Неуклюжий и чумазый,
с лысой головой,
очень падок на проказы –
дядька Дворовой.

День-деньской на сеновале
полежать не прочь,
чтоб его не увидали,
колдобродит в ночь.

Всю скотину в подчиненье
держит дух-чудак,
в дом не входит, даже в сени,
даже на чердак.

Любит он во всём порядок,
потакать изволь.
И на угощенье падок –
съест и хлеб, и соль.

Был на днях забавный случай -
сильный дождь хлестал,.
затянули небо тучи,
грозно гром ворчал.

Рассердившись на ненастье,
забрела во двор
к тётке Шуре бабка Настя
растрезвонить вздор.

Зацепились языками,
обсудили всех,
разбранились тут же сами.
Просто смех и грех.

Так неистово ругались
(нет, чтоб разойтись),
и руками размахались,
чуть не подрались.

Да, соседки начудили
(долго ль в суете),
ну а духа разозлили,
значит, быть беде.

Не выносит он раздоров,
ненавидит крик,
в тишине живёт, к которой
сызмальства привык.

Разве свинка хрюкнуть может,
Крыса прошмыгнёт,
пёс залает на прохожих,
да мяукнет кот.

Дворовой под эти звуки
любит похрапеть,
только вопли, ор и стуки
не готов терпеть.

Утром вставши спозаранку
дел в сарай вошёл -
на полу разбиты банки,
весь изгажен пол.

Вилы сломаны, зазубрен
старенький топор,
искорёжен и загублен
лодочный мотор.

В хлев хозяин наш метнулся.
Что же видит там?
Бык испуганно брыкнулся,
всюду грязь и хлам.

У коровы вымя пусто,
конь тревожно ржёт,
недозревшую капусту
козочка жуёт.

В огород забрёл бедняга -
пот прошиб его,
кроме батуна и мака
нету ничего.

Разве кто-то мог представить,
мог предположить,
что способен дух слукавить,
даже отомстить.

Сообщить вам буду рада,
юные друзья,
в жизни ссориться не надо,
обижать нельзя.

Сплетни прилипают,
как пиявки к душам,
злобу разжигают,
добродетель душат.

Травят непокорных
ядами своими.
Там, у речки Черной
Пушкин дрался с ними.

Выстрел. Кровь пылала
ярко-алым кругом.
Муза прилетала
попрощаться с другом.

Как она страдала –
поседели косы,
на стихи роняла
солнечные слезы.

Знала, светлый гений,
что прожил немного –
из других селений,
из других чертогов.

Положи мне на сердце печать,
дай любовью сполна насладиться,
оберни же мой дух в багряницу,
белых ангелов вызови рать.

Ты роскошному кедру подстать,
что к бездонному небу стремится.
Чтоб сидеть на ветвях твоих птицей,
я смогла научиться летать.

Все отдам свои ласки тебе,
моё лоно - вместилище рая,
ведь от чувств своих изнемогаю,
растворяясь в твоей красоте.

Да, теперь я умею желать,
ну, а раньше, увы, не умела,
Вновь возлюбленной стать захотела,
положи мне на сердце печать.

Прекрасна ночь и мириады глаз
невидимых из тьмы глядят глубокой,
они не появляются до срока,
но знают всё постыдное про нас.

И вот наступит месяц, день и час,
когда прольётся чаша гнева Бога,
и будет не укрыться от потока,
который чёткий выполнит приказ.

Свершиться Откровенье Иоанна,
ведь в нём, увы, и йоты нет обмана.

Как долго ты, прелестник молодой
мечтам о нежной донне предавался,
в тавернах от бессилья напивался,
горланил серенады под луной.

Вы слышали, что этою весной
вдруг донна расцвела, каке это древо
и тягостно её тугое чрево,
и счастлив стал её супруг седой.

Закончились под окнами распевы,
мир замка напитался тишиной.
Хоть этот анекдотец с бородой,
над ним смеются, как и встарь,без гнева.

Как долго ты у озера в ночи
сидел у ног разбуженной Мальвины
и видел глаз огромные глубины,
а в них – луны бродячие лучи?

И ухали окрестные сычи,
и и тьма писала чудные картины,
и светлячки летали цепью длинной
волшебными подобьями свечи.

Слова любви искрили, горячи
и разбивали равнодушья льдины.
Ты радовался, юный Арлекино,
ведь к сердцу милой подобрал ключи.

Супругу дома долго ждал Пьеро,
крапал стихи, зажав в руке перо.

Я не люблю ни джаз, ни рэп,
мне больше по душе Бетховен,
мой мир духовный многословен,
но он не глух, и он не слеп.

Не нужен нам супрематизм.
Что примитивен до абсурда,
ведь преломляет жизни чудо
талант, как галерея призм.

Есть Возрожденье, господа.
В искусства горние чертоги
вход разрешён, увы, не многим,
абсурд же сгинет без следа.

Кто искажает божий мир,
творцом себя провозглашая,
порою так далёк от рая,
как от дворца простой сортир.

Подари мне жар-птицу,
я бы очень хотела,
чтобы сказок царица
свои песни пропела.

Чтобы крылья не висли,
надо мной трепыхали,
чтобы яркие искры
всё вокруг прожигали.

Чтоб звучал её голос
самым лучшим контральто,
чтоб душа раскололась
засияла, как смальта.

Пусть рассыплются блёстки
опалив оперенье,
вспыхнут новые звёзды -
золотые мгновенья.

Волшебства захотелось
очень сильно когда-то,
но мечта не слетела
птицей райского сада.

Жизнь - обычная клетка,
клетка для умиранья,
в ней судьба очень редко
исполняет желанья.

В хрустальных снах я видела немало,
в прозрачных снах.
Там пели мне небесные хоралы
псалмы в стихах.

Желанием потерянного рая
звучала песнь,
и всюду растекалась золотая
густая взвесь.

Внутри меня рыдали мирозданья –
духовный криз.
Ну, а вокруг крылатые созданья
летели ввысь.

И мне хотелось с ними подниматься
легко-легко.
Но было невозможно оторваться
от ста грехов.

Я ощущала тяжесть снова, снова,
как груз земли,
невидимые тесные оковы
в меня вросли.

Порхали звуки, радостно струились,
сиял портал,
нетварным светом лики золотились.
гремел хорал.

Как много светлых звёзд сегодня
на небесах,
ведь нынче Сретенье Господне,
хвала в церквах.

Как прежде ангелы бессонны,
светло от крыл,
и так задумчив на иконе
Эммануил.

Небесный взгляд Его прекрасен
под сенью вежд,
лучами вспыхивает ассист
Его одежд.

Мой дух становится смиренней,
добром объят,
когда стою я на коленях
у царских врат.

И нет греха, беды и ада,
и мир так прост,
когда вокруг клубится ладан
и каплет воск.

Так похожа на вертолётик,
тельце –яркая бирюза,
завораживает в полёте
длиннокрылая стрекоза.

То зависнет над речкой тихо,
то замечется над водой,
виражи нарезая лихо
в высоте своей голубой.

На травинке сидит, качаясь,
словно ангельский пух легка,
а над нею плывут и тают
невесомые облака.

Как беспечно твоё круженье,
совершенство из совершенств.
Знаю, ты – красоты творенье
самой радостной из божеств.

Фиолетовые тени
на снегу,
вновь на скользкие ступени
я взбегу.

За замерзшими дверями,
за стеной
мир, наполненный стихами,
тишиной.

Там горят, не угасая
семь свечей,
там ни скуки не бывает,
ни ночей.

Зеркала там отражают
сотни лиц,
там невидимо летают
стаи птиц.

Там все чувства выражают
суть свою,
там цветы не увядают,
как в раю.

Здесь же ветер воет зверем
все сильней,
но откроешь разве двери
без ключей.

Холод мучит, холод ранит,
нужен кров.
Я устала жить на грани
двух миров.

Мне приснилось, что меня распяли
на кресте. Вокруг стоял народ.
И, когда гвоздями прибивали,
со слезами я глотала пот.

О, какая боль в меня внедрилась!
Как страдала, как кричала плоть,
а вокруг смеялись и глумились
те, кого когда-то знал Господь.

Выгнув изувеченное тело,
я вбирала воздух чёрным ртом,
в венах кровь натружено гудела,
и земля качалась под крестом.

Я сражалась яростно со смертью,
но рвалась к бессмертию душа,
и вращался муки тонкий вертел,
умерщвляя ткани не спеша.

А вокруг стояли люди, братья,
предвкушая зрелищность конца,
и никто от страшного распятья
своего не отвернул лица.

Этот сон так часто вспоминаю,
и воспоминаний тех боюсь,
и мне плохо, оттого, что знаю,
как за всех нас умирал Иисус.

Я собираю чувства-пазлы
в одну картину бытия,
всё то, что тускло, бледно, грязно
небрежно отметаю я.

Счастливых дней не так уж много,
тем более счастливых лет,
цветов обид, измен, упрёков,
в панно моём, конечно, нет.

Есть красный – цвет любовной ласки,
удачи – ярко-голубой,
струятся, разливаясь, краски –
эмоций радужный прибой.

Моё творение красиво,
чудесен сочный колорит,
но слишком много в нём наива,
нет лжи, печалей и обид.

Нет боли, что в душе таилась,
как подколодная змея.
Что ж, жизнь в картине отразилась,
но, к сожаленью, не моя.

Вы так близко сейчас, но я к Вам прикоснуться не смею,
Не хочу посмотреть Вам в глаза и все время смотрю.
Мы так долго вдвоем, я все больше и больше бледнею
и о вздорных вещах Вам уже целый час говорю.

Вы такой, как всегда – восхитительный, умный, небрежный,
Вам давно бы пора в одинокий вернуться Ваш дом,
ведь так трудно сдержать к Вам мою затаенную нежность
и беспечность моя мне, поверьте, дается с трудом.

Вы немного грустны, я спокойна и гостеприимна,
так позвольте же мне отвечать иногда невпопад,
просто кажется мне в полумраке вечерней гостиной
удивительно, но Ваши руки немного дрожат.

Летали бабочки-сильфиды
вокруг цветка.
Боль от нечаянной обиды
была горька.

Мир жил, волнующе-прекрасен
и свысока
закат струился ал и ясен
сквозь облака.

Был очарованно притихшим
наш старый сад,
синели сливы, рдели вишни -
плодов каскад.

Вдали, внизу река струилась -
живая ртуть,
а сердце билось, билось, билось,
стучало в грудь..

Нынче осень нам насыпала
груды золота на улицы,
постарались клёны с липами,
что нарядами красуются.

Уберите мётлы, дворники,
пусть весь город налюбуется,
как вентра с листвой целуются,
хулиганят, беспризорники.

Разноцветье скверов вышито
то ли гладбю, то ли крестиком,
журавли летят над крышами,
клин курлычет стужи вестником.

А пока теплу осеннему
улыбаются прохожие,
окунаясь в дни погожие
с безотчётным восхищением.

В фиолетовых тучах слишком много печали,
слишком много печали в бесконечных дождях,
очень низкое небо цвета матовой стали
разразилось слезами, утонув в облаках.

Солнца нет и не будет очень долго, наверно,
перелетные птицы покидают наш край,
ветер мечется вновь неспокойно и нервно,
видно, ищет июль, как потерянный рай.

Стало очень прохладно, плечи кутаю шалью,
Обжигающий чай дарит телу тепло.
Этот день сентября так и дышит печалью,
Словно всем говорит: «Вот и лето прошло!»

Хотела б я не думать о недуге
любовном, не терзаясь без конца,
не видя негодяя и лжеца
в давно уже отвергнутом супруге
и не вращаться в бесконечном круге
носителей уз брачных и кольца,
мучительно страдающих от скуки.
Снимаю бремя брачного венца,
предпочитая в тихой жить разлуке,
чтобы не рваться, как мои подруги,
в объятья негодяя и глупца.

Берегиня красна девица
заплетает косу колосом,
кличет счастье зычным голосом.
Знать найти его надеется.

Я её недавно видела
у берёзового дерева.
Всё глазам своим не верила
и, наверное, обидела.

Прямо в руки мои кинула
свой венок с цветами синими,
назвала меня по имени
и исчезла, точно сгинула.

Знаю, ходит-бродит около
молодая раскрасавица,
но людей всегда чурается
по природе одинокая

И в саду моем полуденном
собирает травы сильные,
варит зелья молодильные
в медной с крышкою посудине.

Родниковою водицею
окропит углы в светелочке,
разошьет стальной иголочкой
полотенце чудо-птицами.

Утром встанет раньше раннего,
шепчет солнцу, ветру, небушку,
чтобы было больше хлебушка,
все исполнились желания.

Сохрани ж семью-усладушку,
в жизни всем необходимую,
сохрани Россию-матушку,
сердцем преданно любимую.

У нас единый кровоток
давно когда-то был,
ведь ты умен, красив, высок,
по мне с ума сходил.

В нас трепетала плоть одна
и, словно, двойники
друг друга знали мы до дна,
таинственно близки.

Казалось, это навсегда,
нас не разъединить,
но взорвалась души звезда,
судьбы порвалась нить.

И то, что ранее срослось,
пришлось вживую рвать,
остались боль, тоска и злость,
которых не унять.

Тосклива осень. Хмурыми дождями
округу, как слезами залила.
Гроза гудит во все колокола,
и ветер машет бешено крылами.
И красота, как бкдто, утекла,
расплывшись в лужах зыбкими кругами.
Деревьев оголённые тела
пронзают небо чёрными ветвями
и долго машут клину с журавлями,
Летящему в обители тепла.
А я всё также говорю стихами,
как будто жить иначе не смогла.

Любил ли клоун клоунессу?
Не знаю, может, и любил,
хоть бесшабашный был повеса,
бретёр, кутила из кутил.

Носил нелепые одежды,
шутил, кривлялся. хохотал,
и часто тешился надеждой,
что мир – весёлый карнавал.

И клоунесса поначалу
им восхищалась и цвела,
потом поникла и увяла,
как нежный ландыш без тепла.

Паяцу весело с другими,
(был слишком груб и слишком прост)
блистал стишками шутовскими,
жизнь, принимая не всерьёз.

Она - с ранимой тонкой кожей,
он - беспардонен без прикрас,
как они двойники похожи
не на кого-то, а на нас.

Ах, осень, осень, как же ты уныла,
в твоих гримасах - скука, да тоска,
в твоей короне стынут облака
и ветер веет холодом могилы,
и плачет дождь обиженный и стылый,
и солнце хмуро смотрит свысока.,
как будто ничего ему не мило/
И я грущу, всегда грущу с тобой
ничтожной недовольная судьбой.

Увидев твой танец, немею,
возможно ли не онеметь?
Ты вся, как резная камея,
в которой боль плоти и смерть.

Ты женщина или же птица,
создание метаморфоз,
самой Терпсихоры царица
в венце из невидимых роз.

Твореньем нездешнего мира
Ты в свете софитов живёшь
и в теле своём растворила
чужую предсмертную дрожь.

Вот руки упали и взмыли.
Увы, невозможен полёт,
ломаются хрупкие крылья,
лазурный далёк небосвод.

Прозрачные звуки Сен Санса
с движениями в резонанс
рождают подобие транса
и с вечностью полный альтянс.

Оранжево-белая роща,
берёзы, да сосны вокруг,
дождь гибкие ветви полощет,
Рождая мерцающий звук.

Нахмурясь, огромная туса
рычит, нависая с небес,
и грома глухие созвучья
пугают встревоженный лес.

Вся живность исчезла куда-то,
безмолвно, угрюмо, мертво,
грозы недовольной раскаты
до сердца дошли мрего.

Коснулись нетленного мира,
настроившись с ним в резонанс,
и чувств голосистая лира
с ненастьем запела романс.

Ах, если б мы встретились через столетья,
(ведь всё может быть)
Ты смог бы меня среди многих заметить,
узнать, полюбить.

Тобой восхититься, конечно, не трудно –
красив и высок,
к тому же в стихах своих трепетно-чудных
безмерно глубок.

Мне кажется, взрывы любовных смятений
спалили б мой мир,
я часто смотрю на портрет ваш, Есенин,
погибший кумир.

Ты никогда не прочитаешь
моих стихов
и пылким сердцем не впитаешь
дурманы слов.

Живи в неведенье, так надо,
всё неспроста.
И ты не тот, и мы не рядом,
И я не та.

Вы навеки ушли.
Аллилуйя печали,
на просторах земли
я не вас повстречаю.
Вы, как кубики льда
Вдруг исчезли, истаяв,
так сгорает звезда,
из чудесного рая.
Вы узнали её,
тьму во свет претворяя.
Бьётся сердце моё,
словно птица больная.
Как калечит тоска
все, наверно, слыхали.
Ткань струится стиха.
почернев от печали.
Как межа глубока
между нами и вами,
чаша боли горька,
в ней бесплотное пламя.
Вы – терновый венец
из вины и потери,
и в счастливый конец
я, признаться не верю.

Да, ты – палач, изгой среди изгоев,
лицо под маской прячешь неспроста,
нет на тебе иисусова креста,
таким ли покушаться на святое.

Свой жребий ты, должно быть, выбрал сам,
отрадно умерщвлять чужое тело.
Зачем свершаешь пакостное дело,
ведь знаешь, что воздастся по делам?

Рождает монстров человечий род,
способных к безнаказанным деяньям,
придумать невозможно оправданья
тому, кто бездны ада познаёт.

Ты можешь на кол заживо сажать,
топить, сжигать, намеренно увеча
и, позабыв свой облик человечий
несчастных, словно скот, четвертовать.

Зачем ты встал на этот гадкий путь,
законами прикрывшись, словно ризой,
смерть для тебя подобие сюрприза,
возможность душу подлую встряхнуть.

Тебя быть в нашем мире не должно,
продавшего для бездны свою душу.
Страшней всего, что обществу ты нужен,
которое насквозь черным-черно.

На лежанке прилягу у печки,
буду нежиться в зимнем тепле
под мерцанье истаявшей свечки.
что коптит на дощатом столе.

Мне в дупле было так неуютно,
мерзли лапки, и уши, и хвост,
я ворочался в нем поминутно,
пряча в шерсть засоплививший нос.

А теперь я лежу на подушке
(как она и бела, и мягка),
молока нахлебался из кружки
и с капустой поел пирога.

Очень хочется песни мурлыкать.
Эй, хозяева, быстро в кровать,
Скоро я замурлыкаю тихо,
И вам сразу захочется спать.

Подарите мне чуточку ласки,
я останусь у вас до весны,
подарю вам чудесные сказки
и цветные волшебные сны.

Я Вас любила, слышите ли Вы,
далекий, позабытый и ненужный.
Для Вас носила я венец жемчужный
и ладанку для колдовской травы.

Вы в памяти остались даже, но
черты я Ваши смутно вспоминаю,
Вы изменились, я Вас не узнаю,
но это мне, поверьте, все равно.

Когда-то я зависела от Вас,
от Ваших слов, и рук, и губ, и взглядов.
Для Вас носила яркие наряды,
и это странным кажется сейчас.

Гуляла с Вами ночи напролет,
короткими казались все дороги,
и вот пишу спокойно эти строки
о том, что все когда-нибудь пройдет.

Король виней и туз червей,
а с ними – дама молодая.
Я в окружении свечей
осенней полночью гадаю.

Шестёрка – дальний трудный путь,
семёрка – скорое свиданье.
Ах, если б сбылось что-нибудь -
то, что увидела за гранью.

Часы идут, спешат, стучат.
Да, хорошо сейчас уснуть бы,
а карты снова говорят,
приоткрывая наши судьбы.

Отдернув шторы от окна,
смотрю в загадочное небо.
Я слишком сильно влюблена
в того, кто даже рядом не был.

Не стану больше карты брать,
к недостижимому стремиться.
Нельзя судьбу переиграть,
пусть, что положено свершится

Я украшала свой наряд
узором алым,
все пальцы, исколов подряд,
я вышивала.

И нить на белом полотне
так ярко рдела,
и даль закатная в окне
в ответ горела.

Работать нужно допоздна,
чтоб в этом платье
прийти, когда взойдёт луна
в твои объятья.

На травном бархате лугов
растут высокие ромашки,
я снова буду у стогов
встречать тоскующего Сашку.

На сено сядем, аромат
разгаром лета заструится,
и ярко-розовый закат,
дрожа, повиснет на ресницах.

Я увижу в зазеркалье
жизнь прошедшую свою,
но не будет в ней печали,
что всегда внутри таю.

Там, конечно, всё иначе,
всё счастливей во сто крат,
там я – баловень удачи
и не пью потерей яд.

Этот мир огромный новый
станет душу отражать
в нем, прекрасном, я готова
никогда тебя не знать

На запотевшем стекле
имя твое написала,
буквы тотчас потекли
быстрыми каплями слез.
Да, ты меня потерял.
Да, я тебя потеряла.
На перекрестках судьбы
жизнь нас свела не всерьез.

Только сейчас поняла
наших свиданий ненужность,
звук уходящих шагов –
музыка в темной ночи.
Знаю, любовь тяжела,
но тяжелей равнодушье,
каждый из нас был готов
спрятать от счастья ключи.

Слышишь, кони звенят удилами
и призывно, взволнованно ржут,
они нас за большими холмами
уж давно в нетерпении ждут.

Скрипнут сёдла, и гривы взовьются,
и вонзятся в бока стремена,
кони с нами в простор унесутся,
где свобода и ночи без сна.

Изомнём шелковистые травы
силой крепких тяжёлых копыт,
в наших венах – горячая лава,
это пылкая юность кипит.

Знать, нужно было рабом родиться,
в цепях порока слабей душа.
На водах многих сидит Блудница –
твоя царица и госпожа.

Мне не заставить себя поверить
в смешную сказку большой любви.
Я знаю, черный напиток Зверя
уж растворился в твоей крови.

Я знаю, Вы придёте, глаза синей, чем небо,
обветренные губы и, как магнит, душа.
Ах, я во сне видала лица такой же слепок,
потом проснулась утром, не слыша, не дыша.

На звёздах погадаю, они мне вновь ответят,
куда Вы так спешите, в какие времена.
Пускай они напомнят, пускай они осветят –
я на большой планете без Вас – совсем одна.

И всё же распахнутся однажды настежь двери,
и к сердцу кровь прихлынет из тёмной глубины,
и, может быть, не сразу в тот краткий миг поверю,
что это Вы шагнули ко мне из тишины.

Остановился шар земной,
земля застыла под ногами,
лишь небо темной глубиной
следило пристально за нами.

Часы минутами текли,
все в мире было позабыто,
мы говорили о любви
легко, доверчиво, открыто.

Ты произнес слова сонета,
что лишь однажды озарят,
их не прозаики – поэты
своим любимым говорят.

Прости, но чувство не проснулось
в душе, в бездонной глубине,
и поцелуем не коснулась
мечта, живущая во мне.

Все ж постарайся не влюбляться,
ведь ты – мой самый верный друг,
нам вместе нравится смеяться
и замыкать печалей круг.

Нет, не с тобой мои желанья,
всегда волнующие кровь,
в другом, дарующем страданья,
в другом, исторгнувшем любовь

Приворот
Бьются звонкие мониста на груди,
вьются косы по откинутым плечам:
«Погадаю, дорогой, не уходи,
ведь цыганка всё увидит по глазам.
Знаю, любишь ты красавицу одну,
нет на свете этой девушки милей.
Хочешь, зелья я волшебного плесну,
и оно сплетёт её судьбу с твоей.
У меня колдунья старшая сестра
приготовит тебе дьявольский настой,
вон, стоит она, смеётся у костра
и трясёт волос распущенной копной.
И зазнобу ты навек приворожишь
если выпьет обжигающий глоток.
Не раздумывай. Ну, что же ты молчишь
или, может, испугался, женишок?»
В табор юноша с усмешкою вошёл,
чистым золотом услугу оплатил,
всех ромал глазами синими обвёл,
в кубок варева горячего налил.
И сказал: «Вот эта чаша и полна,
нынче сердце я девичье погублю,
а теперь, цыганка, пей её до дна
ведь тебя я целый год уже люблю!»

В душе сохраняю, как в старой копилке
слова, сновиденья, мечты.
Любовь появилась, как джин из бутылки.
Зачем ее вызволил ты?

Сквозь ткани проникла, прошла через поры.
к чему ей со смертной борьба,
к чему обольщенья, к чему разговоры,
теперь повинуйся, раба.

Но мне не подходят чужие законы,
господства, увы, не терплю
и чувств своих яркие чудо-бутоны,
как прежде, ногами давлю.

Из них вытекает лишь капелька крови,
и как же она горяча,
но права на жизнь не имеет покойник,
познав своего палача.

Пусть змей-искуситель шипит неустанно,
свиваясь петлей золотой,
все ж шлейф королевский носить я не стану
за гордой своей госпожой.

Какая ночь! На небе нет луны,
лишь фонарей созвездья включены.
Их свет трепещет тонкий неживой
и льется в душу струйкой голубой.
И от твоих любимых темных глаз
мне так легко и счастливо сейчас.

Октябрь в раззолоченном камзоле
гуляет по полянам и лесам,
вокруг такое буйствует приволье,
что трудно обозреть его глазам.

Цветов неповторимое смешенье
и журавлиный выстраданный крик,
листвы, почти балетное, круженье,
слетающей на огненный парик.

Идёт Октябрь, стучат его подковки
на кожаных высоких сапогах,
а купол неба – Осени обновка
лазурь свою теряет в облаках.

Куда Вы так настойчиво спешите?
Какая Вас притягивает даль?
Хочу признаться – я Ваш давний зритель,
не любящий Ноябрь и Февраль.

В них жизни нет. Ах, как они унылы,
и Вам, конечно, сударь, не чета.
Вы тот, кого однажды сотворила
и миру подарила Красота.

Я закрою дверь,
уходи, не стой.
Ты живешь теперь
с молодой женой.

Уж устала я стыть одна в миру,
но была ничья
и ничьей умру.

Все молюсь сейчас
лишь у царских врат,
чтоб во мне Свет-Спас
растворил свой взгляд,

чтоб сошлись, слились
его глаз лучи,
чтоб во мне зажглись
сразу три свечи.

Видишь тонкий крест
на моей груди,
буду ждать чудес
тех, что впереди.

Опостылела мне
тоска твоя,
Я ничьей была,
и умру ничья.

Я помню очень юный свет
зари, струящейся волнами,
и я сидела над стихами,
и было мне пятнадцать лет.

Мир улыбался сквозь окно,
листы тетрадные белели,
я краски видела апреля,
свое писавшего панно.

И так хотелось страстно жить,
всему на свете удивляться,
в весенней красоте купаться
и быть любимой, и любить.

Мои творения – легки,
глаза блестят, упруга кожа.
Ошибки, горести, грехи -
все это было много позже.

Я пила мёд речей твоих сладких
и цвела,
с наслаждением и без остатка
я пила.

Слишком приторным был твой напиток
неспроста –
ложь была в него щедро налита,
жгла уста.

Мне казалось, что будет счастливым
наш союз,
что любовь – это дивное диво,
не искус.

Но замолкла души моей скрипка,
не сбылось.
Наша близость – большая ошибка,
лучше – врозь.

Пусть бледный свет от фонаря
вползает в щели,
пятном белеет простыня
моей постели,
пусть скользкий шелк струится с плеч
на пол волнами,
и кто-то тянется зажечь
свечное пламя.
Пускай погасит тишина
все в мире звуки.
Не будет слов, не будет сна,
не будет скуки...

И наклонившись над тобой,
когда тебя зарежут в драке,
я буду очень, очень плакать
и гладить волосы рукой.

Ах, нет! Не плакать, закричу
о том, что всё несправедливо,
о том, что я тебя сгубила,
о том что жить я не хочу.

И поцелую мёртвый рот
и нож холодный и кровавый,
поняв, что боль моя – отрава
и что она меня сожжёт.

О, как помню дорогу ночную,
вдоль дороги - большие столбы,
где я шла в неизвестность, ревнуя,
до страданья, до слез, до мольбы.

И весь мир мне казался нелепым,
в сердце черная ныла беда.
Я прощалась с тобой до рассвета
навсегда, навсегда, навсегда.

И так пусто, так холодно было,
и одно оставляло без сил:
то, что я тебя сильно любила,
ну, а ты… Ты давно разлюбил.

Ты – мой ангел, не принятый миром,
чернокрылый земной херувим,
твоих чувств золочёная лира
никогда не играла другим.

Не нашедший приюта скиталец,
и однажды я вдруг поняла,
что в душе твоей светится сталью
незабытой обиды игла.

Припаду к твоему изголовью,
захочу твою боль разделить
и елей из любви приготовлю,
чтобы раны твои умастить.

Как розы летние пышны
и ароматны,
под властью ночи и луны
нежны и статны.

Вокруг дрожала тишина,
молчали птицы,
и я смотрела долго на
твои ресницы.

Они в полумраке глаза
легко скрывали,
сникали, словно паруса,
и трепетали.

Но вдруг взмахнули веера,
под ними – звёзды.
Благоухали до утра,
клонились розы…

На замок мрачный за рекой
она глядеть не захотела,
тяжёлый перстень родовой
на руку рыцарю одела.

А он, молчание храня,
предвосхищая путь тернистый,
нагнулся с рослого коня,
ей срезал локон золотистый.

И ускакал тот воин вдаль,
и вслед смотря ему уныло,
она заплакала, печаль,
в глазах, как в зеркалах, застыла.

Молчишь, а я чего-то жду,
опять на лучшее надеюсь,
вдруг я в тебе себя найду,
вдруг быть возлюбленной сумею.

И вижу вновь, глаза твои
полны и нежности, и грусти,
мужской таинственной любви,
что не оставит, не отпустит.

Пойми, что больше не уйду,
да, и тебя не отпускаю.
Молчишь, а я чего-то жду.
Зачем, сама не понимаю.

Непрошенный, негаданный
пришёл и покорил
и душу не разгадывал,
так просто полюбил.

И, как ребёнка малого,
на руки свои взял,
потухшую усталую
в уста поцеловал.

И я прижалась к тёплому
и крепкому плечу,
боль, что внутри накоплена
тебе отдать хочу.

Ты, который - для всех,
ты меня в этот миг понимал.
Ты, который мой грех
всею кровью своею впитал.

У тебя – хищный взгляд,
и бесстрашный тигриный оскал,
ты умен и богат,
от любви никогда не страдал.

Ты, как сильный магнит.
Ты желаешь, и это закон.
Ты, познавший Лилит,
Казанова всех стран и времен.

Шел пустой разговор,
ты смеялся, шутил и кивал.
Как непойманный вор
ты меня в этот миг понимал.

Горячим потоком стремительной лавы
вливалась мне в сердце любовь,
собою она меня так обжигала,
что пламенем вспыхнула кровь.

И было мне страшно, и было мне больно,
весь мир изменился тотчас,
и стоном больших золотых колоколен
душа моя плачет сейчас.

Я разрезана любовью на две части
на себя и на тебя, мой дорогой,
нет мне муки изощрённей и ужасней,
чем расстаться и не видеться с тобой.

Если нет тебя, болею я жестоко,
знай, я на ночь нынче двери отопру.
Так приди скорее, мой голубоокий,
а не то я от страдания умру.