Хрустально светится волна
в ночном пространстве,
и растекается луна
в небес убранстве.

Оттенков сине-голубых
здесь – бесконечность,
мир линий хрупких и кривых
так безупречен.

И преломляются лучи
в цветных глубинах,
и фуга мощная звучит
в немых картинах.

В природе этой красоты
такая сила!
Она просилась на холсты
и в них застыла.

- Не ходи домой, красавица,
ты постой со мной немножечко,
стукну вечером в окошечко
знать тебе со мной понравится.

Полюбил тебя я, девица,
всей душой своей неласковой,
ты попробуй мне довериться,
будешь очень, очень счастлива.

Положу я злато звонкое,
не считая, к ножкам сахарным,
не живи, голубка, страхами,
полыхай рябиной тонкою.

- Ты, Михайло свет Гаврилович,
говоришь слова безумные,
ночью звёздною, да лунною
по задворкам бродишь с вилами.

Ты кого же опасаешься,
не отца ль с родными братьями,
лезешь с жадными объятьями,
обмануть меня стараешься.

Не твоя ль жена ревнивая
ищет мужа загулявшего,
непутёвого, пропавшего,
да ещё и похотливого.

Не твои ли малы деточки
ждут-пождут тебя, играючи,
и шумят, забот не знаючи,
как воробушки на веточке.

- Что же делать мне, зазнобушка
страсть во мне бурлит великая,
ты ж холодная, да тихая
словно мужняя иль вдовушка.

Вот куплю я тройку резвую,
брошу жизнь свою постылую,
заберу подругу милую
в даль лихую неизвестную.

Заживёшь в дубовом тереме,
зашуршишь шелками шитыми,
я тебя из ласки свитую
всю украшу ожерельями.

- Не судьба нам в жизни тешиться,
благодарствую за сказочку,
не хочу прослыть я грешницей,
отпусти, соколик ласточку,

Утомилась красна девушка,
прислонилася к берёзоньке,
та любуется на косыньки,
да на глазки цвета небушка.

Целый день трудились рученьки,
серп сверкал под солнцем яростным,
что ж, к жнецам страда безжалостна,
до бессилия измучает.

Месяц светится хрусталиком,
ночь округу спать заставила,
серым сумраком приправила,
а домой-то путь немаленький.

Не горюй же, красна девушка,
спать ложися под берёзонькой,
да утри скорее слёзоньки,
будет ларь тяжёл от хлебушка.

На небо выплыл месяц ясный,
тьма разлила повсюду чары,
славянской девушкой прекрасной
из тишины явилась Мара.

Её плакучая берёза
ветвями тонкими ласкает.
Жнивьё созрело для покоса,
стоит и смерти ожидает.

Подкралась нежить, трепещите
вы, сущие, в подлунном царстве,
не просыпайтесь, крепко спите,
она нежна в своём коварстве.

Синея, волосы льняные
венок роскошный оттеняет,
глаза хрустально-голубые
нездешний холод опаляет.

И пусть вам нынче не приснится
в ночи пришедшая с погоста,
ступай к себе скорее, жница,
с серпом отточенным и острым.

В замке, сыростью пропахшем
в темных мрачных коридорах
я с пажом бродила юным,
волоча свой длинный шлейф.
Звук шагов неторопливых
И шелков тяжелый шорох
быстро время поглотило,
вобрало в свой черный сейф.

Знаю, я жила когда-то,
знаю, что писала письма,
отпускала на закатах
ввысь почтовых голубей.
И теперь так трудно вспомнить,
вдруг в безвременье повиснув,
почерк быстрый и неровный
и слова мольбы своей.

Ночью проще раздвоиться,
балансировать на грани,
снова видеть чьи-то лица,
что знакомы так давно,
а потом спешить обратно
в анфиладу с зеркалами.
Все, что было так отрадно,
все, что было, прощено.

Художник этот был пророком,
он видел всполохи огня,
здесь революции чертоги –
в «Купанье красного коня».

Вот он косит кровавым глазом
и по воде копытом бьёт,
цвета озвучивают фразу:
война гражданская грядёт.

Подростком юная Россия
в купели будущего дня
смывает преданность мессии,
вторично Господа казня.

Всё, всё теперь до боли ясно,
рок невозможно превозмочь –
пылает победитель красный,
а белый убегает прочь.

Да, что положено, свершилось,
сомкнулись волны-времена,
с талантом вечность породнилась,
эпоху вычерпав до дна.

Я обрываю чувства-нити,
любви растрачивая дар.
В душе моей, как в лабиринте
голодный бродит Минотавр.

Я в храмах жгу подолгу свечи,
и знаю: он давно взалкал,
глаза горят нечеловечьи,
и морды яростен оскал.

Мне всё труднее и труднее
бороться с этим существом,
но я не буду жить для зверя
и ни сейчас, и ни потом.

Боже, мне уже шестнадцать,
в сердце свет любви потушен,
старый герцог стал мне мужем,
я успела настрадаться.

Разве можно взбунтоваться?
Пусть меня балы закружат,
я вложу в веселье душу,
буду жизнью наслаждаться.

Вот вхожу в роскошном платье
в ослепительную залу,
я б всю ночь протанцевала,
как в раю, в чужих объятьях.

Мой старик, пенёк трухлявый
без конца играет в покер,
а потом немеют ноги
от излюбленной забавы.

Он прижимист, мало тратит,
глух и слеп к чужим страданьям,
у меня ж одно желанье –
чтоб забрал его Создатель.

Жизнь моя бы стала краше
даже рая, без сомненья,
а пока я слышу кашель
и несносное кряхтенье.

Я узнала осторожно,
что за мной следит прислуга,
завести для сердца друга
мне, поверьте невозможно.

Да, судьба несправедлива,
не заменят чувств богатства.
Боже, мне уже шестнадцать.
Как хочу я быть счастливой.

Ведуны, наворожите,
вы, колдуньи, опоите,
и, густое, словно кровь,
зелье жуткое сварите,
заклинания шепчите,
чтобы убивать любовь.

И, едва взойдет луна,
я приду совсем одна,
о заветном расскажу,
темным сумраком полна,
выпью горького вина,
плюну, дуну, закружу.

Тронет душу пустота,
стану я совсем не та,
от тоски освобожусь,
позабудется мечта,
от ненужных чувств чиста,
звонко-звонко рассмеюсь.

А ему другой настой
в полночь принесу домой,
отхлебнет отравы он,
обожжется ворожбой,
я услышу над собой
моей бывшей муки стон.

В реторте сердца так давно кипят
тоска и ревность, нежность и сомненье,
они во мне рождают и смятенье,
и мыслей бесконечный звездопад.

Так атомы дробятся и тогда
вновь восстают в иных соединеньях.
Тревога, неприятье и прощенье
меняют содержания, цвета.

Конечно, я не в силах прекратить
реакции материи незримой,
пока я здесь, она необходима,
иначе невозможно в мире жить.

Я не хочу никогда, никогда умирать,
жутко мне видеть на кладбище сотни крестов,
тело своё постоянно смогу ощущать,
душу всегда погружать в мир великих стихов.

Знаю, отсюда уйду в неизведанный мир,
солнце покину, свою дорогую звезду.
Кто-то, как я, осознает у свежих могил,
что лишь туда все дороги однажды ведут.

И не поверит, что те, кто смиренно лежит,
также, живя, ненавидели вечный покой,
больше от страха умерший уже не дрожит –
все, как один, загнивают в гробах под землёй.

Я вижу в тумане огни голубые,
они так похожи порой на цветки,
я к ним пробираюсь сквозь елки густые,
сквозь заросли кленов, калины кусты.

Но мне не догнать их, они ускользают,
они пропадают, рождая печаль,
потом в полумраке лесном оживают
и снова зовут в неизвестную даль.

Я очень хочу их однажды увидеть,
руками потрогать чудес пелену.
Я знаю. Вы этого тоже хотите,
меня вы поймете, и я вас пойму.

Верю, что знает тебя мирозданье,
дом твой - подобье небесного рая,
вечность мне шепчет во сне заклинанья,
злится судьба, свои карты сдавая.

Смех твой в пространстве звенит бесконечном,
взгляд твой теряется в сотнях галактик.
Там, где я в платье стою подвенечном,
жизнью срываются с тайны печати.

Я тебя жду и предвижу, как сказку,
розу рощу в ожидании принца,
время сорвёт надоевшую маску,
скоро начнётся годов вереница.

А, если бы вы были королевой,
мололи с умным видом всякий вздор,
корону, повседневный ваш убор
бросали, обжигаясь вспышкой гнева?

И, может быть, ходили бы налево,
иль вынесли смертельный приговор
и слушали, как льстит вам вздорный двор,
да набивали снедью своё чрево?

А вдруг бы ваша совесть огрубела,
и жалость дверь закрыла на запор,
и всё то зло, что раньше только тлело,
открылось, вырываясь, на простор?

Монархом быть для смертного опасно,
вы в ритме искушенья ежечасно.
И так ли власть людская хороша?

Ведь жизнь полна столикого соблазна,
и неужели вам ещё неясно,
что пострадает вечная душа.

Рыцарь, вы меня забыли?
А ведь мы встречались раньше
у подножья старой башни
и так долго говорили.

Я дала платок сеньору,
мною вышитый когда-то,
а ещё – цветок из сада –
с цепким корнем мандрагору.

Поклонившись церемонно,
вы меня благодарили.
На гербе у Вас корона,
золотые чаши лилий.

Перед утренним турниром
слуги в трубы загудели,
славу пели менестрели.
музицируя на лирах.

Молодой и дерзновенный
Вы на поле прискакали
и платок мой повязали
на копьё, как дар бесценный.

Я смотрела, замирая,
под навесом, в серединке,
как Вы бились в поединке,
слыша лязг и скрежет стали.

Чтоб поздравить Вас с победой
на ристалища площадку
я Вам бросила перчатку –
знак сердечного привета.

Да, меня Вы вспоминали,
даже, видимо, немало,
назову своим вассалом
Вас, о ком я так страдала.

Я живу в огромном замке,
очень мрачном и холодном,
вижу сумрачные своды –
жизнь в готической огранке.

Дикой розы куст ветвится,
его славно подкормили,
я вам брошу на турнире
свой цветок, отважный рыцарь.

Вновь в недавнем сне девичьем
в губы вас поцеловала.
Когда сняли вы забрало,
было мне не до приличий.

Я хочу в свои пятнадцать
испытать любви невзгоды,
вы ж ускачете в походы,
с сарацинами сражаться.

Вы не пели мне баллады,
дамой сердца не назвали.
Пусть иссохну от печали,
в глубине гуляя сада.

Вызывают лишь зевоту
наши пышные застолья,
я приветствую приволье,
соколиную охоту.

Мы помчимся с вами вместе
на конях навстречу ветру,
прямо в розовость рассвета,
фору дай жених невесте.

Скоро будут все соседи
любоваться парой нашей,
в мире нет милорда краше,
нет прелестней юной леди.

Не искушай меня в чертогах
хрустальных сна.
Всю жизнь я страстно верю в бога,
но так грешна.

Ну, почему ты вечно рядом –
плечо к плечу.
Твои настои с древним ядом
пить не хочу.

Ты драпируешься в одежды
белей снегов.
Твоим оружьем стала нежность,
почти любовь.

Вдруг я не выдержу и стану
такой, как ты.
Неузнаваемо желанны
греха черты.

Воронкой всасывает бездна
в свой сладкий мрак.
Я потерплю, я не исчезну.
Да, будет так!

Черная зыбкая тонкая муть
Вновь по земле растеклась.
В озере – лунный мерцающий путь,
древняя грустная вязь.

Встань на утесе среди тишины,
сладостно сердце замрет.
Омут – сосуд неживой глубины
тихо вздыхает, зовет.

Ловит далекие звезды небес
мудрый таинственный мрак.
Шепчет откуда-то взявшийся бес:
«Сделай один только шаг!»

Я знаю, что умру весной,
так круг судьбы моей замкнётся,
сквозь ослепительное солнце,
светясь, прольётся дождь слепой.

В нём божий ангел золотой
мне, потрясённой, улыбнётся,
но сердце больше не забьётся
привычно в плоти неживой.

И из другого бытия
взгляну на мир такой знакомый,
что очень долго был мне домом,
который возлюбила я.

И в нём грустит моя семья,
душа, как прежде, к ней влекома,
но видеть облик невесомый
и осязать меня нельзя.

Мне предстоит не позабыть,
всё то, что нужно осудить,
в духовной роясь сердцевине.

И не смогу предупредить
всех, кто пришёл меня простить
о том, что смерти нет в помине.

В темной колбе колдуна
сладкая отрава.
Предлагает все до дна
выпить мне, лукавый.

Так и тянется рука
к вязкому напитку,
и сжимает грудь тоска,
отягчая пытку.

Смотрят жуткие глаза
черного злодея.
Почему же отказать
сразу не умею?

Знаю, лишь я проглочу
только каплю зелья,
то доставлю палачу
дикое веселье.

Вмиг оно проникнет в кровь,
закипит, сжигая,
оживет во мне любовь
новая большая.

Темны гробовые печати
и близок до кладбища путь,
опять – это черное платье,
и слезы, ручьями, на грудь.

Храню тебя в памяти жуткой,
как в сейфе – резной талисман.
Жизнь – старая злобная шутка,
написанный кем-то роман.

Умрем, не поверят, что жили,
что те, кто сегодня в гробах
доверили свежей могиле
смертельный, отчаянный страх.

Со стуком захлопнется крышка,
земля будет пухом тебе.
И чей-то курносый мальчишка
от ужаса вскрикнет в толпе.

Впервые, несчастный, узнает,
что смертен, не вечен, как все.
Да, каждый из нас умирает
на этой жестокой Земле.

Клото над нитью склонилась моей,
тихо прядет и прядет.
Не оборви ее волей своей,
пусть твоя прялка поет.

Молча Лахесис мой жребий земной
к урне склонясь, достает.
Вытащи, милая, верной рукой
жизнь без тоски и забот.

Атропос в книгу великой судьбы
Вносит, устало, меня,
и шелестят золотые листы,
вечную тайну храня.

Чёрная тень от моей души
падает в никуда,
белая тень от твоей души
светится без труда.

На перекрёстке этих теней
двое давно стоят,
мимо людей, мимо смертей
сквозь времена глядят.

Странно похожи их лиц черты,
не разглядеть никак.
Только глаза одного пусты,
словно их выел мрак.

Знаю: из бездны один возник,
из чистоты – второй.
Что же им нужно от нас, двойник,
вечный избранник мой?

Белый рыцарь спит устало
вечным сном,
черный рыцарь без забрала
входит в дом.

Расскажи мне сказку, рыцарь,
я пойму.
Как похожи наши лица,
почему?

Подари мне розу, рыцарь
без шипов,
я ей дам воды напиться,
дам ей кров.

В яркий цвет, как пламя алый
мир одень.
Я бы розу целовала
каждый день.

Для неё мой дом — теплица,
светлый скит.
Пусть ее увидит, рыцарь,
тот, кто спит.

Кто-то грустный и бездомный,
кто-то мрачный и немой
смотрит, смотрит в окна комнат,
нарушая мой покой.

Кто такой? Чего он хочет?
Отчего так жутко мне?
Душу червь тревоги точит,
плачет ангел в вышине.

Ядовитой слюной истекая
издаешь обезумевший вой,
и шакалья голодная стая
свитой Зверя стоит за тобой.

Боль чужая – триумф и награда.
Ты пришел, невозможно бежать.
Убирайся, исчадие ада,
не позволю себя истерзать.

Мир внутри меня весь искалечен,
ты сильней всех людей во сто крат.
Вновь встречаю твой нечеловечий,
твой бесстрашный, пронзительный взгляд.

И все рушится, ярость клокочет,
что ты сделал такое с душой?
Я жестока, низка и порочна,
так веди же меня за собой.

Власть твоя коротка и ужасна,
вот опять за своею спиной
с болью слышу знакомо и ясно
одинокий терзающий вой.

Протягивая бледные лучи,
рисуя непонятные абрисы
с таинственной улыбкой моны Лизы
луна явилась странствовать в ночи.

И вязкий мрак насытился, как зверь
вибрирующим светом этой ночи,
и травы меж заросших мохом кочек
постлали свою мягкую постель.

Листва деревьев и густых кустов
колышется тяжелой странной массой,
и тьма опять становится опасной,
глядящей в душу сотнями зрачков.

Пока луна языческую песнь
своей неисчислимой дарит свите,
выглядывают монстры из укрытий,
и звезды в бездну падают с небес.

Бессонница тревожит волчий род,
лунатики скользят по черным крышам,
во сне летают дети выше, выше,
и сладостен свободный их полет.

Загадочен вселенной древний мир,
вздыхает космос грустью первозданной,
но времени сработали капканы,
и мрак уходит в жерла черных дыр.

Вновь туча небо все заполонила,
гром загремел в свои колокола,
и мне казалось, от начала мира
гроза такой прекрасной не была.

И воздух полон был прозрачной синью,
н молния высвечивала вдруг
изломанным зигзагом ярких линий
на темном небе бледный полукруг.

И в промежутках между грохотаньем
такая наступала тишина,
как будто бы, не выдержав молчанья,
в небесной скрипке лопнула струна.

Скоро закудрявится лопух,
зацветет крапива у забора,
зажужжат шмели и стайки мух,
запорхают бабочки-танцоры.

Что за прелесть, юный мой апрель
с голосом ручьев хрустально-ломким!
Первый дождь, последняя капель,
запах ветра нежный, свежий, тонкий.

Ароматом веет от земли,
взбухшей от избытка влаги талой.
Кое-где былинки проросли
там, где солнце жарче припекало.

Светом даль небесная полна,
ярче краски, радостнее лица.
Долго я ждала тебя, весна.
Ты ушла, чтоб снова возвратиться.

Буби, вини, черви, крести,
надоело мне гадать,
мы не будем больше вместе,
глупо это отрицать.

Я б хотела жить иначе,
ведь самой себе не лгу,
от тоски уже не плачу
и от грусти не бегу.

Я устала от историй
про страданья и борьбу,
не на радость, а на горе
ты вошёл в мою судьбу.

Так чего ж гадать без толку,
карты – мрачная игра,
\то вовсе не размолвка,
Расставаться нам пора.

Душа моя красотами сияет,
как зеркало, разбившись на осколки,
вот заросли густые иван-чая,
вот инея пушистые иголки.

Танцует лист багряный в тёмной луже,
летают золотистые стрекозы.
сияют звёзды россыпью жемчужин
и расцветает куст турецкой розы.

Дрозды перекликаются в черешне,
гудят шмели и суетятся осы
белеет на проталине подснежник
и почки раскрываются берёзы.

И плоть плодов, налившихся за лето
и слёзы хрупких мартовских сосулек,
я так люблю, так чувствую всё это,
они во мне как в зеркале сверкнули.

В край багряных клёнов,
розовых рябин,
мальчик мой влюблённый,
не ходи один.

Ты увидишь мрачным
яркий небосвод,
а печаль заплачет
и в тебя войдёт.

Лучше мы в просторы
убежим вдвоём
и ромашек море
на лугах найдём.

Будем, сидя в травах,
слушать соловья,
будем в водах плавать
тёплого ручья.

И цветные росы
в вязях паутин
отряхнём с берёзы,
ёлок и осин.

Выспимся на сене,
проводив закат,
слыша от растений
пряный аромат.

И с восходом алой
молодой зари
я бы рассказала
о своей любви.

В край багряных клёнов,
розовых рябин,
мальчик мой влюблённый,
не ходи один.

Ты увидишь мрачным
яркий небосвод,
а печаль заплачет
и в тебя войдёт.

Такая мечта, чтоб она растворилась во взгляде
и Землю тебе подарила в огромных цветах,
манила в простор опалившего небо заката,
теряясь в дали, в голубых-голубых облаках.

Такая печаль, чтоб она всколыхнула всю душу,
лилась ароматом недавно окошенных трав,
чтоб выл ею ветер, морозом февральским простужен,
и слёзы искрились в летучих осенних дождях.

И нежность такая, чтоб каждый был ею замечен,
во взглядах, улыбках, движеньях, ответных словах,
чтоб был весь наш род, изумительный род человечий,
как ангельский сонм, и совсем позабыл о грехах.

Пусть будут важней всех величеств с их властью-химерой
обычные чувства совсем неизвестных людей,
наполниться мир твой надеждой любовью и верой,
да, верой в Того, кто однажды сказал: «Не убей».

Ты не плавал в океане синем,
где летают чайки над волнами,
где живут касатки и дельфины
и играет ветер с парусами.

Лучше б я ждала тебя, тоскуя
и в подушку плакала ночами,
и жила последним поцелуем,
тем, что получился на причале.

Расставанье чувства окрыляет,
и они парят, как альбатросы,
по любимым женщинам скучают
капитаны, коки и матросы.

Мы судьбу другую получили,
и теперь давно уже не вместе,
каравеллы без тебя уплыли,
да и мне маршрут их неизвестен.

Когда в глаза твои гляжу,
как в омут голубой,
я поддаюсь их миражу.
О, лживый мальчик мой.

Твои признания ловлю
горячечной душой,
и в райском пламени горю.
О, лживый мальчик мой.

От пылкой нежности твоей
я, словно воск живой.
Ты всех желаннее людей.
О, лживый мальчик мой.

В предутренний, самый таинственный час
на грани рассвета и мрака
я часто сжимаюсь от страха,
увидев оскалы бесплотных гримас.

Они так реальны, кошмарны и злы,
и мне это вовсе не снится,
таращат пустые глазницы,
и когти острее цыганской иглы.

От ужаса в венах пульсирует кровь,
а сердце так бешено бьётся
и нежить беззвучно смеётся,
мол, душу к расплате своей приготовь.


Всё длится не более пары секунд
уйдут к раскалённой геенне
рассеются тёмные тени,
закончится нечисти проклятой бунт

Ты далеко, ты слишком далеко,
и это так нелепо, так печально,
признаюсь прямо, очень нелегко
хранить любви невысказанной тайну.

Нет ничего противнее, чем ложь,
она растлит, изранит и удушит,
с ней потеряешь, но не обретёшь,
она, как змей вползёт в любую душу.

А знаешь, я смогу себя сломать,
уйти к тому, кто этого желает,
чтоб больше от тоски не умирать,
он даст покой мне, не познавшей рая

Мария, Ты же женщина, пойми,
любовь меня измучила напрасно.
Возможно, это чувство и прекрасно,
но Ты его в душе моей уйми.

Ведь жизнь во мне не бьётся от тоски,
когда его нет рядом. О, Мария,
такое испытала я впервые,
и результаты опыта горьки.

Ты жалостлива, вот и пожалей,
узри мольбу из сладостного рая,
я – грешная, обычная, земная,
но я взываю к милости твоей.

Пришли своих бесплотных серафимов
стремительных целительных незримых.

На пяльцах я рубашку вышиваю
узорочьем с резными васильками
и нитки разноцветные вдеваю,
над рукодельем сидя вечерами.

По улице спешат людей фигуры,
февральский сумрак порождает звуки,
и свет от низкой лампы с абажуром
полоской яркой падает на руки.

Ленивый кот, свернувшись наблюдает
мою возню с тончайшими шелками,
то беленькие лапки поджимает,
то шевелит пушистыми усами.

А вдруг напрасны все мои старанья,
их не оценишь ты и не заметишь,
но для меня примерь рубашку, Саня,
и будешь всех прекраснее на свете.

Выболела радость
у меня в груди,
чувствую, печали
будут впереди.

До чего постылым
стало всё вокруг,
разлюбил любимый,
предал лучший друг.

Небо почернело,
выцвели цветы,
я не вижу больше
в мире красоты.

Сковывает холод
горькую судьбу,
лучше очутиться
в розовом гробу.

Окунуться в вечность,
тело потерять,
пусть оно привыкнет
под землёй лежать.

Нет. Не нужно плакать,
ведь пора бы знать,
что мы с вами скоро
встретимся опять.

Вытирая слёзы,
ищущий поймёт,
что слежу глазами
ангелов полёт.

Я вспоминаю сквозь разлуку
помимо воли вдруг, опять.
О, Боже мой, какая мука
вот так спонтанно вспоминать.

Прошу забвения, как милость,
мне этот дар нужней всего,
чтоб боль однажды растворилась
в глубинах сердца моего.

Да, я хочу сегодня малость –
обычный ощутить покой,
чтобы во мне не отзывалось
всё то, что связано с тобой.

Я любви хочу долгой и сильной,
чтобы душу она потрясла,
белоснежной и грозной лавиной
равнодушие сердца смела.

Не нужны мне неяркие чувства,
надоели бесцветные сны,
и часы утомительной грусти
мне, поверьте, совсем не нужны.

Я не знала такую боль.
Как она меня мучит, милый.
Ну, зачем я была с тобой?
Ну, зачем я тебя любила?

О! Разлука! Она – змея
душит злобным удавом снова,
потому и страдаю я,
хоть к страданиям не готова.

И никто меня не спасёт
и не вырвет из сердца ласку,
ведь мне снится почти что год
грустных глаз голубая сказка.

И, наверное, ты – колдун,
знаешь магии чёрной силу –
повелел, чтоб сто тысяч лун
над душой моей ворожило.

Отпусти меня! Я прошу,
я устала, любви довольно,
пламя жуткое потушу.
Понимаешь, мне очень больно.

По скользкой глинистой дороге,
облитой проливным дождём,
под небом светлым и высоким
гулять отправимся вдвоём.

Мне будет не налюбоваться,
как струйки тонкие воды
ты будешь ртом ловить, смеяться
и нюхать мокрые цветы

И платье мне облепит ноги,
любовь лицо разгорячит,
ручьёв стремительных потоки
нам дождь навстречу устремит.

Лучи блеснут за облаками
на краткий миг, потом – опять.
всё это было уже с нами
и повторится пусть опять.

О прошлом нам не стоит вспоминать,
но вот сошлись сегодня параллели,
мы встретились негаданно опять
и сразу попрощаться не сумели.

Так холоден спокойный разговор,
так безразличны скрещенные взгляды,
Мы равнодушно обсуждаем вздор ,
и этому, как будто, даже рады.

Я всматриваюсь пристально в лицо,
ищу черты мне жизни незнакомой,
вдруг на руке заметила кольцо.
Кто ждёт тебя в ненастный вечер дома?

Кто хочет, чтобы ты не уходил
надолго, чтоб, не медля, возвращался,
чтоб с женщиной, которую любил
случайно в старом парке не встречался?

Струится мёртвый свет от фонаря,
прохожие идут, спешат куда-то,
и, если что-то мучает тебя,
то в этом я совсем не виновата.

Мы раньше были счастливы вдвоём,
расстались беспричинно, непонятно,
и вот стоим, себя не узнаём,
и не хотим вернуть любовь обратно.

Кивнув небрежно головой,
ты, как всегда, проходишь мимо.
Мне быть не хочется одной,
мне так не невесело с другими.

Вновь поцелуем в тишине
губ вечно сомкнутых и тонких
ты прикасаешься ко мне,
как к огорченному ребенку.

И лишь зеленые глаза
сияют тем глубинным светом,
который многое б сказал
влюбленным или же поэтам.

Нет, нет, я не смогу себя забыть.
меня уже нельзя очаровать,
не все умеют преданно любить,
героям романтическим подстать.

На мне нет больше розовых очков,
напротив, увеличу во сто крат
так много неприятных пустяков,
что мой избранник вряд ли будет рад.

Да, в чувствах прозорливость не нужна,
от этого безрадостна душа,
и даже наступившая весна
по-прежнему не будет хороша.

Ты думаешь, я счастлива любовью?
Мой милый, не сошёл ли ты с ума?
Я в резонанс себе тебя настрою,
ведь за окном - кипучая весна.

А вдруг нам лучше было бы с другими,
вдруг мы ошиблись раз и навсегда
и были так юны и уязвимы,
когда в ответ я прошептала: «Да».

Я не твоя единственная Ева,
а ты не мой единственный Адам,
сверну направо, ты иди налево,
поделим грусть-тоску напополам.

Поёт петух, зарю венчая,
увидев солнце в ранний час,
я новый день сейчас встречаю
в сиянье мной любимых глаз.

В кудрях сплетаются былинки,
дрожит улыбка на губах,
и золотые паутинки
мерцают в золотых лучах.

как хорошо лежать, мечтая,
и слушать звуки со двора
под крышей старого сарая
на травах, скошенных вчера.

Да, то был вечер синий-синий,
закатом тронутый едва,
цвела цветами голубыми
в лугах некошеных трава.

Луна дробилась на осколки
и в синей таяла реке,
и мы молчали очень долго,
на старом сидя пиджаке.

Я знала, что воскресным утром
ты должен срочно уезжать,
мне было больно, было трудно
разлуку эту осознать.

Мы жили мыслями своими,
и стало мне тебя так жаль,
когда глазами голубыми
смотрел в синеющую даль.

Да, то был вечер синий-синий,
закатом тронутый едва,
цвела цветами голубыми
в лугах некошеных трава.

Задушевное, нежное, нервное
облекал, словно в ткани, в слова -
чувство сильное и многомерное
без порочного естества.

От признания боль моя тайная
растворялась и вовсе ушла,
и, как воск, расплавлялась и таяла
поглотившее счастье душа

Весна пришла и мнётся у порога
девчонкой в платье цвета бирюзы.
Смотри, уже подтаяли сугробы,
ручьи бегут, прозрачнее слезы.

Лучей потоки прямо в лужи льются,
всю воду выпивая в полчаса,
коты на людной улице дерутся,
орут, почти срывая голоса.

И кошечка причудливой расцветки,
впервые свой покинувшая кров,
сидит вблизи изящной статуэткой,
любуясь на причуды женихов.

Воркует жирный голубь в брачном танце,
кружась перед голубкою своей,
и девушки-красавицы с румянцем
смеются, засмотревшись на парней.

Весна, твой запах в воздухе разлитый,
как прежде будоражит чью-то кровь,
приди, ворота в мир земной открыты
и всем скажи: «Да здравствует любовь!»

Я украшала свой наряд
узором алым,
все пальцы, исколов подряд,
я вышивала.

И нить на белом полотне
так ярко рдела,
и даль закатная в окне
в ответ горела.

Работать нужно допоздна,
чтоб в этом платье
прийти, когда взойдёт луна
в твои объятья.

Ты ушёл от меня, за окном стыла чёрная мгла,
и тоска моё сердце тогда постепенно сжигала.
Ты ушёл навсегда, и я плакать уже не могла,
лишь сидела одна и запоем романы читала.

Но прошла эта ночь, а потом ещё много ночей,
и я стала другой и про прошлое не вспоминаю.
Мне понравилось быть в этой крохотной жизни ничьей,
снова счастлива я и стихи про любовь сочиняю

Для меня, поверьте, нет дороже
чувства, что возникло как-то вдруг,
не влюбиться просто невозможно
в трепетную нежность сильных рук.

Я бы стать счастливей не хотела,
мне светло и радостно сейчас,
я бы всё глядела и глядела
в ласковую бездну синих глаз.

Душу посетило наважденье,
я себя совсем не узнаю,
звуки слов, как ангельское пенье
слухом взбудораженным ловлю.

Мои ночи снами окрылённы,
пламенем сгорают мои дни.
Всё ещё так неопределённо.
Будущее, ты не обмани…

Я молчала, кусая губы,
по щеке потекла слеза,
мне хотелось легко и грубо
рассмеяться тебе в глаза.

Мне хотелось забыть печали
и не чувствовать больше боль
и слова, что в душе рыдали
рассыпать, как на рану соль.

Сердце бешено колотилось.
Только ты меня обнял вновь.
Всё исчезло, ушло, забылось,
и осталась одна любовь.

Кот пригрелся на коленях,
разомлев, урчит, поёт,
безучастно, полный лени,
в окна дождь осенний бьёт.
Снова бабушка седая
что-то вяжет для меня,
с лёгкой грустью вспоминает
о давно прошедших днях:
«Знаешь, время пролетело
быстро, что ни говори,
а недавно песни пела,
провожалась до зари,
был медовым запах яблок
и светлей был Млечный Путь».
Время выпило до капли
то, что больше не вернуть

Ты в любви мне признался, и было признанье, как стон,
я же молча стояла, холодного снега белея.
В тебя стрелы пускал, хохоча от души, Купидон,
они мимо меня золочёною тучей летели.

Ты так ждал, ты в печальное верить не мог,
я глаза отвела, и жалея, и мучаясь сильно.
А от нас улетал напроказивший маленький бог,
шелестели его голубые прозрачные крылья.

Моя любовь была, как подаянье
тому, кто задыхался от грехов,
я заплела венок из нежных слов,
одев его на первое свиданье.

Я для тебя готовила искус,
наивно победить тебя старалась,
в свои же сети, глупая, попалась,
нечаянно влюбившись. Ну, и пусть.

Я знаю Господа законы,
я их учила наизусть,
но плохо, видимо, молюсь,
не горячо кладу поклоны.

Не мне о милости просить,
как ни стучала, нет ответа,
таким не места в море света,
не научившимся любить.

Земные тяжелы кресты,
я – мягкий воск в руках господних,
а может, пусть и не сегодня,
плоть обретут мои мечты?