Городская лирика

В каждой шутке есть частичка шутника,
По которой вычислить не сложно...
Отслюнить маленько дээнка,
И уже воздать ему что должно.

Он входит в зал, как входит в келью инок,
От мира внешнего отсечь себя готов.
Здесь нет фамилий, званий, нет картинок,
Есть только сумма фактов, тяжесть слов.
На нём не мантия, на нём броня закона,
Сухая, чёрная, без складок и затей.
И взгляд его резец хирурга, ровно,
Вскрывающий нутро людских страстей.

Он помнит их всех, студентку с рваной чёлкой,
Что била мать за тысячу рублей.
Старуху, что ворчала тихо, колко,
И отравила всех своих голубей.
Солдата, что вернулся без рассудка,
С войны, которой не было в сводках новостей.
Он слушал бред его, и было жутко,
Как ложь калечит преданных людей.

Он видел слёзы, крокодильи реки,
Солёный, искренний, отчаянный родник.
Но правосудье опускает веки,
Оно не плачет, глядя жертве в лик.
Ему несут тома, протокол допроса,
Показания, экспертиз, лес из бумаг.
Где запятая, ключ всего вопроса,
Где многоточие, запрятанный овраг.

Он читает, не глазами кожей,
Выхватывая суть из шелухи.
«Характеризовался в целом… был моложе…
Не отрицал… мотивы нелегки…»
И вот он пишет, буква к букве, плотно,
Как будто строит стену кирпичом.
Каждое движенье, бесповоротно,
И каждый довод, выверен, силён.
Он знает, за решеньем крик и шёпот.
Разрушенный уют, оборванный полёт.
Тюремный двор, изломанный чей-то опыт,
И кто-то, кто прощенья не дождётся.

Он знает цену власти, горькой, мёртвой,
Когда ты лишь последняя черта.
И право быть единственною жертвой,
Даётся только лезвию кнута.
Он пишет приговор, не человеку,
Поступку, злу, разрыву бытия.
И вписывает в хроники, от века к веку:
«…именем Российской… постановил… Судья».

Он дома снимет мантию, повесит,
Нальёт некрепкий кофе, посмотрит на семью.
И будет молча груз свой тяжкий весить,
Чужую жизнь, смешавшуюся с его судьбою.
Он не палач, не бог, не избавитель,
Он просто человек, в его руке весы.
На них вина, на другой сокрытый,
Голодный ужас сломанной оси.

По ночам ему не снятся судьбы,
Ему не снятся прокуроры, клеть.
Ему лишь снится, он стоит над срубом,
А в срубе том, и жизнь, и боль, и смерть.
Он молчит, и смотрит в эту бездну,
Пытаясь взвесить свет и тень до дна.
…И снова утро, снова путь к подъезду суда,
Где справедливость… так страшна.

Он был талантливым поэтом,
стихи писал не в бровь , а в глаз,
но ограничен был бюджетом
и стал работать на заказ.

Корпоративы, юбилеи,
реклама ,свадьбы ,новый год,
как вдруг почувствовал на шее 
цепи холодной оборот.

Но , поддаваясь искушенью
к цепи   постылой   он  привык,
стараясь послужить мишенью
для надоедливых барыг.

Он стал успешным и богатым,
но  как- то , взявшись  за перо,
вдруг понял , что пришла расплата,-
пропал талант , пуста палата
и разбазарено добро.

Его стихи напоминали
один хватательный рефлекс,
всё меньше сказочные дали, 
всё больше беспилотный секс .

Несчастный, продавая душу,
он выбрал лавку с ремеслом,-
корабль, брошенный на сушу,
Пегас с отрубленным крылом.

###

Вы были в ярких утренних веснушках,
Улыбка Моны Лизы на губах.
Вся в рыженьких рассыпавшихся стружках,
С чёрным «Телефункеном» в руках.

Вы сцену полюбили до истомы,
Вы, как поп-дива, собирали зал,
Вы проводные полюбили микрофоны,
Вас уносил в бессонницу вокзал.

Но это было, в общем-то, заметно:
Горели Ваши кудри над костром.
Вас сцена полюбила беззаветно,
Торгуя и душою, и умом.

Живёте Вы не в городе Париже,
Но путь-дороги тоже в «никуда»:
Есть Бог на небе, этот Бог — пониже,
Ваш личный гений — общая беда!

И вот в глазах у Вас опять усталость,
И сцена Вас никак не пощадит.
Вы всем дарили солнечную радость,
А Ваш продюсер оформлял кредит.

Вы для него — хорошая актриса,
Но этот грим Вам больше не к лицу.
Вы больше не зовётесь «Мона Лиза»,
Вы просто Фея, близкая к концу.

2026

***

Город держит ладонями тёплыми,
Не давая надежде остыть,
И фонарными взглядами долгими
Учит заново верить, любить.

Пусть дороги теряются где-то,
Пусть ещё не разгадана даль
В каждом шаге рождается лето,
С каждым вдохом уходит печаль.

Как жизнь порою нас меняет,
Себя мы узнаем едва,
Кому легко, кому, бывает,
Лишь испытанья шлют года.

Кто беден, кто добился шика,
Кто знаменит, а чья жизнь - тень.
А у кого охраны свита.
Что впереди ждет - ночь иль день?

Наташенька, моя подруга, :
Как солнце, светит для меня.
Всегда поможет, если туго,
Смеется, не грустит она.

Прошла все тяготы и муки,
Как птица Феникс, возродясь,
Смелее нет моей подруги,
Живет, напастей не боясь.

В семье командует так резво,
По стойке "смирно" все встают.
Зато всегда ее муж трезвый,
И дочка создает уют,

И Стас - сынок не огорчает,
И со снохою берегут.
Я рядом с Наткой не скучаю,
Как миг, с ней рядом дни бегут.

Но вот затмила солнце туча,
Болезнь свалилась на нее,
Не стала ивушкой плакучей,
Слезинкам воли не дает.

От боли губки искусала
Наталья милая моя,
Терпела молча, не рыдала,
Чтоб не тревожилась семья.

И кажется, так закалила
Ее жизнь, что и круче нет.
Казалось, в силе ее сила,
Но жизнь дала другой ответ.

Она в больнице повстречала
Старушку с горькою судьбой.
Был сын один, потом не стало,
Погиб за Родину герой,

От диабета ей всю ногу
Отняли, и лежит она
В больнице вовсе без подмоги,
И вряд ли есть у ней родня.

Моя Наталья, словно ангел,
Заботу на себя взяла,
Про швы забыв от операций,
Ее кормила, берегла,

И мыла, в пролежни старушки
Втирала крем своей рукой.
Следила, чтоб не было душно,
Дарила нежность и покой.

Моя Наташенька, подруга,
Забыв свой командирский тон,
Была с той рядом, кому туго,
Потеря смысла жизни в ком.

И, выйдя из больницы, часто
Носила передачки вновь
Для той бабули. Не напрасно
Дал доброту Бог и любовь!

"Твоя в любви, Наташа, сила, -
Таков от жизни был ответ,-
Любовь всех делает красивей,
Ведь душу озаряет свет" .

Я берегу свою подругу,
О ней молюсь на склоне дня.
Мое ты солнышко и чудо,
Наталья добрая моя!
23.08.2026 год

Он входит в дом не как желанный гость,
А как хирург в прокуренный подъезд.
В его руке, стальная, злая трость,
И в сумке лязг, и ключ, и медный крест.

Его зовут, когда надежды нет,
Когда прорвало, хлынуло, течёт,
Когда бессилен весь панельный свет,
И быт даёт мучительный отсчёт.
Он видел всё: хрущёвский жирный стояк,
Забитый так, что дышит через раз,
И новостроек вычурный пустяк,
Где пластик с браком режет зоркий глаз.

Его лицо пергаментная пыль,
Прожилки трещин, как на чугуне.
В глазах его, не радость и не быль,
А лишь узоры ржавчины на дне.
Он пахнет сваркой, сыростью, трубой,
Намыленной фуфайкой и свинцом.
Он говорит не с вами, а с судьбой,
С её капризным, ледяным лицом.

«Ну, показывайте, где у вас прорыв».
Идёт на кухню, щурится на кран.
Его движенья, сдержанный нарыв,
Вот-вот прорвётся мудрости туман.
Он смотрит под колено, щупает стык,
Бормочет что-то матерно и зло,
Как будто древний жертвенный язык,
Которым бедам всем звучит назло.

Он жрец воды, её слепых артерий,
Что пуповиной связывают нас
С гудящей бездной ТЭЦ, где средь мистерий
Родится пар, дающий каждый час
Тепло и свет, и этот кипяток,
Что мы ругаем, если чуть остыл.
Он знает труб невидимый поток,
И сколько вынес он, и сколько жил.

Вот он разводит свой разводной ключ,
Как будто челюсть древнего зверья.
И скрежет рвёт спасительный тот луч,
Которым держится ещё семья,
Ещё покой, уют, где чашки в ряд,
Где дети спят и виден сериал.
А под паркетом, рубы-змеи спят,
И он один их тайну разгадал.

Срывает гайку, струйка, как змея,
Шипит и бьётся, пачкая штаны.
Вода уходит, злобу затая,
В подвальный мрак кромешной тишины.
А он спокойно, словно дирижёр,
Меняет нить прокладки намотав,
И в этом жесте строгий приговор
Всем тем, кто ставил трубы, наплевав
На ГОСТ, на совесть, на чужую жизнь.
«Тут пакля сгнила, двадцать лет почти.
Держись, хозяин, за систему, жмись.
Но вечно не получится везти».

Он Атлант, держащий на плечах
Не небосвод, а быта хрупкий свод.
Он видел слёзы в женских очах,
Когда смывает праздничный пирог
Канализации безжалостный поток,
И видел ярость сжатых кулаков,
Когда последний лопнувший виток
Лишал людей последних башмаков.

Он закрутил, проверил, тишина.
Вода смирилась, больше не течёт.
В квартире снова мир и глубина,
А он квитанции выписывает счёт.
Сумма смешная за спасённый мир,
За то, что ночь пройдёт без катастроф.
Он незаметный, сумрачный кумир
Многоэтажных каменных дворов.

Уйдёт, оставив за собой шлейф дыма
Дешёвых папирос и едкой сварки,
И станет снова бытом-невидимкой,
Вписавшись в коммунальной жизни рамки.
А вы, закрыв за ним на ключ замок,
Поставив чайник, выдохнете всласть.
Но знайте: где-то лопнул завиток,
И где-то снова прохудилась страсть
Системы старой, и в другой квартире,
В другом подъезде, в этот самый час
Его опять зовут в бетонном мире,
Чтоб он от новой гибели их спас.

И он придёт, без пафоса, без лести.
Раскроет сумку, будто арсенал.
Он страж артерий, рыцарь мокрой мести,
Последний бог, кто вас не предавал.

Вечер, с ветерком прохлада,
Мы у нового порта,
Музыкальная рулада,
Затихает суета,
Солнце где-то на закате,
Но полно машин пока,
Мимо нас потоком катят,
Отвлекая лишь слегка,
Сын нас пригласил на ужин,
В самый новый Гатро Паб,
Этот шаг наверно нужен,
Чтоб увидеть их масштаб,
Прайс достаточно нормальный,
Вкусно всё, подача класс,
Очень всё концептуально,
И дизайн на показ,
Клёвый уголок уюта,
Учтено до мелочей,
В сказке побывал как будто,
Паб не знаю честно чей?
Рад, что очень изменился,
Рядом с портом весь район,
В миг один преобразился,
Стал достойным местом он,
От витрин и до подсветки,
От кафешек, до дорог,
Глаз мой делает заметки,
Что отметить сразу смог,
Сыты все и всё сложилось,
Мир меняется во всём,
Удивить нас получилось,
Месту, где давно живём!

Я бывал и в топе,
Но бывал и... Ладно.
Эх, жара в Европе,
А у нас прохладно.

А у нас тут славно,
И царит любовь.
Опустилась плавно
И накрыла вновь.

С дуба слезший леший
Нёс русалке кофий,
И давно облезший
Кот подсел на морфий.

Разлюбились мыши,
Развели возню.
Вот и ты мне пишешь
Всякую фигню.

Нет меня в Ватсапе,
И в телеге тоже.
На каком этапе
Мэил ру поможет?

В максе ты не хочешь,
Чтобы не узнали.
А на паблик строчишь —
Ты тогда с фига ли?

Дорожают тряпки,
Дешевеют чувства.
Я спросил у бабки:
«Почему мне грустно?»

Бабушка-старушка,
Божий одуванчик,
Шепчет мне на ушко:
«Дай мне на стаканчик».

Что-то поменялось,
А в любви и неге
Растворилась жалость
Верно, в первом снеге.

Будет откровенье
Сыпать людям в лица,
Но без сожаленья
Здесь любовь гнездится.

###

Был я мальчиком, помню, —
В ташкентском саду,
Где сирень опоясала двор,
Я гулял по утрам и держал на виду
Чувство то, что живёт до сих пор.

То, что было мне вечным огнем и мечом,
Не игрушка, не горстка конфет,
А любовь с её первым воздушным лучом,
Как потерянный кем-то букет.

В мире том, позабыв, что кругом всё — не вновь,
Каждый тешится мелкой игрой.
Люди редко тогда созидали любовь,
Но бросали друг друга порой.

И свой маленький крест одиноко неся,
Не бросая любовь в детский стих,
Подрастали мальчишки — такие, как я,
Но я не был похож на других.

Я не знаю, как быстро умчались года,
Но я сделал отчаянный шаг,
Я влюбился в Неё, и уже — навсегда,
В её стиль, в её блеск, в её лак.

Любовь увлекала в холодный хаос,
Словно фатум, безумно маня.
И всем было понятно, что это — всерьёз:
Она создана лишь для меня.

И никто уберечь меня в жизни не мог,
У любви нет прекрасных манер.
Её мама — красавица и педагог,
Её папа — седой инженер.

Это юности нашей прекрасный момент,
И судьбы неоправданный риск:
Ведь вокруг был уже не в сирени Ташкент,
А в печали холодный Норильск.

Вот утеряна душ наших тонкая нить
В этом сером чужом полусне,
Она не умела красиво любить,
Ведь думалось лишь о цене.

И светила нам злая чужая звезда,
Виден блеск её липких сетей.
Как много энергии было тогда,
Много Солнца, Луны и гостей.

«Нам уже не связать эту белую нить, —
Мне шептала она, как змея, —
Ты хочешь весь мир навсегда изменить.
Ты — мечтаешь, но только не я.

Ты вечно стучишься в закрытую дверь,
(Мне в спину смотрела Страна!)
Ты — художник. Никому ты не нужен теперь,
А я на всём свете нужна».

И приняв весь мир с его вечной игрой,
Душу в грязных скандалах губя,
Мне бороться за правду приходилось порой,
За мечту, за успех, за себя.

И век мой безумный в дуэлях прошёл,
На вопросы не слышен ответ.
Но настоящей любви я нигде не нашёл,
Как, впрочем, и звонких монет.

И когда в тесных комнатах радостно ржут,
Сквозь очки видно мне лишь одно:
Лишь кошки на свете нас не предают,
Им чуждо людское «кино».

Где застыли в сирени былые года,
Где не нужен коварства наряд,
Наши кошки, как тени, стремятся туда,
В наш забытый сиреневый сад.

Где в тени растворился любви силуэт,
Где минуты безумно текут, —
Только вечер, и плед, только дым сигарет,
Только кошка у ног, как приют.

Никого в этом мире я больше не жду,
Виден юности чистый узор.
Был я мальчиком, помню, —
В ташкентском саду,
Где сирень опоясала двор.

2026

***

Ах вы, брови, мои, брови!
Прикурил — так прикурил.
Я не бросил в суп моркови,
И он, гад, прозрачным был.

Ты назло пришла проведать
И с порога: «Бя-бя-бя»,
Супчик мой сиротский, дескать, —
«Что с бровями у тебя?»

«Что с бровями — щас так модно», —
Говорю с зевком сонливо. —
«Чем обязан? Что угодно?» —
«Просто проходила мимо».

«У тебя была зарплата?»
— «Ну была, и что с того?»
— «Погаси кредит за хату».
— «А-ха-ха, ещё чего!

Восемь лет платил исправно
И убрался с узелком.
Оплати!? Ну славно-славно,
Ты жила ведь с мужиком?»

— «И сейчас живу». — «Так что же,
Пусть бы он и оплатил?»
— «Он сейчас платить не может...»
— «А такую отхватил...»

— «Уж полгода без работы».
— «Пьёт?» — «Почти что каждый день.
Можно супа?» — «Ешь. Да что ты...»
Плачет. «Возвращайся, Сень...»

А на улице ветер деревья качает.
Мелкий дождь моросит,
Так меня он встречает.
Я иду под зонтом,
Наступая на лужи.
Ветер зонт из рук рвёт...
Я совсем безоружен!
Звонкий слышу я смех.
Люди спрятались в арке..
Это лето для всех,
Преподносит подарки.
То жара, то дожди,
Так друг - друга меняя,
Жизнь бежит и спешит,
Миражами мелькая.
Я зашёл побыстрей,
В дом с огромной витриной,
Запах кофе стоит..
Две красивых дивчины,
За столом хи-хи-хи,
Словно птички щебечут..
Льётся музыка тихо..
Такая беспечность!
Попросил принести,
Кофе мне, ароматный,
Атмосфера легка....
До чего же приятно!
В этот город большой,
Погостить я приехал.
Он, встречает с душой...
Уходящего лета!

Я вспоминаю первый класс,
Какой -то праздник был у нас.
Учитель вдруг сказала мне:
"Сыграешь на гармошке? Нет? "

Я хоть стеснительной была,
Но эту просьбу поняла -
Сплотить должна свой милый класс,
А песня -лучший друг для нас!

"Сыграю, но гармонь моя
Признаюсь, будет тяжела,
Она для взрослых дядь и теть,
Мальчишки пусть помогут хоть".

И я припоминаю все:
Мальчишки все, как воронье,
Подняли руки: "Можно я? "
Но лишь с одним ушла тогда -

Пошла домой гармошку взять,
И вместе в школу шли опять.
На санках он вёз инструмент,
Таким был гордым в тот момент.

И я довольною была -
Ещё б , с урока увела!
Потом играла в классе я,
И был весь класс - мои друзья!

Вот так дружили и росли,
Любили педагога мы,
И не были мы баловни
С Надеждою Лукьяновной.

Спасибо Вам, учитель мой,
За мальчика, что вёз зимой
Гармошечку, что для меня
Бесценною тогда была!
18.08.2026 год

Бредут и текут вдоль ночного бульвара
сквозь морось и снег,
в пальто из тумана, в дыму перегара.
Который век?

Плывут телефоны, кашне, капюшоны,
портфель, имярек,
собачка, коляска, окурок, погоны.
Который век…

Плывут эскалаторы, лифты, ступени,
подземный ковчег,
и в каждом стекле повторяются тени:
беглец и побег.

Стоят все в наушниках, будто в затворе,
и шепчут в стекло,
и каждый — в отдельном, невидимом горе,
и всем тяжело.

Никто не окликнет, никто не заплачет —
бетонный разбег;
и город течёт, ничего он не значит.
Который век…

О, встречные тени над снежной могилой,
вас выдумал свет
дежурных витрин, где написано: «Милый,
купи амулет».

Куда вы плывёте? Чего вы хотите?
Кому ваш пробег?
Уйдите! Уйдите! Уйдите! Уйдите!
Который век…

Испуганно-бледные, тихие дети
с подсвеченным ртом;
и юноши, выросшие в интернете,
и старость с зонтом.

И девы, чьи лица размыты в экране,
и матери — в снах,
и клерки, несущие кофе в стакане,
как свечи, в руках.

Гудит подземелье, грохочет над нами
железный четверг,
и падает снег, и становится снами.
Который век…

— «Уйдём! Здесь удушливо, здесь несвободно,
здесь топчется бег.
Я ночь пролежала над чем-то холодным,
над чьим-то „навек“.

О, как ты был нежен, о, как ты был грешен,
твой шёпот и смех…
Уйдём — здесь никто никого не утешит.
Который век…»

Протяжный, безадресный гул продолжает
тянуться сквозь всех;
как зверь стоголовый, он их не считает,
и это не грех.

И Солнце сокрылось, и стыд — как темница,
и с Месяцем — спор;
и Городу снится, и Городу снится
его приговор.

И Месяц выходит, глядит, как убийца,
на мокрый ночлег,
и в окнах, и в лужах, и в снах он дробится:
стеклянные взоры, туманные лица.
Который век…

Я высуну ногу из-под одеяла,
И встану тихонько, чтоб дальше спала.
Надену кроссовки — иду я в прорыв,
Тихонечко дверь за собою закрыв.

Пусть утро шагает вдоль улиц, проспектов,
Встречает трамваи туманным рассветом.
Под сенью деревьев сбегу с тротуара,
Где брызги фонтана на солнце пожаром.

Ловлю его ритм по старым бульварам,
Встречает с утра он птичьим базаром.
В листьях кленовых, в шуршащих дорожках,
Встречают витрины в весёлых одёжках.

Звучит он давно и звучать будет вечно,
С ним город проснётся легко и беспечно.
Он бьётся в груди метрономом ритмичным,
Ловлю и бегу в этом ритме привычном.

Я выйду на площадь, сверну на аллею,
Там город ещё по-ночному алеет.
Витрины горят, как забытые свечи,
Там дворник метлой подметает крылечко.

Куплю тебе кофе в киоске у входа,
С утра так приятна такая забота.
Вернусь и бесшумно к тебе подкрадусь,
С кофейным туманом во сне я явлюсь.
Прищурив глаза, потянувшись за солнцем,
Ты нежно с утра мне улыбнёшься.

Я утро встречаю, гуляю с рассветом,
В любую погоду, зимою и летом.
Оно меня часто встречает туманом,
Дождями, бывает, и снежным бураном.

А город так тих — он ещё не проснулся,
Лишь ветер листвой в тишине отряхнулся.
Я радуюсь ветру, дождю и туману,
И завтра я утро встречать не устану.

Ловлю этот ритм, им дышу на проспекте,
Ловлю и иду... он как музыка в сердце....

Теория вещей

Мы уезжаем, старый шкаф,
в углу своём грустит как будто
и смотрит в окна хмуро утро,
сухие губы подобрав.

Оставим пару книг, газет.
Бутылку выпитую прежде,
оставим радость и надежду
и со стеклом цветным браслет.

Во всех вещах- частица нас,
они хранят её годами,
чтобы вернуть при встрече с нами,
но нам, ненужную сейчас.

Меж нами- нити паутин,
теперь связующие нити,
а мы порвём их, стоит выйти
за грань гостиных и гардин.

Оставим шорох наших спин,
дивану- маленькую брошку
и в пузырьке духов немножко,
чтоб не вернулся ни один.

Я о вещах скажу, как будто,
они все сами по себе.
Встречают ночь, встречают утро
и спят и могут умереть.

8.2026.

От вчера остались только
Боль, досада и долги.
Эй, любезнейший, позволь-ка
Напрягнуть твои мозги.

Тут по счёту больно что-то
Много непонятных мест.
Что за пункт такой «блевота»?
— Это лезли вы на шест.

А когда уже кружились,
То, простите уж, из вас
Наши угощенья лились.
Это за уборку. — Да-с...

Когда Медведев -
другой, не Анатолич -
едет на велосипеде
вокруг школы,

народ ликует,
на него глядя
Ловко рулит
здоровенный дядя

Дядя весит
килограммов сто
А рулит весело,
как мальчик простой

Никого не сбивает,
в кусты не летит,
собак и кошек не давит
Работает в IT

этот Медведев,
не Анатолич,
поэтому едет,
словно в цирке кролик

Крутит педали,
улыбается
Не нужны ему медали
Он и без медалей
всем нравится

Если где-то в коллективе
На успокоительном,
Все, а ты в альтернативе —
Выглядит сомнительно.

Что ты всех здесь здоровее,
Ты и есть больной.
Ну да, тянет ведь сильнее
К версии другой.

Значит, ты и есть причина,
По которой пьют.
Знай, гад, под волокардином
И лежачих бьют.

Ночь, весь город тьмой укрытый,
Тишина, утихли звуки,
Танцы, песни позабыты,
Слышим только сердца стуки.

Вдалеке вдруг рёв моторов,
Враг пробрался к нам на берег,
В небеса все наши взоры,
Но без страха, без истерик.

Цель прилёта нам понятна,
Всех оставить чтоб без света,
Беды наши им приятны,
Хоть уже их песня спета.

Жаль, свои находят цели,
Взрыв и грохот, где-то вспышка.
Мы врагов не углядели,
На неделю свету крышка.

Что ж , война – такое дело,
Привыкаем быстро очень,
Хоть душа страдает, тело,
Планы наши рвутся в клочья.

Лишь бы выжить – вот задача,
Уберечь родных и близких,
Ну и дать, конечно, сдачи,
Хватит нам законы тискать.

Ночь, наш город всё ж живучий.
В темноте, хоть и в обиде,
Мы развеем тьму и тучи,
Солнце яркое увидим.