Потемнела листва,
стала грязно и сыро,
птицы прячут тела
в гнёзда – чёрные дыры.

Ни светло, ни темно,
только очень просторно,
ветер бьётся в окно
тяжело и упорно.

Серый день, серый дождь,
тёмно-серое небо,
и ни плох, ни хорош
дня прошедшего слепок.

Надоело грустить,
ждать зимы надоело.
Скоро ль будем входить
в мир оснежено-белый.

С хрустом ломкого льда,
с резкой чёткостью линий
снизойдёт красота,
снизойдёт и застынет.

Стихи всегда окружали меня. То ли они играли со мной, то ли я играла с ними. В два года со мной разучили песню «Солнечный круг». Тогда ко мне пришла первая рифма, я пела: «Солнечный круг, небо вокруг, это рисунок мальчишки татюк». Кто такой татюк, я не знала, но рифма была уже моя.
Следующее поэтическое воспоминание – в пять лет. Школьный спортивный зал, на полу – огромные плакаты, которые должны были прикреплять на окна, вокруг плакатов ползают на коленях ученики маминого класса, рисуют деда Мороза и Снегурочку с очень румяными лицами в шубах, расшитых золотыми и серебряными звёздами. Как заворожённая я смотрю на эту предновогоднюю красоту. Меня тянут за руки старшеклассники. По высоким пустым лестницам мы идём в радиорубку. Отношения со старшеклассниками всегда были панибратскими, видимо, я их развлекала. Они часто становились моими няньками, особенно, когда я болела. Родители жили прямо в школе, в квартире для молодых учителей вполне приличной, с отдельным входом. Очень хорошо помню девочек в форменных фартуках, приветливо болтающих со мной, лежащей в постели.
В радиорубке было темновато, они стали просить поговорить в микрофон, вот тогда я и решила почитать свои стихи: «Я – маленький котёнок, и я знаю, где бочонок, а я – маленький мишка и не знаю, где бочишко» Что-то было ещё, но эти строки канули в Лету. Мы вернулись в спортивный зал, и меня встретили дружный смех и аплодисменты. Это было так неожиданно, что оставило впечатление на всю жизнь.
Смешные стихи приходили и уходили, а в четырнадцать лет меня накрыло так сильно, что я писала всегда и везде, даже на уроках. Поэзия стала наваждением. Я знаю наизусть тысячи произведений классиков. Скажу честно, судьба давала мне ослепительные шансы, но они не были использованы. Часто вспоминаю слова Пастернака: «От шутки с этой подоплёкой я б отказался наотрез, начало было так далёко, так робок первый интерес» Он ошибался, от этой шутки не отказаться. Я заставляла себя не писать годами. Ничего не получилось. Муза, ты не любишь отпускать своих рабов на свободу.

Мальчишка-апрель усмехнётся лукаво,
и станет теплей,
на свист его мчатся капелей орава
и стаи лучей.

Он прыгает в лужи, кидается снегом –
завидная прыть,
и ветер его обнимает с разбега,
чтоб вместе шалить.

Играть мальчуган и проказничать будет
(он ждал целый год),
лягушек, оттаявших сотнями, будит,
подснежники рвёт.

И скоро покажет чудесное шоу,
готовься народ,
оно поразит непременно любого –
грядёт ледоход.

Он моет дождём и деревья, и травы,
везде – чистота,
рисует картины, скорей для забавы
меняя цвета.

Всех птиц, что вернулись с далёкого юга
накормит из рук,
симфония выщелков, трепетных звуков
обрадует слух.

Беспечный, всегда бесшабашный и юный
ткёт туч повитель
и трогает жизни звучащие струны,
мальчишка-апрель.

Моя мама любит красоту, причём во всех её проявлениях. Недаром, в детстве у меня были очень красивые игрушки, особенно – куклы. Каждая – со своим индивидуальным лицом. Подарки, обычно, становились сюрпризами, именно поэтому я помню, как мне их преподносили. Например, ярко-рыжего, почти золотого, мишку Лохматку. Его посадили на детский стульчик, освещённого лучами вечернего солнца, прямо перед дверью. Я пришла из яслей и увидела его, восхищению не было предела. Видимо, моих родителей это умиляло. Немецкую куклу Лару мне показала в раскрытой подарочной коробке мама, вернувшаяся с ней из Ленинграда, прямо на улице. Лара была изумительно хороша – в чудесном голубом лыжном костюме с карманами, расшитыми красными мишками, в кокетливой шапочке, отороченной каким-то белым мехом. До сих пор помню, как моё маленькое сердце буквально замерло в груди. Пару раз родители пытались меня осчастливить в игрушечном магазине. Они ставили мои ножки на скамеечку перед прилавком и говорили: «Выбирай всё, что хочешь!» До сих пор ощущаю свою ошалелость от разнообразия увиденных богатств. Естественно, я выбирала самую большую, самую румяную куклу в ярком кричащем платье. Скорее всего, мои покупки не совсем нравились моей утончённой маме, и подобные эксперименты быстро прекратились.
Одевали меня тоже очень красиво. С ранних лет я знала, где находится ателье. Да, да, мне шили платья на заказ. Например, у меня в пять лет было шерстяное платье в крупную складку цвета морской волны, отороченное белой норкой. Норку на шее, на самом видном месте, я выщипала, но всё равно наряд был превосходен. Наверное, я странно смотрелась среди детей, одетых как попало, когда каталась с ними на горке в ослепительно белых цигейковых шубке и шапочке, в прибалтийских крагах и шарфе, украшенных затейливыми узорами или закапывала «секретики» в пышных платьях с кокетками и воланами. Ведь моя мама любила красоту. Бабушка смотрела на мир проще. Часто на каток она отправляла меня в очень старом, даже кое-где рваном пальто, изношенной пуховой косынке и тёплых штанах с начёсом. Поверьте, от этого я не была менее счастлива.
Мама научила меня любить искусство, особенно, литературу и живопись. Не думайте, специально со мной не беседовали об их достоинствах, просто дома об этом говорили, и было полно книг, читай сколько хочешь. Книги также представляли собой маленькое сокровище с чудесными иллюстрациями. Я сама научилась отличать Чарушина от Сутеева, а Билибина от Конашевича и Дехтярёва. Это был волшебный мир, который раскрывался во всей своей полноте внутри моего детского существа. А ещё к моим услугам были красочные издания, погружающие душу в необъятный мир искусства – журналы, альбомы, репродукции в больших папках, тщательно систематизированные и подписанные отцом. Оба родителя преподавали, кроме своих основных предметов, историю культуры в старших классах. Уже потом, гораздо позже, мною создавались методики анализа портретов, икон, живописных полотен религиозного содержания, анализа храмовой архитектуры, программы по искусству, писались исследования, которые одерживали победы на конкурсах различного уровня.
Сердце моей мамы всегда было открыто для красоты. Послевоенное детство оставило отпечаток на её душе. У нас на даче много самых разнообразных игрушек – медведи, куклы, собаки, зайцы... Конечно, есть внушительная библиотека, а на полках с книгами – киндерсюрпризы. Всё это дело рук мамы, которая ребёнком была лишена всего, что должна была иметь, как дитя. Да, она знает, что такое голод, нужда, болезни и нищета. И тем не менее, я на всю жизнь запомнила, что, если бы было возможно, она дала право Дантесу убить себя вместо Пушкина.

У меня был знакомый армянин, уже больше года обосновавшийся в нашем городе – простой открытый парнишка родом из небольшого села под Дилижаном. Житьё-бытьё у нас ему нравилось, только уж очень сильно он тосковал по своей матери, которую нежно и горячо любил. Накопив деньжат, Артурик решил в самое ближайшее время навестить родные края. Поездку он подгадал к самому маминому дню рождения и стал задумываться о подарке. Ему хотелось преподнести что-нибудь необычное, запоминающееся, что обязательно обрадует и развеселит родительницу, и в его голову пришла гениальная идея – купить обезьяну. Вскоре парень и действительно приобрёл желаемое. Это был вполне взрослый яванский макак по имени Гоша.
Вскоре Гоша и его хозяин отправились в свой достаточно далёкий путь. В Москву они приехали на поезде ранним утром, ночью питомец мирно спал, нежно обняв Артурика за шею. Всё началось, когда наши путешественники спустились в метро. Молодой человек стал замечать, что вокруг толпятся люди, а он передвигается легко и свободно. Дело в том, что обезьяна, ехавшая у него на плече, плевала в лицо прохожим, раздавала всем подзатыльники и даже сорвала с какого-то мужчины шляпу. Народ старался держаться от этой парочки подальше, избегая подобных инцидентов.
Кое-как наши странные попутчики добрались до съёмной квартиры знакомых, и парень пошёл покупать билеты в Армению. Макака он не решился взять с собой, помня о его нахальном поведении. Вернувшись через несколько часов обратно, горе-хозяин застыл в ужасе и изумлении. Гоша сидел на серванте и держал в руках тяжёлую вазу из чешского хрусталя. Внизу на ковре при свете люстры красиво сверкали и переливались осколки битого стекла. Ни увещевания, ни окрики, ни угрожающие жесты не помогли. Гоша с нескрываемым удовольствием разбил дорогостоящий сосуд и запрыгал, издавая победные звуки.
Но самые главные события развернулись во всей своей красе, когда путешественники прибыли на место. К удивлению Артурика, мать не особенно осчастливилась появлением в своей жизни яванского макака, но её тёплые объятия, гостеприимно накрытый стол, немного смягчили этот факт.
Четверорукого друга отпустили в сад, где на гнущихся ветках красовались румяные персики и золотистые созревшие абрикосы. Семья села за праздничный ужин, разговоры и расспросы продолжались до позднего вечера, пока на распахнувшейся синеве неба не стали показываться первые звёзды.
Промелькнула короткая тёплая ночь, молодой человек блаженно потягивался под мягким стёганым одеялом, около своего лица он ощутил мохнатую морду обезьяны и тут же услышал чей-то громкий голос, резкий и пронзительный. Прислушавшись, он понял, что это тётка Ануш. Обычно сдержанная и приветливая, она говорила о чём-то быстро и раздражённо. Артур вошёл в кухню и увидел Ануш со сбитым на сторону платком и солидным синяком под глазом. Вскоре парень понял всё: около родительского дома шла узенькая тропинка, по которой местные ходили за водой к ближайшему колодцу; макак, сидя в тенистой кроне дерева, страшно обрадовался появлению женщины и начал прицельно бросаться в неё сочными и тяжёлыми, как гранаты, персиками. Под его горячую руку попались ещё несколько старушек, но они пострадали не так сильно.
Вскоре вся семья во главе с избитой тёткой, спустилась в сад. Зрелище, которое они увидели, было не для слабонервных. Около каждого плодового дерева в изобилии лежали надкусанные плоды – остатки гошиного пира. Урожай был полностью уничтожен, из глаз матери потекли горькие слёзы.
Печальная процессия побрела к распахнутой настежь теплице. Картина, которая предстала перед глазами, расстроила присутствующих ещё больше.
Почти все растения были варварски выдраны с корнем, ярко-красные помидоры и синие баклажаны валялись в живописном беспорядке.
После того, как потрясённый сын отпоил родителей корвалолом и валерьянкой, дом на некоторое время затих. Обезьяну заперли в кладовке, из которой лишь изредка доносились тихая возня и шуршание. На всех снова снизошёл умиротворённый покой. К вечеру мать с отцом вышли на улицу, чтобы обрядить скотину и вот, что они увидели: на коренастом чёрном баране, вцепившись в его свалявшуюся шерсть, во весь опор вокруг двора скакал Гоша; животное, выкатив глаза, мчалось так, будто бы от этого зависела его жизнь; макак с быстротой молнии мгновенно перескочил с барана на корову, которая стояла поблизости и ошалело смотрела на эту невидаль; корова, неуклюже вскинув задом, проявила не меньшую прыть и стала нарезать круги до тех пор, пока это не надоело самому седоку.
При разбирательстве выяснилось, что хулигана отпустил из плена маленький племянник, захотевший поиграть с обезьянкой. Гоша незамедлительно сбежал от него, учинив вышеописанное безобразие. А корова оказалась стельной. Не пережив потрясения, она разрешилась от бремени мёртвым телёнком.
На следующий день Артурик собрал чемоданы. Домочадцы, опуская глаза, простились с ним, и он уехал, так и не насладившись заслуженным отдыхом. Какова была дальнейшая судьба Гоши, я точно не знаю. По-моему, парень продал его такому же любителю экзотики.

И это все не для меня –
лучи, ныряющие в лужах,
и сотни крохотных жемчужин
с небес упавшего дождя.

Не для меня в глухом бору,
в сыром и мшистом буераке
стоят, укрытые во мраке,
грибы, подросшие к утру.

И хрупких ландышей цветы
среди корней столетних сосен
что так от мая солнца просят
не для меня сейчас чисты.

Вновь возрожденья западня
зажжет восходы и закаты,
вновь плену пленники так рады,
но это все не для меня.

И будет все, как было прежде,
ручьи весною зажурчат,
в окно ворвется ветер свежий,
в ночи начнется звездопад.

И на пригорках, и в долинах
воскреснут первые цветы,
и превратятся в лужи льдины,
и дождь прольется с высоты.

И щебет птиц крикливый, шумный
опять нарушит чей-то сон,
и кто-то очень, очень юный
поймет, что в первый раз влюблен.

И люди с новою надеждой
опять войдут в начало дня.
Да, будет все, как было прежде.
Все будет, только без меня.

Ты будешь розовым букетом
в моих руках,
не в прозе изъяснюсь при этом,
а лишь в стихах.

Люби меня, творенье сада
и майских гроз,
плывут, дурманят ароматы
твоих волос.

Бутонам чувств пора раскрыться
давным-давно,
а нам с тобой однажды слиться
двоим – в одно.

Поговорим о дамах-кошках,
мужчинах, схожих на котов,
побиться о заклад готов,
они милы в своих одёжках.

От ушек до хвоста и ножек
они по- своему умны,
звериной хитростью полны,
ну, в общем, на людей похожи.

Разнятся самки и самцы,
поверьте мне, принципиально,
в прищурах кошек скрыта тайна
коты же – мудрые глупцы.

По жизни кисонька всегда
любовника, как мышку ловит,
но может потерять здоровье
от полигамии кота.

Её беспутный кавалер
зациклен на своей особе
и совершенно бесподобен,
как себялюбия пример.

Художник видит их насквозь –
им плохо вместе, хуже – врозь.

Ты состоишь из гиацинтов
голубо-розовых цветов,
что вырастали в лабиринтах
хрустальных снов.

Ты вся в весенних ароматах
неповторимо хороша,
как фея утреннего сада
юна, свежа.

Во всей божественной вселенной
прелестнее созданья нет,
и, как цветы, ты совершенна,
и как рассвет.
.

Мой мозг улавливает смыслы,
стараясь время осознать.
его нельзя направить вспять,
лишь можно увеличить числа.

Коварен двадцать первый век,
стучат часы в безумном ритме,
ты облачился в алгоритмы
и подчинился, Человек.

Ты предстаёшь во всей красе
рабом, подчас весьма богатым,
соединяйся с циферблатом,
вертясь, как белка в колесе.

Перед тобой мелькают годы,
и скоро – вечности порог,
где дар который создал Бог -
твоя вселенская свобода?

Поцелуем загробного мира,
вздрогнув, вся обагрилась душа,
в ряде длинных зеркал отразилась
чья-то тень, быстрый взгляд сторожа.

И забилось испуганно сердце,
показались морщинки у рта,
отворилась в грядущее дверца,
а за ней – пустота, чернота.

Плоть в припадке безумного страха,
здесь не будет ошибок и проб,
для нее приготовлена плаха,
свежевыструган новенький гроб.

Не хочу, не хочу, не приемлю.
Дай состариться, дай мне устать.
Я люблю свою жизнь, свою Землю,
слишком рано сейчас умирать.

Мы – диффузия тела и духа,
мы – слиянье несхожих миров.
Их нельзя отторгать друг от друга,
двух созданий, нашедших свой кров.

Но когда-нибудь это случится.
Каждый, каждый пройдет этот путь.
Ну, так кто же из вас не боится
за черту бытия заглянуть?

Лицо мерцает в облаках
и тает, тает,
бесплотным ангелом в мечтах
оно летает.

Пусть бестелесна красота
сего созданья,
душа для нас всегда чиста
у мирозданья.

Зовёт на горние пути
творенье света,
пора давно туда прийти
и ждать рассвета.

Хрустально светится волна
в ночном пространстве,
и растекается луна
в небес убранстве.

Оттенков сине-голубых
здесь – бесконечность,
мир линий хрупких и кривых
так безупречен.

И преломляются лучи
в цветных глубинах,
и фуга мощная звучит
в немых картинах.

В природе этой красоты
такая сила!
Она просилась на холсты
и в них застыла.

- Не ходи домой, красавица,
ты постой со мной немножечко,
стукну вечером в окошечко
знать тебе со мной понравится.

Полюбил тебя я, девица,
всей душой своей неласковой,
ты попробуй мне довериться,
будешь очень, очень счастлива.

Положу я злато звонкое,
не считая, к ножкам сахарным,
не живи, голубка, страхами,
полыхай рябиной тонкою.

- Ты, Михайло свет Гаврилович,
говоришь слова безумные,
ночью звёздною, да лунною
по задворкам бродишь с вилами.

Ты кого же опасаешься,
не отца ль с родными братьями,
лезешь с жадными объятьями,
обмануть меня стараешься.

Не твоя ль жена ревнивая
ищет мужа загулявшего,
непутёвого, пропавшего,
да ещё и похотливого.

Не твои ли малы деточки
ждут-пождут тебя, играючи,
и шумят, забот не знаючи,
как воробушки на веточке.

- Что же делать мне, зазнобушка
страсть во мне бурлит великая,
ты ж холодная, да тихая
словно мужняя иль вдовушка.

Вот куплю я тройку резвую,
брошу жизнь свою постылую,
заберу подругу милую
в даль лихую неизвестную.

Заживёшь в дубовом тереме,
зашуршишь шелками шитыми,
я тебя из ласки свитую
всю украшу ожерельями.

- Не судьба нам в жизни тешиться,
благодарствую за сказочку,
не хочу прослыть я грешницей,
отпусти, соколик ласточку,

Утомилась красна девушка,
прислонилася к берёзоньке,
та любуется на косыньки,
да на глазки цвета небушка.

Целый день трудились рученьки,
серп сверкал под солнцем яростным,
что ж, к жнецам страда безжалостна,
до бессилия измучает.

Месяц светится хрусталиком,
ночь округу спать заставила,
серым сумраком приправила,
а домой-то путь немаленький.

Не горюй же, красна девушка,
спать ложися под берёзонькой,
да утри скорее слёзоньки,
будет ларь тяжёл от хлебушка.

На небо выплыл месяц ясный,
тьма разлила повсюду чары,
славянской девушкой прекрасной
из тишины явилась Мара.

Её плакучая берёза
ветвями тонкими ласкает.
Жнивьё созрело для покоса,
стоит и смерти ожидает.

Подкралась нежить, трепещите
вы, сущие, в подлунном царстве,
не просыпайтесь, крепко спите,
она нежна в своём коварстве.

Синея, волосы льняные
венок роскошный оттеняет,
глаза хрустально-голубые
нездешний холод опаляет.

И пусть вам нынче не приснится
в ночи пришедшая с погоста,
ступай к себе скорее, жница,
с серпом отточенным и острым.

В замке, сыростью пропахшем
в темных мрачных коридорах
я с пажом бродила юным,
волоча свой длинный шлейф.
Звук шагов неторопливых
И шелков тяжелый шорох
быстро время поглотило,
вобрало в свой черный сейф.

Знаю, я жила когда-то,
знаю, что писала письма,
отпускала на закатах
ввысь почтовых голубей.
И теперь так трудно вспомнить,
вдруг в безвременье повиснув,
почерк быстрый и неровный
и слова мольбы своей.

Ночью проще раздвоиться,
балансировать на грани,
снова видеть чьи-то лица,
что знакомы так давно,
а потом спешить обратно
в анфиладу с зеркалами.
Все, что было так отрадно,
все, что было, прощено.

Художник этот был пророком,
он видел всполохи огня,
здесь революции чертоги –
в «Купанье красного коня».

Вот он косит кровавым глазом
и по воде копытом бьёт,
цвета озвучивают фразу:
война гражданская грядёт.

Подростком юная Россия
в купели будущего дня
смывает преданность мессии,
вторично Господа казня.

Всё, всё теперь до боли ясно,
рок невозможно превозмочь –
пылает победитель красный,
а белый убегает прочь.

Да, что положено, свершилось,
сомкнулись волны-времена,
с талантом вечность породнилась,
эпоху вычерпав до дна.

Я обрываю чувства-нити,
любви растрачивая дар.
В душе моей, как в лабиринте
голодный бродит Минотавр.

Я в храмах жгу подолгу свечи,
и знаю: он давно взалкал,
глаза горят нечеловечьи,
и морды яростен оскал.

Мне всё труднее и труднее
бороться с этим существом,
но я не буду жить для зверя
и ни сейчас, и ни потом.

Боже, мне уже шестнадцать,
в сердце свет любви потушен,
старый герцог стал мне мужем,
я успела настрадаться.

Разве можно взбунтоваться?
Пусть меня балы закружат,
я вложу в веселье душу,
буду жизнью наслаждаться.

Вот вхожу в роскошном платье
в ослепительную залу,
я б всю ночь протанцевала,
как в раю, в чужих объятьях.

Мой старик, пенёк трухлявый
без конца играет в покер,
а потом немеют ноги
от излюбленной забавы.

Он прижимист, мало тратит,
глух и слеп к чужим страданьям,
у меня ж одно желанье –
чтоб забрал его Создатель.

Жизнь моя бы стала краше
даже рая, без сомненья,
а пока я слышу кашель
и несносное кряхтенье.

Я узнала осторожно,
что за мной следит прислуга,
завести для сердца друга
мне, поверьте невозможно.

Да, судьба несправедлива,
не заменят чувств богатства.
Боже, мне уже шестнадцать.
Как хочу я быть счастливой.

Ведуны, наворожите,
вы, колдуньи, опоите,
и, густое, словно кровь,
зелье жуткое сварите,
заклинания шепчите,
чтобы убивать любовь.

И, едва взойдет луна,
я приду совсем одна,
о заветном расскажу,
темным сумраком полна,
выпью горького вина,
плюну, дуну, закружу.

Тронет душу пустота,
стану я совсем не та,
от тоски освобожусь,
позабудется мечта,
от ненужных чувств чиста,
звонко-звонко рассмеюсь.

А ему другой настой
в полночь принесу домой,
отхлебнет отравы он,
обожжется ворожбой,
я услышу над собой
моей бывшей муки стон.

В реторте сердца так давно кипят
тоска и ревность, нежность и сомненье,
они во мне рождают и смятенье,
и мыслей бесконечный звездопад.

Так атомы дробятся и тогда
вновь восстают в иных соединеньях.
Тревога, неприятье и прощенье
меняют содержания, цвета.

Конечно, я не в силах прекратить
реакции материи незримой,
пока я здесь, она необходима,
иначе невозможно в мире жить.

Я не хочу никогда, никогда умирать,
жутко мне видеть на кладбище сотни крестов,
тело своё постоянно смогу ощущать,
душу всегда погружать в мир великих стихов.

Знаю, отсюда уйду в неизведанный мир,
солнце покину, свою дорогую звезду.
Кто-то, как я, осознает у свежих могил,
что лишь туда все дороги однажды ведут.

И не поверит, что те, кто смиренно лежит,
также, живя, ненавидели вечный покой,
больше от страха умерший уже не дрожит –
все, как один, загнивают в гробах под землёй.

Я вижу в тумане огни голубые,
они так похожи порой на цветки,
я к ним пробираюсь сквозь елки густые,
сквозь заросли кленов, калины кусты.

Но мне не догнать их, они ускользают,
они пропадают, рождая печаль,
потом в полумраке лесном оживают
и снова зовут в неизвестную даль.

Я очень хочу их однажды увидеть,
руками потрогать чудес пелену.
Я знаю. Вы этого тоже хотите,
меня вы поймете, и я вас пойму.

Верю, что знает тебя мирозданье,
дом твой - подобье небесного рая,
вечность мне шепчет во сне заклинанья,
злится судьба, свои карты сдавая.

Смех твой в пространстве звенит бесконечном,
взгляд твой теряется в сотнях галактик.
Там, где я в платье стою подвенечном,
жизнью срываются с тайны печати.

Я тебя жду и предвижу, как сказку,
розу рощу в ожидании принца,
время сорвёт надоевшую маску,
скоро начнётся годов вереница.

А, если бы вы были королевой,
мололи с умным видом всякий вздор,
корону, повседневный ваш убор
бросали, обжигаясь вспышкой гнева?

И, может быть, ходили бы налево,
иль вынесли смертельный приговор
и слушали, как льстит вам вздорный двор,
да набивали снедью своё чрево?

А вдруг бы ваша совесть огрубела,
и жалость дверь закрыла на запор,
и всё то зло, что раньше только тлело,
открылось, вырываясь, на простор?

Монархом быть для смертного опасно,
вы в ритме искушенья ежечасно.
И так ли власть людская хороша?

Ведь жизнь полна столикого соблазна,
и неужели вам ещё неясно,
что пострадает вечная душа.

Рыцарь, вы меня забыли?
А ведь мы встречались раньше
у подножья старой башни
и так долго говорили.

Я дала платок сеньору,
мною вышитый когда-то,
а ещё – цветок из сада –
с цепким корнем мандрагору.

Поклонившись церемонно,
вы меня благодарили.
На гербе у Вас корона,
золотые чаши лилий.

Перед утренним турниром
слуги в трубы загудели,
славу пели менестрели.
музицируя на лирах.

Молодой и дерзновенный
Вы на поле прискакали
и платок мой повязали
на копьё, как дар бесценный.

Я смотрела, замирая,
под навесом, в серединке,
как Вы бились в поединке,
слыша лязг и скрежет стали.

Чтоб поздравить Вас с победой
на ристалища площадку
я Вам бросила перчатку –
знак сердечного привета.

Да, меня Вы вспоминали,
даже, видимо, немало,
назову своим вассалом
Вас, о ком я так страдала.

Я живу в огромном замке,
очень мрачном и холодном,
вижу сумрачные своды –
жизнь в готической огранке.

Дикой розы куст ветвится,
его славно подкормили,
я вам брошу на турнире
свой цветок, отважный рыцарь.

Вновь в недавнем сне девичьем
в губы вас поцеловала.
Когда сняли вы забрало,
было мне не до приличий.

Я хочу в свои пятнадцать
испытать любви невзгоды,
вы ж ускачете в походы,
с сарацинами сражаться.

Вы не пели мне баллады,
дамой сердца не назвали.
Пусть иссохну от печали,
в глубине гуляя сада.

Вызывают лишь зевоту
наши пышные застолья,
я приветствую приволье,
соколиную охоту.

Мы помчимся с вами вместе
на конях навстречу ветру,
прямо в розовость рассвета,
фору дай жених невесте.

Скоро будут все соседи
любоваться парой нашей,
в мире нет милорда краше,
нет прелестней юной леди.

Не искушай меня в чертогах
хрустальных сна.
Всю жизнь я страстно верю в бога,
но так грешна.

Ну, почему ты вечно рядом –
плечо к плечу.
Твои настои с древним ядом
пить не хочу.

Ты драпируешься в одежды
белей снегов.
Твоим оружьем стала нежность,
почти любовь.

Вдруг я не выдержу и стану
такой, как ты.
Неузнаваемо желанны
греха черты.

Воронкой всасывает бездна
в свой сладкий мрак.
Я потерплю, я не исчезну.
Да, будет так!

Черная зыбкая тонкая муть
Вновь по земле растеклась.
В озере – лунный мерцающий путь,
древняя грустная вязь.

Встань на утесе среди тишины,
сладостно сердце замрет.
Омут – сосуд неживой глубины
тихо вздыхает, зовет.

Ловит далекие звезды небес
мудрый таинственный мрак.
Шепчет откуда-то взявшийся бес:
«Сделай один только шаг!»

Я знаю, что умру весной,
так круг судьбы моей замкнётся,
сквозь ослепительное солнце,
светясь, прольётся дождь слепой.

В нём божий ангел золотой
мне, потрясённой, улыбнётся,
но сердце больше не забьётся
привычно в плоти неживой.

И из другого бытия
взгляну на мир такой знакомый,
что очень долго был мне домом,
который возлюбила я.

И в нём грустит моя семья,
душа, как прежде, к ней влекома,
но видеть облик невесомый
и осязать меня нельзя.

Мне предстоит не позабыть,
всё то, что нужно осудить,
в духовной роясь сердцевине.

И не смогу предупредить
всех, кто пришёл меня простить
о том, что смерти нет в помине.

В темной колбе колдуна
сладкая отрава.
Предлагает все до дна
выпить мне, лукавый.

Так и тянется рука
к вязкому напитку,
и сжимает грудь тоска,
отягчая пытку.

Смотрят жуткие глаза
черного злодея.
Почему же отказать
сразу не умею?

Знаю, лишь я проглочу
только каплю зелья,
то доставлю палачу
дикое веселье.

Вмиг оно проникнет в кровь,
закипит, сжигая,
оживет во мне любовь
новая большая.

Темны гробовые печати
и близок до кладбища путь,
опять – это черное платье,
и слезы, ручьями, на грудь.

Храню тебя в памяти жуткой,
как в сейфе – резной талисман.
Жизнь – старая злобная шутка,
написанный кем-то роман.

Умрем, не поверят, что жили,
что те, кто сегодня в гробах
доверили свежей могиле
смертельный, отчаянный страх.

Со стуком захлопнется крышка,
земля будет пухом тебе.
И чей-то курносый мальчишка
от ужаса вскрикнет в толпе.

Впервые, несчастный, узнает,
что смертен, не вечен, как все.
Да, каждый из нас умирает
на этой жестокой Земле.

Клото над нитью склонилась моей,
тихо прядет и прядет.
Не оборви ее волей своей,
пусть твоя прялка поет.

Молча Лахесис мой жребий земной
к урне склонясь, достает.
Вытащи, милая, верной рукой
жизнь без тоски и забот.

Атропос в книгу великой судьбы
Вносит, устало, меня,
и шелестят золотые листы,
вечную тайну храня.

Чёрная тень от моей души
падает в никуда,
белая тень от твоей души
светится без труда.

На перекрёстке этих теней
двое давно стоят,
мимо людей, мимо смертей
сквозь времена глядят.

Странно похожи их лиц черты,
не разглядеть никак.
Только глаза одного пусты,
словно их выел мрак.

Знаю: из бездны один возник,
из чистоты – второй.
Что же им нужно от нас, двойник,
вечный избранник мой?

Белый рыцарь спит устало
вечным сном,
черный рыцарь без забрала
входит в дом.

Расскажи мне сказку, рыцарь,
я пойму.
Как похожи наши лица,
почему?

Подари мне розу, рыцарь
без шипов,
я ей дам воды напиться,
дам ей кров.

В яркий цвет, как пламя алый
мир одень.
Я бы розу целовала
каждый день.

Для неё мой дом — теплица,
светлый скит.
Пусть ее увидит, рыцарь,
тот, кто спит.

Кто-то грустный и бездомный,
кто-то мрачный и немой
смотрит, смотрит в окна комнат,
нарушая мой покой.

Кто такой? Чего он хочет?
Отчего так жутко мне?
Душу червь тревоги точит,
плачет ангел в вышине.

Ядовитой слюной истекая
издаешь обезумевший вой,
и шакалья голодная стая
свитой Зверя стоит за тобой.

Боль чужая – триумф и награда.
Ты пришел, невозможно бежать.
Убирайся, исчадие ада,
не позволю себя истерзать.

Мир внутри меня весь искалечен,
ты сильней всех людей во сто крат.
Вновь встречаю твой нечеловечий,
твой бесстрашный, пронзительный взгляд.

И все рушится, ярость клокочет,
что ты сделал такое с душой?
Я жестока, низка и порочна,
так веди же меня за собой.

Власть твоя коротка и ужасна,
вот опять за своею спиной
с болью слышу знакомо и ясно
одинокий терзающий вой.

Протягивая бледные лучи,
рисуя непонятные абрисы
с таинственной улыбкой моны Лизы
луна явилась странствовать в ночи.

И вязкий мрак насытился, как зверь
вибрирующим светом этой ночи,
и травы меж заросших мохом кочек
постлали свою мягкую постель.

Листва деревьев и густых кустов
колышется тяжелой странной массой,
и тьма опять становится опасной,
глядящей в душу сотнями зрачков.

Пока луна языческую песнь
своей неисчислимой дарит свите,
выглядывают монстры из укрытий,
и звезды в бездну падают с небес.

Бессонница тревожит волчий род,
лунатики скользят по черным крышам,
во сне летают дети выше, выше,
и сладостен свободный их полет.

Загадочен вселенной древний мир,
вздыхает космос грустью первозданной,
но времени сработали капканы,
и мрак уходит в жерла черных дыр.

Вновь туча небо все заполонила,
гром загремел в свои колокола,
и мне казалось, от начала мира
гроза такой прекрасной не была.

И воздух полон был прозрачной синью,
н молния высвечивала вдруг
изломанным зигзагом ярких линий
на темном небе бледный полукруг.

И в промежутках между грохотаньем
такая наступала тишина,
как будто бы, не выдержав молчанья,
в небесной скрипке лопнула струна.

Скоро закудрявится лопух,
зацветет крапива у забора,
зажужжат шмели и стайки мух,
запорхают бабочки-танцоры.

Что за прелесть, юный мой апрель
с голосом ручьев хрустально-ломким!
Первый дождь, последняя капель,
запах ветра нежный, свежий, тонкий.

Ароматом веет от земли,
взбухшей от избытка влаги талой.
Кое-где былинки проросли
там, где солнце жарче припекало.

Светом даль небесная полна,
ярче краски, радостнее лица.
Долго я ждала тебя, весна.
Ты ушла, чтоб снова возвратиться.

Буби, вини, черви, крести,
надоело мне гадать,
мы не будем больше вместе,
глупо это отрицать.

Я б хотела жить иначе,
ведь самой себе не лгу,
от тоски уже не плачу
и от грусти не бегу.

Я устала от историй
про страданья и борьбу,
не на радость, а на горе
ты вошёл в мою судьбу.

Так чего ж гадать без толку,
карты – мрачная игра,
\то вовсе не размолвка,
Расставаться нам пора.

Душа моя красотами сияет,
как зеркало, разбившись на осколки,
вот заросли густые иван-чая,
вот инея пушистые иголки.

Танцует лист багряный в тёмной луже,
летают золотистые стрекозы.
сияют звёзды россыпью жемчужин
и расцветает куст турецкой розы.

Дрозды перекликаются в черешне,
гудят шмели и суетятся осы
белеет на проталине подснежник
и почки раскрываются берёзы.

И плоть плодов, налившихся за лето
и слёзы хрупких мартовских сосулек,
я так люблю, так чувствую всё это,
они во мне как в зеркале сверкнули.

В край багряных клёнов,
розовых рябин,
мальчик мой влюблённый,
не ходи один.

Ты увидишь мрачным
яркий небосвод,
а печаль заплачет
и в тебя войдёт.

Лучше мы в просторы
убежим вдвоём
и ромашек море
на лугах найдём.

Будем, сидя в травах,
слушать соловья,
будем в водах плавать
тёплого ручья.

И цветные росы
в вязях паутин
отряхнём с берёзы,
ёлок и осин.

Выспимся на сене,
проводив закат,
слыша от растений
пряный аромат.

И с восходом алой
молодой зари
я бы рассказала
о своей любви.

В край багряных клёнов,
розовых рябин,
мальчик мой влюблённый,
не ходи один.

Ты увидишь мрачным
яркий небосвод,
а печаль заплачет
и в тебя войдёт.

Такая мечта, чтоб она растворилась во взгляде
и Землю тебе подарила в огромных цветах,
манила в простор опалившего небо заката,
теряясь в дали, в голубых-голубых облаках.

Такая печаль, чтоб она всколыхнула всю душу,
лилась ароматом недавно окошенных трав,
чтоб выл ею ветер, морозом февральским простужен,
и слёзы искрились в летучих осенних дождях.

И нежность такая, чтоб каждый был ею замечен,
во взглядах, улыбках, движеньях, ответных словах,
чтоб был весь наш род, изумительный род человечий,
как ангельский сонм, и совсем позабыл о грехах.

Пусть будут важней всех величеств с их властью-химерой
обычные чувства совсем неизвестных людей,
наполниться мир твой надеждой любовью и верой,
да, верой в Того, кто однажды сказал: «Не убей».

Ты не плавал в океане синем,
где летают чайки над волнами,
где живут касатки и дельфины
и играет ветер с парусами.

Лучше б я ждала тебя, тоскуя
и в подушку плакала ночами,
и жила последним поцелуем,
тем, что получился на причале.

Расставанье чувства окрыляет,
и они парят, как альбатросы,
по любимым женщинам скучают
капитаны, коки и матросы.

Мы судьбу другую получили,
и теперь давно уже не вместе,
каравеллы без тебя уплыли,
да и мне маршрут их неизвестен.

Когда в глаза твои гляжу,
как в омут голубой,
я поддаюсь их миражу.
О, лживый мальчик мой.

Твои признания ловлю
горячечной душой,
и в райском пламени горю.
О, лживый мальчик мой.

От пылкой нежности твоей
я, словно воск живой.
Ты всех желаннее людей.
О, лживый мальчик мой.

В предутренний, самый таинственный час
на грани рассвета и мрака
я часто сжимаюсь от страха,
увидев оскалы бесплотных гримас.

Они так реальны, кошмарны и злы,
и мне это вовсе не снится,
таращат пустые глазницы,
и когти острее цыганской иглы.

От ужаса в венах пульсирует кровь,
а сердце так бешено бьётся
и нежить беззвучно смеётся,
мол, душу к расплате своей приготовь.


Всё длится не более пары секунд
уйдут к раскалённой геенне
рассеются тёмные тени,
закончится нечисти проклятой бунт

Ты далеко, ты слишком далеко,
и это так нелепо, так печально,
признаюсь прямо, очень нелегко
хранить любви невысказанной тайну.

Нет ничего противнее, чем ложь,
она растлит, изранит и удушит,
с ней потеряешь, но не обретёшь,
она, как змей вползёт в любую душу.

А знаешь, я смогу себя сломать,
уйти к тому, кто этого желает,
чтоб больше от тоски не умирать,
он даст покой мне, не познавшей рая

Мария, Ты же женщина, пойми,
любовь меня измучила напрасно.
Возможно, это чувство и прекрасно,
но Ты его в душе моей уйми.

Ведь жизнь во мне не бьётся от тоски,
когда его нет рядом. О, Мария,
такое испытала я впервые,
и результаты опыта горьки.

Ты жалостлива, вот и пожалей,
узри мольбу из сладостного рая,
я – грешная, обычная, земная,
но я взываю к милости твоей.

Пришли своих бесплотных серафимов
стремительных целительных незримых.

На пяльцах я рубашку вышиваю
узорочьем с резными васильками
и нитки разноцветные вдеваю,
над рукодельем сидя вечерами.

По улице спешат людей фигуры,
февральский сумрак порождает звуки,
и свет от низкой лампы с абажуром
полоской яркой падает на руки.

Ленивый кот, свернувшись наблюдает
мою возню с тончайшими шелками,
то беленькие лапки поджимает,
то шевелит пушистыми усами.

А вдруг напрасны все мои старанья,
их не оценишь ты и не заметишь,
но для меня примерь рубашку, Саня,
и будешь всех прекраснее на свете.

Выболела радость
у меня в груди,
чувствую, печали
будут впереди.

До чего постылым
стало всё вокруг,
разлюбил любимый,
предал лучший друг.

Небо почернело,
выцвели цветы,
я не вижу больше
в мире красоты.

Сковывает холод
горькую судьбу,
лучше очутиться
в розовом гробу.

Окунуться в вечность,
тело потерять,
пусть оно привыкнет
под землёй лежать.

Нет. Не нужно плакать,
ведь пора бы знать,
что мы с вами скоро
встретимся опять.

Вытирая слёзы,
ищущий поймёт,
что слежу глазами
ангелов полёт.

Я вспоминаю сквозь разлуку
помимо воли вдруг, опять.
О, Боже мой, какая мука
вот так спонтанно вспоминать.

Прошу забвения, как милость,
мне этот дар нужней всего,
чтоб боль однажды растворилась
в глубинах сердца моего.

Да, я хочу сегодня малость –
обычный ощутить покой,
чтобы во мне не отзывалось
всё то, что связано с тобой.

Я любви хочу долгой и сильной,
чтобы душу она потрясла,
белоснежной и грозной лавиной
равнодушие сердца смела.

Не нужны мне неяркие чувства,
надоели бесцветные сны,
и часы утомительной грусти
мне, поверьте, совсем не нужны.

Я не знала такую боль.
Как она меня мучит, милый.
Ну, зачем я была с тобой?
Ну, зачем я тебя любила?

О! Разлука! Она – змея
душит злобным удавом снова,
потому и страдаю я,
хоть к страданиям не готова.

И никто меня не спасёт
и не вырвет из сердца ласку,
ведь мне снится почти что год
грустных глаз голубая сказка.

И, наверное, ты – колдун,
знаешь магии чёрной силу –
повелел, чтоб сто тысяч лун
над душой моей ворожило.

Отпусти меня! Я прошу,
я устала, любви довольно,
пламя жуткое потушу.
Понимаешь, мне очень больно.

По скользкой глинистой дороге,
облитой проливным дождём,
под небом светлым и высоким
гулять отправимся вдвоём.

Мне будет не налюбоваться,
как струйки тонкие воды
ты будешь ртом ловить, смеяться
и нюхать мокрые цветы

И платье мне облепит ноги,
любовь лицо разгорячит,
ручьёв стремительных потоки
нам дождь навстречу устремит.

Лучи блеснут за облаками
на краткий миг, потом – опять.
всё это было уже с нами
и повторится пусть опять.

О прошлом нам не стоит вспоминать,
но вот сошлись сегодня параллели,
мы встретились негаданно опять
и сразу попрощаться не сумели.

Так холоден спокойный разговор,
так безразличны скрещенные взгляды,
Мы равнодушно обсуждаем вздор ,
и этому, как будто, даже рады.

Я всматриваюсь пристально в лицо,
ищу черты мне жизни незнакомой,
вдруг на руке заметила кольцо.
Кто ждёт тебя в ненастный вечер дома?

Кто хочет, чтобы ты не уходил
надолго, чтоб, не медля, возвращался,
чтоб с женщиной, которую любил
случайно в старом парке не встречался?

Струится мёртвый свет от фонаря,
прохожие идут, спешат куда-то,
и, если что-то мучает тебя,
то в этом я совсем не виновата.

Мы раньше были счастливы вдвоём,
расстались беспричинно, непонятно,
и вот стоим, себя не узнаём,
и не хотим вернуть любовь обратно.

Кивнув небрежно головой,
ты, как всегда, проходишь мимо.
Мне быть не хочется одной,
мне так не невесело с другими.

Вновь поцелуем в тишине
губ вечно сомкнутых и тонких
ты прикасаешься ко мне,
как к огорченному ребенку.

И лишь зеленые глаза
сияют тем глубинным светом,
который многое б сказал
влюбленным или же поэтам.

Нет, нет, я не смогу себя забыть.
меня уже нельзя очаровать,
не все умеют преданно любить,
героям романтическим подстать.

На мне нет больше розовых очков,
напротив, увеличу во сто крат
так много неприятных пустяков,
что мой избранник вряд ли будет рад.

Да, в чувствах прозорливость не нужна,
от этого безрадостна душа,
и даже наступившая весна
по-прежнему не будет хороша.