Он шёл без охраны. Впервые за десять лет. Город гудел, но не для него — для толпы, которая привыкла видеть его в бронежилете и с тремя тенями за спиной.
Сегодня он снял всё. Оставил дома даже пистолет. Просто пальто, шарф, лицо без маски.
Он шёл по центральному проспекту, где раньше его встречали выстрелами. Теперь — просто люди. Кто-то кивал, кто-то отворачивался. Один старик сплюнул в сторону. Он не прогибался — не ускорил шаг, не опустил взгляд.

В кафе, где он заказывал кофе, официантка дрожащими руками поставила чашку. Он сказал «спасибо» — простое слово, которое не произносил с тех пор, как стал «боссом». Она вздохнула. Он заплатил и вышел.

На мосту его ждали двое. Молодые, с наглыми лицами. Тот, что слева, достал нож. Тот, что справа, сказал: «Ты конченый».
Он остановился. Посмотрел им в глаза. Не для угрозы — просто чтобы увидеть, как они боятся его не потому, что он прикажет, а потому что он не побежал.
Он развёл руки в стороны. «Бейте».
Они не ударили. Опустили нож и ушли.
Он пошёл дальше — без охраны, без страха, без лжи. Город смотрел ему вслед. Он не обернулся.

Через два квартала он встретил бывшего напарника, который продал его пять лет назад. Тот стоял у витрины, бледный, с пистолетом под курткой. Но когда он увидел, что его бывший босс идёт один, открытый, без защиты, он спрятал руку. Они просто разминулись. Без слов. Без крови.

Он дошёл до набережной. Ветер. Тёмная вода. Он достал телефон, набрал номер, который не набирал с той ночи. Трубку сняли. Он сказал: «Я всё закончил. Жду тебя здесь».
Через минуту подошла женщина — та, кого он потерял из-за всех своих войн. Она взяла его за руку. Он не спросил, почему она пришла. Просто стоял.
Он больше не босс. Он — человек, который вышел из тени и не прогнулся перед ней.
Она молчала. Он тоже. Вода билась о гранит, будто отсчитывала секунды, которых у них не было. Он знал, что за спиной город уже переписывает его историю, но здесь, на набережной, история была только их — общая, оборванная, теперь сшитая одним касанием.
Он спросил: «Ты знаешь, что я сделал?» Она кивнула. «И пришла». — «Я пришла не потому, что ты закончил. Я пришла, потому что ты вышел один. Впервые за десять лет ты не оставил меня ждать в машине».
Он усмехнулся — горько, коротко. Раньше его усмешка была приговором, теперь она просто была усмешкой. Он сжал её ладонь и повернулся к воде. Там, в темноте, не было ни врагов, ни свидетелей — только шум, который не требовал от него решений.

Они стояли долго, пока ветер не вытянул из пальто весь холод. Он подумал: вот и всё. Не финал с грохотом, а тихая сцена, где не нужно быть никем. Город, который гудел для толпы, наконец умолк для него. Он не обернулся. Он и не хотел возвращаться — туда, где кончается человек и начинается должность.

Коль оптимизировать помногу,
Мало что останется в итоге,
Даже, так сказать, скорей всего,
Не останется там больше ничего!

-А что у нас на завтрак, дорогая?
-Чего же пожелаешь, дорогой?
-А что ты можешь?
-Ну, точно не знаю...
Вот, полежать, еще... Как? -
Без тебя, с тобой...

С высокомерными - поддавайся уговорам
-
Зовя докторов, не ищи взаимопонимания
-
Когда нет слов, не входи в доверие
-
С учётом всего, по уши в долгах, - плюй на интриги
-
Выразительно не посредничай
-
За чужой счёт не выставляй за порог
-
Как обычно разминайся
-
Средь бела дня глотай пилюли
-
Меняя повадки, определяй критерии
-
Отведя душу, не бунтуй

Посвящается всем тем, кто всю жизнь искал нечто большее, чем просто дом и одежда, и тем, кто понял, что счастье - это когда всё подходит друг другу.

Дедушкина мудрость

Дед мой, Егор Кузьмич, был человеком простым, но слова его имели вес. Он никогда не говорил много, но когда говорил, то каждое его слово казалось высеченным из гранита. Бывало, сидит он на завалинке, грызет семечки, щурится на солнце и вдруг выдаст:
— Эх, внучек, — говорил он, обращаясь ко мне, восьмилетнему пацану, — Покупай одежду шитую, а избу крытую. Запомни эту поговорку. Она тебе всю жизнь пригодится.
Тогда я, конечно, ничего не понимал. Мне казалось, это просто набор слов. Ну что значит «шитую»? Ведь все вещи шьют. А изба? У нас в деревне все избы были крыты шифером или жестью. В чем смысл?
Дед смеялся, видел мой недоуменный взгляд и добавлял:
— Одежда шитая — это та, что по тебе сшита. Не по лекалам фабричным, а по твоей фигуре. А изба крытая — это не та, где крыша есть, а та, где тепло и сухо. И не просто тепло, а душевно. Понял? Всё должно быть впору. И не только на теле, но и в жизни.
Я кивал, хотя в голове у меня все равно каша. Мне было восемь, и я мечтал о велосипеде, а не о философии.

Прошло тридцать лет. Дед давно умер, деревню, где он жил, стерли с карты, а его слова, как заноза, засели у меня в голове. Я понял их цену только сейчас, когда понял, что вся моя жизнь — это пример того, как не надо жить. Вся моя жизнь — это история о том, как я покупал одежду «не шитую» и избы «не крытые».

Одежда фабричная, но не по фигуре

Первое, что я сделал в своей взрослой жизни, — это уехал из города в столицу. Мне было двадцать, и я был полон амбиций. Я купил себе первый костюм. Это был дешевый, но модный пиджак из магазина масс-маркета. Он висел на мне, как мешок: плечи топорщились, рукава были коротковаты, а в талии я выглядел как пугало.
— Ничего, — утешал я себя, — зато брендовый! Зато лейбл!
Я приехал в столицу и устроился на работу в компанию, которая занималась продажей¦ одежды. Ирония судьбы. Я был менеджером по продажам. Я носил этот дурацкий костюм, пытаясь казаться серьезным и успешным, но внутри я был самозванцем. Я чувствовал, что этот костюм не мой. Он был не по мне. Я в нем был неудобен. Он жал, тер, сковывал движения. Я чувствовал себя так же, как чувствовал себя в этом городе — чужим и неуместным.
Я начал делать карьеру. Я работал по шестнадцать часов в сутки. Я вкалывал, чтобы купить себе вещи получше. Я сменил дешевый костюм на дорогой, от известного бренда. Но и он сидел на мне не идеально. Мне казалось, что я все еще ношу чужую одежду. Ведь даже самый дорогой костюм с вешалки не подойдет вам, если он не сшит по вашей мерке.
Я жил в маленькой съемной квартире. Хозяева сказали мне: «Квартира хорошая, смотри, какая свежая покраска!» И действительно, стены были выкрашены в ядовито-желтый цвет. Потолок был низкий, и я часто бился о люстру. Окна выходили на закопченную стену завода. Это была моя «изба». Не крытая, потому что она промерзала зимой, и я ходил в ней в свитере, а летом в ней было душно, как в бане. Но у меня была «крыша» — формально. Я мог сказать, что у меня есть жилье, но оно не было моим домом. Оно не было «крытым» в дедовском смысле — защищенным, уютным, надежным.

Я влюбился. Ее звали Лена. Она была красивой, умной, амбициозной. Она тоже работала в нашей компании. Я засыпал ее подарками: дорогими духами, сумками. Я водил ее в рестораны. Но она не была «одеждой по фигуре». Она была маской, которую я носил, чтобы казаться лучше. Она любила меня за деньги, за перспективы, за то, что я мог дать ей статус. Она не любила меня, человека с занозами в душе и дедушкиной поговоркой в голове.

Она вышла за меня замуж. Мы купили огромную квартиру. С панорамными окнами. С дизайнерским ремонтом. Это была «изба» с крышей из дорогого металла, но внутри было холодно. Внутри была пустота. Лена сидела в своем кресле, листала журналы, я сидел в своем, смотрел в телефон. Мы были двумя незнакомцами, которые делили одну спальню. Наша жизнь была фабричным костюмом: сшитая по стандартному шаблону, но не по нашим фигурам.

Кризис в тридцать пять

Кризис случился, когда мне было тридцать пять. Лена объявила мне, что уходит. Она нашла себе «более успешного» мужчину. Или не более успешного, а просто другого. Она сказала, что устала быть «частью моего бизнеса».
— Ты никогда не был со мной, — сказала она, собирая чемодан. — Ты всегда был с собой. Ты покупал мне вещи, но ты никогда не покупал мне «одежду по мне». Ты покупал мне ярлыки.
Я смотрел на нее и понимал, что она права. Я был уродливым, скроенным по чужим лекалам существом. Я никогда не был собой. Я всегда пытался соответствовать чьим-то ожиданиям: родителей, общества, начальства. Я носил костюмы, которые мне навязывали, я строил дома, которые были чужими для меня, я жил в жизни, которая была мне чужой.

После развода я остался один. Но странное дело, мне стало легче. Впервые за много лет я мог свободно дышать. Я мог жить не по шаблону. Я снял эту огромную квартиру и купил маленький домик в Подмосковье. Старый, покосившийся, но с участком. Он был похож на избу моего деда. Крыша была шиферная, местами потрескавшаяся, но она была целой.
Я стоял посреди этого запустения, смотрел на обои, отваливающиеся от стен, и вспоминал дедушкины слова: «Покупай одежду шитую, а избу крытую».

Перестройка

Я решил не просто отремонтировать дом, а построить его для себя. Я решил сшить себе жизнь по своей мерке.

Начал я, как ни странно, с одежды. Я нашел старого портного, дядю Мишу. Он работал в маленькой мастерской, которая пахла кожей, шерстью и мелом. Дядя Миша был стариком с добрыми глазами и золотыми руками.
— Мне нужен костюм, — сказал я ему. — Не просто костюм, а такой, чтобы я в нем был самим собой.
Он окинул меня взглядом, как врач пациента.
— Знаю, — сказал он. — Ты из тех, кто носил чужие вещи. Я сейчас сниму с тебя мерки, и мы сошьем тебе новый. Это не займет много времени, но потребует терпения.

Дядя Миша снимал мерки так же, как снимают замеры с земли для строительства дома. Он измерял мой размах плеч, обхват талии, длину рук. Он смотрел на мою осанку, на то, как я стою, как я хожу. Он выяснил, что я всегда горблюсь, потому что привык сутулиться под тяжестью чужого мнения. Он заставил меня выпрямиться.
— Ты не просто шьешь одежду, — сказал он мне. — Ты учишь меня быть собой
— Это все одно, — ответил он. — Сначала ты становишься тем, кто ты есть, потом ты это носишь.

Мы провели с ним три недели. Мы подбирали ткань, которую я выбрал сам. Не модную, не брендовую, а практичную, мягкую, качественную. Это была шерсть серого цвета. Я выбрал её, потому что она мне нравилась, а не потому что она была модной.

Когда костюм был готов, я надел его. Он сидел на мне идеально. Плечи лежали ровно, рукава заканчивались точно на запястьях. Я стоял перед зеркалом и видел не менеджера в пиджаке с вешалки, а человека. Это был я. Впервые я выглядел как я.
Я улыбнулся сам себе. Странное чувство, но я почувствовал, как расправились мои плечи. Я перестал сутулиться. Я стоял ровно и смотрел прямо.

Крыша над головой

Теперь настала очередь избы. Я решил перекрыть крышу на своем домике. Но не просто перекрыть, а перестроить весь дом.

Я нанял не строительную бригаду из города, а местных ребят, которых знал в лицо. Я нанял Семена, который был кровельщиком. Он был человеком основательным, как и мой дед.
— Крышу надо делать так, чтобы не было ни одной протечки, — сказал он, когда мы с ним стояли на чердаке. — Это как шить одежду. Если шов неверный, ткань порвется. Если стык неправильный, будет течь.
Мы сняли старый шифер. Пока мы его снимали, я увидел, как гниют балки. Дом был больным. Он требовал не косметического ремонта, а полной перестройки.
Я решил, что буду делать всё своими руками, но с помощью мастеров. Я хотел прочувствовать каждую доску, каждый гвоздь. Я хотел «примерить» этот дом на себя.
Мы построили новую крышу. Мы использовали качественную, толстую доску, хорошую гидроизоляцию. Мы не экономили. Семен учил меня, как правильно укладывать стропила, как ставить конек, как подшивать свесы.
— Крыша — это не просто верх, — объяснял он, — это голова дома. Если голова в порядке, то и тело здоровое. А если голова болит, то и всё тело хворает.
Я стоял на лесах, прибивая доски, и чувствовал, как тяжелый физический труд очищает мою голову. Я думал не о Лене, не о работе, а о том, как правильно прибить доску, чтобы она не покосилась

В процессе работы я познакомился с соседкой. Ее звали Вера. Она жила одна в соседнем доме. Она была не такой, как Лена. Вера была простой, тихой, но с очень теплым взглядом. Она часто приносила мне пирожки или чай, когда видела, что я работаю до позднего вечера.
Она не была «модной» или «статусной». Она была правильной. Как эта поговорка. Она была как хорошо сшитая одежда: незаметная на первый взгляд, но невероятно удобная и идущая мне.


Первый месяц

Через месяц мой дом преобразился. Крыша была новая, блестящая, коричневая, с аккуратным коньком. Я поставил новые окна, утеплил стены. Я перекрасил дом в приятный темно-зеленый цвет.

Я переехал в него. Я завез немного мебели, которую выбирал сам. Не дизайнерскую, не модную, а удобную. Старый диван, который я перетянул сам, деревянный стол, который я сколотил из дубовых досок.

Я завел кота. Он пришел сам, с улицы, и остался. Я назвал его Степаном. Он был рыжий и наглый, но его мурлыканье в холодные вечера грело мне душу.

Я сидел вечером на кухне, пил чай, слушал дождь, который стучал по новой крыше, и не слышал ни одной капли воды, которая бы упала внутрь. Дом был сухой и теплый. Дом был «крытым» в полном смысле этого слова. Он меня защищал.

И я смотрел на себя в зеркало в прихожей. Я надел свой новый костюм, сшитый дядей Мишей. Я посмотрел на себя и увидел другого человека. Не того, кто бегал за Леной, не того, кто работал по шестнадцать часов, а того, кто спокойно жил своей жизнью.

Случайная встреча

Прошло лето. Я работал на удаленке, не хотел возвращаться в офис. Я вел спокойную жизнь, обустраивал свой дом. Я купил себе новые инструменты, я научился работать с деревом. Я решил сделать себе табуретки. Это было мое хобби.
Однажды я поехал в город за материалом. Я зашел в маленький магазинчик ткани, чтобы купить что-то для штор. Вдруг я увидел Веру. Она стояла у прилавка и рассматривала лен.
— Вера! — окликнул я её.
Она обернулась и улыбнулась. Её глаза засветились.
— Здравствуй, — сказала она. — Я видела, какой у тебя дом стал красивый. Ты хорошо постарался.
— Спасибо, — ответил я. — Это все благодаря тебе. Твои пирожки мне помогали.
— Пирожки не строят дома, — засмеялась она.
— Они помогают строить настроение, — возразил я.
Мы поговорили. Она рассказала, что шьет на заказ. Она была портнихой! Я удивился, но потом понял, что, возможно, это не случайность.
Я предложил ей помощь. Она смутилась, но согласилась. Мы поехали к ней домой. Она жила в маленьком уютном домике, в котором всё было не по стандартам. У неё был старый манекен, на котором висело недошитое платье. Вокруг лежали катушки ниток, лоскутки ткани.
Она показала мне свою работу. Это было не массовое производство, это было искусство. Она создавала вещи, которые были сшиты с любовью. Она шила для конкретного человека, учитывая его особенности.
Я смотрел на её руки и понимал, что это и есть та самая «одежда шитая». Это не про бренды и лейблы, это про соответствие.

Сшивание душ

Мы начали проводить больше времени вместе. Я помогал ей по хозяйству, она помогала мне с выбором тканей для штор. Мы вместе ездили на рынок, покупали продукты, гуляли по осеннему лесу.

Я рассказал ей свою историю. О том, как я гнался за успехом и потерял себя. О том, как я понял, что такое «изба крытая».

Она рассказала мне свою историю. Она была замужем за военным, который часто пропадал в командировках. Он оставил её ради другой женщины. Она пережила это тяжело, но не сломалась. Она научилась быть счастливой в одиночестве. Она научилась шить себе платья, которые были ей по фигуре, и жить в доме, который был ей по душе.

— Знаешь, — сказала она как-то вечером, когда мы сидели у меня на веранде, — мы с тобой как два недошитых костюма. Нас выбросили на улицу, потому что мы не подошли по мерке, но мы нашли друг друга и теперь мы можем сшить что-то целое.
Я посмотрел на неё. В лунном свете она казалась прекрасной. Не внешне, а внутренне. Она была настоящей. Не как Лена, которая была глянцевой картинкой.
Я взял её за руку. Она не отдернула. Я почувствовал тепло, которое не могло быть заменено ничем. Это было то самое чувство «впору». Оно не было показным, оно было настоящим.

Жена за рулём. Рядом муж.
Засаду ГАИ миновали.
-Давай, поморгай встречным, уж!
Да нет, не глазами, огнями!

-Кто может домашнего друга
О четырёх лапах назвать?
Тут Вовочка поднял руку:
-Ну, кто, Вова, это?
-Кровать!

Пошел Степанов, алкоголик,
Нечёсаным, небритым, неумытым,
-Визит не отдавать нехорошо -
С ответным к белкам он пошел, с визитом

- Скоро от заказчика
Получим мы ответ
Станем править...
-Миром?
-Нет, Андрей, макет.

Сентябрь желтеет в тонкое окно
Ярчайшим вместилищем света.
Прогнозы твердят, что коротко оно,
Лишь отзвук прошедшего лета.

Но я не верю хмурым цифрам дня,
Где солнце как скупой должник.
Ещё полмира греет у огня,
И крепок лист, совсем ещё не сник.

Вон там, за плёнкой тонкой тишины,
Стекло дрожит от звона паутин.
Ещё не все деревья сочтены,
И неба августОвский палантин.

Ах, бабье лето - воровство и дар,
Когда природа тянет время вспять.
Забыв, что скоро схлынет солнца жар,
Подарит пряжу вечера, чтобы прясть.

И прясть её вплоть до закатной мглы,
Пока в окне не вспыхнет жёлтый жгут.
Прогнозы лгут, как лгут одни послы,
И только стёкла, коль чисты, не врут.

Смотри: луч замер в толще белой рамы,
Не смея тронуть пыль на подоконнике.
Ему велят - уйди, но он упрямо
Висит, как занавес на нитке тоненькой

И этот ниткой связанный свет,
Как в детстве - бабушкина нить,
Не оборвётся, нет, покуда в доме есть
Чего нельзя внезапно разлюбить.

Так пусть же в этом временном раю
Окно горит, и свет не гаснет вовсе.
Я не прощаюсь, я живу в краю,
Сентябрь не осень где, а осень после.

И если прогноз ошибается в срок,
И краткость его - просто слово,
То бабье лето есть наш потолок
Широкого, очень, покрова.

Пусть стужа копится за краем рам,
Пусть время тает, как река.
Окно - не рамка, а тёплый храм,
Где свет не смотрит на века.

И если завтра ветер оборвёт
Последний луч с последней паутины,
Я всё равно услышу небосвод,
Как он поёт про нас, про нас, влюблённым гимном

Всучивай, смещая акценты
-
Страшась повториться, прирастай корнями
-
Условно вытягивай душу
-
Окопавшись, спохватывайся
-
Умоляя одуматься, насмехайся
-
Плавно закатывай сцены
-
Дыша на ладан, отрывайся от масс
-
Хоть и неудобно, гнушайся грязной работы
-
Не оглашай замыслы, а заводи знакомства

Вот и дождик пошел,
Тучке вслед,
Без перерыва, она ела
На обед.

Гаишник водителя остановил:
Документы, чтоб тот предъявил
-Их отдал вам на прошлой неделе,
Что, уже потерять их успели?

Мемуары "Идущий по граблям",
Я ещё напишу как-нибудь.
В них не будет ни славы, ни ляпов,
Только правда, чтоб легче уснуть.

Бился , как, опишу лбом об стену,
Грабли били как не щадя лба.
Собирал как по куче я смену,
Чтоб встать, где упала судьба.

Будет там глава про "умный план",
Рухнул, что, словно карточный дом.
Про друзей, тех, что шли на таран,
Я всё думал - куда ж мы прём?

Без прикрас розоватых очков,
И без фальши: "я всё знал давно".
Там от горьких, лишь соль, вечеров,
И от грабель звон как эхом в дно.

А в финале, перечитав труд,
Улыбнусь, глядя я, в небосвод:
Грабли все, что меня сильно бьют -
Лишь урок идти просто вперёд.

Условно вытягивай душу
Как нить из раны, не спеша,
Где каждый узел - опыт, суше
Чем клятва, в чреве шалаша.
Она вся рёбрами, как птица,
Которую не греет даже кровь.
Тяни - и пусть не разлетится
На части, слыша вновь и вновь

Тот первый крик, что горло перерезал,
Когда тебя из тьмы протаскивал отец.
Тяни, пока не станет легче грузом,
Пока в груди не стихнет тот свинец.
Душа не кукла, не билет в кино,
Она чернила, что не сохнут в веках.
Тяни её, как тянут полотно,
Не разрывая в яростных рывках.

Она хрустит, как лёд на реках в марте,
Она звенит, как колокол без стен.
Ты вытяни её из липкой ваты
Обыденных и подло-тихих стен.
Не бойся, что она поймает нож
И перережет нить твоих молитв
Тот, кто души не вытянет, ничтожен,
Как лист, засохший на ветру обид.

Тяни её за левый край, за правый,
За самый тонкий и дрожащий стебель.
Она - огонь, что не бывает ржавым,
Она - твой крест, твой стяг, твой жёсткий жребий.
Условно - значит, не до дна,
Но до того, как небо станет ниже.
Тяни, пока не кончится струна,
Пока не вспыхнет вечный свет на крыше.

Тяни, пока не дрогнет горизонт,
Пока не сдастся ночь в твоей ладони.
Душа не то, что видит блёклый зонд,
А то, что выжигает дни в агонии.
Она скользит как масло по металлу,
Она кричит как вой перед грозой.
Ты вытяни её из плена зала,
Из тесноты, где дышит лишь герой,

Который сам себя не верит в кандалы
Из фраз, что мать шептала в колыбели.
Тяни - и станет слышно, как сквозь стены
Проходит ветер, не встречая стен.
Тяни - и станет видно, что нет плены
Той, что держала в обречённом плену.
Ты вытяни её, как тянут слово

Из горла, где застряло навсегда,
И станет просто, молодо и ново,
И смоет с глаз невидимая вода
Всё то, что лгало, гнило и скорбело.

Условно вытяни - но будь жесток
К себе, к своей изношенной гортани.
В конце пути не будет эпитафий -
Лишь нить твоя, что светится в тумане.

Она не порвётся, если ты не струсишь,
Она не выпадет, пока ты жив.
Тяни - и сердце станет вдруг как фугас,
Что взрывом прорастает в этот стих.
И вот душа уже не та, что прятал
В кармане сером между ложью и бедой.
Она твой посох, твой последний атом,
Твой выдох, что не требует второй.

Тяни. Не выпускай. Не разрывай.
Пускай болит - так рождаются созвездья.
Условно - да. Но в этом слове тай
Твоей свободы звёздные окрестья.

Не грози местью, ожидай лишь помощи,
Когда твой гнев - как факел в темноте,
Он жжёт не тех, кто ранил в пропасти,
А лишь твои желания в мечте
Клинок оставив в ножнах из молчания,
Не точи сталь на острие обид.
Месть это эхо, что без покаяния
Твой собственный же голос исказит.

Ты жди не помощи слепой и жалкой,
А той, что в небесах уже плывёт,
Как дождь над выжженной, немой гадалкой,
Что прокляла свой собственный расчёт.
Пусть время лекарь, но не мститель хмурый,
Ведь не шипы оно растит всё , а цветы.
Твой враг увянет под своей же бурей,
Ты расцветишь из общей пустоты.

Не проси кары у ночных порогов,
Не зажигай свечу чужой беде.
Тот, кто готовил мрачные дороги,
Увязнет сам в своей же борозде.
А ты смотри, как небо тихо сеет
В твои ладони зерна доброты.
Не мсти - жди, пока само светлеет,
Придёт и помощь с той же высоты.

Когда твой гнев уляжется в молчанье,
Услышишь ты, как мир к тебе идёт.
И в том ответе - не твоё страданье,
А то, что вечность молча подаёт.
Не грози местью - это слабость злая,
Она связует лишь с твоим же злом.
А жди, как утро ждёт, не понукая,
Когда заря восходит над челом.

И если помощь не приходит сразу,
Ты знай: она уже в твоей груди.
Ты сам себе - и молот, и алмаз,
И то, что спасёт, внутри, не позади.
Так отпусти, не выжигай в ответе
Слепую месть - она твой же капкан.
Жди помощи и в утреннем рассвете
Увидишь, что никто тебе не дан.

Ты сам себе - и помощь, и ответ,
Ты сам себе- и берег, и волна.
Не грози местью: в этом мире нет
Судьи, что мстит, есть только тишина.
Она придет не в громе, не в пожаре,
А в тихом шаге, в свете за окном.
И ты поймешь: не месть тебя состарила,
А то, что ждал, и стал самим собой

Собираясь с силами, не переливай из пустого в порожнее
-
Жди команды и не распыляйся
-
Ради флирта несись галопом
-
Маскируя намерения, не откалывай номера
-
Раскрывай свои тайники и обучай неопытных
-
Вообразив о себе, не вставляй палки в колеса
-
Совет - не колобродь
-
Встретив ложь, зубоскаль
-
Соглашаясь участвовать, не будь вне конкуренции
-
Не даруй свободу, а рапортуй о достижениях
-
Не соблюдай распорядок, а только улыбайся

Ради флирта несись галопом,
Пусть копыта стучат о паркет,
Ты - не всадник с особым уклоном,
Ты - курьер, что несёт не ответ.
Разметай веера комплиментов-
Конфетти из чужой руки,
Но в глазах - только профиль момента,
А не лента любовной строки.

Ты - наездник с осанкой лихою,
Шпоры - рифмы, узда - острота,
Ну, а дама - не крепость святая,
А всего лишь пустая черта.
Пусть она засмеётся невольно
На твой слог, что щекочет, как хмель,
Ты же в танце - лишь тело, не воля,
И в ладонях - не сердце, а цель.

Не жалей ни галопа, ни пыли,
Ни усмешек, ни пафосных фраз,
Ведь флирт - это где-то в бессилье
Зеркала, что не видит нас.
Ты летишь, а подкова звенит,-
Как монета в колодце желаний,-
Но в конце - только пена и стыд-
От несыгранных тонких признаний.

Так несись же, отбросив сомненья,
Где аллюр - это вечный экстаз,
И в финале - лишь легкое тенью
То, что вмиг потеряет свой лаз.
Ни геройства, ни грусти, ни такта -
Только выдох, рванувший в галоп,
И весь этот блеск - это факт, что
Флирт - есть выстрел в пустой горизонт.

Мучаясь совестью, коси под психа
-
Располагая сведениями, липни
-
Не сочетай приятное с полезным, а черствей душой
-
Запланированно излагай суть
-
Попутно заламывай цену
-
Не исключай риск, а обостряй отношения
-
Занимайся самообразованием, а не пускайся в авантюры
-
Веди дневник и не пытайся напугать
-
Спозаранку пересаливай
-
Воровато не мешайся
-
Под напором кощунствуй
-
Из мести не втирай очки
-
Выпрашивая, не выезжай на эрудиции

Береги, без зазрения совести, козыри,
Сдаст колоду когда беспощадный день.
В тени триумфов чужих, и в пыли, и не в золоте,
Не трать на ветер то, что дано не на лень.
Держи их под сукном, где сырость и молчанье,
Где взгляд не сыщет блеска, но рука - вес.
Пусть враг считает, козырь - лишь преданье,
Пусть он готовит месть, но не найдёт прорех.

Не открывай лица, когда играет шулер,
Не раскрывай резерв, когда дымит финал.
Твой козырь - это шёпот - весит больше пули,
Но он не для толпы, что жаждет карнавал.
Беречь - не значит прятать в склеп или в темницу,
Ведь козырь умирает в заточении стен.
Держи его как зверя, что может вмиг родиться,
Но спит до той поры, пока не рухнет плен.

Потребует, коль, мир весь козырь разом,
Отдай не весь, а лишь теневой след.
Играй, как будто смерть уже расставила приказы,
Но знай: твой главный козырь - чего в тебе нет.
Он не победа, не алмаз, не дар фортуны,
Не козырь, а провал, что ты в себе растил.
Колодец вместо слов, где вздохи-струны,
Он - то, что ты не тратил, потому что не просил.

Без совести зазрения - значит, без пощады
К себе и к тем, кто требует твой козырь вслух.
Игрок ты, ставка - не богатство, не награды,
А право самому решить, кто прав, кто пух.
Но жить иначе, в карте, где не нужен выигрыш,
Где нет соперников, лишь ты и белый свет.
Твой козырь не приём, не трюк, а честный выверт:
Ты всё, что у тебя есть. Больше - нет.

-Подсудимый, вы делились
С соседями снедями?
-При покупке мне сказали:
Травить лучше с соседями!

-Доктор, рюмку опрокинуть
Перед едой, опасно?
-Рюмку - нет,
А есть не нужно
Чрезмерно часто!

На собрании родителей спросили папу Вовы
Кем работает, где, может что сделать для школы?
-Прокурор - ответил папа, как всем полагается,
Оказалось так, что школа ни в чём не нуждается!

Андрей Громов стоял на обочине дороги, втягивая холодный горный воздух. Пахло сырой землей и кедровой смолой. Он не был в долине Кедар двадцать лет - с тех пор, как увезли тело отца. Здесь ничего не изменилось: те же серые скалы, те же кривые дома, тот же ветхий мост, висящий над пропастью, как сломанная челюсть.
Телефон завибрировал в кармане куртки.
- Громов, ты уже там? - голос директора бюро, Леонида Марковича, был сухим, как старый кедр. - Правительство подписало контракт. Мост через Чертово Ущелье - твой. Отказаться нельзя.
Андрей промолчал. Он смотрел на мост, который был единственным переходом через ущелье, - старый, с деревянным настилом, перекосившийся. По нему на осле проезжал какой-то старик. Если он свернет на метр в сторону - конец.
- Финансирование идет из страховой выплаты, - продолжил Леонид Маркович. - За аварию 2006 года. Ты понимаешь? Компания тогда выплатила все, что положено. Теперь государство выделило эти деньги на строительство нового моста. А ты - главный инженер. Это приказ, Громов. Не просьба.

Андрей зажмурился. 2006 год. Отец - Николай Громов, главный инженер той же конторы, стоял на опоре №4, когда мост пошел вниз. Андрей в тот день поссорился с отцом. Отец хотел перепроверить расчеты, а Андрей сказал: «Все сходится, пап. Не тяни время. Подрядчики ждут». Отец тогда улыбнулся: «Цифры сходятся, сынок. Но запас прочности -не в цифрах. Он в честности»
Это были его последние слова. Через три часа мост обрушился.
-Я согласен, - сказал Андрей в трубку.
Он знал, что не может отказаться. Потому что это место поглотило его отца - и теперь поглотит его самого.


Долина Кедар была изолирована от внешнего мира. Горы окружали ее с трех сторон, и только узкий каньон с вечным ветром соединял ее с остальной страной. Дорога шла через старый мост, построенный еще в пятидесятых. Мост шатался при каждом порыве ветра, но местные жители не могли его заменить - у них не было ни денег, ни влияния.

Андрей снял номер в единственном в долине пансионе - «Кедр». Комната пахла плесенью и табаком. На подоконнике лежала пыльная папка - архив местной библиотеки. Он заказал чай и открыл папку. Это были чертежи старого моста, выполненные рукой его отца.
Андрей провел пальцем по линиям. Отец всегда рисовал тонко, почти ювелирно. Но на одном листе - опора №4 - Андрей увидел карандашную пометку, сделанную явно позже:
"Проверить закладку опоры №4. Не сходится с геологией".
Андрей перевернул лист. На обратной стороне кривой набросок, почти нечитаемый: "Кто-то подменил отчет. Завтра иду в комиссию".
Он застыл. Дата на наброске - за день до аварии.
В дверь постучали. На пороге стоял местный бизнесмен Марат Алиев - полный мужчина с масляными глазами, в дорогом костюме.
- Андрей Николаевич? - Алиев улыбнулся, но улыбка не касалась глаз. - Я владелец транспортной компании. У нас в долине все перевозки через меня. Поговорим?
Андрей закрыл папку.
- О чем?
- О мосте. - Алиев прошел в комнату, не дожидаясь приглашения. - Вы собираетесь строить новую дорогу. Понимаете, это изменит все. Мои грузовики будут не нужны.
- Вы хотите, чтобы я отменил проект?
Алиев рассмеялся - громко, фальшиво.
- Боже упаси. Я просто предлагаю сотрудничество. Чтобы мост строили медленно. Долго. С перерывами. А вы, как инженер, могли бы указывать на технические сложности. Так вам будет удобнее.
Андрей посмотрел на папку с чертежами отца. Внутри что-то сжалось.
-Я вам отвечу завтра, - сказал он. - Мне нужно подумать.
Алиев кивнул и вышел. Андрей остался один. Он открыл папку снова и прочитал записку отца еще раз: "Кто-то подменил отчет".
Он знал, кто это мог быть. И знал, что теперь находится в самом центре этой истории.


Андрей не мог спать. Он лежал на кровати, глядя в потолок, на котором от лампы дрожала тень. Через открытое окно дул ветер - тот самый, что гулял по ущелью.
Он встал, надел куртку и вышел в ночь. В долине было темно, только редкие фонари у подножия горы. Он шел по тропе к мосту, чувствуя, как камни скользят под ногами.

Старый мост висел над пропастью. Андрей подошел к его началу, положил руку на натянутый трос. Металл дрожал - мост держался на последнем дыхании.
Внизу, в ущелье, темнела вода - ручей, который бурлил после дождей. Именно здесь, на этой высоте, когда-то стояла опора №4. Андрей смотрел вниз, и в глазах темнело. Он представил, как отец стоит на краю, чувствует, как металл идет вниз, и смотрит вверх - на сына, который по ту сторону, на мосту, который не упал. Потому что отец вытолкнул его, а сам остался.
Андрей закрыл глаза.
- Прости, пап, прошептал он.
Ветер ответил свистом, и мост скрипнул.


На следующий день Андрей отправился в местный архив - маленькое здание, притулившееся к подножию горы. Архивариус - старик по имени Тимофей - встретил его равнодушно.
- Что ищем?
- Записи геологической экспедиции 2005 года. По опоре №4.
Тимофей покосился на него.
- Это старый мост? Тот, что рухнул?
- Да.
Тимофей помолчал, потом достал из шкафа пыльную папку.
-Вот. Но скажу честно: отчета по опоре №4 здесь нет. Только общий.
Андрей открыл папку. В ней были геологические карты, отчеты, но не было страницы с данными по закладке опоры. Он перелистал - пустота.
- А есть ли копии? - спросил он.
- Нет. Это единственный экземпляр. - Тимофей снял очки и протер их. - Я помню, что в тот год к нам приезжал кто-то из института. Молодой человек. Спрашивал про ту же опору. Я сказал, что отчет у главного геолога. А он сказал: «Отчета больше нет. Я его видел. Он был подделан».
Андрей поднял глаза.
- Кто это был?
-Он не назвался. Сказал, что работает в мостостроительном бюро. - Тимофей пожал плечами. - Я подумал, что это ваш отец. Но он не оставил имени.
Андрей взял папку и вышел. Он шел по улице, сжимая бумаги, и думал о том, что отец знал правду за день до смерти. Но не успел рассказать. А теперь - двадцать лет спустя - эта же правда лежала перед ним.
Он пришел в номер, сел за стол и начал делать собственные расчеты. Он заново проверил все данные, которые были в архиве. И в два часа ночи нашел то, что искал.

Под опорой №4 была карстовая полость - гигантская пустота в грунте, которая не была указана в официальном отчете. Если бы мост строили по этим данным, он бы рухнул при малейшем сейсмическом толчке. Кто-то знал об этом. И кто-то сознательно занизил коэффициенты, чтобы мост построили быстрее и дешевле.
Андрей посмотрел на подпись главного геолога того года. Алиев.
Он сжал лист так, что бумага смялась.
-Значит, отец был прав, - прошептал он.

Виктория вернулась через две недели. Она приехала не на «Ниве», а на попутном грузовике, чтобы не привлекать внимания. В её багажнике были два конверта: один с лабораторными анализами, другой — с заключением независимого геологического центра, подписанным тремя экспертами.
Они встретились в той же точке - у моста через реку, на окраине посёлка. Андрей ждал её, прислонившись к ограждению. Он не спал трое суток - глаза воспалены, щетина на щеках, но в глазах - твёрдый, холодный огонь.
- Вот, - Виктория протянула ему папку. - Анализы грунта из скважины под опорой №4. Карстовая полость подтверждена. Объём - порядка двухсот кубических метров. Это не просто пустота - это провал, который должен был быть обнаружен ещё на этапе проектирования.
Андрей открыл папку, пробежал глазами по цифрам. Потом поднял взгляд на Викторию.
- А это?- он указал на второй конверт.
- Заключение экспертов. Я попросила их сравнить с данными официального отчёта. Они обнаружили расхождение в 0,7 метра на глубине заложения опор. В официальном отчёте указано, что скальное основание находится на глубине четырнадцать метров. Фактически - на четырнадцать метров семьдесят сантиметров. Это не техническая ошибка. Это сознательное искажение данных.
Андрей закрыл папку и прижал её к груди.
- Спасибо, Витка. Ты не знаешь, сколько это значит.
- Я знаю, — сказала она. - Твой отец был хорошим человеком. Он не должен был умереть.

Они стояли молча, глядя на реку. Вода была холодной, серой, но утренний свет уже начинал золотить вершины гор.
- Комиссия заседает через три дня, - сказал Андрей. - Мне нужно успеть в областную администрацию до конца недели. Но я хочу, чтобы ты поехала со мной. Как свидетель - ты провела экспертизу.
Виктория кивнула.
- Хорошо. Но ты должен понимать: когда ты покажешь это, они попытаются всё замять. У тебя будет один шанс. Если они не захотят слушать - тебя просто выгонят, и все бумаги "потеряются".
-Я знаю, - ответил Андрей. - Поэтому я не понесу бумаги туда. Я понесу их в другое место.

Через три дня, в десять утра, в областной администрации должна была состояться встреча рабочей комиссии по реконструкции моста в ущелье Кедар. В повестке - несколько вопросов, в том числе - утверждение изменённого проекта Андрея.

Он пришёл в здание администрации за час до начала. В фойе - высокая стойка из тёмного дерева, охранник у входа, длинный коридор с кабинетами, из которых доносились приглушённые голоса.
Андрей прошёл в зал заседаний - большой, с длинным столом, накрытым зелёным сукном. На стене - герб области, портрет губернатора в золочёной раме. На столе - стаканы с водой, папки с документами, таблички с фамилиями.
Он сел на своё место - ближе к концу стола, там, где обычно сидят проектировщики.

В зал постепенно начали собираться. Сначала - инженеры областного управления, потом - представители подрядчика, потом - чиновники. Андрей узнал многих: они были на совещаниях, когда обсуждали реконструкцию.

В половине одиннадцатого в зал вошёл Марат Алиев.
Он был одет в дорогой тёмно-серый костюм, белая рубашка, запонки из титана. Ему было под шестьдесят, но выглядел он крепким, подтянутым. Лицо - с крупными чертами, тяжёлым подбородком, но глаза - узкие, тёмные, холодные. Он улыбнулся, обменялся рукопожатиями с несколькими чиновниками, затем сел во главе стола
Андрей смотрел на него прямо. Алиев, заметив взгляд, поднял бровь - как будто удивляясь, что какой-то молодой инженер смеет смотреть ему в глаза.
Заседание началось. Говорили о сметах, о графиках, о поставках материалов. Андрей ждал своего момента. Он не перебивал, не встревал. Он сидел, положив руки на папку с анализами, и слушал.
В конце повестки председатель - заместитель губернатора, сухощавый мужчина с безупречным пробором - спросил:
- Есть ли у проектировщика какие-либо замечания по текущему проекту?
Андрей поднялся.
- Есть. Я хочу доложить комиссии о результатах независимой геологической экспертизы, проведённой по моему запросу.
В зале повисла тишина. Заместитель губернатора поморщился.
- Независимой? У нас в области есть аккредитованные институты. Зачем нужна ещё какая-то экспертиза?
- Потому что официальные данные были искажены, - ответил Андрей.
Он открыл папку, разложил на столе листы. Чиновники зашевелились, зашушукались.
Алиев не изменился в лице. Он смотрел на Андрея, и на его губах застыла едва заметная улыбка - как будто он знал что-то, чего не знали остальные.
- Что вы хотите этим сказать? - спросил председатель.
- Я хочу сказать, - произнёс Андрей, - что в официальном геологическом отчёте, на основании которого был построен мост в ущелье Кедар, есть сознательное искажение данных о глубине скального основания под опорой №4. Согласно отчёту - четырнадцать метров. Фактически - четырнадцать метров семьдесят сантиметров. Это расхождение не техническое - оно подогнано под упрощённую конструкцию. И именно оно стало причиной обрушения моста.
По залу прокатился ропот. Заместитель губернатора побледнел.
- Это серьёзное обвинение, - сказал он. - У вас есть доказательства?
- Да, - Андрей выложил на стол второй пакет документов. - Заключение независимого центра, подписанное тремя экспертами. Образцы грунта, отобранные непосредственно из скважины на месте старой опоры №4. А также - вот.
Он протянул председателю копию записки отца.
- Это записка главного инженера проекта, моего отца. Она была написана за день до его гибели. В ней он сообщает, что обнаружил подмену геологических данных, и что собирается доложить об этом в комиссию. На следующий день мост обрушился.
В зале стало совсем тихо. Было слышно, как вентиляция гудит под потолком.
Алиев медленно откинулся на спинку кресла. Его улыбка исчезла. Он посмотрел на Андрея - прямо, без притворства.
- Вы обвиняете конкретного человека? - спросил он.
- Я обвиняю систему, - ответил Андрей. - Но если вы хотите услышать фамилию - то в официальном отчёте стоит подпись главного геолога. Фамилия - Алиев. Вы ведь его родственник?
Тишина стала оглушительной.
Алиев медленно поднялся. Он был выше Андрея на полголовы. Он наклонился вперёд, опёрся руками на стол и сказал - тихо, так, что слышали только те, кто сидел рядом:
- Вы, молодой человек, только что подписали себе смертный приговор.
Андрей не отвёл взгляда.
- Я уже это сделал, когда решил найти правду.
Алиев усмехнулся и повернулся к председателю.
- Продолжайте заседание. Это не имеет отношения к текущей повестке.
Но заседание уже было сорвано. Заместитель губернатора поднялся, объявил перерыв и вышел в коридор, не глядя на Андрея. За ним потянулись остальные - кто-то отводил глаза, кто-то шептался.

Андрей собрал документы, сложил их в папку и направился к двери. На пороге его догнал помощник председателя - молодой человек с нервным взглядом.
- Андрей Николаевич, - сказал он вполголоса. - Я бы на вашем месте уехал сегодня же. Ночью. У меня есть знакомые в полиции - они говорят, что на вас готовят заявление. Какое-то административное, но всё же.
Андрей посмотрел на него.
- Спасибо за предупреждение. Но я не уеду.

Он вышел из здания администрации на улицу. Стоял солнечный день. На площади - машины, люди, жизнь. Андрей достал телефон и набрал номер Виктории.

- Витка, это всё. Я предъявил документы. Теперь либо они замнут дело, либо - по закону. Но я знаю, что Алиев не остановится.
Андрей, - голос Виктории был взволнованным, - я только что получила сообщение. Кто-то угрожает мне. Требует, чтобы я уничтожила образцы.
- Что ты сделаешь?
- Я не уничтожу. Но я уезжаю сегодня ночью. Мне нужно спрятаться. А ты - не ходи один. Найди людей, которым можно доверять. Ты не должен оставаться один.

Андрей стоял на площади, держа телефон в руке. Вокруг - солнце, шум, движение. Но он чувствовал, как вокруг него сжимается кольцо.
---
06.09
--
Утро начиналось в четыре тридцать. Андрей не мог уснуть, хотя накануне залил уже треть фундамента. Лёжа на раскладушке в вагончике, он смотрел в потолок, где на фанерной плите мелом была нарисована схема опоры №4. Белая линия - та самая, двойная, которая теперь шла от скального основания до самого верха.
Он поднялся. Натянул куртку, вышел. Ущелье в этот час выглядело как огромная рана в земле — серые склоны, туман внизу, где когда-то всё оборвалось.
Подрядчики уже ждали его у края.

- Андрей Николаевич, - бригадир Петрович, человек с лицом, дублёным всеми ветрами, подошёл первым. Он говорил медленно, будто выдавливал слова из камня. - Мы тут посчитали. Ваш проект - это двойной расход бетона на эту опору. Мы сдаём в срок, но если вы настаиваете, придётся перенести график на три недели.

Андрей повернулся к нему. Восемь дней подряд он не видел никого ближе, чем на расстоянии метра, и всё равно не чувствовал дистанции. Усталость была как стена.

- Петрович, - сказал он тихо. - Я не прошу вас сделать это быстрее. Я прошу сделать это так, чтобы через двадцать лет никто не пришёл сюда снимать обломки.
- Вы думаете, я не понимаю? - вдруг зло бросил бригадир. - Я здесь был, когда упал ваш отец. Я стоял на опоре, а он кричал мне: «Отойди!» Я успел отпрыгнуть, а он - нет. Вы думаете, я не знаю, что такое эта дыра?
Андрей замолчал. Впервые за всё время кто-то сказал это вслух.
-Значит, вы тем более знаете, что я не могу иначе, - ответил он
Петрович выдохнул, смачно сплюнул в сторону, но кивнул. Он повернулся и закричал на своих: "Слышали?! Двойной запас! Работаем так, будто тут каждый из вас стоит на этой опоре!"
День прошёл в бетонной пыли, в рокоте бетононасосов, в резком запахе свежего раствора. Андрей стоял на краю площадки, внизу - пропасть, в которой плавал туман. Он видел, как бетонная масса ложится в опалубку, как арматура принимает на себя будущую нагрузку. Он смотрел на это и не чувствовал ни облегчения, ни гордости. Только глухую, ноющую тяжесть где-то в груди.

Вечером Вика поднялась на площадку. Она была в оранжевой каске, волосы собраны в тугой хвост, на щеке - тёмное пятно от грунта.
-Ты выглядишь хуже, чем в день похорон, - сказала она без предисловий.
- Спасибо.
-Я не шучу. Ты перестал спать
- Я сплю.
- Три часа. И то - стоя.
Андрей сел на бетонный блок, спиной к ущелью. Вика села рядом.
- Ты знаешь, что Алиев подал апелляцию? - спросила она.
- Пусть подаёт. Данные не подделаешь.
- Он говорит, что ты «сын инженера, который устроил аварию из-за личной неприязни».
Андрей усмехнулся. Звук получился сухим, как шелест песка.
- Пусть говорит.
- Андрей. - Вика повернулась к нему. - Ты не обязан нести это в одиночку. Ты сделал всё, что мог.
- Я не сделал ничего, - тихо ответил он. - Я просто исправил ошибку. Но это не моя заслуга. Это - исправление долга.
Он встал. Прошёл к краю площадки. Внизу ущелье было тёмным, бездонным.
- Я должен был быть здесь тогда, - сказал он, не поворачиваясь. - Вместо него.
- Ты не можешь знать, что бы произошло.
-Я знаю одно. - Он обернулся. - Он хотел проверить ещё раз. А я сказал, что всё сходится. Я был уверен. Я был так уверен, что он поверил мне и остался проверять один. Если бы я не сказал тогда, он бы взял с собой ещё людей. Или не пошёл бы вовсе
Вика молчала. Ветер трепал её хвост.
- Ты не отец, - наконец сказала она. - И ты не должен быть им. Ты - сын. И ты сделал то, что он не успел. Может, это и есть его запас прочности - тот, который он искал.
Андрей долго смотрел на неё. Потом кивнул. Один раз, коротко. И пошёл к бетононасосу, потому что внизу уже заводили моторы - начиналась ночная смена.

Ночью он снова стоял на краю ущелья. На этот раз не один. Рядом был Петрович, и они молчали.
Через два дня, когда опора №4 была полностью залита, Андрей положил руку на холодный бетон и закрыл глаза. Внизу, в тумане, был только шум воды. Он подумал: если бы отец стоял здесь сейчас, он бы улыбнулся? Или тоже промолчал?
Он не знал ответа.

Из мести не втирай очки,
Пусть правда колет, как булавки.
Не подгоняй свои стишки
Под чьи-то злющие оправки.

Твой яд не в злобе, а в уме,
В холодном, трезвом превосходстве.
Ты не ищи врага в тюрьме,
А утопи в его ничтожстве.

Он сам себя перехитрит,
Запутавшись в своих же петлях.
Твоя же месть - не гнев, а щит,
Что отражает все в ответах.

Не унижайся до обид,
Теряя гордость в грязной драке.
Тот, кто презреньем не убит,
Уже в могиле, в полумраке.

Не трать на низость свой запал -
Он для высот, он будет жечь.
Пусть будет холоден твой вал,
Но меток взгляд, у точных встреч.

Ты не втирай очки - смотри,
Как сам падет твой враг в бессилье.
Твой меч - молчание внутри,
Твой яд - спокойное бессилье.

И если месть нужна тебе,
То пусть она будет как лед -
Без лишних слов, в своей судьбе,
Где время счет свой подведет.

Сидят три вороны
И точат лясы
Одна говорит:
-Вот, купила часы!
Вторая в ответ:
-Я купила корову!
А третья молчит,
Душит зависть здорОво...
На следудщий день:
-Ах, корову украли!
-Часы потеряла! -
Ей вторит другая
А третья, взглянув на часы, говорит:
-Почти уже час!
Мне корову доить!

Не меньше других не объясняй своё поведение
-
Опирайся на коллектив и не надейся проскочить
-
Маневренно давай тягу
-
Убивай на месте, но не играй словами
-
Чтобы убить двух зайцев, смешливо конкурируй
-
Удивляй возможностями, но не чуди
-
Увильнув, бей по рукам
-
Лелея надежду, береги слова
-
Взывая к разуму, не заставляй дрожать
-
Вывернувшись, разноси слухи
-
Не перехваливай, а кипи энергией
-
Урывая кус, не затягивай время

Она научилась молчать задолго до того, как поняла цену словам. В доме, где отец кричал, а мать плакала в подушку, тишина была единственным безопасным убежищем. Ирина выросла в этой тишине, как растут в теплице редкие цветы - бережно, под стеклом, не зная ветра.

Когда в её жизни появился Марк, она уже знала: слова -это осколки. Одно неверное движение - и порез. Поэтому она говорила мало, но каждое её слово было выверено, как стрела. Он восхищался этим - "ты не как все, ты - глубина". А она просто берегла то единственное, что у неё осталось - право на правду, которую можно выдать дозированно.

Он любил говорить. Обо всём. О планах, о чувствах, о будущем. Она слушала, кивала, улыбалась. Но однажды он спросил: "Почему ты никогда не говоришь, что любишь меня?" Ирина подняла глаза. В них не было ни смущения, ни игры. Только усталая ясность.
-Потому что если я скажу это, ты перестанешь слышать остальное.

Он рассмеялся, не поняв. А она впервые за долгие годы сказала слишком много. И в ту же ночь, собрав вещи, ушла, оставив на столе записку: "Я берегла слова, чтобы однажды сказать их тому, кто услышит не звук, а смысл".


Марк перечитывал записку до рассвета. И впервые услышал, как в тишине её отсутствия звучит самое главное - то, что она молчала о нём. Но было поздно. Слова, как и надежда, не терпят второго дубля.

Она ушла не потому, что он был плохим. Он был просто громким - и в этой громкости не оставалось места для шёпота, которым она говорила на самом деле. Ирина знала: любовь, произнесённая вслух, становится обязанностью. А она не хотела быть должной никому, даже ему.

Через год она встретила человека, который не задавал вопросов. Он просто сидел рядом на кухне, пил чай и смотрел в окно, когда она молчала. Иногда он говорил о погоде, о книгах, о странном сне - и не ждал ответа. И однажды, когда она рассказывала о детстве, он не перебил её, не стал утешать, а просто сказал: "Теперь ты можешь не бояться".

Ирина заплакала - впервые за много лет. Не от боли, а от того, что её тишина наконец-то была услышана как речь. Она поняла: слова не осколки, если их держат не в кулаке, а в открытой ладони. Он не требовал признаний - и потому она сама, без страха, произнесла то, что берегла для того, кто не испугается.

Они жили тихо. Не потому, что прятались, а потому что не нужно было кричать, чтобы быть рядом. Ирина научилась говорить не только правду, но и нежность - и это не резало, а грело. Марк остался в прошлом как урок: иногда человек слышит только себя, и это не его вина, а просто его предел.

Теперь, когда её спрашивали, почему она так мало говорит, она улыбалась и отвечала: "Я говорю, когда есть смысл". И в этом была её новая свобода - не молчать, а выбирать. Слова стали её домом, а не крепостью. И она впервые за долгие годы чувствовала, что дом этот - не стеклянный.

Веря в любовь, не дрожи за себя -
Сердце не крепость, а пламя в ночи.
Если падёшь - то лишь в небо, любя,
Искры твои не погаснут в пути.
Веря в любовь, не считай потери -
Тень от огня не уменьшит свет.
Всё, что отдашь, - как вода в безмерье,
Вернётся волной в свой рассвет.

Веря в любовь, не бойся разбиться -
Осколки в узор превратятся вновь.
В каждом паденье есть тайна птицы,
Что ищет в шторме свою любовь.
Веря в любовь, не держи за края -
Дай ей свободу, как ветру — поля.
Руки раскрой - и в ладонях растаял
Весь этот страх, что сжимал тебя.

Веря в любовь, ты - не раб и не бог,
Ты - мост между бездной и светом.
И если путь твой жесток и продрог,
Верь: в конце - не зима, а лето.
Не дрожи - трепет слабых теней,
Крепость твоя - не камень, а воля.
Веря в любовь, ты становишься в ней
Тем, кто судьбу не боится, а любит.

Веря в любовь, не жди награды -
Свет не для званий, а для огня.
Если ты веришь - ты слышишь, как радость
Шепчет сквозь время: «Не бойся меня».
И когда мир замолчит в тишине,
И когда всё истлеет до дна,
Веря в любовь, ты останешься в дне,
Где даже тьма - лишь луна.

Не дрожи за себя - за мерцание
В чьей-то душе, что ждёт твой ответ.
Веря в любовь, ты даёшь ей сияние,
И в этом сиянии - жизни расцвет.
Так встань, как восход над рекой,
Не спрашивай: «Что мне судьба?»
Веря в любовь, ты - живой, ты - другой,
Ты - песня, что вечна, и в ней - не борьба.

Веря в любовь, не дрожи за себя -
Дрожь - это лишь дыхание ветра.
Крылья свои распахни, любя,
И стань тем, кто верит - не ищет ответа.

Проходит все - и злость, и радость,
Как тень скользит по глади вод.
В душе - то снежная усталость,
То вдруг весенний хоровод.
Но не обман - поток событий,
Он учит тишине и ждать.
В нем нет случайных перекрытий,
Лишь время учит понимать.

Злость - как гроза в ночном просторе,
Она гремит, но гаснет вмиг.
А радость - пенный след на море,
Что шепчет свой короткий миг.
И все проходит: шум и ропот,
Триумф, паденье, взгляд, мечта.
Лишь в сердце остается шепот
О том, что жизнь - не суета.

Мы не цепляемся за тени,
Сквозь тьму мы учимся любить давно
Ведь в этом мире перемены -
Как свет в открытое окно.
Проходит все - и горечь, и отрада,
И дни, что были - не вернуть.
Но в нас горит живая правда:
Мы сами выбираем путь.

Когда огонь в груди остынет,
И боль отпустит, как вода,
Мы видим ясно: в этом мире
Все - лишь дорога, не беда.
И в этом вечном круговороте,
Где все уходит и придет,
Мы - не рабы, мы - вольной ноты
Души, что время не убьет.
--
Проходит все… Но свет не гаснет,
Он лишь меняет свой узор.
И в этом сокровенном ясном
Есть вечный, бесконечный хор.

Если утром нос заложен, -
Значит дню быть непогожим.
Если утром просморкался, -
День без дождика остался.

О рейтинге, о пользе слов,
Где цифры - струны, дух - основа,
Где каждый балл - как взмах ветров,
Рисует мира очерк снова.


Он - компас в шумном море мнений,
Где каждый голос - малый луч,
Сплетает свет из тьмы сомнений,
Ведя сквозь тучи жгучих круч.
Полезен рейтинг, как опора
Для тех, кто ищет в ночи след,
Как маяка живая фора,
Как в споре взвешенный ответ.

Он - зеркало толпы честнее,
Чем льстивый шепот, робкий взгляд,
В нем правда, ставшая яснее,
Где страсти пламенем горят.
Но помни: рейтинг - лишь ступень,
Не цель, не трон, не вечный храм,
Он - миг, когда наступит день,
И свет забрезжит по утрам.

Он - нить, связующая судьбы,
Где выбор каждого - узор,
И в этом сплаве, словно в кузне,
Рождается грядущий хор.
Хвала числам, но выше - слово,
Что суть мерцает в глубине,
И рейтинг - лишь зерцало снова,
Что светит тем, кто в вышине.

Он - лестница, где каждый шаг
То вверх, то вниз, но вечно в путь,
Где сердца мерный, чистый такт
Нельзя в числитель затянуть.
Полезен он, как нить для странника,
Как дождь для жаждущей земли,
Но пусть не станет он изгнанником
Из тех, кто истину нашли.

Ведь суть - не в баллах, не в таблицах,
А в том, как мы их применяем,
Как в смутных сумерках зарницы
Вершины ясной достигаем.
Так пусть же рейтинг будет другом,
Не господином, не тираном,
И в каждом числовом недуге
Мы душу видим, а не рану

Без посредников не гори душой - этот принцип кажется суровым, но он освобождает. Когда мы пропускаем чувства через чужие интерпретации, мы теряем их подлинную частоту. Слова, пересказанные кем-то, уже не наши; они становятся эхом, лишенным источника. Гореть душой - значит рисковать быть непонятым, но именно в этом риске рождается честность. Посредник - это фильтр, который крадет у нас не только точность, но и право на ошибку, а без ошибок нет живого огня.

Второй аспект - время. Посредничество всегда требует паузы, ожидания, согласования. А душа горит только в моменте. Когда мы передаем свой порыв другому, мы просим его подождать, но огонь не умеет ждать. Он либо сгорает в тот же час, либо превращается в угли, которые потом трудно разжечь заново. Прямой контакт с миром - это единственный способ не дать страсти остыть, не позволить ей стать пересказом самой себя.

Третий момент - доверие. Без посредников мы вынуждены доверять себе, а не чужим словам о нас. Это страшно, потому что никто не подстрахует, не смягчит, не переведет на язык, удобный для слушателя. Но именно в этой уязвимости мы перестаем играть роль. Мы перестаем быть "образом", который кто-то носит за нас, и становимся тем, что действительно происходит. Гореть душой - значит позволить другим видеть нас без рамки, даже если это обжигает их глаза.

И наконец, без посредников исчезает иерархия. Неважно, кто ты - мастер или ученик, - твой огонь имеет равный вес. Посредник всегда создает дистанцию, а значит, и власть. Он решает, что передать, а что оставить. Когда мы убираем его, мы возвращаем себе ответственность за каждое слово и каждый жест. Это тяжело, но только так можно почувствовать, что жизнь действительно принадлежит тебе, а не ее версии, прошедшей через чужие руки.
.

Гласно планируй ремонт
-
Временно иди ва-банк
-
Без посредников не гори душой
-
Со своей психикой ужасай строгостью
-
Находись рядом, но бери ответственность
-
Повелевай и не толкай умные речи
-
Успокоенно зримо всем улыбайся
-
Хамовато меряйся силами
-
Разошедшись, изучай настроения
-
Активно не воздействуй на психику
-
Стой поперёк пути, но не подкупай непосредственностью
-
Впредь бей в одну точку
-
Пятясь назад, не стремись выделиться

В Фадеев день бывали строгие запреты
Не давайте, не берите в долг
Передавать опасно: соль, деньги, монеты -
Благополучие своё отдать - не в срок.

Деньги нельзя считать после заката,
Купюры, вечером ты не считай, пока,
Легко их сглазить - вот и вся расплата,
Они легко уйдут из кошелька.

Звонить не стоит мелочью в карманах,
Её не стоит поднимать с земли,
Иначе утекут они куда-то,
Вот были - и внезапно утекли!

Не подметайте дома пол к порогу,
Так можно вымести достаток и удачу,
Мусор не выноси, вещей остаток -
Благополучие ослабит то до плача.

Нынче поссориться - оставить ссору до весны.
Гостей не приглашайте, и в гости не ходите,
Счастье в семье, всё, может унести.
Советам посторонних не внемлите.

Не поливайте грядки и бельё
На улице не вешайте сегодня,
И пауков домашнее жильё -
Порвать - без денег прожить годик.

Застенчиво иди на связь,
Как будто в первый раз.
Я не прошу тебя признаться,
Но дай мне просто голос твой
Среди чужих и пустых фраз.

Я знаю, ты боишься слов,
Но тишина - не для двоих.
Оставь мне хоть один из снов,
Где мы не спорим, не молчим.

И если ветер в окна бьёт,
И если ночь черна, как уголь,
Ты просто позови вперёд -
И я отвечу без труда.

Мы не герои, не пророки,
Мы просто двое у дороги.
Но я держу в руке твой свет,
И он не гаснет даже в горе.

Пусть будет трудно, пусть неясно,
Пусть счастье - не по расписанию.
Но если рядом ты - то ясно:
Я не боюсь твоих молчаний.

Застенчиво иди на связь -
Я слышу даже что в тиши.
Твой голос - мой единственный контраст
С бессонницей. Ты только… не спеши.

Непредвиденно не уходи,
Оставь хотя бы тень на пороге.
Я не успел договорить -
Слова застряли в ком тревоги.

Припев:

Непредвиденно не уходи,
Дай мне закончить этот вдох.
Пусть даже счастье впереди -
Сейчас ты мой единственный вздох.
Непредвиденно не уходи,
Слышишь - под окнами дождь.
Я буду ждать тебя в груди,
Ты только верить мне не брось

Припев

Я знаю, время - не вернуть,
Но ты хотя бы не спеши.
Дай мне ладонь свою на грудь,
Пока мы живы и в тиши.

Припев

Твои шаги - как звон в стене,
Я их считаю, как в бреду.
Достанься на минуту мне -
Я без тебя в ту ночь уйду.

Припев

---
А если всё же в путь, то знай -
Я буду помнить каждый жест.
И этот дом, и этот край,
И всю тебя. И всё окрест.

Непредвиденно… не уходи…
Непредвиденно…

В тот вечер шёл дождь, и листья на асфальте выглядели как обрывки чьих-то исповедованных писем. Артём сидел в кафе у окна, заказывая третий кофе, когда услышал разговор за соседним столиком. Двое мужчин, один - с седой бородой, другой - в очках с толстой оправой, говорили о «правиле, которое спасает жизни».

- Ты не понимаешь, - сказал бородач, наклоняясь к собеседнику. - Если ты хочешь, чтобы человек сделал то, что тебе нужно, ты должен доверить ему тайну. Но не настоящую. А такую, которая в любой момент может стать его приговором. И тогда, когда он расслабится, думая, что держит козырь, ты застанешь его врасплох.

Артём замер. Фраза "Доверяя тайну, заставай врасплох" звенела в голове как выстрел. Он работал следователем, но это было не про расследования - это было про людей. Про то, как они ломаются, когда считают, что контролируют ситуацию.

Он вышел из кафе, промок под дождём, но не заметил этого. В его голове уже складывался план.

--

Его звали Виктор. Успешный адвокат, защищавший тех, кого нельзя было защищать. Артём знал, что Виктор прячет документы, способные уничтожить целую корпорацию, но доказать это было невозможно. Прямых улик не было - только намёки, полутона, странные совпадения.

Тогда Артём решил сделать то, чего не делал никогда: показаться уязвимым. Он пришёл к Виктору домой, якобы за советом по делу, и, изображая отчаяние, признался:

- Я знаю, что вы связаны с теми, кто заказал моё расследование. Но я не могу бороться. Я боюсь за свою семью. Я готов отказаться от дела, если вы поможете мне выйти из этого чисто.

Виктор усмехнулся, но в его глазах мелькнул интерес. Он принял «тайну» Артёма - его страх, его слабость - как залог того, что следователь больше не опасен. Он начал называть его «мой маленький кролик», но в то же время стал осторожно делиться мелочами - о своих связях, о том, кого он «покупал» и кого просто запугивал.

Артём записывал всё. Но не на диктофон - в свою память, страница за страницей, создавая «зеркальный» файл в голове.

--

Через месяц Артём «случайно» нашёл в старых бумагах компромат на самого Виктора. Это была не улика, а легенда: поддельное письмо, якобы отправленное Виктором иностранному агенту. Внутри - намёки на то, что адвокат десятилетиями работал на чужую разведку.

Артём «доверил» эту тайну Виктору. Он пришёл к нему ночью, дрожащими руками протянул папку:

-Я нашёл это в архиве. Если об этом узнают, вас уничтожат. Я не хочу вас предавать - вы стали моим другом. Скажите, что это не правда, и я сожгу письмо.

Виктор побледнел. В его голове работал холодный калькулятор: если письмо настоящее, то за ним стоят очень серьёзные люди. Если подделка - то это ловушка. Но он не мог проверить это быстро. Он взял папку, сказал: «Спасибо, ты глупец, но я запомню это». И решил, что теперь он контролирует Артёма, потому что тот отдал ему свою "ахиллесову пяту".

Но Артём сделал фотокопию письма. И оставил её в сейфе, который Виктор не знал. Тайна стала двусторонним оружием: Виктор думал, что держит Артёма на крючке, но на самом деле крючок был у самого адвоката в горле.

--

Операция была назначена на вторник. Виктор пригласил Артёма в ресторан, чтобы «отпраздновать» завершение дела. В зале, среди свечей и винных бокалов, Виктор расслабленно сказал:

- Знаешь, мальчик, я уже думал, ты умнее. Но ты как все- тобой легко управлять через страх.
- Вы правы, - тихо ответил Артём. - Я боялся. Но не вас.

Он поднял бокал и нажал кнопку на телефоне. Через три секунды в ресторан вошли оперативники - не в масках, а в гражданском. Они прошли к столику, где за соседней ширмой уже сидел тот самый бородач из кафе. Это был старый друг Артёма, криминалист, который помог создать идеальную подделку.

- Виктор, - сказал Артём, - вы хранили мою «тайну» - мой страх. Но настоящая тайна была в том, что письмо - не подделка. Я просто убедил вас, что оно поддельное, чтобы вы сами его «освятили». Вчера вы принесли его в банк, чтобы проверить подлинность, - я видел это в вашем календаре. Теперь у нас есть ваш почерк, ваши слова и запись вашего разговора с нотариусом.

Виктор вскочил, но вокруг уже стояла оперативная группа. Он не успел схватить пистолет - Артём перехватил его руку, как учил инструктор.
- Как ты… - прошептал Виктор, - ты же всё мне рассказал.
- Я доверил тебе тайну, - сказал Артём, глядя в глаза, - но тайна была лишь приманкой. Я хотел, чтобы ты почувствовал себя хозяином. Только тогда ты сделал бы глупость. Ты думал, что врасплох застану я? Нет. Ты сам привёл себя к тому моменту, когда я застал тебя - не силой, а твоей собственной самоуверенностью.

--

Через неделю Артём сидел в том же кафе, где всё началось. Бородач подошёл к нему, сел напротив
- Ты справился, - сказал он, - но фраза не о том, как победить. Фраза о том, что доверяя - ты создаёшь у человека ложное чувство контроля. Но это палка о двух концах: ты тоже доверяешь ему, и если он окажется умнее - врасплох застанут тебя. Ты просто удачно сыграл на его жадности.
-Я знаю, - ответил Артём. - Поэтому я никогда больше не повторю это.

Он допил кофе и вышел. За окном снова шёл дождь, но теперь он знал: любая тайна, которую ты доверяешь, - это не оружие, а зеркало. В нём отражается не враг, а твоя собственная уязвимость.

Вот и сентябрь вступил в свои права,
Роняют листья прошлого листы,
И в воздухе прощальная канва,
Где дни, как птицы, ищут высоты.
Уже не жарко - веет стылой мглой,
И солнце ниже, и короче свет,
А мир, умытый дождевой смолой,
Готовит душу к таинству примет.

Всё, что цвело, теперь клонится вниз,
Как будто время - тягостнейшый груз,
И в каждом, лужи - медленный карниз,
Где отражается ушедший вкус.
Ты смотришь в сад - там яблоки в тени,
Их тяжесть стала сладким янтарём,
Не просишь ты уже : "Продли, продли",
А просто тихо дышишь сентябрём.

Ветвями кружев ходит тишина,
Роняя пыль на старый пьедестал,
И в этом шёпоте лишь глубина
Того, что было, - тот, кто не искал.
Но кто не понял - тот ещё поймёт,
Что осень - не конец, а перелом,
Что каждый лист, слетая в свой черёд,
Несёт нам память и зовёт в свой дом.

И в этой тихой, вечной переписке
Учимся мы у падающих строк,
Что время - не чернила в манускрипте,
А золотой, летящий в даль поток.
Так здравствуй, осень, - мудрая строка,
Где всё простится, если всё принять,
И в рифме сентября, что так легка,
Нам суждено и падать, и взлетать.
---
Пусть листья шлют нам весть о тишине,
А сердце бьётся в ритме золотом,
И каждый день, как в зеркале, во сне,
Ведёт к зиме нас, не в пустой свой дом.

Всех любя, работай на износ
-
Без вариантов бегай по инстанциям
-
Двулично подавай голос
-
Без меры не растрачивайся
-
Мечи жребий, а не клади на обе лопатки
-
Без места ужесточай требования
-
Рукодельничай, а не только обещай
-
Начинай всё сначала, а не самоограничивайся
-
Скупись на похвалы и отдаляй час расплаты
-
Не плюй на всех, а гадай на кофейной гуще
-
Расслабившись, не принуждай сотрудничать

Изливая гнев, концентрируй внимание
-
Как дома - не собирай материал
-
Отточенно не отбивайся до последнего
-
Не воспринимай как благо, а близь конец

Затерявшись в толпе, мрачней,
Слыша шум от чужих речей,
Но в этом гуле лишь пустота,
И гаснет сердца, вся, теплота.

Ищу я взгляд, что был знаком,
Но каждый здесь - чужой, с трудом
Узнаю лица, жесты, шаг,
Всё стёрлось, будто липкий мрак.

Мой голос тонет в общей мгле,
Я - тень на сером полотне.
Мне не кричать, не звать, не петь
Привык я тихо умереть.

Здесь каждый сам себе маяк,
Но свет его - лишь ложный знак.
Я плыл навстречу, но устал,
И берег ложным мне предстал.

Осталось мне одно - молчать,
В немой пустыне ночь встречать.
И пусть толпа шумит, гудит -
Мой мир беззвучно спит, не спит...

Вернусь ли я к себе, к тому,
Кто жил, не зная, что в дому
Лишь пустота, где был очаг?
Затерянный, я - сам себе враг.

Ведя к развалу, требуй поблажек,
Ты строишь дом на гнилых подпорках,
Где каждый гвоздь - как чужая фара,
А каждая балка - твой личный порох

Но тот, кто просит, уже не властен,
Он тень лишь, что дрожит у стены,
И в зеркалах его ложных страстей
Лишь пустота требует высоты.

Веди к развалу - и сам оступайся,
Упав в ту яму, что рыл для других,
Про поблажки у бездны - не заикайся,
Она не знает ни просьб, ни молитв.

Ты требуешь - значит, ты уже должен,
Ты уже должник своих же речей,
И каждый твой слог - как приговор,
Что сам выносишь себе в ночи.

Развал не прощает ни шага вспять,
Он смотрит в глаза, как могильная стража,
И те, кто просил, уходят как тать,,
Не оставив ни слова, ни даже плюмажа.

Так требуй, проси, умоляй, приказывай -
Всё равно твой трон - из песка и лжи,
И вот, в финале ты сам себе скажешь:
"Просил я поблажек у пустоты".

Купаясь в роскоши, сдавайся
Той тишине, что ждёт внутри.
В потоке дней не закаляйся,
А просто тихо догори.

Не бойся выглядеть уставшим,
Когда закончится игра.
Ты станешь всем давно не ставшим,
Но не бежавшим со двора.

Пусть мрамор, золото и шёлк
Не заменяют тёплый вечер.
Ты не ищи напрасный толк
В толпе, где каждый - просто встречный.

Оставь ключи от всех дверей,
Что открывались лишь наружу.
И в шуме праздничных огней
Услышь, как гаснет твоя стужа.

Ты не владелец, не слуга,
Не гость, не страж, не чей-то гений.
Ты просто отблеск берега
В ночи безликих отражений.

Пусть руки держат пустоту,
Не требуя взамен опоры.
Ты был свободен, и в плену
Ты лишь менял свои узоры.

Так сдайся, не считая дней,
Не споря с временем и мерой.
Ты станешь тише и мудрей,
Когда отпустишь всё без веры.

Устраивая марафон, не гаси удары
-
Ищя точки соприкосновения, не сетуй на нравы
-
Оставляя недосказанность, оставайся в меньшинстве
-
Не забегай вперёд, а исполняй свою миссию
-
Уезжая, чти регалии
-
Рвясь к свободе, не декларируй независимость
-
Освоившись, без страховки не наслаждайся жизнью
-
Вырываясь из круга, не мучай неволей
-
Не делай одолжение, а медли
-
Приглашая гостей, не копи добро
-
Личным примером инсценируй трагедию
-
Сдерживая натиск, расспрашивай

Осознав неверный путь, поменяй на что-нибудь -
На проселок, где ромашки к солнцу могут развернуть,
Где не спросят, не осудят, не затянут в жгут обид,
Где дорога просто будет - и не ранит, не болит.

Ты неси свою поклажу, что натерла до костей,
Сквозь чужую тьму и сажу сотен выдуманных дней.
Ты неси - и на распутье, где сплелись шипы и лед,
Развяжи тугие путы, что зовутся "так ведет".

Не кори себя за пропасть, за сожженные мосты, -
В каждой трещине есть лопасть к новой, чистой красоте.
Там, где падал, - станет поле, там, где плакал, - тихий сад.
Только выйди из неволи собственных же мрачных врат.

Посмотри: за косогором, где кончается твой след,
Свет струится темным бором - не тобой, - где тебя нет.
Там не просят оправданий, там не меряют в долгах, -
Только ветер в расписаньях чертит путь на облаках.

Поменяй не ноги, - корни вырви из чужой земли,
Где плоды твои - офшорны, где цветы твои - в пыли.
Поменяй не карту, - зренье: научись смотреть вперед,
Где не гаснет воскресенье, где сомнение не жжет.

Не ищи в былом опору, не зови назад мечту -
Та, что шла с тобою в гору, умерла в твоем поту.
И не воскрешай из пепла то, что было лишь вчера:
Новая заря ослепла не от тьмы - от серебра.

Свой неверный путь - юдоль это первая страница,
Где чернила - боль и соль. Переверни - и пусть приснится
Небо без чужих паролей, реки без чужих имен.
Ты не путник, не изгой, ты начало всех времен.

Выйди на росу босыми, смой с ладоней чужой след.
То, что было, - станет именем, то, что будет, - станет свет.
И когда сомненье спросит: "Ты в какую сторону?"
Отвечай: «Меняю осень на весну. И я - дойду».

Путь не в том, чтобы идти по указанным следам,
А лишь в том, чтобы найти ту дорогу, что не ждал.
Пусть неверный - но он твой, пусть разбитый, но живой.
Поменяй его на свет и увидишь: тьмы в нем нет.

Свой неверный путь,
Поменяй на что-нибудь -
На тропу, где слышно сердце,
Где не глохнет тишина.
И не бойся - разобьёшься,
Бойся только жить без дна.

Дело мастера боится -
Так в народе говорится,
Но не стоит обольщаться,
Тот не хочет с ним встречаться...

Устроила блондинка ДТП
-Права - сказал подъехавший гаишник
-Конечно я права! Попала вот в ЧП,
Он мне мигнул, я встала неподвижно...

-Когда ты, Вовочка,
Придёшь из дискотеки?
-Ой, рано, сон
Ещё досмотрите в постельке!

-Вот, выйду на пенсию,
Книгу закончу
-Вы пишите книгу?
-Нет, чтение окончу.

В любви нет мести, ну а в дружбе лести,
Так говорит нам старой смысл молвы.
Но кто из нас, в пылу страстей и чести,
Не ждал ответной, горькой синевы?
Любовь - как сад, где розы льнут к шипам,
Где каждый лепесток - доверчивое слово.
И если месть туманит по ночам,
То сад тот зарастает терном злого.

Обида - яд, что льётся в те же вены,
Где кровь когда-то пела в унисон.
Разбить сосуд - но кто вернёт нам пену,
Что унесла волна в морской затон?
Мстить - значит, признавать, что цепь не рвётся,
Что узел, что связал нас, - навсегда.
Но вольный ветер над рекой смеётся:
Свобода - это не борьба, - вода.

А дружба? Лесть - как тонкий лёд на луже,
Блестит обманно в утреннем луче.
Кто лжёт, что друг, тот для врага не хуже,
Он режет правду в мягком калаче.
Друг тот, кто скажет горькое без дрожи,
Кто в споре не боится потерять.
Он не погладит по болезной роже,
А скажет: «Встань. Пора нам умирать

За то, что в нас не гаснет, - за живое,
За то, что мы не куклы на шнурке».
Он не украсит ложью день дождливый,
Но будет рядом в далёком далеке.
Так две дороги - врозь, но не враждебно:
Любовь - без мести, дружба - без похвал.
В них правда та, что светит нам целебно,
Хотя порой и жжёт, как синий шрам.

Не мсти тому, кто сердце взял в полон,
Ты сам отдал ключи от каждой двери.
Не льсти тому, кто дружбой окрылён,
Иначе сам в своём же будешь зверем.
И если спросят: "Как ты в мире этом
Живёшь, где столько лжи и столько ран?"
Ответь: "Я не торгую лаской, светом,
Я - как свеча, что греет, но без ран.

Любовь моя не знает слова "мсти",
Мой друг не знает лести в разговоре.
И в этом вся свобода, все пути,
Что мы несём, как звёзды, в тёмном море".

Трудностей страшась, мобилизуйся,
Как струна, что держит скрипки строй.
Сердцем, словно воин, не тушуйся,
Встретив тьму, зажги в ней светлый бой.
Страх - лишь тень, что прячется за светом,
Тень не может крови проливать.
Ты иди, окутанный ответом:
Камень, под ногой,- поможет встать.

Каждый шаг - как выстрел пистолета,
Каждый вздох - как лезвие в ножнах.
Если путь изломан, как монета, -
Бей челом, но лишь в своих стенах.
Собирайся, коли ветер воет,
Когда почва ускользнёт из-под ног.
Из беды, как феникс, стань героем -
Тот, кто падал, знает, где порог.

Собери обломки вновь в оружье,
Знамя-из золы, из слёз - вино.
Трудность - не преграда, а подружка,
Что куёт характер, как руно.
Если страх грызёт, как мышь амбары, -
Выйди в поле, крикни: "Я живой!"
И тогда любые злые чары
Разобьются о твой мощный строй.

Собирайся - в этом суть всех сил:
Слабость - лишь отсроченный побег.
Тот, кто трудность в дверь не пригласил, -
Сам себе мешает целый век.
Так иди, не думая о бездне,
Каждый миг - как звонкая струна.
Трудность - это эхо твоей песни,
Что звучит, пока ты не со дна.

Встань, вдохни, расправь свои лопатки,
В кулак-сердце, разум весь - в штыки.
И тогда тебе кривые схватки
Будут лишь ступенью у реки
Собирайся! - слышишь, это вера,
Что внутри тебя горит огнём.
Трудность - лишь проверка на манеру:
Быть собой, когда всё нипочём.

Бревном дерись за правду
-
Конечно, всё об одном
-
Автоматически не затихай
-
Со вниманием указывай на дверь
-
Моля о своём, сколачивай бригаду
-
С такими аппетитами не порть себе настроение
-
Переоценив ценности, не экспериментируй
-
С подружками придавай свой колорит
-
Всплакнув, не сажай в калошу
-
Не возбраняется - работай над внешностью
-
Не в меру не выкидывай старьё

-Ясный день, не иначе
По погоде маячит, -
Две соседки по даче
Оживлённо судачат,
-У тебя же стояло
В грядке, пугало, вроде?
-А зачем? Я сама
Целый день в огороде

-Скажи мне, Оля, что-нибудь такое,
Чтоб моё сердце прямо замерло!
-Нашла твою заначку, я, не скрою..
Продала мотоцикл твой, заодно!

Я онемел. Я рухнул на диванчик.
В висках обрывки гимна и тоски.
- А где же наш семейный мото-мальчик?
- В ломбарде, милый, взяли за виски.

Ты помнишь, как мы ехали на море,
Как ветер пел в разбитом фонаре?
- Твой мотоцикл теперь в чужом заборе,
А шлем пылиться в спортинвентаре.

Я достаю блокнот и калькулятор,
Считаю грустно: минус, больше нет…
- Ещё твой антикварный радиатор
Сменяла на помаду и браслет.

- Ну, может, хоть носки мои на месте?
- Носки? Ах, те, в горошек, дорогой?
Их съела такса, мы ж с тобой в отъезде,
И ей теперь неймётся - как одной?!.

Я встал. Я понял: жизнь - то не котлета,
А Оля - мастер шахматных интриг.
Но главное - она в меня, в поэта,
И я её за это - не постиг.

Борись с ленью впрягшись, не жди, что само
Вдруг вспыхнет желанье, как в юности, знойно.
Она - та же тень, что ложится на дно,
Где спят корабли, что ушли беспокойно.
Коль впрягся, борись, не моли тишины,
Не слушай, как шепчет подушка: "останься".
В ней мёд и отрава, в ней сон до весны,
Но вёсла в руках - не давай им сломаться.

Коль впрягся, борись - это крест, это плуг,
Что режет заросшее поле на части.
Ведь лень - это зыбь, это вязкий недуг,
Что тянет к земле, лишая запястья.
Она - не гора, не стена, не дракон,
Она - просто воздух, что стал слишком плотным.
Но если ты впрягся - то выйдет резон,
Что даже в болоте растут корнеплоды.

Коль впрягся, борись - каждый час, каждый миг,
Как будто бы завтра не будет иного.
Пусть пот застилает, пусть ломит язык -
Ты делаешь шаг - и лень сходит с порога.
Она - это страх перед взлётом, не взлёт,
Она - это выбор: лежать или двигать.
И если ты впрягся - то время идёт
Не впустую, а в строки, в дела, в перепрыги.

Коль впрягся, борись - и не верь, что легко,
Что можно на миг опустить свои плечи.
Она - это тень, что растёт далеко,
Но свет от усилья - сильней, чем увечье.
Ты - пахарь, ты - воин, ты - молот и сталь,
Ты - корабль, что идёт против теченья.
И если лень шепчет: "попробуй, устань",
Впрягаясь, борись - и сломай это мненье.

Не надо победных - лишь ровный, тупой,
Упрямый, как зубр, шаг вперёд, без оглядки.
Лень - это пепел, что стелется мглой,
Но ты - это горн, где куётся порядок.
Впрягаясь, борись - и в конце, на заре,
Когда уже нечем дышать, но ты дышишь,
Ты вспомнишь, как тяжко стоять на горе,
Тогда ты поймёшь: лень - это эхо, что слышит
Лишь тех, кто не впрягся. А ты - запряжён.
Твой плуг уже режет, твой парус надут.
И если лень вновь затянет свой звон -
Впрягайся, борись. Это твой вечный труд.

Время всё своё возьмёт,
Не спросит, не попросит -
Оно, как медленный поток,
Сквозь пальцы жизнь уносит.

Оно не держит обещаний,
Не ждёт, пока будешь готов.
В его руках - лишь тихий камень
Из недопетых, сбитых слов.

Не трать часы на споры с тенью,
Не мерь удачу в лишний раз.
Оно само, без сожаленья,
Расставит всё - и в тот же час.

Что было важным - станет пылью,
Что было пылью - оживёт.
Не спорь с судьбой, не строй укрытий:
Всё, что не вечно, - отойдёт.

А ты иди - не ради славы,
Не ради цифр и лишних строк.
Оно возьмёт своё по праву,
Но даст и то, что ты сберёг.

Здоровье начинается с честности перед собой. Это умение признать: сегодня я устал, и это нормально. Мы привыкли измерять заботу количеством пройденных километров или строгостью диеты, но настоящая зрелость - в гибкости. Иногда лучший шаг - не добавить нагрузку, а убрать лишнее. Убрать спешку, лишний звонок, лишнюю порцию новостей. Освободившееся место заполняется не суетой, а ясностью.

Важно помнить: тело помнит всё. Оно не прощает насилия над собой, но охотно откликается на доброту. Когда вы выбираете тёплую воду вместо холодного кофе на ночь, когда решаете пройтись пешком вместо автобуса - это не подвиг, а разговор. Вы слушаете, оно отвечает. Так рождается доверие, без которого любая система оздоровления остаётся пустой схемой.

Не сравнивайте свой путь с чужим. У каждого своя скорость, свои травмы, свои ритмы. То, что стало лекарством для одного, может стать ядом для другого. Забота - это умение быть собой в мире, который постоянно предлагает быть кем-то другим. Это способность сказать "мне достаточно"
без оправданий.

И в этом - главная свобода. Когда забота о себе перестаёт быть проектом и становится фоном, исчезает напряжение. Вы больше не боретесь со своим телом, а живёте в нём. Появляется лёгкость, которая не зависит от внешних обстоятельств. Это и есть то самое благо - не награда за старания, а естественное состояние покоя, из которого хочется делиться теплом с другими
Здоровье начинается с честности перед собой. Это умение признать: сегодня я устал, и это нормально. Мы привыкли измерять заботу количеством пройденных километров или строгостью диеты, но настоящая зрелость - в гибкости. Иногда лучший шаг - не добавить нагрузку, а убрать лишнее. Убрать спешку, лишний звонок, лишнюю порцию новостей. Освободившееся место заполняется не суетой, а ясностью.

Важно помнить: тело помнит всё. Оно не прощает насилия над собой, но охотно откликается на доброту. Когда вы выбираете тёплую воду вместо холодного кофе на ночь, когда решаете пройтись пешком вместо автобуса - это не подвиг, а разговор. Вы слушаете, оно отвечает. Так рождается доверие, без которого любая система оздоровления остаётся пустой схемой.

Не сравнивайте свой путь с чужим. У каждого своя скорость, свои травмы, свои ритмы. То, что стало лекарством для одного, может стать ядом для другого. Забота - это умение быть собой в мире, который постоянно предлагает быть кем-то другим. Это способность сказать «мне достаточно» без оправданий.

И в этом - главная свобода. Когда забота о себе перестаёт быть проектом и становится фоном, исчезает напряжение. Вы больше не боретесь со своим телом, а живёте в нём. Появляется лёгкость, которая не зависит от внешних обстоятельств. Это и есть то самое благо - не награда за старания, а естественное состояние покоя, из которого хочется делиться теплом с другими.

И тогда уходит привычка откладывать жизнь на потом - на «когда похудею», «когда высплюсь», «когда закончится проект». Честность перед собой означает: я важен не в будущем, а сейчас. Не после того, как стану удобным для других, а в этой минуте - с мешками под глазами, с неидеальной осанкой, с недоделанным списком дел. Это не капитуляция, а снятие брони. Тело перестаёт быть полем битвы и становится домом.

В этом доме у каждого свой порядок. Кому-то нужно больше тишины, кому-то - движения. Но всех объединяет одно: потребность в уважении к своим пределам. Предел - не слабость, а карта. Он показывает, где заканчивается ресурс и начинается насилие. Уважать предел - значит вовремя сказать «стоп» тому, кто требует больше, чем вы можете дать. И первым таким требователем часто оказывается внутренний голос.

Этот голос привык оценивать, а не чувствовать. Он считает калории, километры, лайки. Но здоровье живёт в другой системе координат - в ощущениях. Тёплое расслабление в плечах, ровное дыхание, спокойный сон. Их нельзя измерить, но именно они - настоящие ориентиры. Когда вы доверяете им больше, чем цифрам, начинается исцеление.

И тогда забота становится незаметной, как дыхание. Вы не хвастаетесь ею и не превращаете в подвиг. Вы просто выбираете то, что питает, а не истощает. И в этой простоте - глубокая мудрость: здоровое тело не требует героизма, оно просит внимания. Внимание - это и есть самая высокая форма любви к себе. Она не кричит, не требует доказательств. Она просто есть - как тихий свет, которого хватает и на себя, и на тех, кто рядом.

Не совсем доверяйте таксистам,
Сомневайтесь с начала пути,
Они всё ждут комплект, едут быстро
И всегда могут вас подвести!

Вовочка приходит
С улицы домой.
Мама ему сразу:
-Иди, лицо помой!
Тот через минуту
Кричит маме пылко:
-Мам, а уши - к голове,
Или уже к затылку?!

У вас много работы?
Заведите кота!
Он покажет примером -
Всё вокруг - суета,
Сила истинных ценностей -
Созерцанье, покой!
Есть умиротворённость,
И не нужно другой.