Я Вас любила, слышите ли Вы,
далекий, позабытый и ненужный.
Для Вас носила я венец жемчужный
и ладанку для колдовской травы.

Вы в памяти остались даже, но
черты я Ваши смутно вспоминаю,
Вы изменились, я Вас не узнаю,
но это мне, поверьте, все равно.

Когда-то я зависела от Вас,
от Ваших слов, и рук, и губ, и взглядов.
Для Вас носила яркие наряды,
и это странным кажется сейчас.

Гуляла с Вами ночи напролет,
короткими казались все дороги,
и вот пишу спокойно эти строки
о том, что все когда-нибудь пройдет.

Король виней и туз червей,
а с ними – дама молодая.
Я в окружении свечей
осенней полночью гадаю.

Шестёрка – дальний трудный путь,
семёрка – скорое свиданье.
Ах, если б сбылось что-нибудь -
то, что увидела за гранью.

Часы идут, спешат, стучат.
Да, хорошо сейчас уснуть бы,
а карты снова говорят,
приоткрывая наши судьбы.

Отдернув шторы от окна,
смотрю в загадочное небо.
Я слишком сильно влюблена
в того, кто даже рядом не был.

Не стану больше карты брать,
к недостижимому стремиться.
Нельзя судьбу переиграть,
пусть, что положено свершится

Я украшала свой наряд
узором алым,
все пальцы, исколов подряд,
я вышивала.

И нить на белом полотне
так ярко рдела,
и даль закатная в окне
в ответ горела.

Работать нужно допоздна,
чтоб в этом платье
прийти, когда взойдёт луна
в твои объятья.

На травном бархате лугов
растут высокие ромашки,
я снова буду у стогов
встречать тоскующего Сашку.

На сено сядем, аромат
разгаром лета заструится,
и ярко-розовый закат,
дрожа, повиснет на ресницах.

Я увижу в зазеркалье
жизнь прошедшую свою,
но не будет в ней печали,
что всегда внутри таю.

Там, конечно, всё иначе,
всё счастливей во сто крат,
там я – баловень удачи
и не пью потерей яд.

Этот мир огромный новый
станет душу отражать
в нем, прекрасном, я готова
никогда тебя не знать

На запотевшем стекле
имя твое написала,
буквы тотчас потекли
быстрыми каплями слез.
Да, ты меня потерял.
Да, я тебя потеряла.
На перекрестках судьбы
жизнь нас свела не всерьез.

Только сейчас поняла
наших свиданий ненужность,
звук уходящих шагов –
музыка в темной ночи.
Знаю, любовь тяжела,
но тяжелей равнодушье,
каждый из нас был готов
спрятать от счастья ключи.

Слышишь, кони звенят удилами
и призывно, взволнованно ржут,
они нас за большими холмами
уж давно в нетерпении ждут.

Скрипнут сёдла, и гривы взовьются,
и вонзятся в бока стремена,
кони с нами в простор унесутся,
где свобода и ночи без сна.

Изомнём шелковистые травы
силой крепких тяжёлых копыт,
в наших венах – горячая лава,
это пылкая юность кипит.

Знать, нужно было рабом родиться,
в цепях порока слабей душа.
На водах многих сидит Блудница –
твоя царица и госпожа.

Мне не заставить себя поверить
в смешную сказку большой любви.
Я знаю, черный напиток Зверя
уж растворился в твоей крови.

Я знаю, Вы придёте, глаза синей, чем небо,
обветренные губы и, как магнит, душа.
Ах, я во сне видала лица такой же слепок,
потом проснулась утром, не слыша, не дыша.

На звёздах погадаю, они мне вновь ответят,
куда Вы так спешите, в какие времена.
Пускай они напомнят, пускай они осветят –
я на большой планете без Вас – совсем одна.

И всё же распахнутся однажды настежь двери,
и к сердцу кровь прихлынет из тёмной глубины,
и, может быть, не сразу в тот краткий миг поверю,
что это Вы шагнули ко мне из тишины.

Остановился шар земной,
земля застыла под ногами,
лишь небо темной глубиной
следило пристально за нами.

Часы минутами текли,
все в мире было позабыто,
мы говорили о любви
легко, доверчиво, открыто.

Ты произнес слова сонета,
что лишь однажды озарят,
их не прозаики – поэты
своим любимым говорят.

Прости, но чувство не проснулось
в душе, в бездонной глубине,
и поцелуем не коснулась
мечта, живущая во мне.

Все ж постарайся не влюбляться,
ведь ты – мой самый верный друг,
нам вместе нравится смеяться
и замыкать печалей круг.

Нет, не с тобой мои желанья,
всегда волнующие кровь,
в другом, дарующем страданья,
в другом, исторгнувшем любовь

Приворот
Бьются звонкие мониста на груди,
вьются косы по откинутым плечам:
«Погадаю, дорогой, не уходи,
ведь цыганка всё увидит по глазам.
Знаю, любишь ты красавицу одну,
нет на свете этой девушки милей.
Хочешь, зелья я волшебного плесну,
и оно сплетёт её судьбу с твоей.
У меня колдунья старшая сестра
приготовит тебе дьявольский настой,
вон, стоит она, смеётся у костра
и трясёт волос распущенной копной.
И зазнобу ты навек приворожишь
если выпьет обжигающий глоток.
Не раздумывай. Ну, что же ты молчишь
или, может, испугался, женишок?»
В табор юноша с усмешкою вошёл,
чистым золотом услугу оплатил,
всех ромал глазами синими обвёл,
в кубок варева горячего налил.
И сказал: «Вот эта чаша и полна,
нынче сердце я девичье погублю,
а теперь, цыганка, пей её до дна
ведь тебя я целый год уже люблю!»

В душе сохраняю, как в старой копилке
слова, сновиденья, мечты.
Любовь появилась, как джин из бутылки.
Зачем ее вызволил ты?

Сквозь ткани проникла, прошла через поры.
к чему ей со смертной борьба,
к чему обольщенья, к чему разговоры,
теперь повинуйся, раба.

Но мне не подходят чужие законы,
господства, увы, не терплю
и чувств своих яркие чудо-бутоны,
как прежде, ногами давлю.

Из них вытекает лишь капелька крови,
и как же она горяча,
но права на жизнь не имеет покойник,
познав своего палача.

Пусть змей-искуситель шипит неустанно,
свиваясь петлей золотой,
все ж шлейф королевский носить я не стану
за гордой своей госпожой.

Какая ночь! На небе нет луны,
лишь фонарей созвездья включены.
Их свет трепещет тонкий неживой
и льется в душу струйкой голубой.
И от твоих любимых темных глаз
мне так легко и счастливо сейчас.

Октябрь в раззолоченном камзоле
гуляет по полянам и лесам,
вокруг такое буйствует приволье,
что трудно обозреть его глазам.

Цветов неповторимое смешенье
и журавлиный выстраданный крик,
листвы, почти балетное, круженье,
слетающей на огненный парик.

Идёт Октябрь, стучат его подковки
на кожаных высоких сапогах,
а купол неба – Осени обновка
лазурь свою теряет в облаках.

Куда Вы так настойчиво спешите?
Какая Вас притягивает даль?
Хочу признаться – я Ваш давний зритель,
не любящий Ноябрь и Февраль.

В них жизни нет. Ах, как они унылы,
и Вам, конечно, сударь, не чета.
Вы тот, кого однажды сотворила
и миру подарила Красота.

Я закрою дверь,
уходи, не стой.
Ты живешь теперь
с молодой женой.

Уж устала я стыть одна в миру,
но была ничья
и ничьей умру.

Все молюсь сейчас
лишь у царских врат,
чтоб во мне Свет-Спас
растворил свой взгляд,

чтоб сошлись, слились
его глаз лучи,
чтоб во мне зажглись
сразу три свечи.

Видишь тонкий крест
на моей груди,
буду ждать чудес
тех, что впереди.

Опостылела мне
тоска твоя,
Я ничьей была,
и умру ничья.

Я помню очень юный свет
зари, струящейся волнами,
и я сидела над стихами,
и было мне пятнадцать лет.

Мир улыбался сквозь окно,
листы тетрадные белели,
я краски видела апреля,
свое писавшего панно.

И так хотелось страстно жить,
всему на свете удивляться,
в весенней красоте купаться
и быть любимой, и любить.

Мои творения – легки,
глаза блестят, упруга кожа.
Ошибки, горести, грехи -
все это было много позже.

Я пила мёд речей твоих сладких
и цвела,
с наслаждением и без остатка
я пила.

Слишком приторным был твой напиток
неспроста –
ложь была в него щедро налита,
жгла уста.

Мне казалось, что будет счастливым
наш союз,
что любовь – это дивное диво,
не искус.

Но замолкла души моей скрипка,
не сбылось.
Наша близость – большая ошибка,
лучше – врозь.

Пусть бледный свет от фонаря
вползает в щели,
пятном белеет простыня
моей постели,
пусть скользкий шелк струится с плеч
на пол волнами,
и кто-то тянется зажечь
свечное пламя.
Пускай погасит тишина
все в мире звуки.
Не будет слов, не будет сна,
не будет скуки...

И наклонившись над тобой,
когда тебя зарежут в драке,
я буду очень, очень плакать
и гладить волосы рукой.

Ах, нет! Не плакать, закричу
о том, что всё несправедливо,
о том, что я тебя сгубила,
о том что жить я не хочу.

И поцелую мёртвый рот
и нож холодный и кровавый,
поняв, что боль моя – отрава
и что она меня сожжёт.

О, как помню дорогу ночную,
вдоль дороги - большие столбы,
где я шла в неизвестность, ревнуя,
до страданья, до слез, до мольбы.

И весь мир мне казался нелепым,
в сердце черная ныла беда.
Я прощалась с тобой до рассвета
навсегда, навсегда, навсегда.

И так пусто, так холодно было,
и одно оставляло без сил:
то, что я тебя сильно любила,
ну, а ты… Ты давно разлюбил.

Ты – мой ангел, не принятый миром,
чернокрылый земной херувим,
твоих чувств золочёная лира
никогда не играла другим.

Не нашедший приюта скиталец,
и однажды я вдруг поняла,
что в душе твоей светится сталью
незабытой обиды игла.

Припаду к твоему изголовью,
захочу твою боль разделить
и елей из любви приготовлю,
чтобы раны твои умастить.

Как розы летние пышны
и ароматны,
под властью ночи и луны
нежны и статны.

Вокруг дрожала тишина,
молчали птицы,
и я смотрела долго на
твои ресницы.

Они в полумраке глаза
легко скрывали,
сникали, словно паруса,
и трепетали.

Но вдруг взмахнули веера,
под ними – звёзды.
Благоухали до утра,
клонились розы…

На замок мрачный за рекой
она глядеть не захотела,
тяжёлый перстень родовой
на руку рыцарю одела.

А он, молчание храня,
предвосхищая путь тернистый,
нагнулся с рослого коня,
ей срезал локон золотистый.

И ускакал тот воин вдаль,
и вслед смотря ему уныло,
она заплакала, печаль,
в глазах, как в зеркалах, застыла.

Молчишь, а я чего-то жду,
опять на лучшее надеюсь,
вдруг я в тебе себя найду,
вдруг быть возлюбленной сумею.

И вижу вновь, глаза твои
полны и нежности, и грусти,
мужской таинственной любви,
что не оставит, не отпустит.

Пойми, что больше не уйду,
да, и тебя не отпускаю.
Молчишь, а я чего-то жду.
Зачем, сама не понимаю.

Непрошенный, негаданный
пришёл и покорил
и душу не разгадывал,
так просто полюбил.

И, как ребёнка малого,
на руки свои взял,
потухшую усталую
в уста поцеловал.

И я прижалась к тёплому
и крепкому плечу,
боль, что внутри накоплена
тебе отдать хочу.

Ты, который - для всех,
ты меня в этот миг понимал.
Ты, который мой грех
всею кровью своею впитал.

У тебя – хищный взгляд,
и бесстрашный тигриный оскал,
ты умен и богат,
от любви никогда не страдал.

Ты, как сильный магнит.
Ты желаешь, и это закон.
Ты, познавший Лилит,
Казанова всех стран и времен.

Шел пустой разговор,
ты смеялся, шутил и кивал.
Как непойманный вор
ты меня в этот миг понимал.

Горячим потоком стремительной лавы
вливалась мне в сердце любовь,
собою она меня так обжигала,
что пламенем вспыхнула кровь.

И было мне страшно, и было мне больно,
весь мир изменился тотчас,
и стоном больших золотых колоколен
душа моя плачет сейчас.

Я разрезана любовью на две части
на себя и на тебя, мой дорогой,
нет мне муки изощрённей и ужасней,
чем расстаться и не видеться с тобой.

Если нет тебя, болею я жестоко,
знай, я на ночь нынче двери отопру.
Так приди скорее, мой голубоокий,
а не то я от страдания умру.

Взойду на каиново ложе,
не привыкать.
Нет, мы с тобою не похожи,
духовный тать.

Давно мучительно расторгла
я наш союз,
слова, звучащие так гордо
срывались с уст.

Ты мне наполнил тело ядом,
в него проник,
теперь со мной все время рядом
есть твой двойник.

Ты интерес утратил быстро
к моей душе.
Так почему на ней оттиснул
свое клише?

Ты изваял мое надгробье.
Что ж, так и быть.
Мне суждено твое подобье
всю жизнь любить.

Ты можешь не скучать по мне,
бродя по травам разноцветным,
не нужно доверять весне,
ведь это будет безответно.

Смотри нежнее на других,
свободных женщин очень много.
Мой мир поделен на двоих,
и для тебя в нем нет чертога.

Я закрою ставенки,
паренек кудрявенький.

Перед домом не броди,
в мои окна не гляди.

На гулянье я иду
не на радость, на беду.

И высок, и расхорош
под гармонику поешь.

Шелк рубахи ярко-ал,
снова ты меня обнял.

Мне не разрешает мать
ни любить, ни целовать.

Ты снова свёл меня с ума.
Как больно! Боже мой, как больно!
Где раньше стыла тишина –
трезвон волшебных колоколен.

Опять и дерзок, и красив,
и от тебя куда мне деться,
когда от сильных чувств земных
кричит и плачет моё сердце?

Ты – хулиган, ты – взбалмошный повеса,
ты дерзок от душевного огня,
ты полюбил три ангела, три беса –
азарт, тревогу мира и меня.

Я буду очень долго спать,
тяжелые задвинув шторы,
закрыв все двери на запоры,
ключи забросив под кровать.

На чуть прохладных простынях
лениво вытянусь, устало
и вспомню ясно, как ласкала
тебя, влюбленного, впотьмах.

Нет, нет, не стоит вспоминать,
пора забыться, в самом деле,
мне хорошо одной в постели,
теперь узка моя кровать.

Мне хорошо, и так тепло.
Пусть за окном бушует ветер.
Еще уютней здесь, поверьте,
когда стучится дождь в стекло.

Подите все тревоги прочь,
уже слипаются ресницы.
Я знаю, кто мне будет снится,
как наваждение всю ночь.

Зыбкий свет фонаря ночного
через тонкую щель протёк,
и полоской упал лиловой
у моих занемевших ног.

Тишина. Ходят мысли-тени,
день проблемами был богат.
В белой вазе – букет сирени,
сладок приторный аромат.

Беспокойство меня тревожит,
не даёт мне забыться сном.
Может, чувствует мой хороший,
что тоскую сейчас о нем?

Пролетела звезда серебристая,
лишь секундный оставила след,
ты сказал вдруг, слова свои выстрадав:
«Я люблю тебя несколько лет»

Отвернувшись, смотрела на небо я,
и ты замер, почти не дыша.
Громко пела во мне птица белая –
поглотившая счастье душа.

Порхают бабочки любви,
умножившись перед свиданьем –
бесцеремонные созданья.
Лови, трепещущих, лови.

Как будто райские сады
цветами яркими раскрылись,
вот потому-то и явились
сюда творенья красоты.

Они – посланницы весны,
её души прикосновенье,
их жизнь продлится лишь мгновенья,
что юностью сочинены.

Я тебя обойду сторонкою.
Что же делать мне? Потерплю.
Свечку в храме поставлю тонкую,
воском пальцы свои залью.

Все исполнится, что загадано,
правду сны мои говорят.
Надышусь я дурманным ладаном
на молитве у царских врат.

Одинокою полуночницей
я приду, не спеша, домой
и умыть мне лицо захочется
чуть прохладной святой водой.

И, когда протянусь, усталая
на расстеленных простынях,
вспомню ясно, как целовала я
лики ангелов на стенах.

Стихи диктует вечность. Нужно только
прислушаться, особенно в ночи,
когда погаснут в сумерках лучи,
и время разобьётся на осколки.

Поэт, тебе забыться не дано
в часы оцепеневшего сознанья
под взглядами ночного мирозданья,
что светом сонных звёзд озарено.

Наутро будешь сладко-сладко спать,
блаженно, глубоко и безмятежно,
и пусть опять заря целует нежно
исписанную строфами тетрадь.

Переливается закат
на небе яркими цветами,
как будто вспыхнул с облаками
огромной бабочки наряд.

Раскрыв гигантские крыла,
она испуганно трепещет.
ведь солнца яростные свечи
за час сожгут её до тла.

Ты родился давно, в далёком мае,
когда земля любовью расцвела,
когда пора настала золотая,
и я ещё на свете не жила.

А годы долго мимо проходили,
но вот однажды, будто невзначай
мы встретились и сразу полюбили,
как этого хотел красавец-май.

С улыбкою на Небо Иоанн
указывает пальчиком лукаво,
и в наши души липкую отраву
вливает, обнаружив их изъян.

И миловидность юная в чертах,
и гибкое нетронутое тело –
всё, всё напоминает о грехах,
которым нет ни меры, ни предела.

Призывный взгляд. Создатель, защити,
не дай с такими встретиться глазами,
как говорится, да прибудет с нами
тот, чьи добром отмечены пути.

Порочный старец, жаждущий любви,
ты превратил в развратника Предтечу
и приписал желания свои
тому, кому в соборах ставят свечи.

Я зажгла витые свечи
на высоких канделябрах
и с тобой осталась, донна,
в этот час наедине,
тьмой навис январский вечер,
уплывал закат-кораблик.
Ты, вздыхая потаённо,
улыбалась в тишине.

Настороженно следила
взглядом каждое движенье,
позади, в туманных далях
проступал размытый знак.
Мою душу погрузила,
словно в волны, в восхищенье,
и покой уснул в холёных
ослепительных руках.

О, великий Леонардо
из затерянного Винчи,
в твоих красках пела вечность,
словно ангельский хорал.
Златокудрого бастарда
знает каждый в мире нынче.
Также, Лиза, тлели свечи,
когда он тебя писал?

Тьма обступает чудо-Деву,
проникнув сквозь проём окна.
Даруя отдых, тишина,
как прежде, ждёт её напевы.

Они для спящих не слышны,
таинственны, неуловимы.
С прекрасным ликом херувима
волшебница рождает сны.

Задрапирована плащом,
расшитым звёздными мирами,
она живёт за облаками
в роскошном замке голубом.

Она умеет сопрягать
любое время и пространство,
в людских веков непостоянство
ей часто нравится играть.

Захочет, душу погрузит
в кошмар холодный и жестокий
и крови тёмные потоки
к воротам страха устремит.

Захочет, мёртвые придут,
что нужно им, не скажешь с виду,
и кто-то, затаив обиду,
глумясь, с тобой затеет суд.

А, может быть, наоборот,
в край уведёт тебя счастливый,
где лавры, лаймы и оливы
подняли ветви в небосвод.

И тысячи заморских птиц
начнут свистать на тонких ветках,
и их роскошная расцветка
всех очарует без границ.

И звери, чудной красоты
к рукам потянутся, ласкаясь,
и ароматами из рая
запахнут яркие цветы.

В сосуд души любовь вольёт
свою целебную микстуру
и чувств, молчавших, партитуру
хоралом ангельским споёт.

Огромная у Девы власть,
пол жизни мы в её объятьях,
телами бренными в кроватях,
а духом с нею находясь.

Она откроет сундуки,
во мраке подарив свиданья
учёным – с тайной мирозданья,
поэтов погрузит в стихи.

И музыканту нотный лист
отправит с кружевом мелодий,
художник в творческом полёте
получит будущий эскиз.

Но лишь пророки, только им
дано постигнуть смыслы кодов,
что ткань пронзили небосвода
своим посланьем роковым.

Знаю, что непременно мы встретимся,
только нужно ещё подождать,
и тогда наши лица засветятся,
и надежда вернётся опять.

А потом…Нет, не знаю, что сбудется,
не могу обо всём рассказать.
Только верю, что мне не почудятся
те же губы и те же глаза.

Я разлюбить тебя готова,
начнётся скоро чувств распад,
уйду из круга рокового
туда, где зацветает сад.

Туда, где брачные одежды
у яблонь радостно белы
и май вливает свою нежность
потоком в статные стволы.

Весна гуляет по планете,
она – во мне, она – в тебе.
Что ж, кто-то нас однажды встретит
в потоке жизни, в суете.

И уведёт тебя другая,
и уведёт меня другой,
ведь мы совсем не замечаем
чудес, подаренных весной

Ах, как хорош в твоих руках
огромный ворох белых лилий,
и солнца нити золотые
росинки жгут на лепестках.

А ты - красив и синеок,
мне на тебя не наглядеться,
я только чувствую, как сердце
струит по венам вешний сок.

Нет. Никого не полюблю я,
ты жизнь мою украл, как вор.
Я жду совсем не поцелуя,
скорее выстрела в упор.

Ну, что ж, стреляй. На видном месте
стою я, выпрямившись в рост,
на голове, как у невесты
венок из крупных свежих рост.

Нет, не венок, венец с шипами,
в кроваво-красных язвах лоб.
Что делать с этими цветами?
Ты положи их мне на гроб.

Ведь в том гробу схоронят душу,
не тело, тело будет жить.
Стреляй! Ты видишь, я не трушу.
Пришла пора меня добить.

Я в коконе одиночества
завернутая давно.
Так хочется, очень хочется
хотя б прорубить окно.

Впустить тебя в сокровенное
пусть даже на краткий миг.
Вселенная со вселенною,
быть может, найдет язык.

Но будет, я сердцем чувствую
скорее наоборот -
мой кокон, увы, искусственный,
но он от тебя спасет.

Белое-белое платье одену,
в синие-синие очи взгляну,
рядом с тобой преклоняя колени,
в руку венчальную свечку возьму.

Будет струиться молитва святая,
древние мудрые лики икон
благословят нас в преддверии рая,
рая для тех, кто любим и влюблён.

Ладана запах меня околдует,
и сквозь прозрачную дымку фаты,
руку священника я поцелую
и задрожу от твоей красоты.

Ты был красив, как идеал,
возник как будто по заказу,
слов драгоценные алмазы,
как в сказке с губ своих ронял.

Моим капризам потакал
и даже дерзости ревнивой,
гасил легко и терпеливо
эмоций самый бурный шквал.

Но стал со мной так одинок,
я это поздно осознала.
Спасибо, что тебя узнала
пусть даже не на долгий срок.

Милый мальчик, в сказке жить
хочешь?
Птицу-жар пойдём ловить
ночью.

Сивку-бурку запряжём
в сани,
в гости к Золушке придём
сами.

Потанцуем на балах
в парах,
вальс зажжёт в твоих глазах
чары.

Мумми-тролли угостят
чаем,
Гуси-лебеди взлетят
стаей.

Кот чеширский подмигнёт
глазом,
взвоет братец Волк
глухим басом.

Сам Морозко нас в лесу
встретит
и из инея красу
слепит.

Распахнуться в волшебство
двери,
если ты в него, мой друг,
веришь.

Такая девчушка –
плутовка, вертушка,
все щеки в веснушках,
еще - хохотушка.

Смеется и пляшет,
косичками машет,
язык вам покажет
и сказку расскажет.

То прыгает, скачет,
то хлопает мячик.
Споткнется, заплачет,
обиду не прячет.

Бежит, так вприпрыжку,
заденет мальчишку,
испачкает книжку,
набьет себе шишку.

С ней спорить не сможешь,
хоть лезешь из кожи,
а в вечер погожий
и спать не уложишь.

Он в шубе, подбитой мехами,
расшитой узором из звёзд,
с седой бородой и усами -
весёлый толстяк Дед Мороз.

Волшебными правит конями,
что даже не скачут – летят,
резные гружёные сани
дорогами зимними мчат.

Наш дедушка не опоздает,
тропинки-пути разметёт,
свистя, рысаков подгоняет,
подарки под ёлку везёт.

Он ночью тихонько заходит
в дома и квартиры людей,
оставит сюрприз новогодний,
и снова – к повозке своей.

А утром – гирлянды сиянье,
заливистый смех, суета,
восторженные восклицанья,
кудрей-серпантинов цвета.

Спасибо, спасибо, спасибо,
мы любим тебя, Дед Мороз
за то, что роскошный, красивый
и радостный праздник принёс.

Волшебная лавка открылась
недавно у самой реки,
и к ней детвора устремилась,
потуже набив кошельки.
Всем хвасталась девочка Оля
(ей можно вполне доверять):
«Теперь за контрольные в школе
всегда обеспечена пять.
Представьте, какое везенье,
вот ручка – обычнее нет,
напишет диктант, сочиненье.
к задачке отыщет ответ».
А шустрая рыжая Светка
(ее я судить не берусь)
купила сегодня конфетки,
чтоб знать все стихи наизусть.
У Игоря тоже обновка,
его увлеченье – футбол,
он выбрал такие кроссовки,
в которых удар – это гол.
Ребячьи счастливые лица,
повсюду заливистый смех,
такое во сне не присниться,
сюрпризов хватило на всех.
Смотри, говорящая кукла,
нетающий вечный пломбир
вот глобус красивый и круглый,
живой отражающий мир.
Вибрируют струны гитары,
играя задорный мотив,
танцуют на площади пары,
в мгновение ритм уловив.
Хотите и вы закупиться?
Что вам по душе, господа?
Ковры-самолёты? Жар-птицы?
Найдём, приезжайте сюда.

Жил у бабушки баран,
звали его Ваня,
глуп, как редкостный болван,
с гнутыми рогами.

Разрешали в детстве мне
ездить на его спине.

Он обиду затаил,
сразу в бой не рвался,
хоть силён Ванюша был,
бабушку боялся.

Баба Валя много лет
для него – авторитет.

Всё же, начался скандал,
улучив минутку,
наш баран меня погнал,
злющий, не на шутку.

За моей дышал спиной,
полный ярости хмельной.

Я помчалась во весь дух,
скорость набирая,
истерически петух
закричал в сарае.

Чем всё кончится, друзья,
предсказать было нельзя.

На скамеечке вдвоём
тётушки вздыхали,
говорили о своём,
вобщем, отдыхали.

Грело солнце целый день,
охватила тело лень.

Я, как вихрь, вперёд неслась,
путь не разбирала,
тётка Ира сорвалась,
с нами побежала.

Я и думать не могла,
что она была резва.

Мы втроём влетели в дом,
к лестнице метнулись
и на самый верх бегом
взмыли, словно пули.

Ваня, вызвавший грозу,
бил копытом там, внизу.

Пульс в ушах звучал, как гул -
кровь в виски стучала,
тётка Ира: «Караул!»,-
тоненько кричала.

Тут-то бабушка моя
Ваньке задала ремня.

Успокоился нахал,
мстительный и вздорный,
и с бабулей зашагал
скромно и покорно.

Наблюдала я в окно,
это было так смешно.

Ведь старушка–то хрупка,
маленького роста,
её сбить исподтишка
с ног довольно просто.

Стеллаж высокий, полный книг
был в детстве у меня когда-то,
и драгоценный их язык
мне душу обдавал каскадом.
Рассказы, сказки и стихи
мой мир расцвечивали ярко,
из повседневной чепухи
для чувств открыли чудо-арку.
Под вечер лампа на столе
всё так волшебно освещает,
мурлычет кот, сомлев в тепле,
весь дом затих, весь дом читает.
Чуть слышно шелестят листы,
как будто бы, забывшись в танце,
на сердце – росчерк красоты
от бесподобных иллюстраций:
Чарушин, Лаптев, Васнецов,
Сутеев, Лебедев и Спирин,
Семёнов, Чижиков, Рачёв,
Коровин, Иткин и Билибин
и Маврина, и Кочергин,
и Дехтерёв, и Пивоваров,
Устинов, Савченко, Куркин,
Челак, Владимирский и Радлов.
Они привили нужный вкус,
они тогда меня растили,
с искусством жизненный союз
талантом истинным скрепили.
Прошло уже немало лет,
и время прервало разлуку,
я их волнующий секрет
раскрыла маленькому внуку.

Мне купили куклу Дашу,
Даша всех игрушек краше,
платье красное в горошках,
туфли новые на ножках,
бантик розовый в косичке,
очень длинные реснички.
Вы поверьте, я же знаю –
моя куколка живая,
ночью, если все заснули,
Даша не сидит на стуле,
с темнотой играет в прятки,
ест халву и шоколадки.
Но лишь утро наступает,
кукла снова замирает.
Часто ей шепчу на ушко:
«Не хитри, моя подружка!»

Глаза у пумы, как топазы,
и цвет у шести – золотой,
она умеет жить в пампасах,
в лесах и в вольнице степной.
Она всегда к прыжку готова,
её увидев, берегись,
дика, опасна и сурова
сегодня кугуара жизнь.
Порой холодный взгляд смягчает
всю суть звериную свою,
и пума будто вспоминает
дни, проведённые в раю,
когда мурлыкала от ласки,
всех сотворённая любить,
наверно, снова эту сказку
она готова повторить.