Я, как заварка, что перестояла,
Горчу на дне фарфоровых сердец.
Я от улыбок фальши так устала,
Что жду, когда наступит им конец.

Я — как сорняк на клумбе идеальной,
Который не желает расцветать.
В своей печали, тихой и зеркальной,
Я нахожу святую благодать.

Я пью тоску, как горькую микстуру,
Смакую каждый выдох, каждый всхлип.
Я выбрала себе такую дуру,
Которая к несчастью — как полип.

И мне не девять, я давно созрела,
Чтоб честно ненавидеть этот день.
Моя душа — заброшенное дело,
Где вместо солнца — ласковая тень.

Гнев — как мячик: летит в тебя,
Чтобы ты его отфутболил.
Но, спокойствие возлюбя,
Не играй в этой странной роли.

Пропусти его мимо ух,
Пусть ударится в стену глухо.
Сохрани свой здоровый дух
И не будь для помоев брюхом.

Иногда закрывать глаза —
Это лучший на свете труд.
Пусть бушует вокруг гроза,
В твоём доме — всегда уют.

Если в ком-то сломался кран
И течёт ядовитый сок,
Не лечи его свежих ран,
Дай ему переждать разок.

Ты — учебник по высшей логике,
Я — помарка на чистом листе.
Мы с тобой, как в немой кинохронике,
Ищем истину в темноте.

Ты читаешь меня по буквам,
Даже если там только бред.
Я кажусь тебе спелой клюквой,
Хоть во мне только серый цвет.

Ты — мой купол, моя защита,
Я — твой внутренний дикий зверь.
Твоя святость во мне зашита,
Просто в это, прошу, поверь.

Если я превращаюсь в кляксу,
Ты не рвёшь этот тонкий лист.
Ты не веринулся к плачу и максу,
Ты душою по-прежнему чист.

«Блаженны забывчивые, ибо они не помнят своих ошибок». — Фридрих Ницше

Моя память забита тобой, как ненужный кэш,
Я пытаюсь стереть, но система даёт отказ.
Между нами теперь — бесконечный и злой рубеж,
И не хватит для правды заезженных, скучных фраз.
Я листаю историю встреч, как чужой дневник,
Где на каждой странице — помарки и жирный крест.
Твой голос в моей голове — это вечный крик,
Занимающий в мыслях всё больше свободных мест.

А к новой бы жизни — прошивку без лишних слёз,
Чтоб сердце не билось в груди, как шальной мотор.

Мне страшно подумать, что ты — мой единственный бог,
Которому я приношу в жертву каждый рассвет.
Я строю мосты, но они улетают под откос,
И в гугле на запрос «как не любить» ответа нет.
Настолько ты нужен, что я превращаюсь в тень,
В пустую строку, что забыли давно заполнить.
И каждый мой новый, бессмысленный, серый день —
Это попытка тебя никогда не помнить.

Я куплю себе память на пару коротких гигабайт,
Чтоб хватило на завтрак и путь до метро пешком.
У любви нашей вышел давно истёкший дедлайн,
Она пахнет дождём и дешёвым, сухим табаком.
Ты — вирус, который взломал мой стальной пароль,
И выкачал нежность, оставив один лишь шум.
Я играю свою эпизодическую роль,
Пока от тоски не взорвётся мой бедный ум.

Когда-нибудь я научусь выходить в офлайн,
Не проверяя, кто там с тобой сейчас.
Я выстрою новый, надёжный и крепкий дизайн,
Где не будет места для нас.

Мы не прощаем из-за чести,
И не из-за большой души.
Нам просто лень вариться в мести
В своей заброшенной глуши.
Мы отпускаем всех, кто ранил,
Не потому, что мы добры.
А чтоб никто нас не арканил
В разгар бессмысленной игры.

Прощенье — это эгоизм,
Расчёт холодный и сухой.
Чтоб наш уставший организм
Нашёл потерянный покой.



«Простить — значит выпустить заключённого на свободу и обнаружить, что этим заключённым были вы». — Льюис Смидс.

Мой паспорт диктует, где дом мой и род,
Где корни мои и истоки.
Я верю в свой край, я люблю свой народ,
Но мир этот — слишком жестокий.
Нам чертят черту: здесь — добро, там — беда,
И нужно занять свою нишу.
Но совесть моя говорит мне: «Куда?»
И я этот шёпот всё слышу.

Во мне уживаются две стороны,
Два разных, пугающих взгляда.
Я — верная дочь для любимой страны,
Но смерти мне точно не надо.
Двойные стандарты? Быть может, и так.
Я — патриот, но не боли.
Для сердца любой человек — не чужак,
Вне рамок и выбранной роли.

Нельзя убивать — это главный закон,
Он выжжен на каждой странице.
Но если звучит колокольный трезвон,
Мы снова стираем границы.
Я путаюсь в смыслах, я ищу ответ:
Как быть и лояльной, и чистой?
Где этот прозрачный и правильный свет
В истории нашей тернистой?

Правды две, но душа — лишь одна,
И она не умеет лукавить.
Пусть поскорее наступит весна,
Чтобы все шрамы на мире исправить.

Я в себе посадила колючий сад,
Где за каждым кустом притаился страх.
Я не знаю, кто в этом теперь виноват,
Что цветы превращаются в серый прах.
Я беру секатор — отрезать лишнее,
Но жалею каждый сухой росток.
То ли я — трава, то ли я — Всевышняя,
Что зажала в ладони один лепесток.

Любить себя — это поливать или рвать?
Дать свободу сорнякам или строить забор?
Я устала в себе постоянно гадать,
Вынося самой же себе приговор.
Минотавр не в лабиринте, а в корнях,
Он питается соком моих сомнений.
Я ищу спасение в солнечных днях,
Но боюсь своих собственных длинных теней.

Если я запрещу себе просто расти,
То завяну быстрее, чем выпадет снег.
Как мне верный маршрут в этом дебре найти,
Замедляя свой вечный, бессмысленный бег?
Я кормлю этот сад и кнутом, и зерном,
Но плоды всё равно отдают горчинкой.
Мы мечтаем всегда о чём-то ином,
Оставаясь лишь малой в лесу песчинкой.

Пусть растёт, как умеет, мой дикий лес,
Без линеек, подрезок и строгих границ.
В этом хаосе тоже есть капля небес
И свободный полёт перелётных птиц.

Я видела во сне, как рухнул мост,
Который мы мостили столько лет.
Вопрос был до безумия непрост,
Но я не находила вновь ответ.
Я видела, как я стою в тени,
А ты идёшь на мой далёкий зов.
И гаснут в доме яркие огни,
И падает на двери сто замков.

Я поняла: я — автор всех преград,
Я — тот стрелок, что целится в упор.
И мой холодный, равнодушный взгляд —
Себе самой смертельный приговор.
Мы раним близких, потому что в них
Мы видим отражение своих бед.
И этот стих — один на нас двоих,
Как запоздалый, искренний привет.

Я больше не хочу играть в войну,
Где нет побед, а только лишь вина.
Я признаю огромную вину,
И чаша эта выпита до дна.
Я заменю патроны на цветы,
А резкий крик — на шёпот в тишине.
Я так хочу, чтоб улыбался ты,
И не искал врага в моей тени.

Пусть память сохранит лишь этот свет,
Медаль за верность на моей груди.
Другого смысла в этой жизни нет,
Чем просто знать, что счастье впереди.

17.03.2013 г.

Я долго училась читать по глазам,
Где истинный свет, а где просто уют.
Кто строит в душе моей маленький храм,
А кто лишь зашёл, где тепло раздают.

Есть те, кому просто со мной хорошо,
Как в мягком кресле в дождливый четверг.
Но если мой внутренний праздник ушёл,
То их интерес моментально померк.

А есть и такие — я просто рычаг,
Чтоб сдвинуть их гору и путь проложить.
Я — нужный ресурс, я — их правильный шаг,
Но с ними нельзя ни дышать, ни дружить.

И лишь единицы полюбят мой мрак,
Не требуя пользы и нежных речей.
Я вижу теперь, кто мне друг, а кто так —
Случайный прохожий в мерцанье свечей.

Смотреть на тебя — как стоять у стекла,
Где спрятан бесценный и хрупкий алмаз.
А здесь, за спиною, лишь серая мгла,
И холод, что греет сегодня лишь нас.

Ты светишься ярко под лампой чужой,
А я лишь прохожий в промокшем пальто.
Меж нами барьер — ледяной и большой,
И этот барьер не пробьёт ни за что.

Доступность обманна, как в небе луна,
Что кажется близкой в полночном пруду.
Но между ладонями — вновь тишина,
И я по стеклу лишь рукою веду.

Я чувствую: этот нагрянувший год
Нам зеркало честное в стойло принёс.
В нём скачет галопом великий народ,
Решая извечный, насущный вопрос.

Зачем нам седло, если нету спины,
Способной снести этот тяжкий оброк?
Мы все в табуне, мы друг другу нужны,
Пока не настал роковой наш порог.

Пусть грива по ветру и искры из глаз,
Мы пашем, покуда хватает овса.
Год Лошади — это про каждого нас,
Кто верит в беговые ещё чудеса.

Многие лягут в постель, не спросив имена,
Если ты чей-то герой, это химия тел.
Душу твою они выпьют до самого дна,
Раз ты поддаться соблазну такому сумел.

Тело для них — лишь товар, что на рынке стоит,
Выставлен в ряд, как на шумном лотке напоказ.
Но кто же за этой обёрткой расслышит, как вопит
Правда, когда с неё сбросят замки в этот час?

Стриптиз для толпы — это скучный и пошлый обряд,
Где каждый зевака получит привычную часть.
Но только один из десяти, вставших в ряд,
Увидит под кожей клинка беспощадную власть.

Весы мне сказали: «Зайдите по двое».
Я была одна, я клянусь вам, друзья!
Это же хамство, ну что за такое?
Так оскорблять человека нельзя.

Зеркало в ванной добавило честно:
«Морду попроще и глаза приоткрой».
В доме своём мне становится тесно,
Гаджеты в бой пошли дружной толпой.

Кто здесь хозяйка? Кто здесь за главного?
Чайник смеётся, мигая огнём.
Жизнь превратилась из мирного, плавного
В битву с железным немым королём.

Решила я стать «натуральной» и нежной,
Чуть-чуть подкрасила бровь невзначай.
Но стала похожа на тучу со снежной
Вершины, где бродит голодный бабай.

Добавила контур, чтоб скулы как лезвие,
Но вышла щека, как у хомяка.
В зеркале вижу я чьё-то созвездие,
И дрогнула в ужасе даже рука.

Я — королева размазанной туши,
Панда в депрессии, ужас ночной!
Смыла лицо — испугались и души,
Те, что летали в ночи надо мной!

Так оглушительно-беззвучно:
Словами забивая слух,
Мы верим в то, что нам нескучно,
Когда огонь в душе потух.

Так поразительно-нескладно:
Крича о близости сердец,
Мы прячем чувства слишком жадно,
Как будто близится конец.

И в этом шуме бесконечном,
Где каждый хочет перебить,
Мы забываем о конечном,
Пытаясь вечностью сорить.

Мы греем руки у костра,
Который сами же тушили.
Казалось, жизнь — всего игра,
А мы в ней просто мимо плыли.

Слова бросали на ветру,
Не глядя в лица и в ладони.
И верили, что поутру
Нас это горе не догонит.

Мне б научиться согревать,
Не требуя тепла обратно.
И каждый новый день встречать,
Как дар бесценный и внезапный.

Моя тень не ложится в твою,
Она стала на локоть длиннее.
Я на самом обрыве стою,
И от ветра лишь только сильнее.

Мой голос — как старый винил,
Что заел на ненужном мотиве.
Кто-то серой воды подлил,
Чтобы мир стал намного фальшивей.

Я вхожу в свои сны, как в подвал,
Там другие ключи и засовы.
Тот, кто раньше меня рисовал,
Взял за основу контур суровый.

Душа — как старый плеер на повторе,
Играет то, что слышать не хотим.
Мы ищем берег в бесконечном море,
А сами в небо дымом серым мы летим.

Мы ловим отражения в витринах,
Пытаясь разглядеть своё лицо.
Но тонем в масках, гриме и рутинах,
Сжимая пальцы в тесное кольцо.

Батарейка сядет — будет тихо.
И в этой тишине, в самом конце,
Ты вдруг поймёшь, что жизнь — неразбериха
С улыбкой на невидимом лице.

У каждого в ранце своя пустыня,
Песок забивает глаза и уши.
И если твоя там жара остыла,
Не значит, что холод других не душит.

Мы судим по шрамам, что сверху видно,
Забыв про ожоги внутри, под кожей.
Смеяться над чьей-то бедой обидно,
Ведь ты на того бедолагу похож был.

В воскресенье ты — лев и великий атлет,
Ты купил кроссовки и новый коврик.
В планах — пробежка и постный обед,
И в жизни твоей наступает историк.
Ты ставишь будильник на раннее утро,
Готов покорять этот мир и гору.
И всё расписал удивительно мудро,
Чтоб сразу начать золотую пору.

Но солнце встаёт, и будильник орёт,
А ты понимаешь, что ты — не атлет.
Подушка так нежно за ухо берёт,
Шепча, что пробежки сегодня уж нет.
Кроссовки в углу загрустили немного,
Коврик свернулся в печальный рулон.
И в кухню ведёт лишь прямая дорога,
Где кофе заменит твой утренний сон.

Понедельник — как призрак, что вечно в пути,
Он манит мечтой о великих делах.
Но проще до завтра его донести,
Оставив весь спорт в героических снах.

Мы — детали в игре под названьем «Район»,
Нас бросают с небес на асфальт.
Кто-то строен и гладок, как новый пилон,
Кто-то груб, как нечёсаный смальт.
Нас пытаются плотно друг к другу прижать,
Чтобы не было лишних щелей.
Чтобы мы разучились дышать и бежать,
Став основой чужих этажей.

Но представь, что ты — куб, что не лезет в проём,
Что ломает привычный порядок.
Мы не просто в коробках бетонных живём,
Мы — цветы среди выжженных грядок.
Если ты не ложишься под общий чертёж,
Значит, ты настоящий и живой.
Пусть по зданию движется мелкая дрожь —
Это ты управляешь игрой.

Прогибай этот серый каркас,
Не давай им себя замуровать.
В этом мире для каждого из нас
Есть свобода — дышать и летать.

Когда засуха выпьет твой внутренний пруд,
И на дне обнажатся чужие грехи,
Не считай, что напрасен был долгий труд,
И не трать свои силы на крики «глухи».
Несправедливость — как едкий, сухой песок,
Он засыплет глаза, если будешь слаб.
Но в тебе пробивается новый росток,
Ты — хозяин судьбы, а не боли раб.

Если ложь постучится, как нищий, в окно,
Дай ей хлеба и выслушай горький рассказ.
Нам увидеть изнанку вещей суждено,
Чтобы вера не гасла в критический час.
Лицемерие — это гнилой плод,
Он красив лишь снаружи, но пуст внутри.
Пусть оно совершает свой грешный обход,
Ты на солнце своё из колодца смотри.

Жизнь — это пасека, ты — дикий мёд,
Который лишь сильный и честный возьмёт.
Не бойся укусов и злого жужжанья,
В них скрыта энергия созиданья.
Спину ровнее — и тени падут,
Сами к тебе на поклон придут.

Твои изъяны — соседи по саду,
Не строй между ними и сердцем ограду.
Пусть сорняки под ногами растут,
Они лишь подчёркивают твой маршрут.

Говорит мне маска: «Я — твой лик».
А зачем мне в зеркале этот грим?
В нём каждый мой вздох и каждый мой крик
Становится серым и неживым.

Говорит мне кротость: «Я — твой щит».
А зачем мне прятать свой дерзкий нрав?
Душа под защитой твоей болит,
И я не хочу быть одной из трав.

Говорит мне слабость: «Я — твой дар».
А зачем мне быть хрупкой, как стекло?
Я выдержу жизни любой удар,
Чтоб время моё не зря утекло.

Отличая правду от вечных игр,
Я смываю краску со щек и губ.
Во мне просыпается дикий тигр,
Что к фальши людской бесконечно груб!

Ваша правда на вкус — как дешёвое мыло,
Пузырится и лезет в глаза без разбора.
Я из тех, кто лицо своё напрочь забыла,
Чтобы не было повода для разговора.
Вы хотите тепла? Так купите камин,
И не грейте ладони о чьи-то руины.
Я сама себе — раб, я сама — господин,
И сама себе нож в середину спины.

Я раскаюсь, когда зацветёт антрацит,
И когда океаны наполнятся мёдом.
У меня в голове только совесть молчит,
Наслаждаясь своим персональным исходом.
Вот тогда я приду, поклонюсь до земли,
И признаю, что была не права, вероятно.
У людей так заведено — плыть на мели,
А потом требовать море обратно.

Я могу рассказать, что такое дно,
Где не светят уже маяки.
Я сама себе — старое, злое кино,
Где все кадры до боли близки.
Я хочу проорать, что мой внутренний зверь
Не боится ни пуль, ни плети.
Моя честность — наглухо запертая дверь,
За которой сбились пути.

Если кто-то надеждой слегка согрет,
Я сожжена ей до самых костей.
Моя гордость — выцветший старый билет
В город самых плохих новостей.
Непроглядный, густой, ледяной туман,
Где не видно ни зги, ни лица.
Я люблю тебя так, что мой мозг — капкан,
Но ты любишь играть в хитреца.

Неба хочется не из пластика,
А живого, чтоб пить взахлёб.
Жизнь — не сложная математика,
А морщинки, собравший лоб.
Сердце требует невозможного —
Сшить из лоскутов тишину.
Среди мира, до боли ложного,
Отыскать лишь одну струну.

Душу хочется не витринную,
Где за стёклами пустота.
А такую — простую, длинную,
Как дорога и как мечта.
Чтобы в стужу, в пальто запрятано,
Грело солнце в твоём кармане.
И чтоб совесть была без пятен,
Как молитва на чистом храме.

Сердце просит не слов заученных,
А молчания на двоих.
Чтобы в судьбах, узлом закрученных,
Смысл боли навек затих.
Сердце требует, тихо требует,
Словно просит воды в жару:
Стать для тех, кто за нами следует,
Тёплым светом на ветру.

Дорогие друзья, мастера и большие поэты,
В этот праздничный час я шлю вам свои приветы.
С Новым годом поздравить хочу вас сегодня сердечно,
Пусть горит ваш талант ярко, смело и бесконечно.
Желаю, чтоб мысли летели вперёд, словно птицы,
Чтоб быстро и гладко заполнились все страницы.
Пусть муза приходит к вам в гости совсем без спроса,
Решая легко все былые и сложные в жизни вопросы.

Я благодарю вас за каждое честное слово,
За то, что творить вы для мира готовы вновь снова.
За вашу поддержку, за мудрость, за внутренний свет,
За то, что прекрасней компании в творчестве нет.
Пусть год принесёт вам признание и тиражи,
И новые в жизни, счастливые впредь виражи.

Пусть рифмы ложатся на сердце целебным бальзамом,
Пусть каждый сюжет ваш не станет печальною драмой.
Желаю здоровья, уюта в семье и достатка,
Чтоб в книге судьбы вашей всё было чисто и гладко.
Пусть каждый читатель найдёт в ваших строчках ответы,
И будут теплом ваши души зимою согреты.

С Новым годом, друзья.
С новым творческим взлётом.

Я атлас тела изучила до дыр —
Кости, сосуды, мышцы и суставы.
Но где душа? В каком углу квартир
Засела эта штука без управы?

На полках книг — тома исследований,
В лабораториях — ряды колб и пробирок.
Но нет души средь научных изысканий,
Не видно в микроскоп её притирок.

Ёё нельзя измерить, взвесить, сжать,
Не выпишешь рецепт на исцеленье.
Но как же ясно может она дать
Понять, что началось её мученье.

Невидимая гостья в нашем теле,
Неуловимый призрак бытия.
Мы не найдём её в сухом отделе,
Где хранятся секреты муравья.

Но каждый знает этот острый привкус,
Когда душа рыдает в тишине.
Когда внутри всё рвётся, словно искус,
И тело содрогается в огне.

Мы все бессильны перед этой тайной —
Душа неуловима, как эфир.
Но боль её отчётлива и крайне
Способна превратить в осколки мир.

На склоненных коленях я к Тебе обращаюсь,
Господь Всемилостивый, Всевидящий мой.
В тишине этой комнаты душой возвышаюсь,
Охрани тех, кто связан судьбою со мной.

Перед образом светлым я стою со смиреньем,
Обращая свой взор к неземной чистоте.
За родных и друзей возношу я моленье,
За любимых, живущих на этой земле.

Накорми их, согрей в этом мире суровом,
Коль настигнет беда — помоги пережить.
Пусть хранителя ангел незримым покровом
Будет рядом, чтоб жизнь их от бед защитить.

Дай им радости свет и душевный покой,
Все ошибки, проступки, грехи их прости.
Научи быть терпимее, жить с добротой,
И любовь сохранять на нелегком пути.

Дай им время побольше на этой земле,
Пусть продлятся их дни в этом бренном краю.
О, Господь, я прошу, услышь голос во мгле,
Сбереги всех, кого всем сердцем люблю!

16.03.2025 г

«БОЛЬНО», — сказало Сердце,
Сжавшись до точки внутри.
Нет ни замка, ни дверцы,
Чтобы укрыться, смотри.

«ЗАБУДЕШЬ», — ответило Время,
Медленно тая в часах.
Эту тяжёлую темень
Я превращу в лёгкий прах.

«НО КАЖДЫЙ РАЗ Я БУДУ ВОЗВРАЩАТЬСЯ», —
Промолвила Память с улыбкой тревожной.
Я буду внезапно во снах появляться,
Когда ты решишь, что забыть всё возможно.

Я слушаю этот безмолвный диалог,
Стоящий во мне, словно вечные башни.
Как сложен душевных терзаний итог —
Вчерашняя боль в завтрашнем дне вчерашнем.

Но я научилась с собой говорить,
Понять этот спор и принять его мудрость:
Так Сердцу позволено честно любить,
А Время залечит и выправит трудность.

И Память пусть будет хранить, что должна —
Без неё мы лишь тени без прошлого света.
Ведь только в слиянии их — глубина
Души человеческой, песни и света.

15.03.2025 г.

Мой горизонт чистотой ослепляет,
Парус мой бел, и походка легка.
Никто из идущих вблизи не узнает,
Как тяжела эта ноша в веках.
Я прохожу мимо рифов и мелей,
Флаг мой поднят, и компас исправен.
В мире штормов и густых акварелей
Путь мой велик и по-царски бесславен.

В трюме моём — лишь свинец и камни,
Течь в левом борте, что не залатаешь.
Но я держу этот штурвал руками,
Ты никогда обо всём не узнаешь.
Я не подам рокового сигнала,
Не запущу в небо красную вспышку.
Я слишком долго по волнам бежала,
Чтоб показать тебе эту одышку.

Море спокойно, и солнце сияет,
Гладь отражает небесный покой.
Пусть твоё сердце меня обвиняет
В том, что я стала холодной такой.
Лучше казаться гранитной скалою,
Чем попросить у причала приют.
Я остаюсь навсегда за чертою,
Где только гордые песни поют.

Мне говорят: «Посмотри, как страшно!
Мир рушится в бездну, горит горизонт!»
А я поливаю цветы бесстрашно,
Раскрыв над душою невидимый зонт.
Зачем смаковать чужую погибель,
Считать этажи, что упали во тьму?
Какая от этого сердцу прибыль?
Я этого, честно, никак не пойму.

Неужели, раз есть у нас острые зубы,
Мы ими должны непременно терзать?
Зачем превращать свои нежные губы
В прибор, чтоб проклятья на мир извергать?
Я выбрала свет, хоть твердят, что я слепа,
Что прячусь в кокон от общей беды.
Но верить в плохое — смешно и нелепо,
Когда в роднике ещё вдоволь воды.

Агрессия — это всего лишь привычка,
Как сахар в чаю или соль на столе.
Но в каждом из нас есть заветная спичка,
Чтоб искру тепла оставлять на золе.
Я не укушу, хоть имею возможность,
Я выберу слово, что лечит ожог.
Вся эта «святая» к вестям сопричастность —
Лишь повод нажать на привычный курок.

Цветы расцветают.
Зубы не нужны.

Мы примеряем маски строго,
Чтоб скрыть природный свой оскал.
Нам кажется, что мы от бога,
А не из тех, кто в спальне спал.
Мы делим мир на «грязь» и «святость»,
На тех, кто честен и кто лжёт.
Но биологии предвзятость
Нас всех под корень подстрижёт.

Ведь даже нимб над головою —
Лишь отблеск чьих-то жарких снов.
Мы связаны одной уздою,
Без лишних пафосных основ.
Любая роль, любая сцена,
Где ты — герой или подлец,
Имеет ту же в мире цену —
Стук двух испуганных сердец.

Ты можешь презирать продажи
И тех, кто телом платит счёт.
Но вспомни — в жизненном тираже
Лишь этот способ и течёт.
Мы все — заложники момента,
Когда инстинкт берёт своё.
И нет другого документа,
Чтоб подтвердить своё жильё.

Мы все вышли из одной двери.
Не хлопай ею.

Ты презентуешь Млечный путь,
Как будто он в твоём кармане.
Но ты не можешь вглубь взглянуть,
Тоня в своём же собственном обмане.
Не слишком ли величество своё
Ты в этот вечер переоценил?
Твоё нарядное, блестящее враньё
Лишает сердце последних сил.

Не жмут ли обещания в плечах?
Они висят на теле мёртвым грузом.
Ты видишь только блеск в моих очах,
Но я не стану для тебя обузой.
Любить — не значит звёзды обещать,
Любить — это уметь беречь и слышать.
А ты умеешь только лишь вещать,
Взлетая в мыслях всё сильней и выше.

Любой дурак достанет мне луну,
На словах, конечно, не на деле.
Я чувствую фальшивую струну
В твоём таком «геройском» теле.
Порыв зачах. И нечего спасать.
Прости, что я финал не оценила.
Я не хочу в твои долги играть,
Твоя «любовь» меня не убедила.

Мой низкий забор — это тест на вшивость
Для тех, кто в пальто белоснежном.
Их бесит моя небольшая фальшивость
В их мире, стерильно-безгрешном.
Они раздают нам советы, как яд,
В обёртке из мнимой заботы.
Но я вижу их лихорадочный взгляд
И грязные их повороты.

Я буду курить на своём крыльце
В растянутой старой футболке.
С улыбкой на честном и грубом лице,
Плевав на чужие иголки.
Мне проще быть «фу», чем казаться «вау»,
Играя в чужие стандарты.
Я ставлю на кон свою личную правду,
Мешая потёртые карты.

Пусть лают собаки, мой поезд идёт
Туда, где не судят по шмоткам.
Где каждый второй — это просто пилот,
Плывущий в дырявых лодках.
Мы все из грехов и ошибок сплелись,
Но кто-то боится признаться.
А я выбираю не падать вниз,
А просто собой оставаться.

Белопальтовые обходят забор,
Им страшно испачкать манжеты.
Но мой неприличный и честный хор
Поёт про другие планеты.

Мы — ходячий набор потрохов,
Завернутый в кожу нарядную.
Мир наделал на нас ярлыков,
Спрятав суть нашу, очень нещадную.
Я не ангел, я просто зверёк,
Что жуёт свои мысли вчерашние.
Кто-то строит из слов бугорок,
А во мне — только бездны домашние.

Не пытайся меня причесать,
Я — ошибка в твоём приложении.
Я умею по швам трепетать
В этом вечном и диком движении.

Будь настоящей, даже если зло
В тебе порой вскипает горьким ядом.
Тому, кто честен, крупно повезло —
Ему не нужно вечно быть фасадом.
Хороший раз споткнётся — и в тираж,
Его клеймят за каждую оплошность.
А тот, кто нёс по жизни свой багаж,
Имеет право на любую сложность.

Смотри в лицо своим ночным чертям,
Они честнее ангелов из воска.
Мир делит нас всегда по чертежам,
Но жизнь — она не линия, а сноска.

Сладкий яд на губах, я пью его жадно,
Всё, что запретно — теперь нам отрадно.
Ты проникаешь под каждый барьер,
Словно искусный и злой мародёр.
Нет больше «до», есть только «сейчас»,
В этом огне, что поглотит всех нас.

Глубже и резче, до самого края,
Мы долетели до чёрного рая.
Крик задыхается в тесном плену,
Мы вместе идём на свою глубину.
Точка невозврата пройдена вмиг,
Вместо молитвы — сорванный крик.

Стены дрожат от напора стихий,
Мы совершаем свой главный стих.
Вязкая нега и острый порыв,
В сердце случился тектонический сдвиг.
Не отпускай, даже если сгорим,
В этом безумстве мы мир сотворим.

Всё замирает... Лишь шёпот и тьма.
Эта любовь нас свела с ума.

Раньше я знала: под старой кроватью
Кто-то живёт и пугает меня.
Я защищалась маминым платьем,
Ждала с нетерпением нового дня.
Годы прошли, и кровать изменилась,
Монстры под ней не живут уж давно.
Только вот что-то во мне надломилось,
Стало внутри слишком тихо и темно.

Те, кто пугал, перебрались поближе,
Прямо под кожу, в мои мысли и сны.
Я их не вижу, но чётко их слышу,
В центре своей бесконечной войны.
Мама, скажи, как прогнать эти тени?
Как перестать быть себе палачом?
Я опускаюсь опять на колени,
Детство ища за закрытым плечом.

Взрослость — это когда темнота
Больше не прячется в тёмном углу.
Это когда твоя совесть чиста,
Но ты всё равно замерзаешь на льду.

Время приказывало: расти!
Я выполняла, сбивая ладони.
Где же теперь мне ту кроху найти
В этом безумном и вечном разгоне?

Мы варим суп, и пар идёт столбом,
Ты режешь лук, а я мешаю ложкой.
Но кажется, что наш уютный дом
Сейчас взорвётся, подожди немножко.

Одна деталь, неверный поворот —
И мы уже кипим, как та кастрюля.
Кто первый этот вентиль повернёт,
Чтоб нас волна обиды не захлестнула?

Любить — не значит быть всегда святым
И не кипеть, когда внутри пожары.
Любовь — когда сквозь этот едкий дым
Мы всё же остаёмся верной парой.

Купила кактус, он такой смешной,
Стоит в углу, колючками пугает.
Мне кажется, он говорит со мной,
Когда весь мир надолго затихает.

Но стоит только руку протянуть,
Чтоб погладить — сразу кровь на коже.
И хочется его в окно швырнуть,
Но он ведь мне всего теперь дороже.

Любовь ли это — боль свою беречь
Или мазохизм в красивой упаковке?
Мы ищем встреч, чтоб снова душу сжечь,
И замираем в этой остановке.

Я выключу свет и поставлю чайник.
Пусть свист его станет моим ответом.
Я больше не жду, что какой-то начальник
Подпишет приказ о свидании с летом.

Мне нравится чашка с отбитым краем
И то, как в окне догорает вечер.
Мы вечно куда-то бежим за раем,
А рай — это просто расправленные плечи.

Не надо оваций и громких истин,
Мне хватит тепла от простого пледа.
Мой разум от лишних надежд очищен,
И это, пожалуй, моя победа.

Будучи ни разу несмиренной,
Гордость расцвела и не увяла.
Если б я хотела быть примерной,
Я бы в детской книжке обитала.

Я была бы ровной и понятной,
Я бы всем давала наставления.
Если б я хотела быть приятной,
Я бы отказалась от сомнения.

Не постичь мне радость компромисса,
Не бежать за модой босиком мне.
Если б я хотела плыть по жизни,
Я была бы лодкой в тихом омуте.

Не смотри так строго, мой учитель,
Каждый путь имеет право сбиться.
Если б я хотела быть, как зритель,
Не смогла б я в пьесе появиться.

По гипотезе выцветших надежд,
Когда-нибудь печаль отступит, стихнет.
Ты видел тех, кто сбросил груз одежд,
И кто от слов «я здесь» теплее дышит?

Ты видел тех, кто в лабиринте дней
Искал просвет, не находя ответа?
Душа – не график. Ей не стать ровней.
Её согреет лучик добрый света.

Они же прячут боль за сотней масок…
Забудь про штамп: «всё перемелет время».
Когда душа в тисках чужих нападок,
Опасно верить в это чудо-бремя.

Его терапия – лишь пустота,
По нервам бьёт безжалостным укором.
А ты пойми, как важна доброта,
Будь тихой гаванью, надёжною опорой.

Ты видел тех, кого лечил рассвет?
Ты слышал эту старую легенду?
А по единственной из всех примет:
Людей всегда спасают люди, верно?

И если мир вокруг тебя жесток,
И если кажется, что выхода не будет,
Запомни этот маленький урок:
Людей всегда вымаливают люди.

Здравствуй, невстреченный август!
С тобой разминулась опять.
Бармен, мне бы солнца на завтрак,
Чтоб снова себя не терять.

Куплю я у неба в рассрочку
Лазурную даль и покой.
Изношены наши сорочки —
Стихи прохудились строкой.

Закроюсь от мира ресницей,
В лиловую тишь окунусь.
Позволь мне твоей стать страницей,
Где я ничего не боюсь.

А я существую негромко,
В тени городских площадей.
И эхо шагов моих ломких
Всё тише в пустом дожде.

Сжимаю в озябших ладонях
Последний кленовый листок.
И вижу, как в сумерках тонет
Мой самый заветный глоток.

… И путь — не по чужим следам проложен. И парус — ловит ветер перемен.
Пусть выбор труден был и слишком сложен, но ты не ждёшь награды и взамен.
… И взгляд — не ищет одобренья в лицах. И слух — не ловит шёпот за спиной.
Ты знаешь цену истинным крупицам, что собраны оплаченной ценой.
… И боль — не повод опускаться ниже. И страх — не рабство, а сигнал к борьбе.
Чем кажется победа дальше, ближе, тем больше веры копится в тебе.
… И если падать — то звездой летящей. И если петь — то голосом своим.
Нашёлся стержень, самый настоящий. И мир вокруг становится иным.

В послевоенных двориках тесных
Дети играли простыми вещами:
Конским каштаном, палочкой с ниткой,
Жестяной банкой, цветными камнями.

Брали сосульки вместо конфеток,
Прыгали с крыш сараев в сугробы.
Хлебные шарики — вместо снарядов,
А из газеты — кораблик особый.

После — другие пришли поколения,
Время «дворовой романтики» детства.
Классики, салки, казаки-разбойники,
Деревья — дома, и кусты — как поместья.

Прыгали с крыш гаражей на картоне,
В школу несли заводных тараканов.
Дрались портфелями, дёргали косы,
Но собирались в кружок у фонтана.

Дети восьмидесятых и ранних девяностых
С первой приставкой, с первым компьютером.
Но всё же гоняли мяч во дворе,
И на деревья лезли под утро.

Радость встречали в простых переменах:
Видик, мультфильмы, конфеты-вертушки.
Собирали вкладыши жвачек в коллекции,
Но настоящими были игрушки.

Нынче же дети не знают, что значит
Бегать босыми по лужам после дождя.
Вместо звонка другу по домофону —
Сообщение в чат, не выходя.

Из шалостей детства взращены привычки,
Что тянутся в юность и зрелость потом:
Вместо сигареты из сухой травинки —
Настоящий никотин стал для них мостом.

Украдкой глоток из рюмки на празднике
Теперь превратился в пятничный бар.
А первые тайны, записки, секреты —
В публичный контент, как странный товар.

Что потеряли мы в этом движении?
Время простое, где ценность — в делах.
Где детские шалости учат свободе,
А не ведут к одиночеству в снах.

Может быть, стоит назад оглянуться?
Вернуть карусели, качели, дворы?
Чтоб детские игры остались играми,
А не проблемой взрослой поры.

Она подчиняется с криком,
Теряя остатки стыда.
В слиянии диком, великом
Рождается новая звезда.
Он держит её за запястья,
В глазах её видит огонь.
И в этом изломанном счастье
Свою опускает ладонь.

Он чувствует пик напряженья,
Как рвётся тугая струна.
Последнее это движенье —
И выпита чаша до дна.
Она затихает, бессильна,
В объятиях тонет его.
Их ночь — это выстрел фитильный,
Где нет уже больше «ничто».

Давай назовём это риском,
Ходить по хрустальному краю.
Ты близко, мучительно близко,
И я в тишине замираю.

Один только шаг неосторожный —
И треснет под нами опора.
Но выдохнуть — «нет» невозможно
В плену твоего приговора.

У него есть чулан, где под слоем пыли
Он хранит не монеты и не фарфор.
Он хранит тупики, что мы не открыли,
Каждый — в рамке, как смертный приговор.

Вот тупик, где ты струсил и не признался,
Вот тупик, где свернул, чтоб не встретить её.
Каждый вечер он с полки их достаёт,
И на каждом свой иней остался.

Он их гладит рукой, как потерянных кошек,
Протирает стекло от налёта обид.
«Сколько выходов, — шепчет, — из этих окошек,
Если знать, что за каждой стеною — вид».

Твой Печорин не скачет на коне,
Он мчит на каршеринге сквозь туман.
Он ищет скуку в ледяном вине
И пишет в блог свой ядовитый роман.
Он ставит фильтры, ловит лучший кадр,
Чтоб показать, как он устал от всех.
Его душа — пустой, холодный театр,
Где вместо слёз — запрограммирован смех.


Его княжна Мери — не в Пятигорске,
Она в кофейне делает контент.
Она читает паблики о сорсе,
И ждёт любви, как важный дивиденд.
А он играет, ставит ей ловушки
Из недомолвок, лайков и цитат.
И разбивает хрупкие игрушки,
И сам себе потом почти не рад.

И Бэла — это не дитя Кавказа,
А та, что верила ему на честном слове.
Он взял её любовь, как будто стразы,
И бросил, растворившись в общем рёве.
А Максим Максимыч — старый друг из чата,
Что пишет: «Брат, ты как? Не пропадай».
Но у героя вечно виноваты
Все те, кто просят заглянуть за край.


И лишний человек — уже не в книжке,
Он в каждом, кто боится прямоты.
Кто прячет сердце под смешной нашивкой
И строит из сарказма все мосты.
И осень — это просто фон для фото,
Где он стоит, красивый и чужой.
Герой, что ищет в ком-нибудь хоть что-то,
Но так и не встречается с собой.

За этот год, пока неслась планета
в холодном космосе, не ведая преград,
я изучала личные приметы
своих пустынь, своих цветущих врат.

Зимой во мне был север. Белый, снежный.
Безмолвный край, где не слыхать шагов.
Я строила свой дом из веры нежной,
что я смогу прожить и без богов,
без тех, кто был опорой и стеной.
Я стала для себя самой собой —
и компасом, и картой, и маршрутом.
И согревалась чаем с бергамотом,
когда метель стучалась мне в окно,
и было так отчаянно темно.

Весна во мне разлилась половодьем,
снега растапливая, руша льды.
Я стала вдруг капризней и свободней,
смывая прошлогодние следы.
Я жадно слушала, как прорастает
трава сквозь камень, как поют скворцы.
И та моя часть, что вечно обитает
в тени, вдруг сбросила свои венцы
из боли, страха, горя и тоски.
И стали мысли так легки, легки,
как будто я не шла, а танцевала
на улицах пустого карнавала.

А летом я была подобна югу —
горячей, пряной, полной спелых гроз.
Я отпустила лучшую подругу
и сотни непролитых детских слёз.
Я научилась принимать подарки
от жизни, не испытывая стыд.
И дни мои горели ярко, ярко,
как будто каждый — редкий самоцвет.
Я поняла, что сила не в броне,
а в том, чтоб разрешить расти во мне
и сорнякам, и розам, и полыни.
И стала цельной. Наконец-то. Ныне.

И осенью пришёл покой и мудрость.
Туманы стёрли резкость всех границ.
Я принимала пасмурную хмурость
и стаи улетающих на юг синиц.

Земля свой путь прошла. И я прошла свой.
От полюса до тропиков. Внутри.
И на руинах жизни старой, прошлой
зажглись совсем другие фонари.

Я помню мир, где правили мужчины,
Где слово их — закон, а взгляд — приказ.
Теперь я вижу жалкие руины,
Где правит бал какой-то новый сглаз.

Он ноет, красит губы, носит стразы,
Боится пыли, сквозняка и мух.
Он — сборник всех известных мне зараз,
В нём богатырский дух давно протух.

Она ж, как танк, идёт по головам,
Сметая всё, что слабо и нелепо.
И этот новый, дивный дивный храм
Построен на костях былого склепа.

Так забейте последний гвоздь в наш гроб,
Танцуйте на костях былых империй!
Но знайте: ваш изнеженный сироп
Прольётся кровью от больших потерь.

Всё чаще ищут просто столкновенья,
Где кожа трётся о чужую кожу.
Где нет ни мыслей, ни грехопаденья,
А только дрожь, дошедшая до ложа.

У них у всех — звериная повадка:
Вонзить клыки и тут же отпустить.
И эта связь мучительно-коротка,
Как натянувшаяся до предела нить.

Душа. Она молчит, когда тела кричат
На языке укусов и движений.
Она — тот самый позабытый сад,
Где нет таких неистовых крушений.

Нельзя судить их за животный зов,
За эту химию простого вожделенья.
Ведь это самый древний из основ —
Найти в другом своё же утоленье.

Всё чаще утро пахнет не мечтой,
А потом, сексом и дешёвым мылом.
И каждый остаётся с пустотой,
Что прошлой ночью так невыносимо выла.

А надо ведь вставать в пять утра.
Пить смузи, медитировать, бежать.
Читать про бизнес, цели и «ура!»,
И в списке дел всё чётко отмечать.

А надо быть продуктивным, как завод.
Не ныть, не киснуть, излучать свой свет.
Идти вперёд, не зная про разворот,
И на любой вопрос иметь ответ.

Но что поделать, если мой ресурс —
Не вечная батарейка, а фитиль?
И самый продуктивный в мире курс
Не лечит экзистенциальный штиль.

Мой личный «успех» — это иногда
Проспать до девяти , забив на всё.
И вместо смузи выпить лимонада,
Смотря в окно, как дождик слёзы льёт.

И пусть бегут свои марафоны
Все достигаторы, гуру и спецы.
А я сегодня слушаю патефоны
И ем с вареньем блинчики-глупцы.

Двадцать Пятый, ты был моим ржавым фрегатом,
Что попал в аномальную зону штормов.
Ты сорвал паруса, сделал компас негодным,
И оставил меня средь свинцовых валов.
Ты пробил мне обшивку коварным обманом,
Затопил мои трюмы солёной тоской,
И наполнил команду мою капитанов
Лишь мятежной, отчаянной, злою толпой.

Мои «верные» люди шептались за спиной,
Говорили, что курс мой ведёт прямо в ад.
Что пора поднимать этот бунт затяжной,
И что я в каждой качке один виноват.
Ты подкидывал рифы из старых ошибок,
И туманы из страхов скрывали маяк.
Каждый день был похож на качели из дыма,
Где неясно, где друг, а где — истинный враг.

Я латал свои дыры обрывками веры,
Вычерпывал воду ладонью надежд.
Я стоял в урагане у руля, почерневший,
Отдавая приказы сквозь ветра скрежет.
Я учился читать по всполохам и звёздам,
Когда все инструменты пошли под откос.
Я учился молчать, когда воздух был проклят
И ответом был только солёный вопрос.

И вот шторм отступает. И видно мне сушу.
Горизонт стал прозрачен, и ветер утих.
Я спускаю на воду последнюю шлюпку,
Оставляя твой призрачный борт для других.
Так спасибо за шторм, за мятеж и за течи.
Я теперь не боюсь ни глубин, ни высот.
Я построю свой новый корабль. И он будет вечным.
И его уже точно никто не собьёт.

Понедельник, я твой антипод.
Хоть и кажется, мы с тобой — копия.
Ты приходишь, как полный банкрот
После бурной хмельной утопии.

Ты — про «надо», «должна» и «пора».
Про будильник, дедлайн и усталость.
Я же — вечное эхо «вчера»,
Где хоть что-то ещё оставалось.

Ты — холодный расчёт и режим,
Серые улицы и кофе невкусный.
Я — тот хаос, которым мычим,
Что наш внутренний мир перегружен.

Ты начнёшься и тут же умрёшь,
Уступая дорогу вторнику.
А я вечно живу, эту ложь
Принимая за правду. И горько мне.

Любовь — это вирус с коротким леченьем,
Что ломит суставы и плавит мозги.
Ты ловишь её с роковым увлеченьем,
И шепчешь себе: «Помоги, помоги».

Симптомы стандартны: бессонница, бредни,
И пульс, будто в клубе долбит техно-бит.
Ты веришь, что этот диагноз — последний,
И только с ним сердце твоё не болит.

Но вирус мутирует, слабнет и дохнет,
Или просто находит носителя круче.
Иммунитет крепнет, и что-то в тебе сохнет.
Ты снова здоров. И тебе стало скучно.

И ты ищешь новую дозу заразы,
Чтоб снова трясло, чтоб опять подкосило.
Мы все — наркоманы. И все наши фразы —
Лишь способ сказать: «Дай мне новую силу».

Мы все — неначатые книги
С красивой, броской обложкой.
Нас судят по первой интриге,
Листают по чайной ложке.

А там, под картоном глянцевым,
Сюжеты, разрывы, драмы.
Но кто-то боится вглядываться,
И видит лишь орфограммы.

А кто-то прочтёт до корки,
И даже вернётся к главам,
Где мы были злы и горьки,
И скажет: «Вы были правы».

Но чаще нас ставят на полку,
Забыв, что мы тоже дышим.
И нет никакого толку
Кричать, если нас не слышат.

Все чувства — плохие соседи,
Что селятся без прописки.
Вот радость на велосипеде
Ворвётся и съест ириски.

А следом заявится злоба,
И сверлит бетонную стену.
И ты умоляешь, чтобы
Она прекратила эту сцену.

Потом заезжает тревога,
И топит весь этаж слезами.
Ты просишь: «Побудь немного»,
А смотришь — она уже с вами.

И ты в этой коммуналке
Пытаешься выжить и выть.
А чувства играют в салки.
Им пофиг. Им нравится жить.