Дорогие друзья, мастера и большие поэты,
В этот праздничный час я шлю вам свои приветы.
С Новым годом поздравить хочу вас сегодня сердечно,
Пусть горит ваш талант ярко, смело и бесконечно.
Желаю, чтоб мысли летели вперёд, словно птицы,
Чтоб быстро и гладко заполнились все страницы.
Пусть муза приходит к вам в гости совсем без спроса,
Решая легко все былые и сложные в жизни вопросы.

Я благодарю вас за каждое честное слово,
За то, что творить вы для мира готовы вновь снова.
За вашу поддержку, за мудрость, за внутренний свет,
За то, что прекрасней компании в творчестве нет.
Пусть год принесёт вам признание и тиражи,
И новые в жизни, счастливые впредь виражи.

Пусть рифмы ложатся на сердце целебным бальзамом,
Пусть каждый сюжет ваш не станет печальною драмой.
Желаю здоровья, уюта в семье и достатка,
Чтоб в книге судьбы вашей всё было чисто и гладко.
Пусть каждый читатель найдёт в ваших строчках ответы,
И будут теплом ваши души зимою согреты.

С Новым годом, друзья.
С новым творческим взлётом.

Я атлас тела изучила до дыр —
Кости, сосуды, мышцы и суставы.
Но где душа? В каком углу квартир
Засела эта штука без управы?

На полках книг — тома исследований,
В лабораториях — ряды колб и пробирок.
Но нет души средь научных изысканий,
Не видно в микроскоп её притирок.

Ёё нельзя измерить, взвесить, сжать,
Не выпишешь рецепт на исцеленье.
Но как же ясно может она дать
Понять, что началось её мученье.

Невидимая гостья в нашем теле,
Неуловимый призрак бытия.
Мы не найдём её в сухом отделе,
Где хранятся секреты муравья.

Но каждый знает этот острый привкус,
Когда душа рыдает в тишине.
Когда внутри всё рвётся, словно искус,
И тело содрогается в огне.

Мы все бессильны перед этой тайной —
Душа неуловима, как эфир.
Но боль её отчётлива и крайне
Способна превратить в осколки мир.

На склоненных коленях я к Тебе обращаюсь,
Господь Всемилостивый, Всевидящий мой.
В тишине этой комнаты душой возвышаюсь,
Охрани тех, кто связан судьбою со мной.

Перед образом светлым я стою со смиреньем,
Обращая свой взор к неземной чистоте.
За родных и друзей возношу я моленье,
За любимых, живущих на этой земле.

Накорми их, согрей в этом мире суровом,
Коль настигнет беда — помоги пережить.
Пусть хранителя ангел незримым покровом
Будет рядом, чтоб жизнь их от бед защитить.

Дай им радости свет и душевный покой,
Все ошибки, проступки, грехи их прости.
Научи быть терпимее, жить с добротой,
И любовь сохранять на нелегком пути.

Дай им время побольше на этой земле,
Пусть продлятся их дни в этом бренном краю.
О, Господь, я прошу, услышь голос во мгле,
Сбереги всех, кого всем сердцем люблю!

16.03.2025 г

«БОЛЬНО», — сказало Сердце,
Сжавшись до точки внутри.
Нет ни замка, ни дверцы,
Чтобы укрыться, смотри.

«ЗАБУДЕШЬ», — ответило Время,
Медленно тая в часах.
Эту тяжёлую темень
Я превращу в лёгкий прах.

«НО КАЖДЫЙ РАЗ Я БУДУ ВОЗВРАЩАТЬСЯ», —
Промолвила Память с улыбкой тревожной.
Я буду внезапно во снах появляться,
Когда ты решишь, что забыть всё возможно.

Я слушаю этот безмолвный диалог,
Стоящий во мне, словно вечные башни.
Как сложен душевных терзаний итог —
Вчерашняя боль в завтрашнем дне вчерашнем.

Но я научилась с собой говорить,
Понять этот спор и принять его мудрость:
Так Сердцу позволено честно любить,
А Время залечит и выправит трудность.

И Память пусть будет хранить, что должна —
Без неё мы лишь тени без прошлого света.
Ведь только в слиянии их — глубина
Души человеческой, песни и света.

15.03.2025 г.

Мой горизонт чистотой ослепляет,
Парус мой бел, и походка легка.
Никто из идущих вблизи не узнает,
Как тяжела эта ноша в веках.
Я прохожу мимо рифов и мелей,
Флаг мой поднят, и компас исправен.
В мире штормов и густых акварелей
Путь мой велик и по-царски бесславен.

В трюме моём — лишь свинец и камни,
Течь в левом борте, что не залатаешь.
Но я держу этот штурвал руками,
Ты никогда обо всём не узнаешь.
Я не подам рокового сигнала,
Не запущу в небо красную вспышку.
Я слишком долго по волнам бежала,
Чтоб показать тебе эту одышку.

Море спокойно, и солнце сияет,
Гладь отражает небесный покой.
Пусть твоё сердце меня обвиняет
В том, что я стала холодной такой.
Лучше казаться гранитной скалою,
Чем попросить у причала приют.
Я остаюсь навсегда за чертою,
Где только гордые песни поют.

Мне говорят: «Посмотри, как страшно!
Мир рушится в бездну, горит горизонт!»
А я поливаю цветы бесстрашно,
Раскрыв над душою невидимый зонт.
Зачем смаковать чужую погибель,
Считать этажи, что упали во тьму?
Какая от этого сердцу прибыль?
Я этого, честно, никак не пойму.

Неужели, раз есть у нас острые зубы,
Мы ими должны непременно терзать?
Зачем превращать свои нежные губы
В прибор, чтоб проклятья на мир извергать?
Я выбрала свет, хоть твердят, что я слепа,
Что прячусь в кокон от общей беды.
Но верить в плохое — смешно и нелепо,
Когда в роднике ещё вдоволь воды.

Агрессия — это всего лишь привычка,
Как сахар в чаю или соль на столе.
Но в каждом из нас есть заветная спичка,
Чтоб искру тепла оставлять на золе.
Я не укушу, хоть имею возможность,
Я выберу слово, что лечит ожог.
Вся эта «святая» к вестям сопричастность —
Лишь повод нажать на привычный курок.

Цветы расцветают.
Зубы не нужны.

Мы примеряем маски строго,
Чтоб скрыть природный свой оскал.
Нам кажется, что мы от бога,
А не из тех, кто в спальне спал.
Мы делим мир на «грязь» и «святость»,
На тех, кто честен и кто лжёт.
Но биологии предвзятость
Нас всех под корень подстрижёт.

Ведь даже нимб над головою —
Лишь отблеск чьих-то жарких снов.
Мы связаны одной уздою,
Без лишних пафосных основ.
Любая роль, любая сцена,
Где ты — герой или подлец,
Имеет ту же в мире цену —
Стук двух испуганных сердец.

Ты можешь презирать продажи
И тех, кто телом платит счёт.
Но вспомни — в жизненном тираже
Лишь этот способ и течёт.
Мы все — заложники момента,
Когда инстинкт берёт своё.
И нет другого документа,
Чтоб подтвердить своё жильё.

Мы все вышли из одной двери.
Не хлопай ею.

Ты презентуешь Млечный путь,
Как будто он в твоём кармане.
Но ты не можешь вглубь взглянуть,
Тоня в своём же собственном обмане.
Не слишком ли величество своё
Ты в этот вечер переоценил?
Твоё нарядное, блестящее враньё
Лишает сердце последних сил.

Не жмут ли обещания в плечах?
Они висят на теле мёртвым грузом.
Ты видишь только блеск в моих очах,
Но я не стану для тебя обузой.
Любить — не значит звёзды обещать,
Любить — это уметь беречь и слышать.
А ты умеешь только лишь вещать,
Взлетая в мыслях всё сильней и выше.

Любой дурак достанет мне луну,
На словах, конечно, не на деле.
Я чувствую фальшивую струну
В твоём таком «геройском» теле.
Порыв зачах. И нечего спасать.
Прости, что я финал не оценила.
Я не хочу в твои долги играть,
Твоя «любовь» меня не убедила.

Мой низкий забор — это тест на вшивость
Для тех, кто в пальто белоснежном.
Их бесит моя небольшая фальшивость
В их мире, стерильно-безгрешном.
Они раздают нам советы, как яд,
В обёртке из мнимой заботы.
Но я вижу их лихорадочный взгляд
И грязные их повороты.

Я буду курить на своём крыльце
В растянутой старой футболке.
С улыбкой на честном и грубом лице,
Плевав на чужие иголки.
Мне проще быть «фу», чем казаться «вау»,
Играя в чужие стандарты.
Я ставлю на кон свою личную правду,
Мешая потёртые карты.

Пусть лают собаки, мой поезд идёт
Туда, где не судят по шмоткам.
Где каждый второй — это просто пилот,
Плывущий в дырявых лодках.
Мы все из грехов и ошибок сплелись,
Но кто-то боится признаться.
А я выбираю не падать вниз,
А просто собой оставаться.

Белопальтовые обходят забор,
Им страшно испачкать манжеты.
Но мой неприличный и честный хор
Поёт про другие планеты.

Мы — ходячий набор потрохов,
Завернутый в кожу нарядную.
Мир наделал на нас ярлыков,
Спрятав суть нашу, очень нещадную.
Я не ангел, я просто зверёк,
Что жуёт свои мысли вчерашние.
Кто-то строит из слов бугорок,
А во мне — только бездны домашние.

Не пытайся меня причесать,
Я — ошибка в твоём приложении.
Я умею по швам трепетать
В этом вечном и диком движении.

Будь настоящей, даже если зло
В тебе порой вскипает горьким ядом.
Тому, кто честен, крупно повезло —
Ему не нужно вечно быть фасадом.
Хороший раз споткнётся — и в тираж,
Его клеймят за каждую оплошность.
А тот, кто нёс по жизни свой багаж,
Имеет право на любую сложность.

Смотри в лицо своим ночным чертям,
Они честнее ангелов из воска.
Мир делит нас всегда по чертежам,
Но жизнь — она не линия, а сноска.

Сладкий яд на губах, я пью его жадно,
Всё, что запретно — теперь нам отрадно.
Ты проникаешь под каждый барьер,
Словно искусный и злой мародёр.
Нет больше «до», есть только «сейчас»,
В этом огне, что поглотит всех нас.

Глубже и резче, до самого края,
Мы долетели до чёрного рая.
Крик задыхается в тесном плену,
Мы вместе идём на свою глубину.
Точка невозврата пройдена вмиг,
Вместо молитвы — сорванный крик.

Стены дрожат от напора стихий,
Мы совершаем свой главный стих.
Вязкая нега и острый порыв,
В сердце случился тектонический сдвиг.
Не отпускай, даже если сгорим,
В этом безумстве мы мир сотворим.

Всё замирает... Лишь шёпот и тьма.
Эта любовь нас свела с ума.

Раньше я знала: под старой кроватью
Кто-то живёт и пугает меня.
Я защищалась маминым платьем,
Ждала с нетерпением нового дня.
Годы прошли, и кровать изменилась,
Монстры под ней не живут уж давно.
Только вот что-то во мне надломилось,
Стало внутри слишком тихо и темно.

Те, кто пугал, перебрались поближе,
Прямо под кожу, в мои мысли и сны.
Я их не вижу, но чётко их слышу,
В центре своей бесконечной войны.
Мама, скажи, как прогнать эти тени?
Как перестать быть себе палачом?
Я опускаюсь опять на колени,
Детство ища за закрытым плечом.

Взрослость — это когда темнота
Больше не прячется в тёмном углу.
Это когда твоя совесть чиста,
Но ты всё равно замерзаешь на льду.

Время приказывало: расти!
Я выполняла, сбивая ладони.
Где же теперь мне ту кроху найти
В этом безумном и вечном разгоне?

Мы варим суп, и пар идёт столбом,
Ты режешь лук, а я мешаю ложкой.
Но кажется, что наш уютный дом
Сейчас взорвётся, подожди немножко.

Одна деталь, неверный поворот —
И мы уже кипим, как та кастрюля.
Кто первый этот вентиль повернёт,
Чтоб нас волна обиды не захлестнула?

Любить — не значит быть всегда святым
И не кипеть, когда внутри пожары.
Любовь — когда сквозь этот едкий дым
Мы всё же остаёмся верной парой.

Купила кактус, он такой смешной,
Стоит в углу, колючками пугает.
Мне кажется, он говорит со мной,
Когда весь мир надолго затихает.

Но стоит только руку протянуть,
Чтоб погладить — сразу кровь на коже.
И хочется его в окно швырнуть,
Но он ведь мне всего теперь дороже.

Любовь ли это — боль свою беречь
Или мазохизм в красивой упаковке?
Мы ищем встреч, чтоб снова душу сжечь,
И замираем в этой остановке.

Я выключу свет и поставлю чайник.
Пусть свист его станет моим ответом.
Я больше не жду, что какой-то начальник
Подпишет приказ о свидании с летом.

Мне нравится чашка с отбитым краем
И то, как в окне догорает вечер.
Мы вечно куда-то бежим за раем,
А рай — это просто расправленные плечи.

Не надо оваций и громких истин,
Мне хватит тепла от простого пледа.
Мой разум от лишних надежд очищен,
И это, пожалуй, моя победа.

Будучи ни разу несмиренной,
Гордость расцвела и не увяла.
Если б я хотела быть примерной,
Я бы в детской книжке обитала.

Я была бы ровной и понятной,
Я бы всем давала наставления.
Если б я хотела быть приятной,
Я бы отказалась от сомнения.

Не постичь мне радость компромисса,
Не бежать за модой босиком мне.
Если б я хотела плыть по жизни,
Я была бы лодкой в тихом омуте.

Не смотри так строго, мой учитель,
Каждый путь имеет право сбиться.
Если б я хотела быть, как зритель,
Не смогла б я в пьесе появиться.

По гипотезе выцветших надежд,
Когда-нибудь печаль отступит, стихнет.
Ты видел тех, кто сбросил груз одежд,
И кто от слов «я здесь» теплее дышит?

Ты видел тех, кто в лабиринте дней
Искал просвет, не находя ответа?
Душа – не график. Ей не стать ровней.
Её согреет лучик добрый света.

Они же прячут боль за сотней масок…
Забудь про штамп: «всё перемелет время».
Когда душа в тисках чужих нападок,
Опасно верить в это чудо-бремя.

Его терапия – лишь пустота,
По нервам бьёт безжалостным укором.
А ты пойми, как важна доброта,
Будь тихой гаванью, надёжною опорой.

Ты видел тех, кого лечил рассвет?
Ты слышал эту старую легенду?
А по единственной из всех примет:
Людей всегда спасают люди, верно?

И если мир вокруг тебя жесток,
И если кажется, что выхода не будет,
Запомни этот маленький урок:
Людей всегда вымаливают люди.

Здравствуй, невстреченный август!
С тобой разминулась опять.
Бармен, мне бы солнца на завтрак,
Чтоб снова себя не терять.

Куплю я у неба в рассрочку
Лазурную даль и покой.
Изношены наши сорочки —
Стихи прохудились строкой.

Закроюсь от мира ресницей,
В лиловую тишь окунусь.
Позволь мне твоей стать страницей,
Где я ничего не боюсь.

А я существую негромко,
В тени городских площадей.
И эхо шагов моих ломких
Всё тише в пустом дожде.

Сжимаю в озябших ладонях
Последний кленовый листок.
И вижу, как в сумерках тонет
Мой самый заветный глоток.

… И путь — не по чужим следам проложен. И парус — ловит ветер перемен.
Пусть выбор труден был и слишком сложен, но ты не ждёшь награды и взамен.
… И взгляд — не ищет одобренья в лицах. И слух — не ловит шёпот за спиной.
Ты знаешь цену истинным крупицам, что собраны оплаченной ценой.
… И боль — не повод опускаться ниже. И страх — не рабство, а сигнал к борьбе.
Чем кажется победа дальше, ближе, тем больше веры копится в тебе.
… И если падать — то звездой летящей. И если петь — то голосом своим.
Нашёлся стержень, самый настоящий. И мир вокруг становится иным.

В послевоенных двориках тесных
Дети играли простыми вещами:
Конским каштаном, палочкой с ниткой,
Жестяной банкой, цветными камнями.

Брали сосульки вместо конфеток,
Прыгали с крыш сараев в сугробы.
Хлебные шарики — вместо снарядов,
А из газеты — кораблик особый.

После — другие пришли поколения,
Время «дворовой романтики» детства.
Классики, салки, казаки-разбойники,
Деревья — дома, и кусты — как поместья.

Прыгали с крыш гаражей на картоне,
В школу несли заводных тараканов.
Дрались портфелями, дёргали косы,
Но собирались в кружок у фонтана.

Дети восьмидесятых и ранних девяностых
С первой приставкой, с первым компьютером.
Но всё же гоняли мяч во дворе,
И на деревья лезли под утро.

Радость встречали в простых переменах:
Видик, мультфильмы, конфеты-вертушки.
Собирали вкладыши жвачек в коллекции,
Но настоящими были игрушки.

Нынче же дети не знают, что значит
Бегать босыми по лужам после дождя.
Вместо звонка другу по домофону —
Сообщение в чат, не выходя.

Из шалостей детства взращены привычки,
Что тянутся в юность и зрелость потом:
Вместо сигареты из сухой травинки —
Настоящий никотин стал для них мостом.

Украдкой глоток из рюмки на празднике
Теперь превратился в пятничный бар.
А первые тайны, записки, секреты —
В публичный контент, как странный товар.

Что потеряли мы в этом движении?
Время простое, где ценность — в делах.
Где детские шалости учат свободе,
А не ведут к одиночеству в снах.

Может быть, стоит назад оглянуться?
Вернуть карусели, качели, дворы?
Чтоб детские игры остались играми,
А не проблемой взрослой поры.

Она подчиняется с криком,
Теряя остатки стыда.
В слиянии диком, великом
Рождается новая звезда.
Он держит её за запястья,
В глазах её видит огонь.
И в этом изломанном счастье
Свою опускает ладонь.

Он чувствует пик напряженья,
Как рвётся тугая струна.
Последнее это движенье —
И выпита чаша до дна.
Она затихает, бессильна,
В объятиях тонет его.
Их ночь — это выстрел фитильный,
Где нет уже больше «ничто».

Давай назовём это риском,
Ходить по хрустальному краю.
Ты близко, мучительно близко,
И я в тишине замираю.

Один только шаг неосторожный —
И треснет под нами опора.
Но выдохнуть — «нет» невозможно
В плену твоего приговора.

У него есть чулан, где под слоем пыли
Он хранит не монеты и не фарфор.
Он хранит тупики, что мы не открыли,
Каждый — в рамке, как смертный приговор.

Вот тупик, где ты струсил и не признался,
Вот тупик, где свернул, чтоб не встретить её.
Каждый вечер он с полки их достаёт,
И на каждом свой иней остался.

Он их гладит рукой, как потерянных кошек,
Протирает стекло от налёта обид.
«Сколько выходов, — шепчет, — из этих окошек,
Если знать, что за каждой стеною — вид».

Твой Печорин не скачет на коне,
Он мчит на каршеринге сквозь туман.
Он ищет скуку в ледяном вине
И пишет в блог свой ядовитый роман.
Он ставит фильтры, ловит лучший кадр,
Чтоб показать, как он устал от всех.
Его душа — пустой, холодный театр,
Где вместо слёз — запрограммирован смех.


Его княжна Мери — не в Пятигорске,
Она в кофейне делает контент.
Она читает паблики о сорсе,
И ждёт любви, как важный дивиденд.
А он играет, ставит ей ловушки
Из недомолвок, лайков и цитат.
И разбивает хрупкие игрушки,
И сам себе потом почти не рад.

И Бэла — это не дитя Кавказа,
А та, что верила ему на честном слове.
Он взял её любовь, как будто стразы,
И бросил, растворившись в общем рёве.
А Максим Максимыч — старый друг из чата,
Что пишет: «Брат, ты как? Не пропадай».
Но у героя вечно виноваты
Все те, кто просят заглянуть за край.


И лишний человек — уже не в книжке,
Он в каждом, кто боится прямоты.
Кто прячет сердце под смешной нашивкой
И строит из сарказма все мосты.
И осень — это просто фон для фото,
Где он стоит, красивый и чужой.
Герой, что ищет в ком-нибудь хоть что-то,
Но так и не встречается с собой.

За этот год, пока неслась планета
в холодном космосе, не ведая преград,
я изучала личные приметы
своих пустынь, своих цветущих врат.

Зимой во мне был север. Белый, снежный.
Безмолвный край, где не слыхать шагов.
Я строила свой дом из веры нежной,
что я смогу прожить и без богов,
без тех, кто был опорой и стеной.
Я стала для себя самой собой —
и компасом, и картой, и маршрутом.
И согревалась чаем с бергамотом,
когда метель стучалась мне в окно,
и было так отчаянно темно.

Весна во мне разлилась половодьем,
снега растапливая, руша льды.
Я стала вдруг капризней и свободней,
смывая прошлогодние следы.
Я жадно слушала, как прорастает
трава сквозь камень, как поют скворцы.
И та моя часть, что вечно обитает
в тени, вдруг сбросила свои венцы
из боли, страха, горя и тоски.
И стали мысли так легки, легки,
как будто я не шла, а танцевала
на улицах пустого карнавала.

А летом я была подобна югу —
горячей, пряной, полной спелых гроз.
Я отпустила лучшую подругу
и сотни непролитых детских слёз.
Я научилась принимать подарки
от жизни, не испытывая стыд.
И дни мои горели ярко, ярко,
как будто каждый — редкий самоцвет.
Я поняла, что сила не в броне,
а в том, чтоб разрешить расти во мне
и сорнякам, и розам, и полыни.
И стала цельной. Наконец-то. Ныне.

И осенью пришёл покой и мудрость.
Туманы стёрли резкость всех границ.
Я принимала пасмурную хмурость
и стаи улетающих на юг синиц.

Земля свой путь прошла. И я прошла свой.
От полюса до тропиков. Внутри.
И на руинах жизни старой, прошлой
зажглись совсем другие фонари.

Я помню мир, где правили мужчины,
Где слово их — закон, а взгляд — приказ.
Теперь я вижу жалкие руины,
Где правит бал какой-то новый сглаз.

Он ноет, красит губы, носит стразы,
Боится пыли, сквозняка и мух.
Он — сборник всех известных мне зараз,
В нём богатырский дух давно протух.

Она ж, как танк, идёт по головам,
Сметая всё, что слабо и нелепо.
И этот новый, дивный дивный храм
Построен на костях былого склепа.

Так забейте последний гвоздь в наш гроб,
Танцуйте на костях былых империй!
Но знайте: ваш изнеженный сироп
Прольётся кровью от больших потерь.

Всё чаще ищут просто столкновенья,
Где кожа трётся о чужую кожу.
Где нет ни мыслей, ни грехопаденья,
А только дрожь, дошедшая до ложа.

У них у всех — звериная повадка:
Вонзить клыки и тут же отпустить.
И эта связь мучительно-коротка,
Как натянувшаяся до предела нить.

Душа. Она молчит, когда тела кричат
На языке укусов и движений.
Она — тот самый позабытый сад,
Где нет таких неистовых крушений.

Нельзя судить их за животный зов,
За эту химию простого вожделенья.
Ведь это самый древний из основ —
Найти в другом своё же утоленье.

Всё чаще утро пахнет не мечтой,
А потом, сексом и дешёвым мылом.
И каждый остаётся с пустотой,
Что прошлой ночью так невыносимо выла.

А надо ведь вставать в пять утра.
Пить смузи, медитировать, бежать.
Читать про бизнес, цели и «ура!»,
И в списке дел всё чётко отмечать.

А надо быть продуктивным, как завод.
Не ныть, не киснуть, излучать свой свет.
Идти вперёд, не зная про разворот,
И на любой вопрос иметь ответ.

Но что поделать, если мой ресурс —
Не вечная батарейка, а фитиль?
И самый продуктивный в мире курс
Не лечит экзистенциальный штиль.

Мой личный «успех» — это иногда
Проспать до девяти , забив на всё.
И вместо смузи выпить лимонада,
Смотря в окно, как дождик слёзы льёт.

И пусть бегут свои марафоны
Все достигаторы, гуру и спецы.
А я сегодня слушаю патефоны
И ем с вареньем блинчики-глупцы.

Двадцать Пятый, ты был моим ржавым фрегатом,
Что попал в аномальную зону штормов.
Ты сорвал паруса, сделал компас негодным,
И оставил меня средь свинцовых валов.
Ты пробил мне обшивку коварным обманом,
Затопил мои трюмы солёной тоской,
И наполнил команду мою капитанов
Лишь мятежной, отчаянной, злою толпой.

Мои «верные» люди шептались за спиной,
Говорили, что курс мой ведёт прямо в ад.
Что пора поднимать этот бунт затяжной,
И что я в каждой качке один виноват.
Ты подкидывал рифы из старых ошибок,
И туманы из страхов скрывали маяк.
Каждый день был похож на качели из дыма,
Где неясно, где друг, а где — истинный враг.

Я латал свои дыры обрывками веры,
Вычерпывал воду ладонью надежд.
Я стоял в урагане у руля, почерневший,
Отдавая приказы сквозь ветра скрежет.
Я учился читать по всполохам и звёздам,
Когда все инструменты пошли под откос.
Я учился молчать, когда воздух был проклят
И ответом был только солёный вопрос.

И вот шторм отступает. И видно мне сушу.
Горизонт стал прозрачен, и ветер утих.
Я спускаю на воду последнюю шлюпку,
Оставляя твой призрачный борт для других.
Так спасибо за шторм, за мятеж и за течи.
Я теперь не боюсь ни глубин, ни высот.
Я построю свой новый корабль. И он будет вечным.
И его уже точно никто не собьёт.

Понедельник, я твой антипод.
Хоть и кажется, мы с тобой — копия.
Ты приходишь, как полный банкрот
После бурной хмельной утопии.

Ты — про «надо», «должна» и «пора».
Про будильник, дедлайн и усталость.
Я же — вечное эхо «вчера»,
Где хоть что-то ещё оставалось.

Ты — холодный расчёт и режим,
Серые улицы и кофе невкусный.
Я — тот хаос, которым мычим,
Что наш внутренний мир перегружен.

Ты начнёшься и тут же умрёшь,
Уступая дорогу вторнику.
А я вечно живу, эту ложь
Принимая за правду. И горько мне.

Любовь — это вирус с коротким леченьем,
Что ломит суставы и плавит мозги.
Ты ловишь её с роковым увлеченьем,
И шепчешь себе: «Помоги, помоги».

Симптомы стандартны: бессонница, бредни,
И пульс, будто в клубе долбит техно-бит.
Ты веришь, что этот диагноз — последний,
И только с ним сердце твоё не болит.

Но вирус мутирует, слабнет и дохнет,
Или просто находит носителя круче.
Иммунитет крепнет, и что-то в тебе сохнет.
Ты снова здоров. И тебе стало скучно.

И ты ищешь новую дозу заразы,
Чтоб снова трясло, чтоб опять подкосило.
Мы все — наркоманы. И все наши фразы —
Лишь способ сказать: «Дай мне новую силу».

Мы все — неначатые книги
С красивой, броской обложкой.
Нас судят по первой интриге,
Листают по чайной ложке.

А там, под картоном глянцевым,
Сюжеты, разрывы, драмы.
Но кто-то боится вглядываться,
И видит лишь орфограммы.

А кто-то прочтёт до корки,
И даже вернётся к главам,
Где мы были злы и горьки,
И скажет: «Вы были правы».

Но чаще нас ставят на полку,
Забыв, что мы тоже дышим.
И нет никакого толку
Кричать, если нас не слышат.

Все чувства — плохие соседи,
Что селятся без прописки.
Вот радость на велосипеде
Ворвётся и съест ириски.

А следом заявится злоба,
И сверлит бетонную стену.
И ты умоляешь, чтобы
Она прекратила эту сцену.

Потом заезжает тревога,
И топит весь этаж слезами.
Ты просишь: «Побудь немного»,
А смотришь — она уже с вами.

И ты в этой коммуналке
Пытаешься выжить и выть.
А чувства играют в салки.
Им пофиг. Им нравится жить.

Зеркало, как ты мне надоело.
Мы слишком честные друг с другом, знаешь?
Ты отражаешь лишь уставшее тело,
А то, что я сломалась, — упускаешь.

Ты ловишь каждую морщинку, складку,
Бессонной ночи след под правым глазом.
И выдаёшь всю правду без остатка,
Холодным, бессердечным, едким газом.

Я строю маску, крашу губы в красный,
Пытаясь обмануть твоё стекло.
Но ты в ответ мне шепчешь: «Всё напрасно».
И мне от этой правды тяжело.

Но знаешь, в чём твоя большая слабость?
Ты видишь оболочку, только плоть.
А то, что я внутри ещё сражаюсь, —
Тебе, увы, никак не побороть.

Город, я тебя ненавижу.
Мы с тобой одной крови, похоже.
Я тоже строю стены всё выше,
Чтоб никто не коснулся кожи.

Чтоб не видели трещин в фасаде,
Заодно и в моей обороне.
Я живу в постоянной осаде,
Как и ты в своём сером бетоне.

Я, как ты, зажигаю огни,
Чтобы скрыть, что внутри пустота.
Мы с тобою смертельно одни
Среди этой толпы, до черта.

Но твой дождь смоет пыль и следы,
А мои — остаются навечно.
Ты дождёшься прихода весны,
А я — нет. Я сама бесконечность.

Спасибо вам, друзья, за те минутки,
Что вы моим строкам подарить смогли.
В потоке дней, в житейской неуютной шутке
Вы островок спокойствия нашли.
За каждый лучик, каждый добрый комментарий,
Что, словно огонёк в ночной тиши,
Мне освещает творческий сценарий
И согревает уголки души.
За те подарочки, что шлёте мне, как знаки
Того, что я не зря свой путь вершу,
Что рифмы — не пустые каламбуры-враки,
А то, чем я действительно дышу.

Благодарю вас всех и каждого отдельно,
За то, что вы есть в мире — светлячки.
Ваш вклад в мой мир поистине бесценен,
Как будто мы — одной большой реки
Два берега, что смотрят друг на друга,
И видят отражение своё.
Спасибо вам, поэты из большого круга,
За это неразрывное звено.

Когда я ваши открываю строки,
То замираю, словно в первый раз.
Какие образы, какие вы пророки,
Как точен слог и блеск горящих глаз!
Я восхищаюсь вашим тонким словом,
Где в каждой букве — целый океан.
И мир ваш, яркий, красочный и новый,
Мне лечит душу от душевных ран.
Вы мастера, вы истинные маги,
Что могут мысль вплести в узор из фраз.
И я храню мгновенья на бумаге,
Когда читала с упоением вас.

Но жизнь несётся, словно колесница,
Сбивая с ног и требуя: «Спеши!»
И день за днём мелькают быстро лица,
И не хватает времени, чтобы жить.
Прошу, друзья, вы строго не судите,
Коль не успела вам я написать,
Коль не оставила свой скромный «восхитительно»,
Чтоб вашу гениальность поддержать.
Моё молчанье — не холодный камень,
А лишь усталость от безумной суеты.
Но в сердце тлеет тот же самый пламень —
Любовь к стихам и к вам, мои друзья, творцы.

Благодарю вас всех и каждого отдельно,
За то, что вы есть в мире — светлячки.
Ваш вклад в мой мир поистине бесценен,
Как будто мы — одной большой реки
Два берега, что смотрят друг на друга,
И видят отражение своё.
Спасибо вам, поэты из большого круга,
За это неразрывное звено.

Так пусть течёт река, не зная края,
Пусть наши строки вдаль она несёт.
Я вас душою крепко обнимаю.
Спасибо вам за этот дивный год.

Ты не даёшь мне клятв и обещаний,
Не кормишь сказкой про «навеки вместе».
В твоём молчанье — тысячи признаний,
Куда дороже пафосной лести.

Ты не рисуешь замков из тумана,
Не обещаешь звёзды мне достать.
Ты просто лечишь внутренние раны,
С которых я устала кровь стирать.

Мы просто есть. Сегодня. В этой точке.
Без планов, без надежд и без вранья.
И в этой честной, рваной оболочке
Так много смысла. Только ты и я.

И если завтра мир перевернётся,
И мы пойдём по разным сторонам,
Я буду знать, что маленькое солнце
Ты мне оставил где-то против ран.

Не верьте тем, кто учит строить замки,
Чтоб защититься от чужих обид.
Любой замок имеет свои рамки,
И в нём тоска, как плесень, победит.

Не нужно стен. Не нужно рвов с водою.
Есть способ проще, он проверен мной:
Себя собрать из стали и покоя,
И стать себе единственной стеной.

Пусть нервы будут — провода под током,
А позвоночник — крепче, чем гранит.
Кто соберёт себя по всем протокам,
Тот от любых нападок устоит.

И если жизнь подкинет вам лимоны,
Не надо делать сладкий лимонад.
А просто съешьте. Пусть трещат шаблоны.
Пусть видят все, что вам не страшен яд.

Моя душа не верит в компромисс,
Она всё хочет ставить на зеро.
Она — мой самый дьявольский каприз,
Моё стальное, острое перо.

Я ей — про тихий берег, плед, уют.
Она мне — про обрывы и шторма.
Таких, как мы, в приюты не берут,
По нам давно скучает Колыма.

Я говорю: «Давай договоримся».
Она в ответ: «Я не веду торгов».
И мы опять по разным углам злимся,
Наговорив друг другу горьких слов.

Но если вдруг навалится беда,
И мир вокруг покроет сажей чёрной,
Она без звука мне подставит два крыла.
Моя душа. Мой верный. Непокорный.

Я не боюсь остаться за бортом,
Не страшно мне, что выключат софиты.
Я слишком долго шла своим путём,
Где все маршруты в сердце были вшиты.

Мне не нужны чужие маяки,
И навигатор, что кричит напрасно.
Мои шаги уверенны, легки,
И даже если пасмурно — всё ясно.

Я не сверяю компас по толпе,
Не слушаю советов доброхотов.
Есть внутренний автопилот в судьбе,
Что лучше знает зону всех полётов.

И пусть твердят, что я лечу не так,
Что выбрала опасный, дикий вектор.
Для них мой путь — бессмыслица и мрак.
А для меня — мой собственный прожектор.

Нас выбирают в странные проекты,
Где в синопсисе — боль, обман и страсть.
Мы проходим жестокие пробы, тесты,
Чтоб в чью-то жизнь случайно не упасть.
Нас оценивают по типажу и стати,
По блеску глаз, по линии плеча.
«Ты слишком сложная», — мне говорят, — «некстати».
«Ты слишком прост», — ему кричат, рыча.

И мы меняемся, ломаем свои кости,
Чтоб вписаться в придуманный формат.
Мы ходим друг к другу на пробы, в гости,
И каждый встрече этой дико рад.
Мы применяем техники соблазна,
Что вычитали в глянцевых статьях.
И эта близость так однообразна,
Что вызывает лишь тоску и страх.

А кастинг-директор, с усмешкой едкой,
Судьба, или случай, или просто бог,
Тасует фото в папке своей ветхой,
Сводя нас вместе на короткий срок.
И мы играем, зная, что заменят,
Что роль конечна, близится финал.
И что никто на свете не оценит
Тот тихий ужас, что ты испытал.

Привет, это я. Послушай меня немного.
Тот парень, что рядом — не главная в жизни тревога.
Поплачешь и бросишь. Пройдёт, не оставив следа.
А мамина нежность — она в твоём сердце всегда.
Хоть ты её помнишь, как сон, как далёкий рассвет,
Она — ангел-хранитель на тысячи будущих лет.

И с папой, и с дедулей проститься, увы, не успеешь.
С той болью ты жить научишься, хоть и жалеешь.
Подруга предаст. Это зависть, не стоит печали.
Ты новую встретишь, с кем беды вас только сплочали.
А злые слова и потоки бесстыдной молвы
Научат не слушать, что скажут другие, увы.

Ты замуж потом выйдешь, будешь любима безмерно.
Но клеткою дом не считай, это будет неверно.
Ты вспомнишь, как дед говорил тебе мудро, любя:
«Ты слушай других, но всегда поступай от себя».

Ты будешь ждать деток, и небо их заберёт.
Не раз. Но не плачь. Твоё время чуть позже придёт.
И будет твой дом полон смеха, тепла и огня —
Ты станешь мамой для четверых сыновей, как и я.

Чужую печаль будешь чувствовать, будто свою.
Но эмпатия — дар, что поможет держаться в строю.
Когда упадёшь так, что сил не останется встать,
Ты к Богу придёшь и научишься верить и ждать.

И что б ни случилось, прошу, не ломай себя, нет.
Иди лишь своей дорогой на тысячи лет.
Такой оставайся. В этом главный, пожалуй, секрет.

Нам с детства в книжках рисовали схемы,
где счастье — птица, бабочка, цветок.
И мы решали главные дилеммы,
что радость — это солнечный поток,
а не купюр потёртый номинал.

Но вот рассвет. И мир практичней стал.

Чтоб просто жить, чтоб просто сделать вдох,
тебе не нужен ветхости пророк,
тебе нужна страховка на здоровье,
оплаченный заранее талон.
Любовь — не купишь, спорить не готов я,
но ужин при свечах — оплачен он.

Искусство — это пища для души.
Но чтоб её отведать, не греши
на скупость, а достань из портмоне
билет на выставку, что там, на той стене.
И даже мудрость, скрытая в томах, —
имеет цену на больших складах.

Нам говорят: «Развитие, культура!»
Но в храм искусства, в Лувр или в музей,
ведёт не тяга к вечному — купюра,
и вход оплачен тысячей рублей,
что ты с трудом донёс до этой кассы.

И ты бежишь по выжженной трассе
из смен, проектов, планов и отчётов,
из бесконечных денежных расчётов,
чтоб выкупить глоток простого счастья:
тарелку супа в зимнее ненастье,
ботинки, чтоб не промочить следы,
и крышу от вселенской пустоты.

Мы все твердим, что счастье не в монетах,
но строим для него из них вольер.
И наша жизнь на маленькой планете —
лишь банкомат, что ждёт своих премьер.

Я сел в пустоте, в своей голове,
Зажёг сигарету (ментально, конечно).
«Начнём совещанье. Вопрос по повестке:
Куда вы все дели мою человечность?»

Вокруг проявились семь призрачных лиц,
Семь масок, знакомых до боли и дрожи.
«Я вас вызываю. Без глупых реприз.
Кто первый ответит? Ну, смелый, кто же?»

[Гнев] [Хмыкнул]
«Ты ищешь её? Ты серьёзно, пацан?
Я сжёг её в споре на парковке у бара.
Она лишь мешала. Сплошной самообман.
Я сделал тебя из огня и металла».

[Алчность] [Поправила воротник]
«Я выменял эту твою „человечность“
На акции, бонусы, выгодный вклад.
Она неликвидна, уходит в конечном счёте в минус.
А я всегда играю на результат».

[Гордыня] [Осмотрела ногти]
«Она так убого смотрелась с твоим пиджаком.
Просила прощенья, жалела убогих.
Я просто стряхнула её, как ненужный сор.
Ведь сильные ходят по ровной дороге».

[Похоть] [Улыбнулась]
«Она умоляла звонить им на следующий день.
А это так скучно, так портит интригу.
Я стёр её вместе с контактами в телефоне.
И вырвал из нашей совместной книги страницу».

[Лень] [Прикрыла рот рукой]
«Мне было так лень её утром с собой поднимать.
Она суетилась, куда-то спешила.
Я просто оставил её под одеялом лежать.
Она там, наверное, до сих пор и лежит, милый».

[Зависть и Обжорство] [Пожимая плечами]
«Мы съели её от тоски и от злости,
Когда у других было лучше и слаще.
Она была пресной. Как варёные кости.
Мы любим, чтоб было вкусней, настоящее!»

Я молча докуривал. Пепел летел в пустоту.
«Я понял. Спасибо. Ответы зачтены.
Вы просто ворьё, что спустило мою чистоту.
Но в этом есть плюс: вы теперь мне не нужны.

Раз вы её съели, сожгли и продали —
То значит, она где-то есть, по частям.
И я вас раздену до самой последней детали,
Чтоб снова собрать себя по вашим пустым счетам.
Так что готовьтесь. Начинается аудит.
И каждый из вас мне вернёт до копейки.
Кто первый на выход? Кто первый в расход?
Тишина? То-то же, жалкие фейки».

P. S. Не бойся говорить со своими демонами. Бойся, если однажды они начнут говорить вместо тебя.

Ты думал, вы — свободные корсары,
И ваш девиз — «Республика морей».
Вы грабили испанские галиарды
И честно всё делили до грошей.


Ты доверял их кодексу и чести,
И верил в братство, скреплённое ромом.
Но губернатор предложил им двести
За голову того, кто был ведомым.


Запомни, в бухте, где закон — нажива,
И дружба тает с золотым песком:
Раз ты не тот, кто продаёт ретиво —
Ты тот, кого продали целиком.

Сказали мне: «Верблюд — корабль пустыни.
Величествен, спокоен, как гранит».
Я, как царица, в грациозной мине
Решила покорить сей монолит.
Мне помогли взобраться. Высоко-то!
Сижу, как на престоле, вся в шелках.
И думаю: «Ну, вот она, работа
Царей — держать весь мир в своих руках!».

Погонщик дёрнул. И «корабль» качнулся.
Да так, что я чуть не дала стрекача.
Он встал на ноги, мир перевернулся,
А я вцепилась в горб, едва крича.
Он сделал шаг. Второй. И вдруг... чихает!
Да так, что сотрясается весь свет!
И из ноздрей фонтан зелёный вылетает
На белоснежный мой корсет.

И вот я еду, гордая царица,
В зелёных соплях с головы до пят.
А на меня народ честной дивится,
И пальцем тычет каждый, стар и млад.
Пытаюсь делать вид, что так и надо,
Что это новый модный ритуал.
Мол, «Орошение из носа гада —
Последний писк, кто этого не знал?».


Верблюд идёт, плюётся и чихает.
А я молю богов, чтоб путь иссяк.
Моё достоинство тихонько тает,
Как сахар под дождём. Сплошной косяк.

С тех пор предпочитаю я носилки.
И вам советую, мой друг, всерьёз:
Не верьте в гордый нрав верблюжьей жилки.
Он вас оставит... с носом. И без слёз.

Откроешь ленту — там парад богинь.
Идеальные скулы, нос и кожа.
Ты смотришь в зеркало и думаешь: «Аминь.
На них я буду, видимо, не схожа».


Один фильтр — и ты уже модель.
Другой — и губы стали чуть пухлее.
И эта виртуальная метель
Нас делает фальшивей и больнее.


Давайте честно? Утром — вид не тот.
Бывают прыщики и волосы лохматы.
И жизнь — она не вечный разворот
Из глянца, где все сказочно богаты.


Так разрешите женщинам быть «не».
Неидеальными, нечёткими, простыми.
Ведь красота — она не наравне
С картинками пустыми и чужими.

Мы — лампочка, что светит еле-еле,
Моргает, раздражая полумглой.
Мы так красиво и так ярко грели,
Что выжгли нить вольфрама золотой.


Теперь висим под потолком без дела,
Покрылись пылью, толку в нас на грош.
И вроде форма та же, то же тело,
Но света больше ты от нас не ждёшь.


И можно, щёлкнув, выключить навечно,
Чтоб не смотреть на этот тусклый стыд.
Любовь бывает так бесчеловечна:
Сгорает ярко, но потом коптит.

У каждого поступка — свой тариф.
За доброту получишь нож под рёбра.
За честность — самый ядовитый миф,
Что ты на самом деле злее кобры.

За слабость — в спину полетит плевок.
За силу — будут ненавидеть хором.
За каждый выученный в жизни злой урок
Ты платишь самым внутренним раздором.

И в этой лавке жизненных валют
Нет кассы, чтоб оплачивать заране.
Счета приходят те, кто рядом пьют
И улыбаются, копаясь в твоей ране.

А мне до жути любопытно знать,
Как скоро ты поймёшь, что проиграл.
Не там, где мы делили с тобой кровать,
А там, где я вошла в твой материал.
Я — вирус, что ломает твой исходный код,
Меняя «да» на «нет», а «страх» на «силу».
И через месяц, через день, через год
Ты вдруг поймёшь, как я тебя вживила
В саму себя. Ты будешь говорить
Моими фразами, что режут без ножа.
Ты будешь так же яростно любить
Всё то, чем я жила, едва дыша.


Ты будешь презирать пустую лесть,
Искать в толпе таких же, как я, диких.
И эта дьявольская, благая весть
Оставит в твоём сердце сотни бликов.
Ты будешь пить тот виски, что я пью,
И слушать блюз, что рвёт на части душу.
И скажешь новой пассии: «Люблю»,
Но в мой стандарт уже ничем не рухнешь.


Не потому, что я — твой приговор,
А потому, что я — твоя свобода,
Которую ты, глупый фантазёр,
Проспал у моего водоворота.
Теперь живи с моим огнём в крови,
С моей усмешкой в уголках губ.
И сколько новых женщин ни зови —
Мой привкус будет ядовито-груб.
А мне до дрожи дерзко от того,
Что я — не просто память, я — мутация.
И от меня не будет своего
Лекарства. Только вечная прострация.

Жизнь — это игры, где всего опасней
Не боль и крик, а тихий шёпот: «Дальше...»
Когда ты знаешь — будет лишь ужасней,
Но в голосе твоём не будет фальши.
Идти по лезвию, где шаг неверный
Разрушит всё, что строил ты годами.
Играть с огнём, дразня свой дух пещерный,
И упиваться этими страстями.

И каждый раз, дойдя до точки пика,
Где разум гаснет, уступая телу,
Ты слышишь отзвук первобытным криком,
Что ты дошёл до своего предела.
Но в этом риске — подлинная сладость,
В балансе на краю, где дышит бездна.
Познать свою запретную неслабость —
Вот цель игры, что так душе полезна.

Я думала, что это просто насморк,
И на погоду, или на пыльцу.
Но врач сказал, смотря в мою гримасу:
«У вас, мадам, всё дело не к лицу».

«У вас на человеческую ложь
Такая вот защитная реакция.
Как только рядом появляется тот, кто вхож
В доверие, — начнётся провокация».

И правда, от тебя краснеют веки,
И дышится так трудно, тяжело.
Ты — мой запретный плод, мой аллерген навеки,
Которым душу насквозь прожгло.

И нет таблеток от такой напасти,
Лишь избегать контакта, не вдыхать.
Но я иду к тебе в объятья, в пасти,
Чтоб задохнуться и опять начать.

Я ставлю нашу жизнь на Mute, в режим «без звука»,
Чтоб не мешал чужой бессмысленный эфир.
Мне так спокойней, только когда твоя рука
Мне объясняет этот сумасшедший мир.

Нам не нужны слова, чтоб понимать друг друга,
Мы научились говорить касаньем плеч.
И каждый взгляд — как будто выход из замкнутого круга,
Как будто кто-то смог вселенную зажечь.

Мы смотрим в тишине, как за окном метели
Рисуют белым то, что нам не описать.
Мы в этой тишине так многого хотели,
И в этой тишине смогли друг друга дать.

Пусть внешний мир кричит, пусть спорит и воюет,
У нас с тобой внутри — свой собственный вай-фай.
И сердце в тишине так праведно врачует.
Не говори ни слова. Просто обнимай.

Подъём, работа, ужин, снова сон.
Маршрут построен, выверен, накатан.
Мой организм давно переведён
В режим простого биоавтомата.

Душа сидит на заднем сиденье,
Глядит в окно на серые дома.
Она давно не спорит с управлением,
Давно смирилась, что в тюрьме сама.

А тело действует, решает и смеётся,
И даже плачет по команде «плачь».
И только что-то внутри больно бьётся,
Когда случайный солнечный калач

Прорвётся сквозь свинцовые завесы.
Душа тогда толкает кулаком:
«Эй, выключи! Я тоже хочу в пьесу!»
Но автопилот с ней даже не знаком.

Спасают не великие свершенья,
Не громкий смех и не азартный крик.
А маленькие, тихие решенья,
Что ты себе придумал в этот миг.

Налить по краю кружку с крепким чаем,
И долго греть озябшие ладони.
Мы часто в суете не замечаем,
Как этот мир нас лечит и хоронит.

Поправить плед, включить ночник неяркий,
Открыть ту книгу, где лежит закладка.
И эти мелочи — ценней подарка,
В них есть своя особая разгадка.

Чтоб пережить и бурю, и затишье,
И выдержать любой ментальный бой,
Придумай то, что делает чуть тише
Тот громкий мир, что борется с тобой.

Ты получил диплом, награду, место.
Тебя хвалили, ставили в пример.
Но где-то внутри из старого теста
Растёт твой личный, серый Люцифер.

Он говорит: «Тебе тут не по росту.
Ты всех обманешь, но не самого себя.
Всё это — лишь случайность, просто
Ошибка мира, вышедшего из себя».

И ты стоишь на сцене под огнями,
И ждёшь, что кто-то крикнет: «Он не тот!»
И держишь оборону днями и ночами
От тех, кто никогда и не придёт.

Не бойся, ты не первый в этом зале,
Кто ждёт разоблачения в тиши.
Таких, как ты, здесь целые вокзалы —
Успешных пленников своей большой души.

Когда мой сын разбил случайно вазу,
я обняла: «Не плачь, мой дорогой.
С кем не бывает? Понимаю сразу,
что это просто случай, ангел мой».
Я вижу в этом «любопытство к миру»,
«энергию, что ищет верный путь».
Я уберу осколки, дам зефиру
и помогу про свой проступок позабыть.


Но если в гости к нам придут с ребёнком,
и он толкнёт ту вазу со стола,
внутри вскипит: «Какой же невоспитанный!»
И мысль пронзит, острая, как игла.
Я назову его «гиперактивным»,
«избалованным», «неуправляемым комком».
И буду думать с видом объективным,
что маме нужно строже быть с сынком.

Один поступок. Две прямых оценки.
И обе кажутся единственно верны.
Своим мы ищем светлые оттенки,
чужих макаем в чувство их вины.
Любовь — слепой и гениальный адвокат,
что защитит любое преступленье.
А равнодушие — жестокий прокурор, что рад
казнить за то же самое в одно мгновенье.

Нас учат быть удобными, как мебель,
стоять, где ставят, и молчать в углу.
Чтоб каждый наш порыв и каждый стебель
рос строго вверх, служа добру, не злу.
Чтоб дневники сияли от «отлично»,
а поведение было «приблизительным».
И жизнь казалась ясной и логичной,
понятной, предсказуемой, почтительной.

А после, на уроке литературы,
мы изучаем буйного Есенина.
Поэта пьяной, сложной натуры,
чьи строки — откровения весенние.
Потом на физике — про Ньютона-задиру,
что в школе был ленив и нелюдим.
Но он открыл законы всему миру,
которыми сегодня мы вершим.

Нам говорят: «Не спорь, не прекословь!»
А после — о Джордано Бруно лекция.
О том, как он свою идею-любовь
защищал от огня и от инъекции
сомнений, страха, боли, клеветы.
Он был «неудобным», «непослушным» сыном.
Но мы теперь к планетам на «ты»,
благодаря таким вот дерзким спинам.

И в этом главный жизненный урок,
что скрыт меж параграфов и дат.
Что гений — это огненный росток,
что рвётся к солнцу через все преграды.
И может, тот, кто ставит кляксу смело,
и тот, кто спорит, правду затая,
перевернёт весь мир. И в этом дело.
А не в оценке в графе «Я».

Я так привыкла набирать «люблю»,
что телефон запомнил это слово.
И выдаёт его на первую же «лю»,
как будто в мире нет уже другого.
Я начинаю фразу про «людей»,
а он настойчиво мне предлагает чувства.
Среди моих обыденных идей
большого он видит проблески искусства.

Но что, если однажды автозамена
окажется мудрее, чем я сама?
И эта цифровая гигиена
не даст соврать моим пустым словам?
Я напишу «мне нужно отдохнуть»,
а T9 исправит на «мне нужно быть с тобою».
И обнажит единственную суть,
которую я прячу с такою болью.
Мы доверяем технике свой быт,
свои маршруты, графики и встречи.
А что, если она хранит
все наши недосказанные речи?

Я удаляю буквы, я борюсь
с системой, что всё знает наперёд.
Я прячу в скобки маленькую грусть,
но телефон её распознаёт.
Он предлагает смайлик слёз, когда
я пишу родным, что «дела в порядке».
Он знает, что за этим «никогда»
стоит моё «пожалуйста, вернись украдкой».

И самый страшный текст — не тот, что груб.
А тот, что был исправлен впопыхах.
Когда вместо холодного «забудь»
почти отправилось «ты вечно в моих снах».
Одно неловкое движение пальца,
один не стёртый вовремя предлог —
и вся броня усталой скиталицы
рассыплется у чьих-то милых ног.

Я отключаю функцию подсказок.
Хочу писать всё сама, с нуля, без дублей.
Но в словаре моём, как сотни сказок,
хранится слово «люблю», подчёркнутое углём.