И снова, как всегда - к тебе, к тебе
и мыслями, и песнями своими,
шепчу, неосторожная, судьбе
твоё, на сердце вышитое имя.

Мне больно от запретов и преград,
взорвавших свои пропасти меж нами,
любви моей пылающий закат
с твоих небес всегда течёт слезами.

Увы, тебя не позабыть,
ко мне судьба несправедлива,
я так старалась терпеливо
не вспоминать и не любить.

Но ты приходишь долгим сном
и страстной музыкой Равеля,
а сердце бьётся всё сильнее,
когда мы рядом и вдвоём.

А память снова принесёт
касанье локона витого,
произносящий ласки слово
от поцелуев яркий рот.

Благодарю минувший год
за боль, за горе, за страданье
и за любви очарованье,
что не прошла и не пройдёт.

На золото – разменная монета,
а в сердце – неживая пустота.
Ты помни, я совсем уже не та,
внутри меня нет твоего портрета.

Пойми, я ненадолго создала
твою любовь в своем воображенье,
но наступило все-таки прозренье –
бесплодная черешня отцвела.

Пора нам попрощаться. Уходи.
Не делай вид, что мною ты обижен,
потоком слов раздавлен и принижен.
Хотя бы самому себе не лги.

А знаешь, я тебя благодарю –
ты отодвинул чувств моих засовы,
ведь я, тобой обманутая, снова
стихами, как и прежде, говорю

Ты не был лучшим и желанным,
не приносил в руках цветы.
Мы не сидели на диванах,
я — здесь, и очень близко — ты.

Встреч, а тем более, свиданий,
никто из нас не назначал,
не обижались до рыданий,
не улыбались от похвал.

Мы о любви не говорили.
Зачем слова, не нужно слов,
но друг без друга горько жили,
а это и была любовь.

Там, где стога рыжебокие
около леса стоят,
где голубыми дорогами
аисты к гнездам летят,
где васильки загораются,
тонут во ржи золотой,
на деревенской окраине
дом обретается мой.
В окна большие глазастые
часто дождинки стучат,
в комнаты алыми красками
вечером входит закат.
А на рябине, вдруг вспыхнувшей,
ветками рвущейся в сад,
что-то вороне притихнувшей
громко сороки кричат.

Я б тебе рассказала по ночи,
что бессонницей часто полны,
но разлуки не стали б короче,
и свиданья не стали б длинны.

Ты напичкал мне душу грехами,
не умевший жалеть и любить.
Ну, а я постаралась стихами
всплески боли в себе погасить.

Ты живешь без меня, не страдая –
так написано нам на роду.
Я всегда за двоих принимаю
нежеланную птицу-беду.

В сердце взгляд вопьется
маленькой осой,
глухо кровь забьется
в жилке голубой.

Словно в лихорадке
буду говорить.
Тяжело и сладко
так тебя любить.

Как ты сейчас меня обидел!
И, не поняв своей вины,
во мне одну строптивость видел
и чувства вздорности полны.

А мне хотелось разрыдаться
капризно, злобно и без слез,
чтоб ты сумел себе признаться,
какую боль, шутя, принес.

Но я смеялась отрешенно,
боясь сорваться невзначай,
и ты казался пораженным
и почему-то замолчал.

Не верю, что меня ты любишь
Не верю, что меня ты любишь
Зинаида Владимировна Миронова
Не верю, что меня ты любишь.
Наверняка хочу узнать,
что не оставишь, не забудешь,
не постараешься предать.

В любви один из нас сильнее,
а, значит, менее влюблен,
и это ты, не я нежнее,
тревожней в сердце отражен.

Предугадать нельзя. Быть может,
ты не хранишь в душе своей
те чувства, что сомненья множат,
даруя боли апогей.

Я прошу тебя, не пробуй
все, что было возвратить.
Полюбили мы до гроба,
суждено не разлюбить.

Отчего же мы не вместе?
Те, кто рядом, не поймут
и меня твоей невестой
никогда не назовут.

Мы ведь знаем, что остался
вирус крохотный любви,
чтоб он, мучая, скитался
наказанием в крови.

В пустынном небе только две звезды,
две точки, очень светлые сияют.
Они одни во всей вселенной знают,
что видим их сегодня я и ты.

И пусть мы друг от друга далеко,
и нам вдвоем вот эту ночь не встретить,
они ведь понимают нас и светят
так грустно, недоступно, высоко.

Меня пронзает красота
насквозь, навылет.
О, как хрустальна чистота
расцветших лилий.
Прелестны: бабочек полёт
над иван-чаем,
налитый соком зрелый плод
и соек стаи,
закатов ярко-алый цвет,
их позолота,
снегов февральских белый плед
и рек дремота,
картины старых мастеров
в тяжёлых рамах
и голоса колоколов,
и пенье в храмах,
и гениальные стихи,
и звёздность ночи,
и незабудок лепестки,
и мрак пророчеств,
и залы Зимнего дворца,
и колоннады,
резьба узорного крыльца
и шёпот сада,
в аллеях парка листопад,
грозы ворчанье,
водой бурлящий водопад,
луны сиянье,
и свет цветной от витражей,
и куст пионов,
гробницы древние царей
и фараонов,
навзрыд рыдающий орган
от фуги Баха,
мир изменяющий, туман
и розы запах,
сирень, умытая дождём,
утёс над бездной,
полёт снежинок за окном
из мглы небесной,
душа, мелькнувшая в глазах,
чувств эйфория
и блеск крестов на куполах,
и литургия,
грибы упругие в траве,
полей пространства,
далёкий парус в синеве,
лесов убранство
и песни русские, до слёз,
до восхищенья,
иголки инея в мороз
и вьюг смятенье,
и гребень вздыбленной волны,
и брызг каскады,
ключи холодные весны
и гор громады.
Отрадой в сердце разлита
неповторимой
меня пронзает красота
стрелой незримой.

Ты стоял, углубленный в себя,
и глаза мои, взглядом пронзая,
говорил, незаметно грубя,
о величии ада и рая.

Я молчала потерянно вновь
и подумала только послушно:
рай – твоя непростая любовь,
ад – глухое твое равнодушье.

Мне так хочется однажды
все тревоги позабыть
и желанно, как от жажды,
из ключа воды попить,
покататься на телеге,
на закаты посмотреть
есть малину на засеке,
рано ставшую краснеть,
засыпать на свежем сене,
запах мёртвых трав вдыхать,
встать в часовне на колени
лики Божьи целовать,
побродить в бору дремучем,
очень старом и глухом
и бежать от тёмной тучи
под стремительным дождём,
на скамье, у русской печки
слушать бабушки рассказ,
и в ночной купаться речке,
свет поймавшей звёздных страз,
стать беспечной, как девчонка,
в длинной выспаться траве
и погладить жеребёнка
по косматой голове.
Мне так хочется однажды
все тревоги позабыть
и желанно, как от жажды,
из ключа воды попить

Прости меня за то, что позабыла,
судьбу с твоей судьбою не слила,
что на осколки прошлое разбила
и быть с тобой надолго не смогла.

Прости меня за разочарованье,
за то, что нелегко было со мной,
за то, что разлюбила тебя, Саня,
за то, что стала я чужой женой.

Есть манускрипты подземелий,
их невозможно отыскать,
в них – тайны будущих мистерий,
святая Господа печать.

Они лежат во тьме глубокой,
премудрых старцев письмена,
но знают древние пророки,
какая сила им дана.

Не дай нам Бог коснуться тайны,
веками спящей в тишине.
Пусть дремлет сфинкс, седой от знаний
и улыбается во сне.

Сплетались розы, птицы пели,
лучи позолотили сад.
Мы расставаться не хотели,
как много лет тому назад.

Всё было значимо – улыбка,
случайный взгляд, призывный жест,
в сердцах играла чудо-скрипка
творя симфонию небес.

И дождь слепой прервал признанья.
Да, он усилить был готов
тревожное очарованье
от недосказанности слов.

Миг мимолётного ненастья,
соединенье мокрых рук,
и мир сверкающий, и счастье,
и сердца слишком быстрый стук.

Зачем, скажи, глаза твои
темнеют лаской и участьем
и в обещании любви
пророчат много, много счастья?

Зачем, скажи, твои слова,
как взрывы душу мне тревожат,
и снова – кругом голова,
и невозможное возможно?

Зачем, скажи, в твоих руках
заключена такая нежность,
и наяву, и в долгих снах
они со мной, как неизбежность?

Зачем настойчиво, везде,
меня, как фатум, настигаешь,
мою звезду к своей звезде
на небосводе подвигаешь?

Для чего мне наряды,
дорогие шелка,
если милый не рядом
и терзает тоска.

Для чего мне поляны,
не хочу я их мять,
ведь любимый не станет
там меня целовать.

Для чего мне свиданья,
что назначит другой,
у меня нет желанья
с ним бродить под луной.

Для чего жизни сладость,
для чего красота,
когда радость – не радость,
и беда – не беда.

В светлом платье с пелеринкой,
с очень пышными бантами,
словно кукла на картинке
я кружилась с мотыльками.

Лёгких туфелек мельканье –
две вспорхнувшие голубки,
и шуршали в колыханье
накрахмаленные юбки.

Руки в стороны раскинув,
я в движенье превращалась,
всё в глазах моих отныне
в разноцветный круг сливалось.

Аромат садовой астры
возникал и растворялся,
жизнь была такой прекрасной,
даже ангел улыбался.

Совсем легко любимого обидеть,
да так, чтоб рот отчаянье свело,
потом же целый год его не видеть,
и ревностью терзаться – тяжело.

Совсем легко уехать, не прощаться,
уверившись, что все уже прошло,
потом к нему обратно возвращаться
в немую неизвестность – тяжело.

Перебродивший сладкий сок,
почти что целая баклажка.
Пусть золотого цвета бражка
наладит нужный кровоток.

Любви пробившийся росток,
вся жизнь в полоску, как тельняшка,
с шипящей белой пеной чашка
и страсти бешеный рывок.

Плетений чувственных венок,
слеза, как ревности двойняшка,
в постели смятая рубашка,
и пульса ритмика – в висок.

Восхода яркий уголёк,
ушла куда-то ночь-бродяжка.
Вкусна забористая бражка,
давай ещё на посошок.

Я знаю, что ты стал совсем другим,
что я люблю в тебе воспоминанье,
разлуки мы уже не избежим,
но душу не накроет ожиданье.

Вот почему я ненавижу сны,
они ко мне приходят на закате,
пропитанные запахом весны,
одетые в твоей печали платье.

На запотевшем стекле
имя твое написала,
буквы тотчас потекли
быстрыми каплями слез.
Да, ты меня потерял.
Да, я тебя потеряла.
На перекрестках судьбы
жизнь нас свела не всерьез.

Только сейчас поняла
наших свиданий ненужность,
звук уходящих шагов –
музыка в темной ночи.
Знаю, любовь тяжела,
но тяжелей равнодушье,
каждый из нас был готов
спрятать от счастья ключи.

Ты где-то бродишь, васильки сминая
и думаешь, наверно, о своём,
и лошадь норовистая гнедая
жуёт узду верёвочную ртом.

Ты сахар отдаёшь ей на ладони,
и гладишь круп, и трогаешь седло,
ведёшь купать в полунощном затоне,
что светиться, как тонкое стекло.

Звенят цикады, притаившись в травах,
на небе виснут звёзды и в воде,
закат горит полоскою кровавой,
и нет меня вот в этой красоте.

Задрожала дева-ива,
гнётся тоненьким стволом –
ветер, ветреник болтливый
сжёг листву горячим ртом.

Он явился ночью звёздной
очень юн и очень свеж
беззаботный несерьёзный,
полный радостных надежд.

Ароматом трав последних
обдаёт из озорства,
у нагих твоих коленей
шепчет нежные слова.

Ты признаний тех не слушай
зря листвою не шуми
и, встревоженная, лучше
к клёну голову склони.

Потянись к нему ветвями,
приголубь его чуть-чуть,
вы сплетаетесь корнями,
вы - едины, в этом суть.

Ты исчезаешь во мне, исчезаешь,
что-то случилось, сама не пойму,
ты свою власть надо мною теряешь
и оставляешь лишь горечь одну.

Но неужели любовь – это призрак,
с болью однажды сквозь душу пройдет,
много эмоций невиданных вызвав,
ну, а потом от страданий умрет?

Да, я цвела, когда мощная сила
страсти твоей поглощала меня.
Я в себе яркое чувство носила
и не могла, не могла без тебя.

Странно, но больше меня не волнуют
все изменения в жизни твоей,
я не желаю, не жду, не ревную,
ты не единственным стал меж людей.

Мы, как планеты на разных орбитах
были недолгое время близки.
Скоро все будет навеки забыто,
даже слова, что впитались в стихи.

Ты наказал меня. Спасибо.
Я, право, вовсе не ждала
твоей измены некрасивой,
что на глазах произошла.

Не останавливайся, мучай.
И душу, душу отрави.
Поверь, мне сразу станет лучше,
когда не будет в ней любви.

Разбей хрустальные сосуды
надежды, нежности, мечты,
пускай у ног сверкают груды
тобой сраженной красоты.

И станет мертвой и колючей
моя замедленная кровь.
Какой же редкий выпал случай –
убить и растоптать любовь.

По пояс – ярко-белые ромашки,
ладони все испачканы в пыльце,
я вижу, как, счастливая, у Сашки
улыбка задрожала на лице.

Идет он молодой широкоплечий,
на шее – золотые завитки,
глаза – глубины самых ярких речек,
в охапке – голубые васильки.

Он венчики руками обрывает,
пригоршнями бросает в вышину
мне волосы и плечи осыпает,
и задевает нежности струну.

Мы раздвинем ржаные колосья,
в золотые просторы уйдем
и березе зеленые косы
на пунцовой заре заплетем.

Будут нас восхищать паутины
в самоцветах искристой росы,
мы сквозь ветви вечерней рябины
проследим за полетом звезды.

Я в глазах твоих синих открою
никому непонятную даль,
станет сказка в жизнь нашу длиною,
станет счастьем былая печаль.

Приходи ко мне, Сашка,
буду ждать у стогов
с кипой белых ромашек,
голубых васильков.

Пахнут мёртвые травы
непонятной тоской –
то ль полынной отравой,
то ли мятой хмельной.

Как вдохнёшь ароматы,
заболит голова.
На вечернем закате
ты прошепчешь слова.

Те, которые помнят
всей душой на года,
из-за них ночью тёмной
я сажу тебе: «Да».

Как хорошо с улыбкой безмятежной
проснуться утром, всюду – тишина,
а солнца зайчик маленький и нежный
напомнит, что опять пришла весна.

Увижу на столе букет фиалок
лиловых, свежесорванных цветов,
их так недавно небо целовало,
дождём спускаясь с тонких облаков.

И капельки воды потом искрились,
как украшенья феи молодой,
и птицы в майских рощах веселились,
укрытые сверкающей листвой.

Весна, мир красоты – твоё творенье,
иду к тебе, и всё внутри поёт,
я ароматов чувствую круженье,
и платье так приятно к телу льнёт.

И хочется прищуриться от света,
сияющего, бьющего в глаза.
И очень скоро нам подарит лето
цветущего июня чудеса.

Мне было годика четыре,
я помню ясно, не вразброд,
как оживал у нас в квартире
волшебный праздник – Новый год.

Сначала появилась ёлка,
она была до потолка,
её замёрзшие иголки
кололи пальчики слегка.

Ах, как она преобразилась
уже на следующий день,
огнями ярко заискрилась
то блеск рождавшими, то тень.

На каждой веточке - игрушки
из разноцветного стекла –
в снегу серебряном избушки
и шпиля длинная игла.

Смешной забавный Чиполлино,
собачки и усатый кот,
с кудрями синими Мальвина,
в халате старый звездочёт.

Король с румяной королевой,
и принц с принцессой, и часы,
и космонавт, и лебедь белый,
и колоб на носу лисы.

Початки спелой кукурузы,
морские рыбы и коньки,
в коротких шубках карапузы,
жар-птицы, пышные цветки.

И много раковин и шишек,
витых сосулек и шаров,
ушастых зайчиков и мишек,
снежинок и снеговиков.

Внизу, где лапы ели гуще,
задрав повыше красный нос,
стоял раскрашенный большущий
картонный дедушка Мороз.

Сверкал, мерцал, переливался
весь этот расчудесный мир,
он сердца детского касался,
гранил его, как ювелир.

Когда настал наш званый вечер,
мне косы туго заплели
и парафиновые свечи
в резном подсвечнике зажгли.

Чуть жали новенькие туфли,
капрон на платье шелестел,
струились запахи из кухни –
пирог с черешнями дозрел.

Ко мне, совсем ещё малышке,
почти не видевшей гостей,
пришли девчонки и мальчишки,
толпясь смущённо у дверей.

И первым номером программы
(судить об этом не берусь)
я, подготовленная мамой,
стихи читала наизусть.

Вдруг стало весело и вольно,
возник у ёлки хоровод.
И ребятня была довольна –
смеётся, прыгает, поёт.

Потом подарки раздарили,
дав в руки каждому кулёк,
все сласти пробовать решили,
хотя б немного, на зубок.

Плыл аромат свежайшей хвои,
и мандаринов, и конфет,
и ночь окутала покоем
меня, накинув мягкий плед.

И колокольчики звенели,
и трепетали веера,
и танцевали куклы-феи
почти до самого утра.

У меня был знакомый армянин, уже больше года обосновавшийся в нашем городе – простой открытый парнишка родом из небольшого села под Дилижаном. Житьё-бытьё у нас ему нравилось, только уж очень сильно он тосковал по своей матери, которую нежно и горячо любил. Накопив деньжат, Артурик решил в самое ближайшее время навестить родные края. Поездку он подгадал к самому маминому дню рождения и стал задумываться о подарке. Ему хотелось преподнести что-нибудь необычное, запоминающееся, что обязательно обрадует и развеселит родительницу, и в его голову пришла гениальная идея – купить обезьяну. Вскоре парень и действительно приобрёл желаемое. Это был вполне взрослый яванский макак по имени Гоша.
Вскоре Гоша и его хозяин отправились в свой достаточно далёкий путь. В Москву они приехали на поезде ранним утром, ночью питомец мирно спал, нежно обняв Артурика за шею. Всё началось, когда наши путешественники спустились в метро. Молодой человек стал замечать, что вокруг толпятся люди, а он передвигается легко и свободно. Дело в том, что обезьяна, ехавшая у него на плече, плевала в лицо прохожим, раздавала всем подзатыльники и даже сорвала с какого-то мужчины шляпу. Народ старался держаться от этой парочки подальше, избегая подобных инцидентов.
Кое-как наши странные попутчики добрались до съёмной квартиры знакомых, и парень пошёл покупать билеты в Армению. Макака он не решился взять с собой, помня о его нахальном поведении. Вернувшись через несколько часов обратно, горе-хозяин застыл в ужасе и изумлении. Гоша сидел на серванте и держал в руках тяжёлую вазу из чешского хрусталя. Внизу на ковре при свете люстры красиво сверкали и переливались осколки битого стекла. Ни увещевания, ни окрики, ни угрожающие жесты не помогли. Гоша с нескрываемым удовольствием разбил дорогостоящий сосуд и запрыгал, издавая победные звуки.
Но самые главные события развернулись во всей своей красе, когда путешественники прибыли на место. К удивлению Артурика, мать не особенно осчастливилась появлением в своей жизни яванского макака, но её тёплые объятия, гостеприимно накрытый стол, немного смягчили этот факт.
Четверорукого друга отпустили в сад, где на гнущихся ветках красовались румяные персики и золотистые созревшие абрикосы. Семья села за праздничный ужин, разговоры и расспросы продолжались до позднего вечера, пока на распахнувшейся синеве неба не стали показываться первые звёзды.
Промелькнула короткая тёплая ночь, молодой человек блаженно потягивался под мягким стёганым одеялом, около своего лица он ощутил мохнатую морду обезьяны и тут же услышал чей-то громкий голос, резкий и пронзительный. Прислушавшись, он понял, что это тётка Ануш. Обычно сдержанная и приветливая, она говорила о чём-то быстро и раздражённо. Артур вошёл в кухню и увидел Ануш со сбитым на сторону платком и солидным синяком под глазом. Вскоре парень понял всё: около родительского дома шла узенькая тропинка, по которой местные ходили за водой к ближайшему колодцу; макак, сидя в тенистой кроне дерева, страшно обрадовался появлению женщины и начал прицельно бросаться в неё сочными и тяжёлыми, как гранаты, персиками. Под его горячую руку попались ещё несколько старушек, но они пострадали не так сильно.
Вскоре вся семья во главе с избитой тёткой, спустилась в сад. Зрелище, которое они увидели, было не для слабонервных. Около каждого плодового дерева в изобилии лежали надкусанные плоды – остатки гошиного пира. Урожай был полностью уничтожен, из глаз матери потекли горькие слёзы.
Печальная процессия побрела к распахнутой настежь теплице. Картина, которая предстала перед глазами, расстроила присутствующих ещё больше.
Почти все растения были варварски выдраны с корнем, ярко-красные помидоры и синие баклажаны валялись в живописном беспорядке.
После того, как потрясённый сын отпоил родителей корвалолом и валерьянкой, дом на некоторое время затих. Обезьяну заперли в кладовке, из которой лишь изредка доносились тихая возня и шуршание. На всех снова снизошёл умиротворённый покой. К вечеру мать с отцом вышли на улицу, чтобы обрядить скотину и вот, что они увидели: на коренастом чёрном баране, вцепившись в его свалявшуюся шерсть, во весь опор вокруг двора скакал Гоша; животное, выкатив глаза, мчалось так, будто бы от этого зависела его жизнь; макак с быстротой молнии мгновенно перескочил с барана на корову, которая стояла поблизости и ошалело смотрела на эту невидаль; корова, неуклюже вскинув задом, проявила не меньшую прыть и стала нарезать круги до тех пор, пока это не надоело самому седоку.
При разбирательстве выяснилось, что хулигана отпустил из плена маленький племянник, захотевший поиграть с обезьянкой. Гоша незамедлительно сбежал от него, учинив вышеописанное безобразие. А корова оказалась стельной. Не пережив потрясения, она разрешилась от бремени мёртвым телёнком.
На следующий день Артурик собрал чемоданы. Домочадцы, опуская глаза, простились с ним, и он уехал, так и не насладившись заслуженным отдыхом. Какова была дальнейшая судьба Гоши, я точно не знаю. По-моему, парень продал его такому же любителю экзотики.

Яркий бантик над пышною чёлкой,
чей-то смех, звук чужих голосов,
а у стенки – пушистая ёлка
из замёрзших дремучих лесов.

Сладко пахнет в предпраздничном доме
мандаринами, воском, хвоёй,
всех чудесней, почти невесомый,
белый шар с золотою звездой.

Шевелятся на ветках игрушки,
в них мерцает таинственный свет,
улыбается гипсовый Пушкин,
я ему усмехаюсь в ответ.

Руки, губы и нос в шоколаде.
Тихий шёпот: «Смотри, она спит».
Мне снимают нарядное платье,
и оно так приятно шуршит.

Светлый ангел целует ресницы,
раскрывая врата тишины.
И я знаю, что мне будут сниться
разноцветные детские сны.

Ах, как смеётся мой розовый ангел,
ты мне ответил: «Нет, рядом такого,
это лишь плод твоих вечных фантазий,
помни, творения эти – у Бога.

Знают их очень хорошие люди,
ну, а тебе не дано, и не думай,
ты же ведь ближних не любишь, а судишь,
в пору уже становиться разумней».

Но я увидела это созданье
и не во сне, наяву, очень близко,
ангел смотрел на меня с состраданьем
и с высоты опустился так низко.

Ты не заметил, как затрепетала,
дрогнув, душа обнажённая в теле.
райским хоралом она зазвучала
так, что все звуки земли онемели.

И вот опять стоишь ты на пути,
как прежде, смотришь дерзко и упрямо,
и сердце тихо падает в груди,
и не свернуть, не вскрикнуть, не отпрянуть.

Глаза в глаза. Как поединок скор,
лишь он решит, кто стал из нас сильнее,
продолжить этот старый разговор
я, кажется, по-новому сумею.

И ноги наливаются свинцом,
и больно мне, и всё вокруг застыло,
когда смеюсь взволнованно в лицо
тому, кого ещё не разлюбила.

Расстанемся. Скорее бы, скорей,
Нам вместе быть немыслимо, ты знаешь,
но вот опять ты медлишь у дверей,
но вот опять себя мне возвращаешь.

Какая ночь! На небе нет луны,
лишь фонарей созвездья включены.

Их свет трепещет зыбкий неживой
и льётся в душу голубой струёй.

И от твоих любимых тёмных глаз
мне так легко и счастливо сейчас!

Милая моя, ты за порогом,
видимо, у ангелов живёшь
в золотых невиданных чертогах,
рядом с Триединым нашим Богом
песни славословия поёшь.

Ты меня дождёшься непременно,
только вот седьмые небеса
нам не достаются – дерзновенным,
невоцерковлённым, несмиренным,
в жизни не видавшим чудеса.

Жаль, что мы с тобой не попрощались,
не сказали тёплые слова,
перед расставаньем не обнялись,
только знай, что всей душой печалясь
за тебя молюсь, пока жива.

В набухших чёрных венах смерти -
шакалья кровь.
Отказа нежить не потерпит,
свой дух готовь.

И нет страшней метаморфозы,
она придёт,
и то, что предвещает слёзы
произойдёт.

Да, плоть, как ветхую одежду
оставим тут
и перейдём мы в мир безбрежный,
где нас так ждут.

Но миг болезненный прощанья
больней всего.
Вдруг за завесою печальной
нет ничего?

Так жутко знать, что я плоха,
так больно знать, что я порочна,
грешить и одиноко, ночью
во сне терзаться от греха.

Он днём так близко – сатана,
порой его дыханье слышу,
но вновь лик ангельский увижу,
когда прорежется луна.

И день за днём, за годом год
двоюсь на чёрный цвет и белый.
Всё ближе, ближе к смерти тело –
душе расплата настаёт.

Лапы пышные в иголках -
красота из всех красот,
замечательная ёлка
во дворе у нас растёт.

Перед праздником весёлым,
перед первым января
соберётся после школы
вместе наша ребятня.

Кто-то ветки обвивает
сетью лампочек цветной,
кто-то рьяно украшает
их блестящей мишурой.

Кто-то вешает игрушки,
что хранились до поры:
звёзды, шишки и хлопушки,
и снежинки, и шары.

Вьются кудри серпантина,
льётся дождик золотой,
а внизу в тулупе длинном
дед Мороз стоит седой.

Мы от ёлки в восхищенье,
улыбается народ,
всем подняли настроенье.
Наступает Новый год!

Вновь округу снегом пышным,
словно пухом замело,
подойду к окну неслышно,
двор увижу сквозь стекло.

Иней сонные деревья,
как художник огранил,
в драгоценное творенье
зимний город превратил.

Утром ёлку обрядили,
нацепили огоньки,
с ней стоят, как часовые
толстяки-снеговики.

В голубом фонарном свете
заиграла мишура,
вихри страз вздымает ветер,
чтоб смеялась детвора.

Шалунам сугробы – в радость,
каждый, каждый в них нырнёт,
ну, а кто-то, словно сладость,
льдинку хрупкую грызёт.

И на санках, и на пыжах,
на ледянках, на ногах
с горки катятся мальчишки
все с румянцем на щеках.

Гомон, хохот, шутки, вскрики,
так и хочется туда,
где сквозь тьму роняет блики
Вифлеемская звезда.

Но почему так плачет,
горестно надо мной,
белый прозрачный мальчик
с крыльями за спиной?

Смотрит в глаза, немеет,
светится в вышине,
словно о ком жалеет.
Может быть, обо мне?

Ночь по небу звёзды крупные
от щедрот своих рассыпала,
пусть сверкают, недоступные.
Вдруг одна из горсти выпала.

И, роняя искры многие,
устремилась в пропасть чёрную,
её свет сиял чертогами,
что достались царству горнему.

Нет, не будет ей забвения
в тёмных безднах мироздания,
за короткий миг падения
Саваоф изрёк желание.

то желание - великое,
что обязано исполниться.
В Вифлееме полночь тихая
её отблеском наполнится.

Я хочу туда,
где златы врата,
где три радуги
встали в три моста.
Там закон – завет,
тьмы и смерти нет,
Царства Божия
там сияет свет,
там от крыл – светло,
там душа – стекло,
излучается
из неё тепло.
Но мой грех тяжёл,
он в меня вошёл,
извивается
в нём сто тысяч зол:
осуждение, небрежение,
самолюбие, непрощение,
зависть с ревностью,
ропот с леностью,
сластолюбие
с лжи потребностью.
Как же я слаба,
своих чувств раба,
изнурительна
двух миров борьба.
Один тянет вниз,
а другой – всё ввысь.
Победителю
я достанусь в приз.

Ты – истина, Ты – всё, чего хочу,
Ты – света князь, и Ты – источник света,
люблю Тебя, но Твоего портрета
в своей душе, увы, не начерчу.

Мой жизни круг впустил двоих,
один – далёкий, синеглазый,
что подарил мне счастья – миг,
не искусив грехом ни разу.

Словами дерзкими обжёг
мою распахнутую душу,
своё спокойствие сберёг,
моё спокойствие разрушил.

Другой же – рядом и всегда
его слова так много значат,
а кровь во мне так молода
и обдаёт волной горячей.

Он радость в жизнь мою принёс
и я, конечно, понимаю,
что он влюблён в меня всерьёз
и полон нежностью без края.

Собраться нужно и решить,
кто мне из них, двоих, дороже,
но свою душу разделить
я не смогу неосторожно.

Я по уши влюбилась в мальчишку-хулигана,
он часто задирался, проходу не давал,
и я ему дерзила, и лёгкого романа
у нас не получилось, а был сплошной скандал.

Он то тетрадь отнимет, то ручку мою спрячет,
то шарф на шее носит, не хочет отдавать,
и я не понимала, что шутки эти значат
и лишь стихи писала о нём в свою тетрадь.

Заброшены портфели, учебники забыты,
на улице весенней фиалки продают,
все окна в нашем классе на улицу открыты,
и городские птицы на все лады поют.

И с детством, и со школой мы скоро попрощались,
ушёл пацан куда-то, и мой покой унёс,
а через год мы снова случайно повстречались,
и он в любви признался по-взрослому, всерьёз.

Мы так похожи на людей,
порой не отличишь,
любой из смертных – лицедей
и взрослый, и малыш.

В вас много разной мишуры,
что надоела всем,
на фоне ролевой игры
полным-полно проблем.

Признайтесь, мы – ваш идеал,
созданий краше нет,
наш облик мир очаровал,
бесстрастен наш портрет.

В футлярах красочных витрин
нам разрешают жить,
мы мир заманчивых картин
привыкли сторожить.

Всё смотрим сквозь стекло на вас,
спешащих кто куда,
в призывных взглядах наших глаз
совсем не пустота.

Плоть ваша бренна и мягка,
в ней – первородный грех,
а мы отлиты на века.
Завидуй, человек.

Нет, манекены – не глупцы,
скорей наоборот.
Да, мы – творенья, вы – творцы,
но будет наш джек-пот.

Знак печали на духе моём
ощущаю,
ты по крови мой тёмный фантом
ад из рая.

Я тебя не любить не могу –
это бремя,
не покину и не убегу,
лишь на время.

Было много открытых дверей
и закрытых.
Ты важнее всех в мире людей,
с сердцем слита.

Грациозна, нежна, молода –
сна дыханье.
Нет, не радость, скорее беда,
наказанье.

У твоих бесконечных дождей
капли-слёзы,
я устала от длинных ночей,
от морозов.

Никогда не наступит весна,
это помню.
Говорю, а в ответ тишина
вероломна.

Не ждала я такую судьбу,
жизнь рождая.
ты не та, кто услышит мольбу,
ты – другая.

Звучит Сен Санс рыданьем рая,
за звуком возникает звук,
в Большом опять танцует Майя,
вдруг крылья, вырастив из рук.

Смотри, она из тела лепит
тот образ, что в душе возник,
И умирает белый лебедь,
сражая зрителей своих.

В мой мир опять вошёл туман,
всё изменил и перепутал,
волшебным сразу стало утро,
небес впитавшее обман.

Вокруг – чарующая взвесь
молочно-белая живая,
а что за ней, никто не знает –
река, поляна или лес.

Неузнаваема теперь
давно знакомая округа,
я всматриваюсь близоруко
в его фантазий повитель.

Трепещут тайны там и тут.
Подводит слух, подводит зренье,
и вот уже в воображенье
картины сказок предстают.

То замок высится горой
роскошный вычурный огромный,
то вдруг увижу мрачный омут –
приют русалки молодой.

То чьи-то яркие глаза
сверкнут коварным любопытством,
и усмехнутся чьи-то лица,
вблизи зашепчут голоса.

Вздохнёт угрюмый великан,
всем телом заслонивший солнце,
и на мой голос отзовётся
упырь, попавшийся в капкан.

Почудится единорог,
пришедший из ручья напиться
и златопёрая жар-птица,
в простор вспорхнувшая у ног.

Туман разрушит с явью связь,
заворожит и заплутает,
но очень скоро он растает,
реалий жизненных боясь.

От тебя осталось лишь «люблю»
надписью на ящике почтовом,
ты тоску щемящую свою
выразил давно знакомым словом.

Я слезу украдкой оботру,
склеив сердца мёртвые кусочки,
письма от другого заберу,
от тебя не получив ни строчки.

Кружево косынки на плечах,
свечи в канделябрах тают, тают,
бродят тени в длинных зеркалах,
и от бликов жмурясь, убегают.

Хочется судьбу свою понять,
тайное увидеть и услышать,
кто-то тёмный должен написать
будущее в двух четверостишьях.

Капли, словно слёзы на листках –
где слова живут и умирают,
ты не верь тому, что скажет мрак,
смертные всю правду не узнают.

Пятнает деревья гуашью художница-осень,
и стайками листья летят и летят на дорогу,
венец золотой из созревших и тучных колосьев
её увенчал, как царицу, резной и высокий.

Рисует красавица туч клочковатых громады,
раскрыв лессировкой бездонного неба глубины,
в лесах и садах она выделит вспышки заката -
плеснёт алым цветом на крупные гроздья калины.

Пастели туманов, прозрачных дождей акварели
и масляный блеск от озёр и медлительных речек,
везде пышноцветье, лишь зелены сосны, да ели,
а тёмный простор ослепительным солнцем подсвечен.

С палитрой в руках и в коротком пальто с горностаем,
а, может быть, в платье, а, может, в расшитом кафтане
к нам осень идёт, и её мы, конечно, узнаем
по кисточкам длинным и краскам в её чемодане

В летних дугах разноцветных
бродят притихшие кони,
зов их разносится ветром,
в далях алеющих тонет.

Спит синеглазый табунщик
в зарослях из иван-чая,
пчёлы пьют сладкую гущу,
стрелы соцветий качая.

Парня лицо изменилось
в сладком любовном дурмане,
видно зазноба приснилась
в ярком своём сарафане.

В розовой пене медвяных цветов
будешь меня поджидать,
вязью желанных чарующих слов
страсти узор заплетать.

Мир мотыльков, диких пчёл и стрекоз
рвётся в творенья твои,
щедро украшенный россыпью звёзд,
как обрамленье любви

Я ходила по скошенным травам,
ноги голые резала в кровь,
на огромных ромашках гадала
про свою непростую любовь.

Было много болезненной грусти,
было много наивной мечты,
и в груди затаённые чувства
вырастали – живые цветы.

Мне хотелось ночами глухими,
прячась, тайно к тебе убегать,
чтобы видеть глаза голубые
и во взгляде твоём умирать.

Это было почти наважденье,
может, морок, а, может, напасть,
лето кончилось с мглою осенней,
и исчезла внезапная страсть.

Твои распахнутые руки
ко мне летят через года.
Нет, не теряли мы друг друга,
не потеряем никогда.

С тобой мы вместе изучали
любви волнующий язык,
вдвоём сгорали от печали,
тоску делили на двоих.

Не привыкай же жить в разлуке,
пройдёт печалей череда.
Нет, не теряли мы друг друга,
не потеряем никогда.