Городская лирика

.
Детский смех в глубинах ночи –
Не должно здесь быть детей –
Почему же так не хочет
Начинаться новый день?

Почему сбивают мысли
И роятся в голове?
Почему стена нависла,
Ну, а звёзд – всего-то две?

Две – но красные, заразы, -
Наливаются… и вот –
Два огромных красных глаза
Оживили небосвод.

И меня лесами ищут –
Я – под кроны – в темноту –
Сразу замер… и услышал,
Как шаги ко мне идут.

Что-то ступит… затаится,
А потом ещё шагнёт –
Я не мог пошевелиться,
Кровь виски от страха рвёт.

А шаги всё ближе, ближе…
Всё же силы я собрал
И с проворностью мартышки
Вниз по балке побежал.

Холод балки сердце давит,
А на дне – обломки скал…
Чей-то голос – дальний-дальний
В дебрях балки тосковал…

И внезапно всё замолкло,
И на сердце зашкребло –
Что-то голосом котёнка –
«Мяу-мяв» – к себе звало…

Волосы от страха дыбом –
Я из балки – в верхний лес –
Выбрался – дышу, как рыба,
В репяхах каких-то весь.

Думал – всё… Но дальше-больше –
Вижу – тёмный силуэт,
Человечий – только больше…
Под ногой ещё… – скелет!..

Меж камнями в яме слышен
Вой, как будто из могил –
Я подумал – ВСЁ… мне – крышка…
И в ответ ему завыл,

Только яростней и громче –
Просто (!) не возьмёшь меня –
Я почувствовал, что очи
Стали с блёстками огня,

Я почувствовал – пружинят
Ноги сами от земли,
И чудовищною силой
Мои руки налилИсь.

И помчался я по скалам,
Сам, навстречу всем смертям,
И мой страх меня оставил –
Я – источник страха сам.

Из груди внезапно вышел
Заунывный скорбный стон –
Раньше бы такой услышал –
Дух бы вышел сразу вон.

Осознал – как всем им страшно –
Стало им ещё страшней,
Когда я с ужасным кашлем
Нёсся по стране моей.

Я с отчётливостью понял,
Что вокруг все страхи – так,
Что во мне сидит исконный
Настоящий страшный страх…

Краем глаза замечаю –
Огонёчки тут и там,
Огонёчки прибегают
И шныряют по кустам.

Чую – начал подниматься
Понемногу в высоту –
Прыгну… и, так, метров двадцать,
Одолею на лету.

А потом, так… тридцать… сорок…
Перепрыгнул даже ель,
Перепрыгнул даже гору –
Дальше – просто полетел.

Огляделся… По просторам
Я лечу седой, как лунь,
Вдалеке чернеет море,
Подо мною – лес и луг…

Сам, суровый и пушистый,
Всех пугаю в деревнях,
А за мною с диким свистом
Мчится свита на свиньЯх…

Тут мне стало не до шуток –
Я задумался – кто я? –
Самый страшный, самый жуткий –
Это ведь уже не «Я»!..

И внезапно пламя ада
Я почувствовал во рту,
Прошептать успел – «не надо»…
И проснулся, весь в поту.

С.И. Аксёненко

Биток падает.
Я — стою.
Ставки сделаны.
Я не сплю.
График — лезвие.
Нервы — ток.
Крипта — омут.
Я — знаток.

Было пусто.
Будет густо.
Кто не рисковый —
Тот не с капустой.
Я рисковал.
Я на диване
Ночи считал,
Когда выпадали
Красные свечи.
Зелени ждал.
Я человечен,
Но я не сдал.

Поднялся? Да.
На том, что не слил,
Не сбежал, не пропал.
Крипта — это стиль.
Кто не играл — не знал.
Короткие позиции,
Длинные сны.
Мы, криптаны, мистики
Рыночной волны.

Поднялся. Снова дышу.
Смотрю на график.
Стих напишу.
Я просто плаваю
В этих свечках,
В этом движняке.
Крипта ставит на колени,
Но я встал наравне.

Коротко. Четко.
Без лишних слов.
Крипта — лодка.
Я — рыбак. Мой улов!

История следующая щас
Приболел я, господа
Всё болезни из-за нервов
Не забывайте никогда

Пропал мой сон
И спину ломит гнусно
Не сопли -слизь, идите вон
На таблах, мы
Нам без пиваса грустно

Погода, как на зло
Как в зимней сказке.
На лыжах бы гонял давно
Если б не температуры тряска

Бывало, варишь яичную вермишель -
и сердце радуется.
Да если ещё The Beatles в это время поют Мишель,
да ты маленько под градусом,
да если весна за окном
или, к примеру, День Святого Валентина.
Празднично, мирно на душе и светло.
Не жизнь, а чистыми красками написанная картина.

***

Привет и добрый вечер,
Мой незнакомый друг.
Пусть станет в сердце легче
От тихих этих строк.

Пусть за окном метели
Не тронут твой уют,
И светлые мгновенья
Покой душе несут.

Мы даже не знакомы,
Но близок этот круг.
Тебе добра желаю,
Мой незнакомый друг.

Детство

Двор-колодец, дрова на булыжнике:
Споткнулся, упал — кровь из носа.
«Ставь на «чику», — кричат шаромыжники.
Пятый класс. В зубах папироса.
Рубинштейна улица, театр кукол,
Очередь, кино: «Девушка мечты»,
«Чарлей», «Бэмби» развеют скуку.
Сидим, балдеем, разинув рты.
Аничков мост – сбежали кони.
Дворец пионеров – книжный базар.
Деньги зажаты в потной ладони,
«Два капитана» — молод и стар.
Мериме «Хроника…», мы все — «гугеноты»,
Бьем «католиков» у Лебяжьей канавки.
А вечером тычем носы в ноты
И вместе с Твистом просим добавки.
Голодны вечно, как стая волчат.
Коньки, футбол – мяч тряпичный.
Взрослые незлобиво ворчат:
«Лучше бы учились отлично».
Двор-колодец, далёкое детство –
В голове роятся всякие планы.
Память детства – лучшее средство
Забыть неприятности, скверну и раны.


Мой город

Памятников бронза, берегов гранит
И чугун решёток в памяти отлит.
Купола и шпили, стройный ряд колон
Гнёзда в сердце свили и берут в полон.
Имена бессмертны всех твоих творцов,
Что запечатлелись в строгости дворцов.
В тёмных тучах небо, серая вода,
Не сбежать отсюда в мыслях никуда.
И, наверно, правду говорит молва —
Навсегда бесценны эти острова.


Миражи белых ночей

Фок-мачта Невского проспекта –
Адмиралтейская игла –
Под бледным белой ночи спектром
Над сонным городом плыла.
А ей навстречу за Невою
От Петроградской стороны,
Борясь со встречною волною,
Плыла грот-мачта всей страны.
Там в судовой кают-компании
Под белым мрамором гробниц
Лежат успехи и страданья
Царей, царевичей, цариц.
Два корабля плывут навстречу,
Но экипаж совсем не рад –
Не жаждут адмиралы встречи
С тем кораблём, где каземат.


В Летнем саду

Она сидела в платьице коротком,
Ладонь её была под подбородком.
Была загадка на её лице –
Как будто чувства спрятаны в ларце.
Тут ветерком из-за кустов пахнуло –
Она вскочила. Нет, скорей вспорхнула,
Набросила на плечи пальтецо,
И … потеряло вдруг её лицо
Загадочность. Увы! Короток миг,
Чтоб разглядеть, что спрятано за лик
Обычности. Останется безвестной
Она – не то вдова, не то невеста.
Ну, просто женщина задумалась в саду.
Уйдёт она. И я за ней уйду.
Что ж, свойственны всем нам метаморфозы,
Мы знаем в жизни и шипы, и розы,
И повседневность, и полёт мечты.
Но не узнаем мы, что знаешь Ты.


Залив

Залив, облитый лунным светом,
Дорожки лунной перламутр.
Играют волны с тихим плеском
И, кажется, вот-вот замрут.
А утром грянут ветра вздохи,
И загремит морской прибой —
Вода вскипит в переполохе,
Забыв про свой ночной покой.
И снова будет одиноко
Сквозь туч мерцающую тень
Глядеть недремлющее око,
Как наступает новый день.


Петра творенье

Нежно-серое небо тревожно, как взгляд:
Улыбается, плачет, становится грустным.
Этот блеклый, давно устаревший наряд,
Примеряет оно почти каждое утро.

Сеть морщинок на вольном просторе Невы,
Петропавловский шпиль, минареты мечети,
Сфинксы Фив, из Гирина сбежавшие львы,
Как подарок, ждут с призрачным будущим встречи.

За чугунной оградой роскошный дворец,
Где интригу замыслил петровский соратник.
Этот город задумал великий кузнец,
На дыбы Русь поставивший, царственный Всадник.


* * *
Просыпается город. Светает.
И пока нет дневной суеты.
Ветерок в закоулках плутает,
Заметая снежок под кусты.
Первый хрупкий ледок на каналах,
Неба низкого хмурая муть.
И соборов высокие главы
С куполами, как девичья грудь.


* * *
Прижимаешься к стеклу
Посмотреть в ночную мглу:
Утро сумрачное снежно,
Снег на снег ложится нежно.
Всё пустынно и темно,
Залепляет снег окно,
Лишь в далёком полумраке
Светит золотом Исакий.
Приближается январь –
Темень, холод, неба хмарь.


Дети блокады

Их теперь совсем немного –
Тех, кто пережил блокаду,
Кто у самого порога
Побывал к земному аду.
Были это дети просто,
Лишь мечтавшие о хлебе,
Дети маленького роста,
А душой почти на небе.
Каждый час грозил им смертью,
Каждый день был за сто лет.
Навсегда остался с ними
Этот страшный детства след.
Старикам немного надо:
Честь, забота и любовь.
Чтобы дети были рядом,
Подрастала внуков новь.
И нельзя забыть, что было
Никогда! Из века в век!
Как безжалостен и мерзок
Быть способен человек.


Петербургская весна

Весна. Ручьи по мостовой.
Домов отчетливые тени.
И лёд, теряющий покой,
Проснувшийся от зимней лени.

Цветёт душистая сирень.
Черёмуха пьянит дурманом.
Дворцы: пилястр, колон рефрен
В каналах бродят караваном.

Людей шумливая толпа
Течёт по берегам гранитным.
А на Дворцовой у Столпа
Всегда есть место любопытным.


Белая ночь

Темнеет небо. Светится вода.
На улице прозрачный, сонный сумрак.
Звучат куранты. Облаков гряда
Плывёт и кажется какой-то хрупкой.

Шпиль Петропавловки чуть светится во мгле,
Как будто шпагу вынули из ножен.
Фигура ангела на самом острие,
А мнится парус ветром потревожен.

Всё зыбко в белом сумраке ночи.
И тишина торжественно безмолвна.
Как Пушкин мы читаем без свечи,
Хотя её и помним так любовно.


Парк моего детства

Толпа людей. Гул голосов.
Гремят со всех сторон оркестры.
Кой чем торгуют у ларьков —
Все кошельки для них отверсты.
Повсюду под ногами сор:
Бумага, фантики, обёртки,
Окурки – вечный «Беломор»,
И просто всякие ошмётки.
Смешался запах сигарет,
Дым шашлыков, пожара в урнах.
С эстрады, как всегда, куплет
Фривольный, но вполне цензурный.
И хохот праздничной толпы
В ответ какой-то давней шутке.
И всюду скачут воробьи —
Любители чужой закуски.

Но вот темнеет. Тишина.
Из парка исчезают люди.
Не слышно плеска на запруде
Видна над липами луна.
Лишь запахи реки и лип.
Деревьев шёпот. Лай собаки.
Да чьи-то пьяные зигзаги,
И чей-то тихий смех ли, всхлип.

Здесь тонким, скромным ручейком
Моё тогда промчалось детство
Во времена войны последствий.
Жизнь между парком и двором.


Капризный красавец

Как избалованный красавец,
Улыбку дарит, а потом,
Куда-то спрячет внешний глянец
И скроется в толпе тайком.
Вот, только что светило солнце,
Миг – снова тучи над Невой.
И дождь стеною с неба льётся,
То моросит, а то слезой
Омоет стройные фасады,
И берегов Невы гранит.
Потом опять, словно с досады,
Пол сменит будто трансвестит.
И воду льёт напропалую,
Смывая пыль и суету.
И видишь старину седую,
Веков, прошедших, красоту:
Колонны, портики, атлантов,
И мощный стан кариатид —
Изыски зодчества таланта,
Который всё объединит.
Львы, сфинксы, демоны, грифоны
Стоят на страже всех чудес.
А мы, напялив капюшоны,
Спешим скорее под навес.


Ночь прозрачна

Не светло, не темно. Ночь прозрачна.
Перламутровый свет от воды.
И луна в ночь такую невзрачна,
В небе нет ни единой звезды.
Только мост мощным взмахом возносит
Свой пролёт исполинским крылом.
Ночь не ночь, а волшебная грёза
К нам на Землю явилась тайком.
Но конец красоте неминуем —
С каждым днем ночь темней и черней.
Мы по «Белой» слегка потоскуем —
Подождём новых Белых ночей.


Кладбище

Покоится тут мало стариков,
Но тех не счесть, кто жизнь начинали,
Не долюбили и не доиграли,
И принесли сюда их не с фронтов.

Их хоронили школами, домами,
Бывало, погибал и детский сад.
Без отпеваний хоронил их Ленинград.
И без гробов, без маршей. Со слезами.

Они не досмеялись, не допели —
Насыщен недобором этим воздух.
Совсем не так ко всем другим погостам
Мы к этому душою прикипели.

Мы отзовёмся жалобе беззвучной
За всё, что они в жизни не успели.
И главное лишь в том, чтоб мы сумели
Найти в делах страданьям их созвучье.


Кораблик

Из Александровского сада,
Где в небо с силой бьёт фонтан,
Адмиралтейского фасада
Колон виднеется орган.
Он строен так, что будто звуки
Несутся с этих колоннад.
Быть может, это Баха фуги,
А может волны так звучат.
Когда форштевень разрезает
Очередной наскок волны,
То вверх, то вниз корабль бросает
Волной от носа до кормы.
И паруса наполнил ветер,
Кораблик вознеся на шпиль.
Сияет в небе каждый вечер.
И нипочём ни шторм, ни штиль.


Осень в городе

Скольжу по лужам тротуаров,
А лужи словно зеркала.
И в них, как будто в двери баров,
Жизнь с мокрых улиц забрела.
Там фонарей бредут шеренги,
Прохожих ноги мельтешат,
И наших мест аборигенки
С зонтами по делам спешат.
А рядом красные трамваи
Ползут вдоль улиц, как ужи.
Автомобилей пёстрых стая,
Увязнув в пробке, не спешит.
И дождик водопадом ливней
Деревьев растрепал убор —
Их рыжий цвет декоративный
Сорвал небесный бутафор.


Ангел Измайловского сада

Спустился ангел на скамейку
В пальто и шляпе старомодных,
Стихи читает – не статейку,
С ним зонт от «прелестей» погоды.
Он символ петербуржцев старых,
И в тоже время их хранитель.
Он не любитель будуаров –
Он петербуржский долгожитель.
Невзгоды, голод переживший,
Хранит душевную культуру.
Он здешний, местный, он не свыше,
Не ждёт от власти синекуру.
Хранит в себе интеллигентность,
Добытую с годами мудрость.
Наш ангел любит эту местность:
И дождь, и заморозки утром.
Он зонтик свой закроет к лету,
Но ни за что не сложит крылья.
Нам от него бы … эстафету,
Чтоб жлобов побороть засилье.


По Питеру с Блоком

Вечер зимнего дня,
мелкий снег на дворе.
Застилает туман
мутный свет фонарей.
Я шагаю пешком
мимо сонных витрин
из пустого вчера
в неизвестность пучин.
В мир магических слов:
«Ночь, аптека, фонарь».
В тот исчезнувший мир,
Где Петруха главарь.
Где шагают двенадцать
Через кровь и хаос,
Через Катькину смерть –
Впереди сам Христос.
Но не знает никто,
Что же нам суждено.
И увидишь ту ночь
Разве только в кино.


Летний сад

Я в переулке жил, он с Летним садом рядом.
Там на аллеях спят мои следы.
От вазы яшмовой до Фельтена ограды
С друзьями и один я часто там бродил.
Весной и летом, днём и белой ночью
Стихи читали мы под шелест старых лип,
И песни пели про девичьи очи,
И слушали в тиши шагов знакомых скрип.
Там и теперь, наверно, наши тени
Глядят задумчиво на мраморы богинь.
А те, кто перешли в иное измеренье,
Там тоже помнят сад среди других святынь.
Давно я не был там. Теперь там бьют фонтаны.
Но, как и прежде, пара лебедей
Волшебной красотой на сердце лечат раны,
И там Крылов сидит – наш басенный сенсей.
За лучшей в мире, за прекраснейшей оградой
Вся ширина Невы в гранитных берегах.
На свете для меня нет лучше в мире сада –
Не первый раз его прославили в стихах.


Петербург

Мне дорог каждый камень твой,
Аллей садов и парков шелест.
Зимой там снег ковёр расстелет,
Пленяя новой красотой.

Закружатся метели, вьюги,
Промчат машины в полутьме,
И в этой снежной кутерьме
Дома в обнимку, как подруги.

В двенадцать ровно пушки выстрел,
Сменив привычный бой часов,
Вспугнет застывших в камне львов
И приведет в восторг туристов.

Мерцанье к ночи фонарей
Дополнится подсветкой зданий,
Вождей и царских изваяний,
России лучших сыновей.

Нет, не забыть нам город наш –
Он поселился в нас навечно!
Пусть наша жизнь не бесконечна,
Нам Бог простит такую блажь.


* * *
Смеркается. Длиннее стали тени,
Повеяло прохладой от пруда.
Размыты очертания растений –
Всё замирает, словно навсегда.
Но вот ночная тьма на землю пала,
Слились неразличимо даль и близь.
Всё спит. Всё тихо. И молчит устало
Ночь долгая, как будущая жизнь.


* * *
День наступил и угас,
Словно огарок свечи.
Мир в темноте без прикрас,
Как первозданный почти.
Долгая, долгая ночь,
Чуть не до самой весны.
Рвутся из памяти прочь
Думы, одетые в сны.

Такие разные и интересные,
Своими мыслями немного тесные,
В потоке жизненном передвигаются,
По ветке времени перемещаются.
Одни нахмурившись считают станции,
Другие в мыслях все и на дистанции,
А третьи в радости и настроении,
С душой и ангелом в соединении.
В открытой двери их встречают лицами,
Запоминаются лишь единицами,
Автобус мчит людей, кондуктор счёт ведёт,
Так незаметно вдаль куда-то жизнь идёт.

Вопросы

На все вопросы есть ответ такой,
простой, что рубль серебром в дыму.
Мир обежав подлунный свой,
на все вопросы отвечаю- Потому!

Зачем вода бежит, откуда дует ветер,
куда торопятся сегодня облака...
я точно праведник какой, за все, что есть в ответе,
когда лежит в ладони, детская рука.

Ему не важно, объяснений долгих нет.
Идём и мир шевелится навстречу,
ему сегодня шесть, огромных лет,
сын в памяти моей, немного вечен.

Я руку сжать мою не мог, я чувствовал- табу,
его рука, мою теплом сражает.
Ему сегодня шесть на этом берегу,
год пролетит, ни капли не меняя.

Он там, где память, где скрижали дня,
он не меняется, но все меняюсь я.
И память облетев, в своем подлунном дне,
он обращается с вопросами ко мне.

2.2026.

Приложил к стеклу ладонь,
В венах города огонь.
Эскалатор мчит нас вниз,
Это утренний круиз.

Теснота, привычный гам,
Едем мы по адресам.
Голос диктора звучит,
Остановку нам кричит.

Книга, музыка и сон,
Переполненный вагон.
Свет мелькает за окном,
Мы мечтаем об одном.

Лишь бы вовремя успеть,
И на карту посмотреть.
Выход в город, свежий вдох,
Мир не так уж, право, плох.

***
Холодный октябрьский ветер
Без стука ворвался в окно
В тоскливом и сумрачном свете
Дождь льёт на немое стекло

И лица прохожих унылы и серы
На фоне высотных домов
А как бы хотелось подбросить в камин
Ядрёных березовых дров!

В воздухе взбитый бетон
Ноздри щекочет до чиха.
В цехе железный газон
В ноги впивается лихо.

​А я вот стою у станка,
Миру чужой, отрешённый,
В сером дыму табака,
В шум заводской погружённый.

​Снова какие-то скачки,
С руганью люди спешат.
Я ж — вопреки этой качке —
Слушаю песни «КиШа».

Как хорошо за станком
Партию делать большую,
Когда за окном бурелом,
А я по пустыне кочую.

Железный газон - это стружка на полу.
Последняя строфа про душевное состояние.
Бурелом - метафора беспорядка в цеху после суеты.
Пустыня в моем понимание не всегда что-то плохое, здесь она выступает как спокойное тихое место.

Дремал над Невой туман.
Собою обнял мосты.
Устал или просто пьян
От питерской красоты.
Маршрутки с утра спешат
Туда, где их очень ждут,
Вагоны в метро кружат,
Привычный у всех маршрут.
Усталый примчал Сапсан,
Снегами столиц дыша.
Кофе и круассан.
Домой иду неспеша.
Весна приоткрыла дверь,
Взбивает зимы постель.
Скоро придёт апрель,
Оттепель и капель.
Туман скрыл Неву и пусть,
Недолог его каприз.
Украдкой смахнёт он грусть
И унесётся ввысь.
11.02.2026

Купил новый пиджак,
преобразился.
А старые пусть в шифоньере лежат,
хоть и выбросить грозился.
Пусть лежат,
может, другу подарю.
Скажу: хочешь крепкий советский пиджак?
Бери, дарю.
Носи на здоровье,
его носить-не сносить.
Если в нём пошевелить бровью,
любая старушка начнёт о любви просить.
Носи, скажу, за милую душу, брат,
и в горе, и в радости.
А нынешние пиджаки не вздумай брать,
это не одежда, а гадость.

***

Мой лучший друг стал ближе к Вечности на шаг,
Свой настоящий возраст всем не открывая.
Он много времени взрослеет не спеша,
От круглых дат, что настают, не унывает.

Мой лучший друг открыл десяток новых лет,
Они пройдут быстрей других десятилетий.
Ему не хочется брать в прошлое билет,
А почему - он промолчит и не ответит.

Мой лучший друг не строил замков на песке,
Свою реальность ежедневно воплощая.
Он по природе не ханжа, и не аскет,
Обычный питерский мужчина, не слащавый.

Мой лучший друг в душе такой же озорной,
Каким был в юности, в свои неполных двадцать.
Какая разница, кто стал тому виной,
Он не захочет в этом деле разбираться...

11.02.2026

Горит фонарь на перекрестке,
мерцая лампочкой слегка
Под ним стоишь ты вся в обновке
на всех взирая свысока
Красива ты как королева
и ждешь наверно короля
А он, козел, пошел налево.
А он, козел, забыл тебя

Не плачь, не плачь, не разводи ты луж
Он не достоин слез твоих
Не плачь, не плачь, ведь он тебе не муж
И даже вроде не жених

Прохожие снуют как мыши
и исчезают словно дым
Ты от волненья еле дышишь.
Быть может что-то стало с ним
Попал, наверно, под машину,
аль на пожаре угорел
Ногою встал на вражью мину
или отравленное съел

А он сидит сейчас с другою
и в ресторане кофе пьет
Качает левою ногою,
швыряет деньги словно мот
И улыбается он часто,
сверкая зубом золотым
И может, это даже счастье,
что не дождешься его ты

В 1990 году я был в Молдавии, Кагульский район, поселок Зырнешты, стройотряд «Татарстан». С нами был Сергей из КАИ, который пел в какой-то музыкальной группе то ли сатанистские, то ли хэлоуинские песни. Зная, что я пишу стихи, попросил меня написать пару текстов для песен их группы. Я написал. Не взыщите: это было 35 лет назад, мне 22 года. Дурак – дураком…

Уже везде опали листья
Деревья голые совсем
И снег лежал как белый листик
И рады дети были все

Успели с горок накататься
Немножко шишек понабить
Не прекращая удивляться
Кто круче сделает кульбит

Но, снова серые дорожки
И снова сырость, слякоть, грязь
И ночь крадётся чёрной кошкой
Что б неожиданно напасть

Но, одноглазые гиганты
Стоят вдоль уличных дорог
Им света для людей не жалко
Что б каждый путь свой превозмог

Что бы добраться мог до дома
Где есть очаг, тепло, уют
Где каждый закуток знакомый
Где ему верят, любят, ждут

Где будет подан вкусный ужин
И руки нежные кольцом
И взгляд, которой, ты, так нужен
Улыбка милая с лицом.

У всех проблем одно начало...
Сидела женщина, скучала,
Качала ножкою своей,
И вдруг пришла мыслишка к ней...
Она подумала: "Чего же?,
Сидеть мне здесь совсем не гоже,
Пойду-ка я слегка пройдусь,
И хоть немного развлекусь..."
Махнула рюмку для курАжа,
И вышла на простор пейзажа...
То было вечер, час восьмой,
Взглянула женщина с тоской,
Подняла руку для такси,
И, сев, сказала:"Отвези...
Вези меня в полночный клуб,
Там ждет меня веселый друг..."
Таксист, плечами пожимая,
Домчал её к воротам рая,
И, расплатившись с ним, она,
Зашла в полночный клуб одна,
Зашедши, тут же огляделась,
Ей выпить очень захотелось,
И, подошедши к стойке бара,
Сказала:"Дайте тётке жара!"
А бАрмен тот - веселый парень,
Её коктейлем отоварил...
Потом подсел к ней мачомэн,
И, напоив её совсем,
Отвез её к себе на хату,
И было им вдвоём прекрасно

Вот так бывает, ребятишки,
Вы это не прочтёте в книжке:
Покуда женщина скучает,
И тихо ножкою качает,
Проблемы будут будьте-нате,
Вплоть до стыда в чужой кровати...

Ближе родных,
но навсегда
чужой.
Знакомый жест,
привычные
черты,
Но в глубине —
всё те же
блокпосты,
И между нами —
холод
затяжной.
Мы делим быт,
как линию
огня,
В плену коротких
и дежурных
фраз.
Ты смотришь сквозь,
не чувствуя
меня,
А я молчу,
в себе тебя
виня.
Окопный мир.
Привычный
этикет.
Остывший чай
и тени
на стене...
Мы сожжены,
а дыма
больше нет
В этой негласной,
будничной
войне.
Где тишина —
страшнее,
чем обстрел.
На бруствер чувств
ложится
белый снег.
Нас замело.
Никто
не уцелел.
Один диван.
Два разных
чужака.

Речной трамвай снова ледок ломает,
Тот, что в кашицу следом набежал
За предыдущим. Изморозь сырая
Не дремлет, покрывая новый сплав.

Ломаный след перепахал речное
Всё, в девственном покрове полотно,
В глади речной, и кажется чужое
Неровное, вздыблЁнное, оно.

По стеклам инеи узором хрупким
Рисует, будто сказочный дворец.
А нос трамвая, с силой, но не грубо,
Пронзает воды, сильный молодец.

А берега, окутанные дымкой,
Лишь редкие деревья, в силуэт,
Всё спит вокруг, под белой пеленой,
И только он несёт в проломы свет.

Внутри тепло, и люди, как снежинки,
Сидят, любуясь чудом на воде,
И каждый думает о своей тропинке,
Что ждёт его в грядущей череде.

Несёт их вдаль, где город пробудится,
Где суета и будничную даль,
Но этот миг, он будет им таиться,
Как символ красоты, как свет, как сталь.

И снова след, и снова он пронзает
Застывший мир, что так спокоен, тих,
Речной трамвай, он время представляет,
Что мчится вдаль, для нас, для всех живых.

Уносит в день, где всё начнётся снова,
Где лёд растает, солнце в жар войдёт,
И память о таком пути, готова,
В сердечке каждого свой след приобретёт.

Мелькала лента новостей,-
о гольфе, кризисе, талибах,
как вдруг, о , тысяча чертей!
" Пропала яхта на Карибах".
Но может, это всё не так, -
вдруг кто - то ляпнул , перепутав ?
Всё совпадало, - имя, флаг ,
катамаран и сорок футов.
Мой друг не выходил на связь,
да так, что истекли все сроки,
судьба, как - будто бы смеясь,
преподносила нам уроки.
Всё начиналось год назад,
когда мой друг, надравшись рома,
во время шторма сущий ад
устроил в море незнакомом.
Бравада пьяная неслась
под небеса в шальном угаре,
из уст его летела  грязь,
всё было, как в сплошном кошмаре.
А волны, с пеною у рта
с безумной яростью ревели,
но в тот момент, куда уж там,
остановить его не смели.
Он то глумился, то вопил,
то, вдруг плевал в пучину смачно,
царя морского оскорбил,
( мой друг не ведал, что творил),
ну а в конце заснул под мачтой.
Месть ожидала целый год,
ужасный шторм - цена вопроса,
и предъявило море счёт,
за десять миль от Барбадоса.