Городская лирика

Грозное небо хмурится, а я иду по тёмной улице.
Голуби целуются, грозное небо хмурится.
Фонари качаются, тень за мной крадётся,
День уже кончается, дождь вот-вот прольётся.
Город затихает, прячась по домам,
Ветер завывает где-то по углам.
Только мне не спится в этот поздний час,
Словно что-то важное вспомнилось сейчас.
Капли застучали, побежав по крышам,
В этой серой дали голос твой я слышу.

###

В Доме пионеров, где пахло краской, лаком,
«Акай» стоял, колонки «бег» и «Тесла-AZG»,
А диджей Иван-Сергеич протирал всё «флаком»,
И за окном кругом ржавели чьи-то гаражи.

«Scorpions» и «Модерн», и «Форум» с Салтыковым —
Они гремели из колонок в душный грязный зал,
Сверкал пульт заграничный голубым неоном,
А электрик Коля-Шнур пластинки доставал.

И бывали в этом зале местные герои —
Школьные придурки Нюха и МакФлай,
Но для Тани Рощиной они почти изгои,
Ты любви от Танечки не жди и не желай.

У МакФлая на районе цвела дурная слава —
Он круче всех на дискотеке бёдрами вращал.
Но ребята — хоть куда, один из них — «красава»,
Он героя кинофильма всем напоминал.

Но у МакФлая, как всегда, клей «Момент» под носом,
Бурлит повсюду и везде «Три пшика» алкоголь,
Ребята пили в коридоре пиво с дихлофосом,
А диджей Иван-Сергеич брал их на контроль.

Он брал их на контроль, чтоб хоть не свернули шеи,
Но Нюха всё-таки притих в холодном январе, —
Замёрз «под кайфом» лоботряс в строительной траншее,
А его друг остался жить в совсем другой стране.

Прошло не более трёх лет — вот «кожа», «ствол» под курткой,
Его мамаша возит шмотки в свой крутой ларёк,
МакФлай торгует героином и громит маршрутки,
Того гляди заедет парень на приличный срок.

В руках у «Мартина МакФлая» скалится двустволка,
Всё его детство проходило в этой полутьме:
Его мамаша — спекулянтка, а не комсомолка,
А отец гнал самогонку и сидел в тюрьме.

Но у МакФлая много «бабок» в жёлтом чемодане,
Он привозит контрабандой только первый сорт,
Зато у Иван-Сергеича есть собственность в Лозанне,
А электрик Коля-Шнур купил воздушный порт.

В нашей жизни каждый шаг — конкретно наказуем,
За всё приходится платить свинцом и остриём,
Такой вот он, капитализм, — почти не предсказуем,
И чтобы в этом преуспеть, надо быть зверьём.

Но помнят деды тёмный зал, где пахло краской, лаком,
Где Таня Рощина кружилась — «lady In the red»,
Не досталась Танечка пацанам-салагам,
И МакФлаю не помог его авторитет.

Не грел МакФлая клей «Момент» в этом антураже,
Лишь зал убогий освещал свет зелёных ламп,
Она МакФлая не любила, и презирала даже,
А он держался перед нею, словно Форрест Гамп.

Потом героя расстреляли у её подъезда,
В него всадили тридцать пуль из АКСУ.
Он стал случайной жертвой глупого наезда,
Но Таня Рощина в ответ не выдавит слезу.

Уже давно мы все живём в неоновом цинизме,
Но к могилам тех времён простыл навеки след.
Здание идёт под снос, уходят чьи-то жизни, —
В бывшем Доме пионеров отключают свет.

2026

***

Пахнет небо золотом шершавым
Положило мне на грудь ладонь
Слышишь, как под клетью бьются шрамы
И стучит копытом в прутья конь.
Взгляд скользит по белому тревожно
По гардинам городских картин
Разрезая очень острожно
Гладкий профиль будущих витрин.

Пахнет мятой на ветру подсохшей
С поля веет бархатным теплом
Я всё больше прирастаю кожей
К жизни, что таится за углом.
Здесь уже не давит тяжким грузом
Высота бетонных этажей
Открывая жизненные шлюзы
Без текущих в темпе виражей.

Здесь уже нет шума городского
В небе Ангел распластал крыла’
Белые, над крышами Левково
Обнажая чувства до гола.
К вечеру картинные закаты
Красотой задёргают кадык
Ожидая чувственной расплаты
В небесах рисуя Божий лик…
Левково 06 сентября 2026 года

Можно собрать чемоданы к вокзалу,
Рвануть за мечтою с причала
Можно уехать, сменить города,
Но от себя не сбежать никогда.
Корни не вырвать , они глубоко,
Пусть будет порой нелегко.
Сбивают в мире чужие потоки
А дом - это Родина, родные истоки.
Через туманы, ветра и снега
Мы возвращаемся на берега.
Окна родные нам светят в ночи,
Бешеный ритм чужих городов позади,
Зовёт нас сердце в родные берега
Туда, где дом родной и навсегда.
Не надо жалеть о том, что не сбылось,
Небо услышало, небо молилось.

Только протрёшь пыль -
новая налетает
Может, она опускается с ангельских крыльев
и жизнь нашу украшает

А я стараюсь как дура,
смахиваю этот материализовавшийся дух
под вокальные фиоритуры,
услаждая соседей взыскательный слух

Порой иссякает поток благодати
Наступает вдруг постная безденежная пятница
И начинаешь всё из холодильника подъедать,
как какая стервятница

Вкусные колбасы остатки,
обрезки ветчины и сыра -
в них никаких не находишь недостатков,
всё уничтожается красиво

Действуешь как санитар леса,
как с медведями голодная косатка
И приходит на кухню
быстрый экологический прогресс
Жизнь дальше течёт чисто и гладко

В Москве ритм жизни не унять,
Москва не спит,
Мы все об этом знаем,
Она нас всех в лицо узнает!

Встречает всех,
Объятий не унять,
Ей всех людей так глупо вспоминать,
Ведь всех людей в Москве так сложно сосчитать!

Парк Горького, Зарядье не забуду,
Со мною в мыслях вы повсюду,
Такая мощь на улицах витает,
Она нам душу вдохновляет.

Арбат и Старый ты, и Новый,
И климат вовсе не суровый,
Я в шортах до ночи гулял,
И вовсе я не замерзал.

В движенье жизнь,
Никто ведь не поспорит,
В Москву вернуться всё же стоит,
Я здесь живой, невзгоды все долой!

Не поможет Бог тщедушным !
Долго мучившим меня !
Не подъедит к ним карета !
Увозящим в небеса

И напрасно расписались !.
В чистоте души своей !
Воет волк когда козлята !
Беспризорники везде !
Я молчу , когда не надо !
Знает Бог все про меня !

Расскажу я песню нравов !
Все , как мучили меня !
Но конец есть завсегдатай
Ниточке заканчивать !
Что есть жизни той терятой !
Счастье запоздалося !

Ты меня позабудешь !
А я здесь , все же есть !
Серым ливнем разбудешь!
К той дороге что здесь !
И меня позабудут те цветы , что ни здесь !
Только звёзды те знают ,что мы здесь !
Все же есть !

Я улыбаюсь жизни этой !
Ну, что ж, и, я ее люблю !
Где пароходы плыли беззаветно!
Ну что ж , и я туда стремлюсь!

Немного холодно вдруг стало !
Согреть здесь все -- пару минут
Прошу у Бога только счастья !
А остальное --- все вернут !
Жизнь Бог не может дать в оковах !

А если дал , --- поправит" чуть" !
Мы оптимисты горя века !
Поправим все , где солнца луч!
И я хочу жить и в столетьи !
Полную чашу в верный путь !!!

Ночь на плечах, как ватник пролитой мазутом.
Скрипят суставы, пахнет прелым мхом.
И город спит, окутанный уютом,
Не зная ничего о том, о том,

Что жизнь его большой метаболизм,
Где каждый вдох оплачен скрытым тленом.
Где глянец витрин, где строгий классицизм
Соседствуют с невидимым, со скверным.

Я Афанасий, мне под шестьдесят.
Мой тронный зал кабина «Камаза».
И фонари вдоль улицы висят,
Как слёзы Бога, с мутного алмаза.

Моя машина оранжевый кит,
Неутомимый, ржавый, неказистый.
Он поглощает то, о чём молчит
Приличный дом, уютный и лучистый.

Он пьёт нутро, изнанку бытия,
Что человек так тщательно скрывает,
Всю муть и тяжесть личного «не я»,
Всё то, что вниз, по трубам, утекает.

Маршрутный лист, вот первый адрес дом.
Старинный, с лепкой, с кованой оградой.
Здесь кто-то пишет о судьбе, о том,
Как мир прогнил, и ждёт себе награды.

А я спущусь в его зловонный ад,
Где тьма и пар, где вязкая трясина.
И буду шланг тащить, как каторжанин-брат,
С лицом бесстрастным, же Афанасий.

Вот толстый шланг, упругий, как змея,
Впивается в чужую преисподнюю.
И дикий гул, и дрожь идёт, звеня.
Я вызываю нечисть на исходную.

Насос ревёт, гудит утроба-бак.
Он всасывает тайны, страх и мерзость.
Остатки пира, неудачный брак,
Похмелье, зависть, суету и дерзость.

Огрызки снов, несбывшихся надежд,
Невыплаканных слёз солёный привкус,
Истлевший стыд со свадебных одежд,
И тихий ужас, вросший в половицу.

Он пьёт всё то, что мы смываем прочь,
В слепой надежде, что оно исчезнет.
Но я хирург, я рассекаю ночь,
Чтоб город утром не разверзся бездной.

Второй подъезд, там юная семья.
Кредитный «форд», коляска у порога.
Они так верят в свет грядущий, в «я»,
В свою особую, прямую дорогу.

А я смотрю в их выгребной колодец,
Где вперемешку быт, еда и страсть.
И вижу, как любой здесь иноходец
Увязнет, стоит лишь ему упасть.

А вот больница, тишина и свет.
Здесь борются за жизнь, за каждый выдох.
Но есть изнанка у святых побед.
Она течёт в моих железных видах.

Всё то, что тело отторгает, плача:
Остатки боли, химии, бинтов.
Я увожу всё это. Вот задача.
Без лишних мыслей, без красивых слов.

Я видел всё, кольцо с большим бриллиантом,
Что смыла в гневе гордая жена.
Щенка, который плыл по мутным кантам,
Забытый, мёртвый, чья его вина?

Игрушки, письма, фотографии, лица…
Что вымывает память, как волна.
Всё то, чему уже не возвратиться,
Находит упокой на вечном дне.

Мне говорят, «Фу, дядя, как воняет!»
Мальчишка-панк с зелёным ирокезом.
А я киваю, он ещё не знает,
Что этот запахсамый честный, взвешен.

Он концентрат невидимой войны,
Которую ведут с собой же люди.
Он запах правды, запах тишины,
Которая наступит после судеб.

Я видел тех, кто пахнет фиалками,
А за душой, гниющий пустырь.
Их речи шёлк, их жесты оригами.
А в глубине, заброшенный монастырь.

Я еду дальше, светофор мигает.
Жёлтый, зелёный, жизнь течёт рекой.
И где-то там рассвет уже играет,
Неся с собой фальшивый свой покой.

Для них я тень, изнанка, тёмный призрак,
Несущий смрад отживших своё дней.
Оранжевый маяк мой главный признак,
Что город чист, а значит, он живей.

Моя работа это метафора,
Простая, грубая, как медный таз.
Я тот, кто чистит дно людского фора,
Снимая с совести ненужный балласт.

Сливаю груз на поле аэрации,
Огромный отстойник, последний причал.
Здесь всё смешалось беды, новации,
И то, о чём философ промолчал.

Здесь обретают равенство иное:
Огрызок хлеба, брошенный айфон.
Здесь всё, что было личным и героем,
Теряет смысл под вороний стон.

И возвращаюсь в город, утро, свежесть,
Дворник скребёт асфальт. Бежит трамвай.
И в эту чистоту, в её безбрежность
Вложил и я свой незаметный пай.

Я паркую свой ржавый сухогруз
И вытираю руки ветошью.
На мне лежит невидимый всем груз,
Но от него становится мир легче.

Я Афанаси, мне под шестьдесят,
Я санитар невидимого фронта.
И звёзды в небе, догорев, висят...
Как будто ждут меня у горизонта.

Над березами робко сияет рассвет,
Одинокие вспышки в нейронах ленивы,
Торопливо по осени плотно одет,

Днем все скинешь под солнцем игривым.
В продуктовом всегда, в карусели из цен,
Неуютно и в целом противно.

Здравствуй, мой сероглазый и пакостный день,
Да, плевали друг в друга, не скрою,
Лишь бы не потерять шляпу, что набекрень,

Проскакать без углов до покоя.
Неизбежен порядок, в стотысячный раз
Разряжаешь обойму любую,

Помнишь, сшили одежку-не нам, напоказ,
Манекену с глазами из льдины...
Обругали в дорогу, в стотысячный раз,

Недобитого до середины...

Энтропия

Сказали мне, году в шестьдесят восьмом,
приняв опережающие время планы,
решили строить тот высотный дом.
Пусть небо держит он бетонными руками.
Копали котлован, свозили прочь песок,
стучали доски свежесрубленных лесов.

Ковш поднимался, содрогался экскаватор.
Земля пускала кровь свою и чёрный сок.
Плыл в небе август, тучь разбрасывая вату.
Спешили к съезду, был назначен срок.
И неба свет не грел, рассеян и высок
спешил от нас, и выбирал экватор.

Тут камень первый в землю лёг ничком
Закрыл глазаза и лёг, как стоик.
Подставил бок шершавый, чтоб потом,
легли другие, как положено у строек.
А первый камень сотню тонн держал,
не шевелился, что бы ни было, металл,
цемент, пластмасса, люди или что иное.

Сложили миллионы кирпичей,
тяжёлых блоков, каменные плиты
и дерево давно застывшее дверей
и проводов сложили в доме сито.
Дом в небе стал и увидал, он- лучше всех.
Как план велит, как мыслит человек.

Дом изначально башней быть желал
быть одному, как перст, потягиваясь выше,
мигать другим высоткам, презирая даль
огромным красным фонарём на крыше.
Так думал он, средь дней полос
и всякий день в подарок метр нёс.

Он вниз смотрел, там серые домишки
стояли тесно, сжатые в дворах.
Вдруг закружилась голова легко и слишком,
и башни Пизанской к нему явился страх.
"Я упаду..."- подумал он с тоской,
отсчитывая метра крен, потом другой.

Все собранные камни время разберёт,
металлы съест и дно найдёт своё.

9.2026.

Ил мрачного будня,
Тонущая левеллера честь;
Галька белого угля:
Рутина, как Эверест.

Ручей тёмного льда,
Застывшего в воде навсегда:
И вновь очередная волна;
И вновь очередная ночь без сна...

В людей мы ныряем, пристанищ ища и смыслов,
любя, доверяем и ждём лишь один исход:
о них, как о доме единственно – светлом, мыслим,
и в целом, готовы, лишиться своих свобод.
Подвох не приемля, и в принципе во вниманье
его не беря, представляем мы свой финал,
как высшую точку семейного мирозданья,
которую каждый, казалось бы, загадал.

Но зла в отношениях съёмных, выходит, больше,
и как бы корнями ты в них не произрастал,
разбиться придётся, да и разорваться в клочья,
каким бы вначале родным хозяин не стал.
Оврал неминуем, коль в доме разлад и стужа,
и тут не спасёт никакой дорогой паркет,
тут выезд немедленный и сто процентный нужен,
к другим берегам, а не в лужу ниц, не в кювет.

Ответ очевиден и в свете повествованья,
тут истина чётко видна уже из гардин,
отсутствие в доме взаимного пониманья,
одна из весомых для смены ворот причин.
И ориентиры свои поменять полезно,
и вылезти пренепременно в дверную щель,
когда временнЫе покои мять не уместно,
когда впереди ожидает своя постель.

Пора захотеть и заплыть, не всегда попутно,
порой от противного, только не в этом суть,
в «вопросах квартирных» всё помнится поминутно,
но главное знать, что тебя там уже не ждут.
И вот потому, перестать потешаться малым,
не переоценивать в жизни чужой, свой след,
и коли дилемма со съездом уже настала,
найти своего настоящего силуэт.

04.09.2026 г.

(Расширенный отзыв на произведение Марины Войнич "Выезд")

Иногда хоть белый свет объезди
В сердце никого и всё печально
А она живёт в твоём подъезде
И вы в лифте встретитесь случайно

Астана — столица Казахстана,
Любимый город мой,
Вырос средь степи и пустырей,
Но нет тебя красивей и родней.

Ты расцветай мой
Родной степной край,
Я дорожу, горжусь тобой.
Астана, Астана — любимый город мой,
Астана, Астана — я навек с тобой.

Кто родом из Целинограда,
Кто родился в Астане,
Кто этот город повидал,
Тому он в сердце запал.

Здесь зеленеют проспекты,
Дома, парки, мосты дивной красоты,
Мы народ степной
С огромною душой.

Мы рады принимать гостей
Из всех властей,
Достархан накроем,
Угощения хватит всем.

Была я в разных странах,
Видала много городов,
Но город мой,
Ты самый красивый и родной.

Мы народ степной
С огромною душой,
Здесь живут народы
Национальности любой,
Так живи и расцветай,
Мой любимый край.

«Непотребна и нежелательна!», –
вот таким ты определением
наградил меня назидательно
по прошествии гнёта времени.

В лютом перечне чернокнижников,
местом первым я обеспечена,
и с него никуда не движима,
позабыта и засекречена.

Во главе картотечной ереси,
заблокирована, уволена,
убыла на побывку к нечисти,
на неведомы территории.

«But, I'm sorry, if I offended you…»,
не услышано и не принято,
числюсь также я негативною
и морально к тому ж повинною.

Я задвинута и зачёркнута,
в стоп-листе пребываю брошенкой,
как и многие, стала прочерком,
в каталоге твоих «хорошеньких».

Проще было бы разметать меня
по частям без восстановления,
но ты как-то завис и маешься,
по причинам каким-то, медленно.

Я же вредная, непокорная,
беззапретная и без совести,
всё привыкшая истолковывать,
пить твоей, говоришь ты, кровушки.

Отвоёвывать, что не надобно,
что к мужским припадает качествам…
Что ж, теперь твоя не парадная,
в чёрном блоке, выходит, спрячусь я.

Полный список тобой забаненных,
быть прочтённым не представляется,
но главой дисквалификации –
профиль мой пусть теперь считается!


P.S. «But, I'm sorry, if I offended you…» – «Но, прости, если я обидела..»

03.09.2026 г.

###

Утром мы на кухне пили крепкий кофе,
В школу собираться всем пришла пора,
Хлеб, колбаса «Столовая» и жареный картофель, —
В 85-ом мы вставали в семь утра.

Мы носили кеды и модные кроссовки,
Мы с утра пешком считали эти этажи,
Грязные «общаги», серые «хрущёвки»,
Счастье пионерское, и кругом — ножи.

Поёт на кухне радио и утро красноярское,
Но сквозь дымы норильские ты вряд ли что поймёшь,
Время было тёплое, время хулиганское,
И всегда в кармане был складной советский нож.

Туалеты школьные, шумные и грязные,
У комсомола взрослого — усы и «волоса́»,
И ножи у каждого очень-очень разные —
«Блатные» или «шкотные», или нож «Лиса».

Отрезая лезвием контуры и крошечки,
Я на геометрии полцарства загубил:
Во дворе начерчен круг, а мы бросали ножички,
Если нож воткнулся прямо, — значит победил.

Были ножи «Рыбочки» или ножи «Белочки»,
Для игры мы выбирали чёрный нож «Дубок»,
Рядом прыгали в «резинку», подрастая, девочки.
Тут некоторым за ножички уже «ломился» срок.

Наперекор запретам всем, и завучем, вожатым
Густо сыпался в Норильске самый первый снег.
Мы разбредалась медленно по чердакам и «хатам»
Вот так и начинался наш трагический забег.

В «Адидасах» редкостных и в «бананах» узеньких
Я под Цоя на «шестёрке» весело рулил,
Отрастил я усики, «пропуск в чьи-то трусики»,
И с огромным «свинорезом» в местный клуб ходил.

Но время мчится быстро так, что не устоишь на месте,
А мою «шестёрку» вдруг разбили во дворе,
Все те, с кем мы дружили, давно уже не вместе,
А те, с кем мы учились, давно в другой игре.

И только рано утром на скамейке в сквере,
Тяну я из кармана свою старую «Лису».
Я в крутые «тачки» и в любовь не верю,
Я в сквере нарезаю для птичек колбасу.

2026

***

От одиночества


От одиночества, до одиночества
качает ветер тишину,
свистит он, мается и хочется,
уже прошедшего ему.

Качают тишину деревьев плети,
безцельнось этой пустоты.
С утра туман и день не светел,
теряет небо красоту.

От одиночества, до одиночества,
простыть на выстывшем мосту.
Уходит время, скоро кончится
тепло и лето в пору ту.

Как скоро лето прекращается,
со временем ещё скорей.
Нет вечности, но всё кончается,
что нравилось душе твоей.

От одиночества, до одиночества,
и до падения листа.
Давай сентябрь, как по отчеству?
Сворачивай в свои места!

Поедем в дождь, в печаль осины,
в проклятье вымокших дорог,
в дома, скукоженные псиной,
квартиры тёмный уголок.

9.2026.