Ах, как хорош в твоих руках
огромный ворох белых лилий,
и солнца нити золотые
росинки жгут на лепестках.

А ты - красив и синеок,
мне на тебя не наглядеться,
я только чувствую, как сердце
струит по венам вешний сок.

Нет. Никого не полюблю я,
ты жизнь мою украл, как вор.
Я жду совсем не поцелуя,
скорее выстрела в упор.

Ну, что ж, стреляй. На видном месте
стою я, выпрямившись в рост,
на голове, как у невесты
венок из крупных свежих рост.

Нет, не венок, венец с шипами,
в кроваво-красных язвах лоб.
Что делать с этими цветами?
Ты положи их мне на гроб.

Ведь в том гробу схоронят душу,
не тело, тело будет жить.
Стреляй! Ты видишь, я не трушу.
Пришла пора меня добить.

Я в коконе одиночества
завернутая давно.
Так хочется, очень хочется
хотя б прорубить окно.

Впустить тебя в сокровенное
пусть даже на краткий миг.
Вселенная со вселенною,
быть может, найдет язык.

Но будет, я сердцем чувствую
скорее наоборот -
мой кокон, увы, искусственный,
но он от тебя спасет.

Белое-белое платье одену,
в синие-синие очи взгляну,
рядом с тобой преклоняя колени,
в руку венчальную свечку возьму.

Будет струиться молитва святая,
древние мудрые лики икон
благословят нас в преддверии рая,
рая для тех, кто любим и влюблён.

Ладана запах меня околдует,
и сквозь прозрачную дымку фаты,
руку священника я поцелую
и задрожу от твоей красоты.

Ты был красив, как идеал,
возник как будто по заказу,
слов драгоценные алмазы,
как в сказке с губ своих ронял.

Моим капризам потакал
и даже дерзости ревнивой,
гасил легко и терпеливо
эмоций самый бурный шквал.

Но стал со мной так одинок,
я это поздно осознала.
Спасибо, что тебя узнала
пусть даже не на долгий срок.

Милый мальчик, в сказке жить
хочешь?
Птицу-жар пойдём ловить
ночью.

Сивку-бурку запряжём
в сани,
в гости к Золушке придём
сами.

Потанцуем на балах
в парах,
вальс зажжёт в твоих глазах
чары.

Мумми-тролли угостят
чаем,
Гуси-лебеди взлетят
стаей.

Кот чеширский подмигнёт
глазом,
взвоет братец Волк
глухим басом.

Сам Морозко нас в лесу
встретит
и из инея красу
слепит.

Распахнуться в волшебство
двери,
если ты в него, мой друг,
веришь.

Такая девчушка –
плутовка, вертушка,
все щеки в веснушках,
еще - хохотушка.

Смеется и пляшет,
косичками машет,
язык вам покажет
и сказку расскажет.

То прыгает, скачет,
то хлопает мячик.
Споткнется, заплачет,
обиду не прячет.

Бежит, так вприпрыжку,
заденет мальчишку,
испачкает книжку,
набьет себе шишку.

С ней спорить не сможешь,
хоть лезешь из кожи,
а в вечер погожий
и спать не уложишь.

Он в шубе, подбитой мехами,
расшитой узором из звёзд,
с седой бородой и усами -
весёлый толстяк Дед Мороз.

Волшебными правит конями,
что даже не скачут – летят,
резные гружёные сани
дорогами зимними мчат.

Наш дедушка не опоздает,
тропинки-пути разметёт,
свистя, рысаков подгоняет,
подарки под ёлку везёт.

Он ночью тихонько заходит
в дома и квартиры людей,
оставит сюрприз новогодний,
и снова – к повозке своей.

А утром – гирлянды сиянье,
заливистый смех, суета,
восторженные восклицанья,
кудрей-серпантинов цвета.

Спасибо, спасибо, спасибо,
мы любим тебя, Дед Мороз
за то, что роскошный, красивый
и радостный праздник принёс.

Волшебная лавка открылась
недавно у самой реки,
и к ней детвора устремилась,
потуже набив кошельки.
Всем хвасталась девочка Оля
(ей можно вполне доверять):
«Теперь за контрольные в школе
всегда обеспечена пять.
Представьте, какое везенье,
вот ручка – обычнее нет,
напишет диктант, сочиненье.
к задачке отыщет ответ».
А шустрая рыжая Светка
(ее я судить не берусь)
купила сегодня конфетки,
чтоб знать все стихи наизусть.
У Игоря тоже обновка,
его увлеченье – футбол,
он выбрал такие кроссовки,
в которых удар – это гол.
Ребячьи счастливые лица,
повсюду заливистый смех,
такое во сне не присниться,
сюрпризов хватило на всех.
Смотри, говорящая кукла,
нетающий вечный пломбир
вот глобус красивый и круглый,
живой отражающий мир.
Вибрируют струны гитары,
играя задорный мотив,
танцуют на площади пары,
в мгновение ритм уловив.
Хотите и вы закупиться?
Что вам по душе, господа?
Ковры-самолёты? Жар-птицы?
Найдём, приезжайте сюда.

Жил у бабушки баран,
звали его Ваня,
глуп, как редкостный болван,
с гнутыми рогами.

Разрешали в детстве мне
ездить на его спине.

Он обиду затаил,
сразу в бой не рвался,
хоть силён Ванюша был,
бабушку боялся.

Баба Валя много лет
для него – авторитет.

Всё же, начался скандал,
улучив минутку,
наш баран меня погнал,
злющий, не на шутку.

За моей дышал спиной,
полный ярости хмельной.

Я помчалась во весь дух,
скорость набирая,
истерически петух
закричал в сарае.

Чем всё кончится, друзья,
предсказать было нельзя.

На скамеечке вдвоём
тётушки вздыхали,
говорили о своём,
вобщем, отдыхали.

Грело солнце целый день,
охватила тело лень.

Я, как вихрь, вперёд неслась,
путь не разбирала,
тётка Ира сорвалась,
с нами побежала.

Я и думать не могла,
что она была резва.

Мы втроём влетели в дом,
к лестнице метнулись
и на самый верх бегом
взмыли, словно пули.

Ваня, вызвавший грозу,
бил копытом там, внизу.

Пульс в ушах звучал, как гул -
кровь в виски стучала,
тётка Ира: «Караул!»,-
тоненько кричала.

Тут-то бабушка моя
Ваньке задала ремня.

Успокоился нахал,
мстительный и вздорный,
и с бабулей зашагал
скромно и покорно.

Наблюдала я в окно,
это было так смешно.

Ведь старушка–то хрупка,
маленького роста,
её сбить исподтишка
с ног довольно просто.

Стеллаж высокий, полный книг
был в детстве у меня когда-то,
и драгоценный их язык
мне душу обдавал каскадом.
Рассказы, сказки и стихи
мой мир расцвечивали ярко,
из повседневной чепухи
для чувств открыли чудо-арку.
Под вечер лампа на столе
всё так волшебно освещает,
мурлычет кот, сомлев в тепле,
весь дом затих, весь дом читает.
Чуть слышно шелестят листы,
как будто бы, забывшись в танце,
на сердце – росчерк красоты
от бесподобных иллюстраций:
Чарушин, Лаптев, Васнецов,
Сутеев, Лебедев и Спирин,
Семёнов, Чижиков, Рачёв,
Коровин, Иткин и Билибин
и Маврина, и Кочергин,
и Дехтерёв, и Пивоваров,
Устинов, Савченко, Куркин,
Челак, Владимирский и Радлов.
Они привили нужный вкус,
они тогда меня растили,
с искусством жизненный союз
талантом истинным скрепили.
Прошло уже немало лет,
и время прервало разлуку,
я их волнующий секрет
раскрыла маленькому внуку.

Мне купили куклу Дашу,
Даша всех игрушек краше,
платье красное в горошках,
туфли новые на ножках,
бантик розовый в косичке,
очень длинные реснички.
Вы поверьте, я же знаю –
моя куколка живая,
ночью, если все заснули,
Даша не сидит на стуле,
с темнотой играет в прятки,
ест халву и шоколадки.
Но лишь утро наступает,
кукла снова замирает.
Часто ей шепчу на ушко:
«Не хитри, моя подружка!»

Глаза у пумы, как топазы,
и цвет у шести – золотой,
она умеет жить в пампасах,
в лесах и в вольнице степной.
Она всегда к прыжку готова,
её увидев, берегись,
дика, опасна и сурова
сегодня кугуара жизнь.
Порой холодный взгляд смягчает
всю суть звериную свою,
и пума будто вспоминает
дни, проведённые в раю,
когда мурлыкала от ласки,
всех сотворённая любить,
наверно, снова эту сказку
она готова повторить.

Сегодня у царя лесного –
большой банкет,
он юбилей справляет новый –
сто сорок лет.
Свои открытки рассылает
аж до зари,
и с почтой ласточки летают
и сизари.
Его дворец лисицы моют,
метут бобры,
колотят зайчики гурьбою
с утра ковры.
Сверкают люстры и торшеры,
блестит хрусталь,
его, трудясь, начистил серый
слуга-журавль.
Смахнули всюду пыль кукушки,
сияет свет,
натерли жабы и лягушки
цветной паркет.
Медведи бурые сдвигают,
кряхтя, столы,
приборы белки расставляют,
поют щеглы.
На кухне – бойкая работа
и суета,
здесь у шеф-повара енота
пыхтит плита.
Кипят и булькают подливы
душист паштет,
в духовке жарится лениво
гора котлет,
огромен торт, во взбитых сливках –
сто сорок роз,
и на подносе весь в оливках
лежит лосось,
в вазонах высятся салаты,
медовики,
и источают ароматы
в мир пироги,
мягко, рассыпчато печенье,
наварист суп,
а запеканки – объеденье
из разных круп.
И вот, увидели в короне
все-все царя,
он сел торжественно на троне
из янтаря.
Направо – маленькие феи
в кудрях, в бантах,
их голоса, как звук свирелей
в счастливых снах,
а рядом – хрупких эльфов стая,
что так легки,
они на крылышках летают,
как мотыльки.
Налево – гибкие ундины
с ворожеей,
от них немного пахнет тиной
и чешуей,
за ними – гномы восседают,
пьют лимонад,
из них, конечно, каждый знает,
где спрятан клад.
А на другом конце застолья –
читатель рун.
Он – гость, родной царю по крови,
маг и колдун.
Встал чародей в своей хламиде,
и - тишина,
ведь захотелось всем увидеть
трюк вещуна.
Один лишь взмах – и заискрился
у зала свод,
на нем во всей красе раскрылся
наш небосвод.
Луна горела в окруженье
звезд золотых,
и этот мир пришел в движенье,
на краткий миг.
Летели медленно светила,
под полонез.
И это чудо лучшим было
из всех чудес.
Потом наполнилась вся зала
живым огнем,
и птица-феникс трепыхала,
пылая в нем,
и сотни искр, как фейерверки,
шипя, взвились,
и, засияв во тьме, померкли
и пали вниз.
И тут же тысячи растений
взялись расти,
среди своих хитросплетений,
как сад, цвести.
Повсюду – пышные пионы,
гирлянды роз,
тюльпанов алые бутоны,
кусты мимоз,
колокола огромных лилий,
гвоздик пучки,
и незабудки голубые,
и васильки,
а в стрелах ирисов – кипреи,
нарциссов ряд,
сирени кисти розовели,
и виноград,
висели персики гроздями
меж ярких слив
и яблок с круглыми боками
был желт налив,
черешни крупные блестели
среди листвы,
лоснясь, арбузы зеленели
в кудрях травы.
Вдруг новый пасс, и все исчезло,
распалось в миг,
маг опустился в свое кресло
и тут же сник.
Но собрались в кружок ундины
и стали петь,
глаза холодные, как льдины
сулили смерть.
А голоса звучали нежно,
даруя сон,
сливаясь в радости безбрежной
враз в унисон.
В них рокот слышался прибоя
и крики птиц,
глубин неведомых гобои
и плач цевниц.
От этих звуков сердце билось
в груди быстрей,
терялись жизненные силы
у всех гостей.
И все равно хотелось слушать
их без конца,
забыть про все, отдать им душу
в стенах дворца.
Как только песни прекратились,
так в тот же час,
все эльфы к феям устремились
позвать на вальс.
Летали маленькие пары,
долой печаль.
Ах, как звучал чудесно старый
в ночи рояль!
И начал шумное веселье,
волшебный род,
и даже гномы захотели
встать в хоровод.
Сам царь лесной, чего таится,
допил компот
и со своей седой царицей
сплясал гавот.
Потом собранье развлекала
ворожея,
и много счастья обещала
двору царя.
Вот так закончился богатый
большой банкет,
как хорошо дожить до даты
в сто сорок лет!

На чердаке сарая
скрывался целый мир,
там мы с тобой играли,
забыв уют квартир.

Притихшие, сидели,
часами глядя вдаль,
и ласточки звенели,
летя в небес эмаль.

Под обветшавшей крышей
мы забывали всех,
возможно, кто-то слышал
счастливый детский смех.

Внизу был пруд чудесный
с коричневой водой,
нам было интересно
спугнуть его покой.

Лягушки и тритоны,
стрекозы, плавунцы,
купавки, их бутоны,
подводные дворцы.

А впереди – дубравы
цветная полоса,
картиной величавой
лилась она в глаза.

Весь лес мы изучили,
ведь, не жалея ног,
тропинки исходили
и вдоль, и поперёк.

Но с высоты сарая
он был совсем иной,
маня и поражая,
безмерной красотой.

Чудачка, хохотушка,
вновь в памяти мелькни,
любимая подружка,
ты помнишь эти дни?

(Посвящается Кибиревой Татьяне)

Это была юность, та самая пронзительная, опьяняющая душу юность, впечатление от которой остаётся на всю жизнь. Мы с подругой Татьяной проводили свои студенческие каникулы в удивительном, можно сказать даже уникальном месте, которое знаменито чудесными рассказами о природе Виталия Валентиновича Бианки.
Ах, какие это были великолепные дни, насыщенные солнцем, ароматом луговых трав, сознанием собственной привлекательности и беззаботности, мы и сами были похожи на свежие, недавно распустившиеся цветы. В нас как будто жило ожидание счастья, близкого и долгожданного, которое непременно изменит жизнь и весь мир вокруг к лучшему. Ну, а наши вечера были ещё лучше. Как только яркий июльский закат начинал разливаться по небу первой алой волной, мы прихорашивались, поминутно заглядывая в зеркала и улыбаясь от радостного предчувствия. Выбежав за калитку, где, томясь, ждали статные и влюблённые парни, по живописной дороге, мы отправлялись в соседний лес. Нас ожидал сосновый бор, весь усыпанный толстым слоем иголок, которые мягко пружинили под ногами. Огромные высокие деревья хранили глубокое и величественное молчание, рядом блистало ослепительной красоты озеро, ловя переливающиеся краски уходящего на покой солнца. Молодые люди сооружали колоссальный по величине костёр, поджигали его, он быстро разгорался в наступившем сумраке, и снопы искр улетали в темнеющее небо и рассыпались фейерверком красно-оранжевых искр.
Мы удобно усаживались на скамейки вокруг деревянного врытого в землю стола и начинали петь чистыми стройными голосами, они уносились ввысь и вдаль, и заставляли сжиматься и наши сердца, и сердца слушателей. Вела мелодию Таня, у неё был сильный, самобытный голос, которым она прекрасно владела и которым умела передавать самые тонкие оттенки чувств. Я подпевала ей, попадая в унисон, природная акустика делала своё дело. Пространство трепетало и вибрировало от прекрасных мелодий. Пылал костёр, пронизывали округу звуки. Мы как будто лишались плоти, становясь страстными высокодуховными существами, скорее похожими на лесных фей, чем на обычных девушек. Качалась тяжёлая масса воды в озере, отражающем далёкие звёздные миры и длинную мерцающую лунную дорожку. Мы пели «Зорьку алую», «Дерева», «У беды глаза зелёные», «Солнышко лесное» и многое другое. Замирал лес, парни просили петь ещё и ещё. Потом они шли нас провожать и долго-долго нам было не расстаться, почти до самого утра.
Это была юность, та самая пронзительная, опьяняющая душу юность, впечатление от которой остаётся на всю жизнь.

У нас в городе зоопарка нет, правда из-за непосредственной близости к Санкт-Петербургу, это не является проблемой для новгородцев. К тому же, по железной дороге к нам приезжает передвижной зверинец. Мы с дочкой посещали его практически каждый год. Конечно, там были горбоносые орлы, львы, верблюды, лисы, еноты и много другой замечательной живности, но особенного внимания заслуживала клетка с обезьянами.
Макаки сами по себе народ непосредственный и занимательный, наблюдать за ними весело, зрители вечно толпятся около них, жизнерадостно реагируя на комичные проделки зверьков. Несколько шокировало то, что между железными прутьями всегда было протиснуто волосатое плечо и свисала длинная-предлинная рука с раскрытой черной кистью достаточно крупной самки. Она просила подаяние от сочувствующих посетителей, непременно чего-нибудь вкусненькое – конфетки, печеньки, кусочки фруктов. Иногда попрошайка оборачивалась к нам, но чаще всего, она была захвачена событиями, происходящими в среде её сожителей – скалилась, лягалась, раздавала подзатыльники. И всё это макака проделывала с протянутой, плавающей в воздухе рукой. Самое смешное заключалось в том, что прямо над её головой висел крепко-накрепко привинченный плакат, на котором крупными буквами было написано: «Посетителям строго запрещается кормить обезьяну» Для особо непонятливых было поставлено три жирных восклицательных знака.
Также особую симпатию у нас вызывал манул – дикий пушистый кот. Мы по своей природе и так являемся заядлыми кошатниками, тем более что манул – удивительный красавец. В задней стенке его жилища находился симпатичный домик. Самого кота, вернее его тела, никогда не было видно, он либо отсутствовал вообще, пренебрегая публикой, либо в круглое входное отверстие просовывалась его крупная голова с прижатыми ушами и роскошным шерстяным воротником. Ярко-жёлтые глаза животного были круглыми и настолько бешеными, что это наводило на мысль о постоянном стрессе и неадеквате. Я как-то спросила у служащего, сколько лет этот дикарь проживает в зоопарке, думая, что его заселили недавно, отсюда - ошарашенный сумасшедший взгляд, и услышала ответ: «Десять».
Было в этом месте и очень счастливое существо – выдра. Ей устроили небольшой вольер с фонтанчиком, водопадиком и журчащим ручейком. Целыми днями выдра купалась. Она ныряла, крутилась в воде, шлёпала по струям лапками, выходила на берег и снова с видимым наслаждением плавала, кувыркалась, брызгалась, подставляя солнцу свои мокрые гладкие бока. Мы приходили к ней в последнюю очередь и уносили в сердцах ощущение радости бытия, как будто она дарила нам уверенность в том, что всё будет хорошо, стоит только этого пожелать.

Страна для сладкоежек?
Представь, такая есть,
там мармеладом свежим
пропах еловый лес.

Там реки в восхищенье
приводят всех подряд,
они текут вареньем
и дарят аромат.

Восходы и закаты
сироп на землю льют,
и облака из ваты,
из сахарной плывут.

Трава кругом густая,
ей не нужны косцы,
ведь каждый точно знает,
что это – леденцы.

Цветы тут бесподобны,
для всех – живой искус,
представь, они съедобны,
и разные на вкус.

Зефирные пионы,
из пастилы вьюнки,
тянучки-анемоны,
ириски-ноготки.

Из взбитых сливок розы
и астры из нуги,
драже в шарах мимозы,
помадки-васильки

Повсюду - загляденье:
халва и монпансье
и сдобное печенье
вдоль ручейков с глясе.

На аккуратных грядках,
заметишь там и тут
в уходе и порядке
пирожные растут.

А на деревьях крупных,
что украшают сад,
увидишь вместо фруктов
созревший шоколад.

Пройдёшься по дорожке
неспешно, налегке,
глядишь, а босоножки
все в слипшемся песке.

Фонтаны с лимонадом,
пруды с густым желе,
компотов водопады
и озеро суфле.

Хоть верьте, хоть не верьте,
в стране сластей вас ждут,
но могут жить там дети
лишь несколько минут.

- Не хочу носить колготки,
Лучше гольфы. Дай компот!
И не трогай, от щекотки
у меня болит живот.

- Сколько бегать за тобою? -
говорю: давай гулять.
- Подожди, я куклу мою,
а потом начну стирать.

- Подойди, сейчас одену
куртку, шарф и сапоги.
- Ой! Я стукнула колено,
очень больно, помоги.

- Ну, куда ты побежала?
- Пить хочу, скорее дай.
- Ты ж пила.
- Мне было мало
и компот, а нужно – чай.

Наконец ей говорю я:
- Выходи. Она в ответ:
Можно пупсика возьму я
или свой велосипед.

Дай ведерочко с лопаткой
или мяч, он на окне,
а еще возьму лопатку,
куклу, сумку на ремне.

Наконец, ее собрала,
уж на улице – огни.
- Мама, мама, я устала.
Мама, на руки возьми!

В своём саду я часто замечаю
над клумбой роз -
пугливые создания летают
среди стрекоз.

Они порхают радостно и реют
и там, и тут -
улыбчивые крохотные феи,
кружат, поют.

То стайками сидят на маргаритках,
то вдруг вспорхнут,
то ездят на медлительных улитках,
то росы пьют.

По целым дням играют и смеются,
им невдомёк,
что скоро холода уже начнутся,
подходит срок.

Куда они намерены укрыться
от зимних вьюг?
Их, видимо, берут с собою птицы
на жаркий юг.

Я вам прямо говорю,
что девчонок не люблю.
Все они подряд кривляки,
все врунишки, задаваки,
где девчонки, там возня
и сорочья трескотня.
Я над чувствами смеюсь
и ни разу не влюблюсь.
Признаюсь вам очень честно –
с ними мне неинтересно.
Когда стану я большим,
то женюсь назло всем им.

В лёгкой шубке, в шапочке высокой,
рукавицы – в стразах голубых,
с розовым румянцем во всю щёку
и с копной кудряшек завитых.

Ненадолго вышла на прогулку,
лёгким санкам придала разбег
и помчалась вниз по переулку,
где сегодня выпал первый снег.

Громко заразительно хохочет,
ставит во дворах снеговиков,
детвору порадовать захочет
и налепит множество снежков.

И давай обстреливать прохожих,
выбрав тех, кто хмуриться привык.
Посмотри-ка, день какой погожий
и не прячь лицо за воротник!

А на завтра снова всё растает
будет слякоть, серый дождь и грязь,
возвращайся, юная живая,
в белый цвет весь этот мир раскрась

Встала Уля поутру,
начала свою игру.

Сразу формочки, лопатки
разбросала в беспорядке.

Неваляшка – на полу,
мишка – под кроватью,

и, забытая, в углу
плачет кукла Катя.

Зайка плюшевый чуть свет
оседлал велосипед.

Столько мячиков вокруг,
их собрать не хватит рук.

Даже книжки (ну, дела!)
Уля в кухню принесла.

Вот теперь, похоже все
на большую свалку,

здесь – для пупсиков белье,
там – висят скакалки.

Уле люди говорят:
«Прибери скорее!»

Уля пятится назад:
«Я же не умею,

я устала, я больна,
не могу прибрать одна!»

Как же с нашей Улей быть?
Что нам ей ответить,
неужели так и жить?
Подскажите, дети!

Сверкает дождь босыми пятками
на спинах вымокших дорог.
Как мальчуган, пропахший мятою,
он белобрыс и длинноног.

Бежит вприпрыжку вслед за тучами,
наш непоседа, егоза,
порой я вижу в лужах вспученных
его лукавые глаза.

То под откос несется весело,
а то взлетит на косогор,
поет задиристую песенку
и зазывает в свой простор.

Ехал барин зимой
хмурый от простуды,
весь укутан дохой,
в валенки обутый.
Видит барин – солдат
впереди шагает,
дню морозному рад,
песни распевает.
«Эй, служивый, постой,
ишь какой весёлый?
В холод лютый такой
ходишь полуголый.
Не боишься застыть,
отморозить ноги,
разве можно бродить
нынче по дороге?»
Отвечает солдат:
«Мне ль пурги бояться,
я шинелью богат,
хочешь поменяться?
Я частенько в пути,
хорошо в шинели
хоть весь свет обойди,
не страшны метели».
Слёзно просит ездок:
«Окажи услугу,
забирай, мужичок,
дорогую шубу,
а шинель отдавай,
душу отогрею,
и теперь прочь ступай,
уходи скорее!»
Едет барин домой
в кучерском кафтане
весь замёрзший и злой,
и стучит зубами.
Он на клочья порвал
ветхую одёжку.
Неужели соврал
наш солдат немножко?

А, если бы вы были королевой,
мололи с умным видом всякий вздор,
корону, повседневный ваш убор
бросали, обжигаясь вспышкой гнева?

И, может быть, ходили бы налево,
иль вынесли смертельный приговор
и слушали, как льстит вам ближний двор,
да набивали снедью своё чрево?

А вдруг бы ваша совесть огрубела,
и жалость дверь закрыла на запор,
и всё то зло, что раньше только тлело,
взорвалось, вырываясь, на простор?

Монархом быть для смертного опасно,
вы в ритме искушенья ежечасно.
И так ли власть людская хороша?

Ведь жизнь полна столикого соблазна,
и неужели вам ещё неясно,
что пострадает вечная душа.

Однажды на базар повез
смышленый парень свой овес.
Едва проехал пол пути,
устала лошадь воз везти.
Тогда мешок он с воза снял
себе, кряхтя, на плечи взял
и на телегу сел опять,
и взялся лошадь понукать:
«Но, но, быстрей везти должна,
на целый пуд облегчена!»

Зайка, плюшевый дружок,
чёрненькие глазки,
ночью ляжешь мне под бок,
чтобы слушать сказки.
Мама будет нам читать
были-небылицы,
про ковёр, что мог летать,
про перо Жар-птицы,
про хитрющую лису,
злобного Кощея
и про девицу-красу,
ту, что всех милее.
Так уютно нам лежать
в маленькой кроватке.
Зайка, ты не хочешь спать,
не зевай, так сладко!

Застыл весь мир, оцепенев от звуков,
в нём музыканты, Небо и Земля,
здесь каждый пропустил через себя
и грусть, и радость, и любовь, и муку.

Алеют первобытные тела,
мелодию сердцами излучая,
они сейчас недалеки от рая,
суть вечности по-прежнему светла.

Они поют и молят об одном –
не забывайте то, что дух первичен,
и каждый в средоточии статичен
в грядущем, настоящем и былом.

Вибрируют, свиваются пространства,
они во власти творческого транса.
И этот миг во времени завис.

Увидеть звуков мощные альянсы,
понять души и плоти диссонансы
помог нам восхитительный Матисс.

Я тебя давно не вижу
и совсем почти не знаю,
а когда-то ты был ближе
всех существ небесных рая.

Боль исчезла расставаний,
мне ни холодно, ни жарко.
Ты когда-то был желанней
всех сюрпризов и подарков.

Дверца памяти открылась
в мир, когда мне было двадцать.
Как же я тогда стремилась
в каждом сне с тобой встречаться...

Безликость человеческих основ –
горсть винтиков в моторе государства,
небесное им не пристало царство –
аграриям с сознанием рабов.

Их мир – неистребимый примитив,
их назначенье – вечная работа
до ломоты в суставах и до пота,
а личность подавляет коллектив.

Сражает одинаковость во всём –
в одежде, взглядах, мимике, движеньях,
в отсутствие протеста, раздраженья
сознанье, будто скованное сном.

Всё это изваял социализм,
он уравнял господние созданья,
он исказил всю сущность мирозданья,
всегда противореча слову «жизнь».

Усмехнулась Ледяная Дева,
лёгкую набрасывая шубку,
вспомнила, как маленькой голубкой
в зеркала озёрные глядела.

Как в лесах безжизненно-холодных
заблудилась юрким горностаем;
по пустынной тундре пробегая,
стала оленихой благородной.

А потом на горные вершины
опустилась с клёкотом орлицы,
чтоб себя почувствовать царицей,
посмотрев на зимние картины.

Бегала, парила и летала,
лазила по соснам, кедрам, елям,
до утра с бураном и метелью
вальсы и мазурки танцевала.

Поутру в дворце своём огромном
сразу же, уставшая, уснула
в снежных одеялах утонула
в выстуженных ветрами хоромах.

А во сне привиделось такое,
что подушка вся осела, тая,
и забилось сердце ледяное,
кровь голубоватую качая.

Скачут кони. Вскидывая гривы,
вихрь снежинок вьётся за санями.
Ну, а рядом, с длинными вожжами,
молодец весёлый и красивый.

Вот он наклонился ниже, ниже,
радуя, пугая и волнуя,
губы обжигая поцелуем,
и за плечи тянет ближе, ближе.

Ах, и сон внезапно оборвался.
Девы жизнь уже не будет прежней,
отблеск очарованной надежды
в ней навеки вечные остался.

И теперь она по свету рыщет
с белками, белугами, волками,
своего возлюбленного ищет
за семью морями, за долами.

Всё грустит, зовёт его, рыдая,
встречным всем заглядывая в лица,
ей не суждено остановиться.
А найдёт ли милого, не знаю.

Мне белый ангел вострубил,
он говорил: «Пора, покайся,
грехи забудь, любви отдайся,
Господь тебя не позабыл.

Воздвигни в сердце чистый храм,
иконы кроткие целуя,
твори молитвы. Аллилуйя!
Пади к иисусовым ногам.

Уверься, важен только дух,
и он лишь вечностью замечен.
Весь путь просчитан человечий,
твою свечу задуют вдруг.

Сосуд с пороками разбей,
разбей, пока еще есть силы.
Ты Бога сильно возлюбила,
так возлюби же и людей».

Был чуден странен этот глас,
он исходил из ниоткуда.
А вам нужно такое чудо
или все это не для вас?

В тёплом домике за печкой
Домовой живёт.
Часто, как наступит вечер,
он сверчком поёт.

Так привык от всех таиться,
враз не разглядишь,
побежит по половицам
серый, словно мышь.

То в кладовке жбан уронит,
то шуршит в шкафу
или ветром тихо стонет,
спрятавшись в трубу.

Щуплый, маленький, чумазый,
рыльце – с пятачок,
очень падок на проказы –
шустрый старичок.

Коль семейные раздоры
потрясут жильцов,
он напустит очень скоро
к ним в кровать клопов.

Домовой не любит пьяных,
им несдобровать -
будет рыжих тараканов
некуда девать.

Если гости не по нраву,
Выжить всех готов –
мух приманит он ораву,
тучи комаров.

Он с хозяйскими котами
вечно не в ладах -
караулят за углами,
нагоняют страх.

Не бранитесь, не ругайтесь
с хитрым старичком,
лучше на ночь оставляйте
плошку с молоком.

Посреди лесной полянки -
дряхлый домик-теремок,
на крыльце растут поганки,
на двери – мохнатый мох,
на ногах стоит куриных,
крыша старая – с коньком,
клочья серой паутины
нависают над окном.
Там живёт одна старушка
по прозванию Яга,
щёки дряблые – в веснушках,
нос загнулся, как клюка,
ночью дремлет на лежанке
с чёрным ласковым котом,
просыпаясь спозаранку
пыль сметает помелом
и, кряхтя, накинув шубу,
выйдет, двери заскрипят,
сунет пальцы в рот беззубый,
свистнет раза три подряд.
Мигом Леший прибегает
из глуши своей лесной,
ещё издали кивает
ей лохматой головой.
По-старинке сядут чинно,
и Яга пахучий мёд
и варенье из малины
гостю щедро поднесёт.
Вспомнят годы молодые,
плутни, давние дела.
Да, огромная Россия
раньше сказками слыла.
И Яга слыла красоткой:
ярко-рыжая коса
и задорная походка,
и зелёные глаза.
Было время, каждый вечер
прилетал Горыныч-змей,
улыбался ей при встрече
чернолицый царь Кощей.
И другими люди были,
исходив весь белый свет
к ней с бедою приходили,
чтоб дала она совет.
И Яга в котёл чугунный
бросит горсть заветных трав,
побормочет, трижды плюнет,
что-то тайное поняв.
И Иван-царевич верный
к ней в лесу искал пути,
чтобы дивную царевну
от Кощея увезти,
и солдат, лихой и бравый
на избушку набредал,
и Иванушка кудрявый
пироги её едал,
колдуны поклоны били
ей до матушки-земли,
очень все Ягу любили,
без ведуньи не могли.
Леший грустно повздыхает,
покачает головой,
тоже время вспоминает,
когда был он молодой.
Не сидел в дупле, скучая,
и без дела не бродил,
и не думал о печали,
очень пакости любил.
С грибником шутил немало,
ухал, вскрикивал, стонал,
по пятам за ним, бывало
до околицы бежал,
на весёлые пирушки
он с Ягою приходил
и на солнечной опушке
брагу ягодную пил.
И под музыку лесную,
лапоточками стуча,
мчался в пляску огневую,
во весь голос хохоча.
А теперь – тоска такая,
до нечистых дела нет,
очень тихо проживают
все они на склоне лет.
Ухнет филин. Вот и вечер,
и пройдёт былой угар,
до другой приятной встречи
прочь отставят самовар.

Босоногая Сольвейг бежала
по полянам, лугам, по росе,
и беспечно улыбка дрожала
на сияющем юном лице.

У прудов трепыхались стрекозы.
танцевали вокруг мотыльки,
ароматы дневного покоса
восхитительно были горьки.

Мир вибрировал птичьим дискантом,
купол неба светился высок,
на причёске, затянутой бантом,
колыхался пушистый венок.

Рдел румянец – любви ожиданье,
той единственной первой любви,
что не ведает слёз расставанья
и кристаллов измены в крови.


Сердце билось так сильно, так часто
у спешащей малышки в груди,
разрасталась надежда на счастье
это всё впереди, впереди.

Миг, исполненный очарованья
и пронзителен, и недалёк,
он, конечно, пришёл на свиданье
безупречен, красив и высок.

Тебе не стоило, незрячий,
мной увлекаться сгоряча,
ведь буду я тебя дурачить
и ничего не замечать.

Давно уже переболела
моя остывшая душа,
она почти обледенела,
любовным чувством не греша

Меня сегодня защищает
от всех страстей иммунитет,
ты только время зря теряешь,
ведь всё равно услышишь: «Нет!»

Что заключил в себе Тот свет,
не скажешь сразу.
На это есть один ответ –
оживший Лазарь.

Что чувствовал свободный дух
над телом мёртвым?
Так каково воскреснуть вдруг
на день четвёртый?

Опять прийти в свой старый дом,
воды напиться,
услышать вдруг, как за окном
щебечут птицы,

в молитве трепетно сложить
свои ладони
и мир земной соединить
с потусторонним.

И твёрдо знать, наверняка,
здесь не впервые
в одеждах грубых бедняка
стоит Миссия.

О! Лазарь, увидавший вновь,
как меркнут розы,
в тебе тогда струилась кровь
метаморфозы.

Ты дважды смерть увидел, но,
с одра встающий,
ты понял всё, что не дано
понять живущим.

Свободны мы в добре и зле
и не случайно -
всё, что провиделось тебе
для нас всех – тайна.

Ну, так что ж, родилась не княгиней,
не с серебряной ложкой во рту,
получила обычное имя,
в не6бе – крохотной вспышкой звезду.

Слишком часто удача летела
синей птицей в чужие сады,
мне же ангел пернатый и белый
золотил испытаний кресты.

Их непросто поднять было даже,
а пришлось пронести много лет,
ведь всю жизнь для меня было важным,
полюбив, быть любимой в ответ.

Да. Мой крохотный дом – не палаты.
я молекула в мире людей.
Очень странно родиться крылатой,
с багажом бесконечных идей.

Очень больно среди приземлённых
возжелать недоступных вершин,
клоунессой в фальшивой короне
подвизаться в среде коломбин.

Я старалась в игрушечном царстве
обрести долгожданный покой,
но судьба в бесконечном коварстве
вновь шипит подколодной змеёй.

Неслышно лепестки роняет
в саду пион,
цветок сегодня увядает,
он обречён.

Что ж, от весеннего чертога
он взял своё
и так прекрасен у порога
в небытиё.

Не каждый здесь ему подобен,
чего скрывать,
не каждый на земле способен
так умирать.

Потемнела листва,
стала грязно и сыро,
птицы прячут тела
в гнёзда – чёрные дыры.

Ни светло, ни темно,
только очень просторно,
ветер бьётся в окно
тяжело и упорно.

Серый день, серый дождь,
тёмно-серое небо,
и ни плох, ни хорош
дня прошедшего слепок.

Надоело грустить,
ждать зимы надоело.
Скоро ль будем входить
в мир оснежено-белый.

С хрустом ломкого льда,
с резкой чёткостью линий
снизойдёт красота,
снизойдёт и застынет.

Стихи всегда окружали меня. То ли они играли со мной, то ли я играла с ними. В два года со мной разучили песню «Солнечный круг». Тогда ко мне пришла первая рифма, я пела: «Солнечный круг, небо вокруг, это рисунок мальчишки татюк». Кто такой татюк, я не знала, но рифма была уже моя.
Следующее поэтическое воспоминание – в пять лет. Школьный спортивный зал, на полу – огромные плакаты, которые должны были прикреплять на окна, вокруг плакатов ползают на коленях ученики маминого класса, рисуют деда Мороза и Снегурочку с очень румяными лицами в шубах, расшитых золотыми и серебряными звёздами. Как заворожённая я смотрю на эту предновогоднюю красоту. Меня тянут за руки старшеклассники. По высоким пустым лестницам мы идём в радиорубку. Отношения со старшеклассниками всегда были панибратскими, видимо, я их развлекала. Они часто становились моими няньками, особенно, когда я болела. Родители жили прямо в школе, в квартире для молодых учителей вполне приличной, с отдельным входом. Очень хорошо помню девочек в форменных фартуках, приветливо болтающих со мной, лежащей в постели.
В радиорубке было темновато, они стали просить поговорить в микрофон, вот тогда я и решила почитать свои стихи: «Я – маленький котёнок, и я знаю, где бочонок, а я – маленький мишка и не знаю, где бочишко» Что-то было ещё, но эти строки канули в Лету. Мы вернулись в спортивный зал, и меня встретили дружный смех и аплодисменты. Это было так неожиданно, что оставило впечатление на всю жизнь.
Смешные стихи приходили и уходили, а в четырнадцать лет меня накрыло так сильно, что я писала всегда и везде, даже на уроках. Поэзия стала наваждением. Я знаю наизусть тысячи произведений классиков. Скажу честно, судьба давала мне ослепительные шансы, но они не были использованы. Часто вспоминаю слова Пастернака: «От шутки с этой подоплёкой я б отказался наотрез, начало было так далёко, так робок первый интерес» Он ошибался, от этой шутки не отказаться. Я заставляла себя не писать годами. Ничего не получилось. Муза, ты не любишь отпускать своих рабов на свободу.

Мальчишка-апрель усмехнётся лукаво,
и станет теплей,
на свист его мчатся капелей орава
и стаи лучей.

Он прыгает в лужи, кидается снегом –
завидная прыть,
и ветер его обнимает с разбега,
чтоб вместе шалить.

Играть мальчуган и проказничать будет
(он ждал целый год),
лягушек, оттаявших сотнями, будит,
подснежники рвёт.

И скоро покажет чудесное шоу,
готовься народ,
оно поразит непременно любого –
грядёт ледоход.

Он моет дождём и деревья, и травы,
везде – чистота,
рисует картины, скорей для забавы
меняя цвета.

Всех птиц, что вернулись с далёкого юга
накормит из рук,
симфония выщелков, трепетных звуков
обрадует слух.

Беспечный, всегда бесшабашный и юный
ткёт туч повитель
и трогает жизни звучащие струны,
мальчишка-апрель.

Моя мама любит красоту, причём во всех её проявлениях. Недаром, в детстве у меня были очень красивые игрушки, особенно – куклы. Каждая – со своим индивидуальным лицом. Подарки, обычно, становились сюрпризами, именно поэтому я помню, как мне их преподносили. Например, ярко-рыжего, почти золотого, мишку Лохматку. Его посадили на детский стульчик, освещённого лучами вечернего солнца, прямо перед дверью. Я пришла из яслей и увидела его, восхищению не было предела. Видимо, моих родителей это умиляло. Немецкую куклу Лару мне показала в раскрытой подарочной коробке мама, вернувшаяся с ней из Ленинграда, прямо на улице. Лара была изумительно хороша – в чудесном голубом лыжном костюме с карманами, расшитыми красными мишками, в кокетливой шапочке, отороченной каким-то белым мехом. До сих пор помню, как моё маленькое сердце буквально замерло в груди. Пару раз родители пытались меня осчастливить в игрушечном магазине. Они ставили мои ножки на скамеечку перед прилавком и говорили: «Выбирай всё, что хочешь!» До сих пор ощущаю свою ошалелость от разнообразия увиденных богатств. Естественно, я выбирала самую большую, самую румяную куклу в ярком кричащем платье. Скорее всего, мои покупки не совсем нравились моей утончённой маме, и подобные эксперименты быстро прекратились.
Одевали меня тоже очень красиво. С ранних лет я знала, где находится ателье. Да, да, мне шили платья на заказ. Например, у меня в пять лет было шерстяное платье в крупную складку цвета морской волны, отороченное белой норкой. Норку на шее, на самом видном месте, я выщипала, но всё равно наряд был превосходен. Наверное, я странно смотрелась среди детей, одетых как попало, когда каталась с ними на горке в ослепительно белых цигейковых шубке и шапочке, в прибалтийских крагах и шарфе, украшенных затейливыми узорами или закапывала «секретики» в пышных платьях с кокетками и воланами. Ведь моя мама любила красоту. Бабушка смотрела на мир проще. Часто на каток она отправляла меня в очень старом, даже кое-где рваном пальто, изношенной пуховой косынке и тёплых штанах с начёсом. Поверьте, от этого я не была менее счастлива.
Мама научила меня любить искусство, особенно, литературу и живопись. Не думайте, специально со мной не беседовали об их достоинствах, просто дома об этом говорили, и было полно книг, читай сколько хочешь. Книги также представляли собой маленькое сокровище с чудесными иллюстрациями. Я сама научилась отличать Чарушина от Сутеева, а Билибина от Конашевича и Дехтярёва. Это был волшебный мир, который раскрывался во всей своей полноте внутри моего детского существа. А ещё к моим услугам были красочные издания, погружающие душу в необъятный мир искусства – журналы, альбомы, репродукции в больших папках, тщательно систематизированные и подписанные отцом. Оба родителя преподавали, кроме своих основных предметов, историю культуры в старших классах. Уже потом, гораздо позже, мною создавались методики анализа портретов, икон, живописных полотен религиозного содержания, анализа храмовой архитектуры, программы по искусству, писались исследования, которые одерживали победы на конкурсах различного уровня.
Сердце моей мамы всегда было открыто для красоты. Послевоенное детство оставило отпечаток на её душе. У нас на даче много самых разнообразных игрушек – медведи, куклы, собаки, зайцы... Конечно, есть внушительная библиотека, а на полках с книгами – киндерсюрпризы. Всё это дело рук мамы, которая ребёнком была лишена всего, что должна была иметь, как дитя. Да, она знает, что такое голод, нужда, болезни и нищета. И тем не менее, я на всю жизнь запомнила, что, если бы было возможно, она дала право Дантесу убить себя вместо Пушкина.

У меня был знакомый армянин, уже больше года обосновавшийся в нашем городе – простой открытый парнишка родом из небольшого села под Дилижаном. Житьё-бытьё у нас ему нравилось, только уж очень сильно он тосковал по своей матери, которую нежно и горячо любил. Накопив деньжат, Артурик решил в самое ближайшее время навестить родные края. Поездку он подгадал к самому маминому дню рождения и стал задумываться о подарке. Ему хотелось преподнести что-нибудь необычное, запоминающееся, что обязательно обрадует и развеселит родительницу, и в его голову пришла гениальная идея – купить обезьяну. Вскоре парень и действительно приобрёл желаемое. Это был вполне взрослый яванский макак по имени Гоша.
Вскоре Гоша и его хозяин отправились в свой достаточно далёкий путь. В Москву они приехали на поезде ранним утром, ночью питомец мирно спал, нежно обняв Артурика за шею. Всё началось, когда наши путешественники спустились в метро. Молодой человек стал замечать, что вокруг толпятся люди, а он передвигается легко и свободно. Дело в том, что обезьяна, ехавшая у него на плече, плевала в лицо прохожим, раздавала всем подзатыльники и даже сорвала с какого-то мужчины шляпу. Народ старался держаться от этой парочки подальше, избегая подобных инцидентов.
Кое-как наши странные попутчики добрались до съёмной квартиры знакомых, и парень пошёл покупать билеты в Армению. Макака он не решился взять с собой, помня о его нахальном поведении. Вернувшись через несколько часов обратно, горе-хозяин застыл в ужасе и изумлении. Гоша сидел на серванте и держал в руках тяжёлую вазу из чешского хрусталя. Внизу на ковре при свете люстры красиво сверкали и переливались осколки битого стекла. Ни увещевания, ни окрики, ни угрожающие жесты не помогли. Гоша с нескрываемым удовольствием разбил дорогостоящий сосуд и запрыгал, издавая победные звуки.
Но самые главные события развернулись во всей своей красе, когда путешественники прибыли на место. К удивлению Артурика, мать не особенно осчастливилась появлением в своей жизни яванского макака, но её тёплые объятия, гостеприимно накрытый стол, немного смягчили этот факт.
Четверорукого друга отпустили в сад, где на гнущихся ветках красовались румяные персики и золотистые созревшие абрикосы. Семья села за праздничный ужин, разговоры и расспросы продолжались до позднего вечера, пока на распахнувшейся синеве неба не стали показываться первые звёзды.
Промелькнула короткая тёплая ночь, молодой человек блаженно потягивался под мягким стёганым одеялом, около своего лица он ощутил мохнатую морду обезьяны и тут же услышал чей-то громкий голос, резкий и пронзительный. Прислушавшись, он понял, что это тётка Ануш. Обычно сдержанная и приветливая, она говорила о чём-то быстро и раздражённо. Артур вошёл в кухню и увидел Ануш со сбитым на сторону платком и солидным синяком под глазом. Вскоре парень понял всё: около родительского дома шла узенькая тропинка, по которой местные ходили за водой к ближайшему колодцу; макак, сидя в тенистой кроне дерева, страшно обрадовался появлению женщины и начал прицельно бросаться в неё сочными и тяжёлыми, как гранаты, персиками. Под его горячую руку попались ещё несколько старушек, но они пострадали не так сильно.
Вскоре вся семья во главе с избитой тёткой, спустилась в сад. Зрелище, которое они увидели, было не для слабонервных. Около каждого плодового дерева в изобилии лежали надкусанные плоды – остатки гошиного пира. Урожай был полностью уничтожен, из глаз матери потекли горькие слёзы.
Печальная процессия побрела к распахнутой настежь теплице. Картина, которая предстала перед глазами, расстроила присутствующих ещё больше.
Почти все растения были варварски выдраны с корнем, ярко-красные помидоры и синие баклажаны валялись в живописном беспорядке.
После того, как потрясённый сын отпоил родителей корвалолом и валерьянкой, дом на некоторое время затих. Обезьяну заперли в кладовке, из которой лишь изредка доносились тихая возня и шуршание. На всех снова снизошёл умиротворённый покой. К вечеру мать с отцом вышли на улицу, чтобы обрядить скотину и вот, что они увидели: на коренастом чёрном баране, вцепившись в его свалявшуюся шерсть, во весь опор вокруг двора скакал Гоша; животное, выкатив глаза, мчалось так, будто бы от этого зависела его жизнь; макак с быстротой молнии мгновенно перескочил с барана на корову, которая стояла поблизости и ошалело смотрела на эту невидаль; корова, неуклюже вскинув задом, проявила не меньшую прыть и стала нарезать круги до тех пор, пока это не надоело самому седоку.
При разбирательстве выяснилось, что хулигана отпустил из плена маленький племянник, захотевший поиграть с обезьянкой. Гоша незамедлительно сбежал от него, учинив вышеописанное безобразие. А корова оказалась стельной. Не пережив потрясения, она разрешилась от бремени мёртвым телёнком.
На следующий день Артурик собрал чемоданы. Домочадцы, опуская глаза, простились с ним, и он уехал, так и не насладившись заслуженным отдыхом. Какова была дальнейшая судьба Гоши, я точно не знаю. По-моему, парень продал его такому же любителю экзотики.

И это все не для меня –
лучи, ныряющие в лужах,
и сотни крохотных жемчужин
с небес упавшего дождя.

Не для меня в глухом бору,
в сыром и мшистом буераке
стоят, укрытые во мраке,
грибы, подросшие к утру.

И хрупких ландышей цветы
среди корней столетних сосен
что так от мая солнца просят
не для меня сейчас чисты.

Вновь возрожденья западня
зажжет восходы и закаты,
вновь плену пленники так рады,
но это все не для меня.

И будет все, как было прежде,
ручьи весною зажурчат,
в окно ворвется ветер свежий,
в ночи начнется звездопад.

И на пригорках, и в долинах
воскреснут первые цветы,
и превратятся в лужи льдины,
и дождь прольется с высоты.

И щебет птиц крикливый, шумный
опять нарушит чей-то сон,
и кто-то очень, очень юный
поймет, что в первый раз влюблен.

И люди с новою надеждой
опять войдут в начало дня.
Да, будет все, как было прежде.
Все будет, только без меня.

Ты будешь розовым букетом
в моих руках,
не в прозе изъяснюсь при этом,
а лишь в стихах.

Люби меня, творенье сада
и майских гроз,
плывут, дурманят ароматы
твоих волос.

Бутонам чувств пора раскрыться
давным-давно,
а нам с тобой однажды слиться
двоим – в одно.

Поговорим о дамах-кошках,
мужчинах, схожих на котов,
побиться о заклад готов,
они милы в своих одёжках.

От ушек до хвоста и ножек
они по- своему умны,
звериной хитростью полны,
ну, в общем, на людей похожи.

Разнятся самки и самцы,
поверьте мне, принципиально,
в прищурах кошек скрыта тайна
коты же – мудрые глупцы.

По жизни кисонька всегда
любовника, как мышку ловит,
но может потерять здоровье
от полигамии кота.

Её беспутный кавалер
зациклен на своей особе
и совершенно бесподобен,
как себялюбия пример.

Художник видит их насквозь –
им плохо вместе, хуже – врозь.

Ты состоишь из гиацинтов
голубо-розовых цветов,
что вырастали в лабиринтах
хрустальных снов.

Ты вся в весенних ароматах
неповторимо хороша,
как фея утреннего сада
юна, свежа.

Во всей божественной вселенной
прелестнее созданья нет,
и, как цветы, ты совершенна,
и как рассвет.
.

Мой мозг улавливает смыслы,
стараясь время осознать.
его нельзя направить вспять,
лишь можно увеличить числа.

Коварен двадцать первый век,
стучат часы в безумном ритме,
ты облачился в алгоритмы
и подчинился, Человек.

Ты предстаёшь во всей красе
рабом, подчас весьма богатым,
соединяйся с циферблатом,
вертясь, как белка в колесе.

Перед тобой мелькают годы,
и скоро – вечности порог,
где дар который создал Бог -
твоя вселенская свобода?

Поцелуем загробного мира,
вздрогнув, вся обагрилась душа,
в ряде длинных зеркал отразилась
чья-то тень, быстрый взгляд сторожа.

И забилось испуганно сердце,
показались морщинки у рта,
отворилась в грядущее дверца,
а за ней – пустота, чернота.

Плоть в припадке безумного страха,
здесь не будет ошибок и проб,
для нее приготовлена плаха,
свежевыструган новенький гроб.

Не хочу, не хочу, не приемлю.
Дай состариться, дай мне устать.
Я люблю свою жизнь, свою Землю,
слишком рано сейчас умирать.

Мы – диффузия тела и духа,
мы – слиянье несхожих миров.
Их нельзя отторгать друг от друга,
двух созданий, нашедших свой кров.

Но когда-нибудь это случится.
Каждый, каждый пройдет этот путь.
Ну, так кто же из вас не боится
за черту бытия заглянуть?

Лицо мерцает в облаках
и тает, тает,
бесплотным ангелом в мечтах
оно летает.

Пусть бестелесна красота
сего созданья,
душа для нас всегда чиста
у мирозданья.

Зовёт на горние пути
творенье света,
пора давно туда прийти
и ждать рассвета.

Хрустально светится волна
в ночном пространстве,
и растекается луна
в небес убранстве.

Оттенков сине-голубых
здесь – бесконечность,
мир линий хрупких и кривых
так безупречен.

И преломляются лучи
в цветных глубинах,
и фуга мощная звучит
в немых картинах.

В природе этой красоты
такая сила!
Она просилась на холсты
и в них застыла.

- Не ходи домой, красавица,
ты постой со мной немножечко,
стукну вечером в окошечко
знать тебе со мной понравится.

Полюбил тебя я, девица,
всей душой своей неласковой,
ты попробуй мне довериться,
будешь очень, очень счастлива.

Положу я злато звонкое,
не считая, к ножкам сахарным,
не живи, голубка, страхами,
полыхай рябиной тонкою.

- Ты, Михайло свет Гаврилович,
говоришь слова безумные,
ночью звёздною, да лунною
по задворкам бродишь с вилами.

Ты кого же опасаешься,
не отца ль с родными братьями,
лезешь с жадными объятьями,
обмануть меня стараешься.

Не твоя ль жена ревнивая
ищет мужа загулявшего,
непутёвого, пропавшего,
да ещё и похотливого.

Не твои ли малы деточки
ждут-пождут тебя, играючи,
и шумят, забот не знаючи,
как воробушки на веточке.

- Что же делать мне, зазнобушка
страсть во мне бурлит великая,
ты ж холодная, да тихая
словно мужняя иль вдовушка.

Вот куплю я тройку резвую,
брошу жизнь свою постылую,
заберу подругу милую
в даль лихую неизвестную.

Заживёшь в дубовом тереме,
зашуршишь шелками шитыми,
я тебя из ласки свитую
всю украшу ожерельями.

- Не судьба нам в жизни тешиться,
благодарствую за сказочку,
не хочу прослыть я грешницей,
отпусти, соколик ласточку,

Утомилась красна девушка,
прислонилася к берёзоньке,
та любуется на косыньки,
да на глазки цвета небушка.

Целый день трудились рученьки,
серп сверкал под солнцем яростным,
что ж, к жнецам страда безжалостна,
до бессилия измучает.

Месяц светится хрусталиком,
ночь округу спать заставила,
серым сумраком приправила,
а домой-то путь немаленький.

Не горюй же, красна девушка,
спать ложися под берёзонькой,
да утри скорее слёзоньки,
будет ларь тяжёл от хлебушка.

На небо выплыл месяц ясный,
тьма разлила повсюду чары,
славянской девушкой прекрасной
из тишины явилась Мара.

Её плакучая берёза
ветвями тонкими ласкает.
Жнивьё созрело для покоса,
стоит и смерти ожидает.

Подкралась нежить, трепещите
вы, сущие, в подлунном царстве,
не просыпайтесь, крепко спите,
она нежна в своём коварстве.

Синея, волосы льняные
венок роскошный оттеняет,
глаза хрустально-голубые
нездешний холод опаляет.

И пусть вам нынче не приснится
в ночи пришедшая с погоста,
ступай к себе скорее, жница,
с серпом отточенным и острым.

В замке, сыростью пропахшем
в темных мрачных коридорах
я с пажом бродила юным,
волоча свой длинный шлейф.
Звук шагов неторопливых
И шелков тяжелый шорох
быстро время поглотило,
вобрало в свой черный сейф.

Знаю, я жила когда-то,
знаю, что писала письма,
отпускала на закатах
ввысь почтовых голубей.
И теперь так трудно вспомнить,
вдруг в безвременье повиснув,
почерк быстрый и неровный
и слова мольбы своей.

Ночью проще раздвоиться,
балансировать на грани,
снова видеть чьи-то лица,
что знакомы так давно,
а потом спешить обратно
в анфиладу с зеркалами.
Все, что было так отрадно,
все, что было, прощено.

Художник этот был пророком,
он видел всполохи огня,
здесь революции чертоги –
в «Купанье красного коня».

Вот он косит кровавым глазом
и по воде копытом бьёт,
цвета озвучивают фразу:
война гражданская грядёт.

Подростком юная Россия
в купели будущего дня
смывает преданность мессии,
вторично Господа казня.

Всё, всё теперь до боли ясно,
рок невозможно превозмочь –
пылает победитель красный,
а белый убегает прочь.

Да, что положено, свершилось,
сомкнулись волны-времена,
с талантом вечность породнилась,
эпоху вычерпав до дна.

Я обрываю чувства-нити,
любви растрачивая дар.
В душе моей, как в лабиринте
голодный бродит Минотавр.

Я в храмах жгу подолгу свечи,
и знаю: он давно взалкал,
глаза горят нечеловечьи,
и морды яростен оскал.

Мне всё труднее и труднее
бороться с этим существом,
но я не буду жить для зверя
и ни сейчас, и ни потом.