Городская лирика

Незнакомка
Браслет на узкое запястье,
Из нитей шелка легкий шарф,
Скрыв в кружевах вуали шляпки
Неповторимый блеск в глазах,
Всегда прекрасна Незнакомка,
И тайна кроется за ней,
И поступь, видимая легкой,
Манит исполнить роль теней.

И в тишине пустого зала
Она оставит вас играть,
Своим молчаньям упрекая,
Что нет в вас силы убеждать.

Но верить ей или не стоит?
И свой исполнить бенефис,
И, выслушав, аплодисменты
Кричать ей вслед - Теперь на бис! -

Ее улыбка бесподобна,
Смиренны чувства в один миг,
Но неспокойное волненье
Отныне будто бы бронхит.

Прольется дождь - и приступ снова,
И хочется бежать туда,
Где так изысканно подколот
Цветок пиона в кружева.

Я пассажир в последнем вагоне,
Поезд мчит меня вдаль
От суеты на привокзальном перроне,
От того, что уже не жаль.

За окном мелькают пейзажи,
Один на другой не похож.
Остановка, и снова дальше,
Слышен гул от стука колес.

Мой багаж невелик -
В чемодане фотокарточки лучших дней,
А попутчики, насмехаясь, говорят - Совсем налегке.

Им неведома ценность мгновения,
Так стремительно летящего прочь,
-Что ж,прощайте,вам теперь прямо,
А мне вон за тот поворот.

Там меня ждёт неизвестность
И совсем незнакомый мне мир.
-Может,встретимся?
-Это вряд ли.Я обратный билет не купил.-

Улыбаясь, в фетровой шляпе,
Наслаждаясь неспешностью дней,
Я иду навстречу к кому- то
С небольшим чемоданом в руке

Картина в раме,словно в домике
И от нее исходит свет...
Писал художник.Я оформила
И нынче полным стал сюжет.
Вроде картина незаметная,
Но постоянно ищет взгляд
И возникают мысли светлые
И просто думы невпопад.
День праздника сегодня в доме-
С картиной встречи первый миг
Улыбка.На душе спокойно,
И только радость изнутри...
И.Миргородская

Она не верила в случайную удачу,
Считая, счастье надо чем-то заслужить.
Жизнь не решила эту главную задачу,
Ей не пришлось брать никакие рубежи.
Она однажды поняла, что тот мужчина,
Кто может мужем стать, давно ей верный друг.
Он рядом с ней без обязательной причины,
В нём всё приятно, от молчания до рук.

Она была к такому явно не готова,
Сама себе не понимала, что сказать.
А он посмел её касаться даже словом,
Всё время глядя прямо искренне в глаза.
Она хотела разобраться, отчего же,
Всё получается не так, но хорошо.
Его присутствие всего теперь дороже,
А он родную душу в ней давно нашёл...

23.06.2026

Собираю себе для подушечки
Лепестки отцветающих роз
Запах лета будет под ушком
Просушу,да сошью ее...
Лепестки разноцветные,яркие
Как же быстро вы отцвели
Ведь могли бы подольше радовать,
Ненаглядные розы мои!
Столько разных сортов и соцветий,
Без повторов,красивый бокал
Флорибунды,бордюрные,парковые
Высотою с большой водопад.
А к зиме я подушку достану
Ароматный запах вдохну
Вспомню лето и розовый сад мой
Как же я ,вас красотки,люблю!
23.06.2026г.И.Миргородская

###

В фирме богатой свет люминесцентный,
А Петров видит мир, к сожалению, бесцветный,
Где мужика пожилого — без амбиций и зла
Бабы держали вместо осла.

Хороший диплом, что получил ты не сразу,
Бабы сверяли по неведомым базам.
Если взгляд твой — наивный, смешной и пугливый,
То бабы считали: диплом твой — фальшивый!

Порядочным женщинам за взор их усталый
Ставили бабы оклад совсем малый.
Зато проституткам — платили помногу
И сразу стелили перед ними дорогу.

Смеялись те бабы над патриотами,
Считая их психами и дон-кихотами.
Хором смеялись над интеллигентами,
Считая их психами и иноагентами.

Мол, те по подвалам и в катакомбах сознания,
Блуждают, больные, — без понимания.

Бабы смеялись, занимая диваны:
«Все «учителки» — шлюхи, а врачи — наркоманы!
В больницу придёшь — там в халатах лосихи,
А на выдаче справок сидят только психи!

Ты глянь в ординаторской — сплошь иудеи!
А в балете танцуют лесбиянки и геи.
Больны паранойей певцы и артисты,
А физики-химики — сплошь аутисты!

И лезут за нашим рублём в наш карман,
Они же все нищие, как Перельман.
Зато все по «телеку» как распушились?
Все ходят голодные — все где-то учились!

От книжек бывает в башке хитрый вред:
У нас деньги есть, а у них денег нет».

Всех, кто умом выделялся из тени,
Бабы считали чем-то вроде растений.
Живёт кто «со вкусом» и у кого было хобби,
Тех бабы топили в насмешках и злобе.

Толстых мужчин бабы звали «мешками»,
А здоровых спортивных парней — «петушками».
А юных, что только нашли в жизни путь,
Бабы старались с дороги столкнуть.

Очкариков звали маньяками хилыми,
И малевали в глаза педофилами:
— Ты в плаще и в очках вокруг школы снуёшь,
Ты к деткам у школы с утра пристаёшь.

Вот так и работалось в фирме богатой,
Где умных мужчин забивали лопатой.
Петров в их болоте тихонько корпел,
Петрова — трясло, но Геннадий — терпел.

Он за офис держался, как за причал:
Он неплохую зарплату у них получал.
Но больше — не смог, накопилось внутри,
И он вдруг уволился на раз-два-три.

Он рабскую долю не смог полюбить,
Терпение ушло: Петров начал их бить.
Но знай наших баб, не балуй в полшестого:
В офисе бабы лупили Петрова.

***

*Чтобы нам не передо'хнуть, дайте нам передохну'ть*

Фонарь уснул, укутавшись в деревья,
И за него работает луна.
В её лучах изрядно посерев, я
Бреду по тусклой улице одна.

А может, я серею от работы?
Десятый день без отдыха идёт…
И увидав меня, воскликнет: «Кто ты?!» -
Знакомый мне полночный пешеход.

Забыв про мир восторгов и иллюзий,
Я становлюсь такой же, как они:
Ещё не демоны, уже не люди,
Пусты их лица, бесконечны дни…

Что дороги, что пути
По Казани мы прошли
Что в Казани с нами было,
Вам я ниже расскажу...

Здесь мечеть и церковь вместе,
Чтобы дружно люди жили.
Этот город специфичный,
Стиль Европы, шли дожди.

Колокольня высока,
Ну и Волга широка,
Ты звони в колокола,
Будет жизнь твоя полна,
И здоровья, и чудес, счастья
Синевы небес.

В попугайню загляни
И себя развесели.
Здесь на Баумана "сказка":
Во дворце увидишь всё -

Лес сверкает, словно в мифе.
Лабиринт хрустальный есть,
И пещера, там есть феи, Ведьмы, колобки, кощей.

В магазине очутились,
Где купить нельзя совсем.
Постарел "наш МиккиМаус"
Мы по лестнице прошли,
Где повсюду мультгерои
Словно в детстве были мы.

Пролог. Тишина.
Всё начинается не с грома, не с огня.
Не с рёва стали, разрывающей поля.
Всё начинается с невидимой пыльцы,
С дыханья ветра, с молчаливой хрипотцы.

С пробирки, вставленной в холодный стеллаж,
Где дремлет мор, мутировавший страж.
Где гений злой, в халате белом, как саван,
Сплетает нити для грядущих рваных ран.

Он не куёт мечи, не льёт свинец в патрон.
Он пишет код, смертельный, страшный код.
И в этом коде, кашель, жар и стон,
И человечества печальный исход.

Часть I. Лаборатория.
Представь себе стерильную тюрьму,
Где воздух фильтрован, где свет пронзает тьму.
Здесь нет имён, есть штаммы, числа, шифры.
Здесь жизнь и смерть, всего лишь цифры.

Вот «Сибирячка», спора в сером порошке.
Вдохни её, и крест на временной доске.
Вот оспы вирус, что хранят под семью замками,
Забытый бог с кровавыми руками.

А вот химера, новый, дерзкий штрих,
В ней гриппа ярость и Эболы крик.
Её творец, уставший, бледный человек,
Считает, что продлит свой жалкий век,

Служа системе, государству, флагу...
Но он лишь кормит вековую сагу
О том, как разум, данный нам для света,
Стал инструментом для конца планеты.

Он думает о премиях, о славе,
О месте в мировой кровавой драме.
А в микроскопе, в капле на стекле,
Уже хохочет ад, готовясь быть везде.

Часть II. Носитель.
И вот он выпущен не бомбой, не ракетой.
А с каплей влаги, ветром разогретой.
В вагоне шумном душного метро,
В рукопожатье, брошенном хитро.

С посылкой, что летит через моря,
С пером невинной птицы, что парит, звеня.
Он входит в дом незваным, тихим гостем,
Садится рядом, прикасаясь к простыням.

Сначала слабость, ломота в костях.
«Простуда, верно...», мысли впопыхах.
Потом огонь, что лёгкие сжигает,
И кожа в язвах, как земля, страдает.

Врач в маске смотрит, но не видит враг.
Он ищет грипп, а натыкается на мрак.
Протоколы бессильны, схемы лгут,
А койки в клиниках уже кого-то ждут.

И город замирает, улица пуста.
Сирены воют, в них одна тоска.
Сосед боится тени за стеной,
Любовь и дружба пахнут чумой.

Часть III. Эпидемия.
Границы, фикция, бумажные черты.
Для вируса не значат ничего они.
Он мчит по трассам, по волнам эфира
И сеет панику в масштабах целого мира.

Что толку в танках, в армадах кораблей,
Когда твой враг, в крови твоих детей?
Когда невидимый, безликий легион,
Кладёт на лопатки и трон, и бастион.

Правительства вещают с хмурых лиц,
Скрывая дрожь под тяжестью ресниц.
«Всё под контролем!», лжёт экранный бог,
А за окном, моргов растёт чертог.

Карантин, блокпосты, города-гробы.
Мы снова дикари, рабы своей судьбы.
Мы делим хлеб и воду, как в осаде,
И ищем ведьм в соседнем палисаде.

Тот кашлянул, тот бледен, этот враг.
И человечность делает последний шаг
В ту пропасть, где доверие, лишь звук,
Где брат на брата смотрит, как паук.

Часть IV. Создатель и его творение.
А тот, в халате, гений или зверь,
Что в мир открыл губительную дверь,
Сидит в бункере, смотрит в монитор,
На свой кровавый, страшный триколор,

Статистик роста, графиков и карт,
Где смерть играет в свой слепой азарт.
Он победил? Он выполнил приказ?
Или из колбы вырвался наказ,
Ему и всем, кто думал, будто можно,

Держать чуму в узде неосторожно?
Возможно, вирус, мудрости набравшись,
Мутировал, с цепи своей сорвавшись.
Ему плевать на нации и расы,
На генеральские пустые лампасы.
Он чистый хаос, он природы месть,
За то, что мы забыли слово «честь».

И вот однажды утром, в духоте,
Учёный чувствует першение в гортани.
Не может быть... Система... Он не те...
Он защищён от этой жуткой дряни!

Но липкий пот стекает по спине,
И цифры на экране пляшут, как в огне.
И в отраженье собственного взгляда
Он видит жертву, а не бога ада.
Его творенье, сын из пробирки,
Пришло к отцу, без лести, без ухмылки.
Пришло забрать свой долг, свою дань,
Стирая между «гением» и «тварью» грань.

Эпилог. Новый мир.
И снова тишина, но не как в прологе.
Другая, тяжкая, в ней нет тревоги.
В ней пустота, покинутый перрон.
И ветер гонит пыль со всех сторон.

Он шелестит в заброшенных домах,
Где на столах остыл вчерашний страх.
Он качает качели во дворах,
Где детский смех давно увяз в веках.

Природа дышит, лес вползает в города,
Сплетая ветви там, где жгли провода.
И звери бродят там, где мчались мы,
Не зная ужаса биологической зимы.

И где-то, может, выживший дикарь,
Разводит свой костёр, листая свой букварь.
Из шрамов, памяти и боли на костях,
И шепчет детям, прячась в новостях,
Забытого, ушедшего столетья.
«Не трогайте пробирку, дети...
Всё начинается не с грома, не с огня.
Всё начинается... с молчания... меня...»

Это был не ливень, а потоп.
Нет, ну у других бывало хуже.
Всё, кроме воды, теперь оффтоп -
Весь район в одной огромной луже.

Хорошо, что сланцы на ногах,
Да и шорты ровно для погоды.
Разве что в болотных сапогах
Было б лучше, ну да ведь у моды

Правила свои, учтя сезон,
Угадала, и на том спасибо.
В сланцах я шагаю, как пижон,
И мне, в общем, до буя что-либо.

###

Я родился в дождь в Ташкенте
Под невенчанной звездой,
Отец остался в киноленте,
А мама — ангел за спиной.

В простых делах, порой унылых,
Она умела брать барьер,
Подобных ангелов бескрылых
Немало было в эСэСэР.

Подобных ангелов бескрылых
В избытке было в эСэСэР.

В какао пенка жжёт напрасно,
Тихий час в ташкентских снах,
В детсаде нашем — всё прекрасно!
Всё, кроме цыпок на ногах.

Был бабкин муж, приятный внешне,
Он в прессе был не «кто-нибудь»:
Ему генсек товарищ Брежнев
Из своей пачки дал «курнуть».

Генсек фотографу на встрече
Вдруг позавидовал чуть-чуть.

Я много раз потом ошибся,
Но этот путь не для разинь.
Любовью к СМИ я заразился
На всю оставшуюся жизнь.

Где электрички мчат со смехом,
Где Кремль вздымает старый трон,
Годам к семи я переехал —
В Москву, в Измайловский район.

В Москву я быстро переехал,
Где первый класс — как Рубикон.

Уже огни в Москве светились,
Была столица — как дворец,
Но вдруг в Норильске спохватились
Мать и отец — вот, наконец!

Судьбы дурацкая игрушка:
Он — то «напьюсь», а то — «женюсь»!
Вдруг прилетели: мать-кукушка,
И с нею — перелётный гусь.

В Москву ворвалась мать-кукушка,
Внушая северную грусть.

Что в Норильске я увидел?
Что сулил мне гороскоп?
Январь, что солнце ненавидел,
И бил снежками прямо в лоб.

С утра гранёные стаканы,
И всех пороков продавцы,
Дом — «гостинка», тараканы,
И криминальные жильцы.

Сюжет извечно криминальный,
И криминальные дельцы.

Вот Перестройка Горбачёва —
Что я могу о ней сказать?
В очередях застряли снова,
Не зная, что и где достать.

В Норильске рубль хрустел иначе,
Совсем не бедствовал народ,
Но для «ускорения» задачи
Страну погнали в «хозрасчёт».

Норильск всегда был — побогаче,
А стало всё наоборот.

В суровых школьных кабинетах
Цинично ржало большинство:
Всех слабых били в туалетах,
Всем классом били — заодно!

Там собрались в кулак команды,
Чтоб каждый выжил в той игре,
В норильских школах — кругом банды,
И те же нравы — во дворе.

Кругом хозяйничали банды
В суровой северной «норе».

Все курили, матерились,
И многим нужен психиатр,
Они бандитами родились,
Их не «портил» кинотеатр.

Здесь смерть в подъезде можно встретить,
Всех этих улиц — не объять!
И это сложно — не заметить,
Как это сложно — не понять.

Это сложно — не заметить,
Но надо как-то выживать.

Я с этой реальностью смирился,
Чтоб жизнь свою не надломить.
Я с годами научился
Проблемы эти обходить.

И друзья вдруг появились —
Щит от непрошеных гостей.
Мы Волчьей стаей затаились —
Альберт, Иван, Артём, Сергей.

Мы Волчьей стаей объявились
На зависть прежних главарей.

По волчьим правилам играя,
В снегу печатая шажки,
Тем хороша бывала стая,
Что мы не видели флажки.

Мы, если надо, хором выли,
Умели «зубы показать»,
Но никого всерьёз не били:
Мы заставляли — уважать.

Мы никого всерьёз не били,
Хотя могли и потрепать.

Под небесами ледяными
Нам пачкать руки не дано:
Мы могли бы стать «крутыми»,
Но — не «братвой», а — как в кино.

Где каждый знал границы риска,
Прошли сквозь море неудач,
Четыре принца из Норильска:
Артист, поэт, лингвист и врач.

Навек ушли из зоны риска
Артист, лингвист, поэт и врач.

Ну, вот и день — из всех последний,
Уже распался наш союз:
Финал учёбы в жизни средней,
А после школы — только ВУЗ.

Простились с нами дни лихие,
А мы шли дальше по шоссе
Мы — не такие, как другие,
Мы не умеем жить, как все.

Мы — уцелели, мы — живые,
И мы не можем жить, как все.

2026

***

Здравствуй, дуб
Ты видел
Смену времён, имён, лиц,
Оконных рам,
Фасадных труб
И парковых растений.
Сейчас, без повседневных дел,
Я смотрю в твои листья,
Как на внимательных глаз экран.
И фоновой тревоги зуд
Отступает, оставляя место спокойной светлой лени.

20.06.2026

­Рабочий и колхозница

Изящная колхозница в весьма зовущем топе,
вокруг сосков железных, стая птиц.
Когда -то были вы с приятелем в Европе,
теперь- Москва и выставка, здесь блеск железных лиц.

Вы взяли серп и молот, точно это крылья,
а ветер налетевший, в небо вас несёт.
И вы, железные, конечно не забыли,
Париж, ту выставку и тот тревожный год.

Когда кончалось лето, собирались тучи,
готовилась война сандалии надеть.
Тяжёлой поступью испытывать земную твердь.
И кровь людскую пробовать, какая будет лучше?

За спинами у вас легла страна большая,
тревожится и спит, бушует и поёт.
всю боль и счастье вмещают дни её.
Звезда блестит, надменный взгляд прельщая.

6.2026.

Неоновый дождь по асфальту стучит,
Хромированный город огнями слепит.
Здесь нет ни лесов, ни болотной травы,
Лишь башни из стали до самой главы.

Геральт из Ривии, ведьмак седовлас,
Открыл в этом мире растерянно глаз.
Где Плотва? Где Каэр Морхен? Где меч?
Лишь гул мегаполиса, режущий речь.

Вместо грифона дрон боевой,
Вместо утопца киборг с пилой.
Чудовища здесь не из древних легенд,
А сбой имплантатов, кровавый патент.

На поясе пусто, два верных клинка
Остались в эпохе, что так далека.
Здесь сталь не решает, здесь пули свистят,
И лазеры в тёмных проулках разят.

Он видит рекламу, где женское тело
Меняют на хром так легко и умело.
Он слышит жаргон, что ему не понять,
«Чумба», «корпо», «нетраннер», «взломать».

Но волчий медальон на груди задрожал
Нечистую силу он здесь опознал.
Не магию Хаоса, не призрачный стон,
А жадность и власть, возведённые в трон.

Заказ поступил на доске объявлений,
Мерцающей голограммой видений,
«Найти киберпсиха, жестоко убить.
Награда кредиты, нельзя упустить».

И ведьмак усмехнулся, пусть мир и другой,
Но зло остаётся всё той же змеёй.
Что монстр из топей, что псих с лезвиём,
Работа найдётся и в мире таком.

Он взял со стола плазменный ствол,
Что местный торговец ему подогнал.
«Ну что же, промолвил, начнём этот бал.
Пора показать им ведьмачий оскал».

И вышел он в ночь, где не видно луны,
Где люди и схемы навек сплетены.
И пусть вместо знаков нейронный интерфейс,
Но монстров он чует, на них его рейс...

Ты купил меня, чистой и новой, сверкал мой бок,
Внутри бурлила энергия, как свежий исток.
Ты вставил меня в вещь, почувствовав жизни скачок,
Мой долг был прост, отдавать до последнего ток.
Цикл моей жизни, был прописан строгим уставом,
Рождение-Служба-Смерть ради получения вашей забавы.

Сначала отдача была щедрой, могучей, быстрой,
Я наполняла твой мир, словно магией искристой.
Часы шли чётко, фонарик светил ясно,
Игрушка бежала, а радио пело прекрасно.
Каждая капля заряда, отданная без счёта,
Она была продуктом моей активной жертвенной работы.

Но время оно неумолимо, и таял заряд.
Ты стал замечать, как помрачнел взгляд.
Часы отстают, фонарик мерцает тускло.
Игрушка стоит, радио молчит грустно.
Это не я виновата, пойми, это был естественный ход,
Исчерпала себя, дошла до последних свобод.

И вот я лежу пустая, без электронов, ненужный остов.
Не выброси просто, подумай о дальних росах,
О земле, что страдает от химикатов и яда.
Собери, отправь, где переработка награда!
Ведь мой металл, моя соль, мой оставшийся прах,
Может снова послужить, прогнав твой страх.

Так завершится мой цикл, не печален мой вздох.
Я не умерла, лишь изменила свой внутренний порог.
Исполнена миссия, закончен мой краткий срок.
Но помни, в каждой батарейке жизни живой поток.
Соблюдай завет, что природой был создан извечно,
Что ничто не исчезает, лишь преобразуется сердечно.

В разгаре Питерское лето,
В зените солнце над Невой.
Жду дождь, лучами обогретый,
Заняться этим не впервой.
Он слишком часто обещаем,
Но в срок приходит не всегда.
Ему отсутствие прощал я
Всё предыдущие года.

В разгаре Питерское лето,
Стать загорающим пора.
Тела по пляжному одетых
Заметны с самого утра.
А я хочу дождя дождаться,
И выйти в город вместе с ним.
Мне так приятней, если вкратце,
Дождь для меня незаменим.

В разгаре Питерское лето,
Шуметь и ветер перестал.
Себе как только не советуй,
Расставит время по местам.
Мне дождь не друг, и не знакомый,
Но без него мне скучно жить.
Сижу один в раздумьях дома,
И в мыслях только миражи...

21.06.2026

Каждый день для Вас бесценен,
Каждый час - мираж искусства.
Застывает струйкой время
На фигурках Златоуста.

Быть художником от бога,
Кистью мерить вдохновенье,
Ждет Вас светлая дорога
В день высокого рождения.

Рождены лавиной мысли,
Бархат рек закатом соткан,
Света золотые искры
Разметались по полотнам.

Где рукою Вашей гений
Создает любви пейзажи,
Вам предметов служат тени,
Крылья ангелов бесстрашных.

Путь Ваш – тайное служенье,
Истине во тьме светящей,
На полотнах – откровенье,
Красота природы спящей.

Лета сочное стремленье,
Будда, с полотна сходящий,
Вашей Магии творенья
Холст подвластен настоящий.

Вы рисуете узоры,
Где мазков случайны встречи,
На этюдах Ваших горы,
Небеса так быстротечны.

Королевских лилий свиток,
Каждый взмах – рожденье чуда,
Мир – божественный напиток
Послан Вам с рожденья Будды.

Модильяни и Пикассо
Вас приветствуют в азарте,
На картинах – буйство красок
Магмы, древностей, брильянтов.

Полотно с лучами солнца,
Снежных ангелов сиянье,
Вдохновенье жизни льется,
Вы творите – Вам зачтется.

###

Панки с утра все толпятся на Воткинской,
И снова бегом ради новой локации,
Им Лондон мерещится возле «Кропоткинской»,
У них свой «Гайд-парк» есть на «Пушкинской» станции.

Тоскуют по Мюнхену на Малой Ордынке,
И тонут в угаре на старой Таганской.
Стоят все, как школьники на фотоснимке,
И скучают по жизни крутой, хулиганской.

Проснулись впотьмах они там, где поганки,
Такая у них по утру репетиция,
Простые ребята — советские панки,
И снова — бегут. А за ними — милиция.

Вдоль серых домов по газонам примятым,
И дерзости в них остаётся немало,
В Москве в мае-месяце в 80-ом
Милиция панков жестоко гоняла.

Мамы панков — врачи и артистки эстрады,
Отцы — и полковники, и даже священники,
Они все хотят для детей лишь награды,
А выросли панки: сплошные изменники!

За рваные брюки их дома ругают,
Как-будто бы дома навеки чужие,
Все дети — растут, они не понимают:
Почему их родители — такие плохие?

Портреты вождей запылились в витрине,
А дома — заначка на кухне у шкафа,
Все «за» салутан или «на» кетамине,
Был приют для «своих» — «Шоколадная кафа».

Но скрутили ребят на примятых газонах,
И всех, как щенков, в «воронок» потащили:
В «Шоколадную кафу» ворвались «в погонах»,
И всех по жестоким статьям осудили.

В училище Гнесиных их ждала засада,
Но панки — не гопники, есть и артисты,
Они добежали до Ленинграда,
Но их на вокзале ловили гэбисты.

Приходится заново в стаю сплотиться,
Ленинград трудовой — город дикой Свободы.
Здесь главное — быстро в метро погрузиться,
Где всех укрывают подземные своды.

Потом выпускной этот бал в Петергофе,
Где шумной толпой комсомольца убили.
Забыв про приличия и утренний кофе,
В фонтанах парадных его утопили.

Несётся орда вдоль по городу-саду
И глушит портвейн из засаленной банки.
Их ищет милиция по всему Ленинграду,
А мысли парней — о далёкой «загранке».

Что было потом? Их не всех задержали:
Кто-то в Кащенко лёг, а кто-то скрылся в Прибалтике.
Причастность к убийству так и не доказали:
Всё растаяло в дымке и в портовой романтике.

Они снова готовы этот мир ненавидеть,
Пусть идёт всё по плану, без правил и нормы,
Мир рушится весь, но стоит лишь выпить,
И мир обретает знакомые формы.

2026

***

Мосты застыли над водой:
Дворцовый, Красный, Биржевой
Соединяют берега
Казанский мост, мост Силина.
Навстречу руки протянув,
Стоит Литейный мост.
В ажурном кружеве оков
С ветрами от норд-ост.

Соединяя острова,
Где Кронверкский пролив
Там Петропавловки игла
И Петроградки сторона —
Петровский мост повис.

Верхний Лебяжий мост не спит,
Одетый в вековой гранит
У поля Марсового он
Был с Летним Садом обручен.

Нет шире Синего моста,
Есть Львиный, есть Сенной
Соединяют берега, протоки, реки, острова
Мостами над водой.

Как будто струны натянув,
Мост Вантовый парит,
Плечами небеса достав
Как птица ввысь летит.

Есть много в Питере мостов
Их всех не перечесть,
Бежит прекрасная Нева
Мостами ввысь окружена
И отдают ей честь.

(19.07.02)

Одиноко, скучно, мерзко и темно.
Сумерки беззвучны, рядом Казино.
Жуткая картина, весь набор страстей.
Манит паутина четырех мастей.

Двести граммов сразу. Кажется пора.
Засыпает разум – началась игра.
В пелене азарта меркнет свет и звук
Разлетелись карты в разноцветный круг.

Брошено все на кон, кровь стучит в висках.
В «дамки» или на «кол» – липкий пот и страх.
Многодневный опыт как тяжелый груз.
И лукавый шепот: «Три, семерка, туз».

Три куска картона опрокинут кон.
Но сильней закона, случая закон.
Первая, вторая, онемел весь зал,
А на третьей с краю черные глаза.

Пиковая дама – черная любовь.
Вековая драма повторилась вновь.
Роковая карта на сукно легла
И в пылу азарта воцарила мгла.

Пиковая дама и «финита ля».
Долговая яма, пуля и петля.
Плачут воском свечи, кончена игра.
Страх сжимает плечи, выбирать пора.