алёнку проведать, подошла к кровати, а она пуста, край одеяла пол накрывает. Материнское сердце словно в яму провалилось от страха. Кинулась вон из избы, первой мыслью было, что Алёнка в лес ушла, почему да отчего — сама не знала. Да когда бежала, увидела шевеление в дальнем углу избы. Алёнка сидела, как всегда, отвернувшись от мира, лицом к углу, и шептала — тихо так, вот если бы не тень, что по полу, словно кошка под ноги кинулась, Серафима сейчас бежала бы к лесу.

Она перевела дух и подошла к Алёнке, тронула её за плечо. Ледяное. Девочка повернула голову, взгляд был пустой, водянистый, невидящий.

— С кем ты? — Серафима задала всё тот же вопрос, лишь бы услышать её голос.

А Алёнка улыбнулась и вдруг ответила, да так просто:

— С другом. Он зайчика принёс, зовёт играть. Ему там одному скучно.

Утром Серафима первым делом побежала к Нениле. Старуха, выслушав, не удивилась. Она сидела на завалинке, и её лицо было похоже на высохшую землю.

— Обмен-то, видать, не кончился, — проскрипела она. — Лес взял игрушку — вещь. А дитя душой к вещи привязано было. Значит, часть души за ней потянулась. Щель осталась.

— Что делать-то? — в отчаянии спросила Серафима.

— Закрыть щель. Отдать что-то своё, кровное, чем с миром этим связана. Чтоб душу детки назад вытянуть. А то... — Ненила бросила взгляд в сторону леса, — а то друг в углу скоро из игры выходить начнёт. И за ручку в гости позовёт. Насовсем.

Мать поняла. Цена была названа. Чтобы вернуть дочь, ей предстояло отдать Лесу не вещь, а часть себя. Самую глубокую, самую болезненную связь с этим миром. Какую именно — Ненила не сказала. Это она должна была почувствовать сама. И время уже поджимало.

Долго думала Серафима, перебирала в памяти всё, чем жива. И поняла: самое сильное, самое живое в ней — это голос. Тот самый, которым она Алёнке в младенчестве пела, когда та засыпала, прижимая к себе тряпичного зайца. Та колыбельная была не просто песней — она была оберегом, нитью, связывающей мать и дочь крепче любой верёвки. Отдать голос, а был он у неё чистый, звонкий, — значит замолчать навек. Да что ради дитятки не сделаешь, иначе Алёнку не вернуть.

Она пришла к Нениле и сказала:

— Голос. Пусть забирают.

Старуха долго смотрела на неё, потом кивнула, будто другого и не ждала.

В ту же ночь, при свете той же ущербной луны, они пошли в лес. Ненила велела Серафиме снять с себя рубаху. Серафима разделась до пояса, стоя на ледяном ветру, и отдала рубаху старухе. Та накинула её на сук старой ели, чиркнула кресалом, и тонкая ткань вспыхнула, освещая чёрные стволы.

И тогда Ненила заговорила — не своим, а каким-то древним, скрипучим голосом, в котором слышались и треск сучьев, и вой ветра:

— Волос тонок,
Голос звонок,
Лес дремучий,
Холод жгучий.
Рот на замок,
Раз, два, молчок.

Рубаха догорела, пепел взвился и пропал в темноте. Серафима открыла рот, чтобы спросить, но из горла не вырвалось ни звука. Только тихий, сиплый выдох. Она попробовала заговорить снова — и поняла, что голоса больше нет. Она прижала руки к груди и заплакала.

В избу она вернулась немой.

Алёнка встретила её на пороге. Живая. Тёплая. С улыбкой. В первый раз за многие дни она подбежала к матери, обняла её, засмеялась. И Серафима, прижимая дочь к груди, плакала беззвучно — от счастья и от горя, слившихся в одно, неразделимое.

Дни потекли спокойно. Алёнка снова стала ребёнком — шумным, живым, настоящим. Она больше не сидела в углу, не шепталась с пустотой. И Серафима начала верить, что всё позади. Что цена заплачена сполна и мир больше не потребует ничего.

Но зло, однажды впущенное в дом, не уходит просто так. Оно коварно. Оно ждёт.

В ту ночь Серафима проснулась от тишины — такой вязкой, осязаемой, давящей. Она в испуге вскочила, кинулась к дочкиной кровати. Пусто.

Выбежала во двор. Лунный свет заливал поле, ведущее к лесу. И там, далеко, у самой кромки, белела знакомая фигурка в ночной рубашке. Алёнка шла к лесу. Шла не оборачиваясь, ровно и спокойно, как ходят только во сне — или за руку с тем, кого не видно.

Серафима рванула через поле. Ноги увязали в мёрзлой земле, холодный воздух рвал грудь, а она бежала, бежала, задыхаясь, падая, поднимаясь снова. И хотела крикнуть: «Алёнка, стой!» — но из горла вырывался только хрип. Голоса не было. Она отдала его, чтобы спасти дочь, а теперь дочь уходила в лес, и она не могла её окликнуть.

Алёнка дошла до самого края поля. Перед ней, в предрассветной мгле, засветился круг — мягкий, мутный, будто светляки выложили дорожку в чащу. Порог. Алёнка остановилась на миг, обернулась. Посмотрела на мать — далеко, в конце поля, на маленькую фигурку, застывшую в беспомощном крике, которого не слышно.

И шагнула.

Свет погас. Лес сомкнулся за ней, как вода над утопленницей.

Серафима упала в мёрзлую грязь. Она не слышала своего крика — только глухое совиное уханье и ветер над чёрным полем, с белёсыми комьями земли, на котором больше не было ничьих следов.

И долго ещё, говорят, в деревне Костлявое слышали по ночам над полем странный звук. Будто птица кричит. Будто мать зовёт. Только слов не разобрать. Только горе одно — чёрное, бессловесное, навсегда.

Бежала стая злых и диких псов.
Команда «фас», отставить детский лепет.
Унылый парк, вожак — худой остов,
В нём злость хлестала, голод — разум слепит.

Луну, как глаз бельмом, заволокло,
Пустырь, где тени мечутся без звука.
А в пёсьих душах прорастало зло
И судорога общего испуга.

Ломая сучья, мчат через овраг,
Где свет фонарный, сжавшись, падал в лужи.
А город спал, не ведающий, как
Тот самый, первый, был судьбой укушен.

И угли глаз, провалы вместо щёк,
Изрезан треугольник носа.
Он не рычал, он выдохнуть не мог —
И ком, что рвал нутро, был всем угроза.

Он помнил руку, что дала кусок,
И ту, что ткнула в рёбра острой палкой.
Он ненавидел мир весь до кишок,
Где выбор лишь — быть битым или жалким.

Черёмуха нарядная склонилась надо мной,
Окутала прохладою и нежной белизной,
Ты стала мне любимою, ты стала мне родной,
И голову вскружила ты весеннею порой.

Припев.
Белая черёмуха надо мной качается,
И любовь горячая в сердце не кончается,
Белая черёмуха лепестки роняет,
Счастье бесконечное нам она пророчит.

Но осенью холодною придут вдруг холода,
Рубиновым нарядом ты украсишься тогда,
Немножко покрасуешься и сбросишь свой убор,
Оставив лишь надежду нам и тихий разговор.

Припев
Белая черёмуха надо мной качается,
И любовь горячая в сердце не кончается,
Белая черёмуха лепестки роняет,
Счастье бесконечное нам она пророчит.

Пусть ветер кружит листья,
Пусть гаснут огоньки,
Мы сохраним то чувство,
Что дали лепестки.

Припев,
Белая черёмуха надо мной качается,
И любовь горячая в сердце не кончается,
Белая черёмуха лепестки роняет,
Счастье бесконечное нам она пророчит.