Мистика и эзотерика

У болота, где туман седой,
Где камыш качается волной,
В хатке ветхой, спрятанной в тени,
Живут чудные соседи одни.

Кикимора - в сарафане зелёном,
С волосами, спутанными, в клочьях тёмных.
Шепчет заклятья на заре, в полутьме ночной,
Путает тропы путникам с душой робкой и простой.

А Водяной - в тине, в ряске густой,
На коряге сидит, качает бородой.
«Эй, Кикимора! - кричит через тростник, -
Ну ка, спой мне, а я подыграю в миг!»

Она выглянет - глазки горят озорно,
«Ладно, дедушка, спою тебе,
Про русалок, что пляшут при луне,
Про огни болотные в глубине».

Он смеётся - вода забурлит, заиграет,
Рыбки стайкой вокруг замелькают.
Кикимора в пляс - мох под ногами цветёт,
Водяной ладошами хлопает - эхо поёт.

Но коль путник зайдёт, не зная тропы,
Заплутает в чару́х, в тёмной топи сырой,
Кикимора заманит, Водяной подхватит волной -
Кто не верит в сказки - тот пропадёт с головой.

А к утру - тишина, лишь камыш шелестит,
И туман над болотом, как призрак, лежит.
Там, в глубине, где луна серебром блестит,
Кикимора с Водяным снова чары творят -
Тайну хранят, сказку плетут,
В мир наш мистику из глубин несут.

Я откусил кусочек шторы —
На вкус как старая халва.
За окнами горели хоры,
И в небе тлели острова.

Мой психиатр ел колено,
Потом закусывал плечом.
На потолке росла вербена,
И пахло горелым лучом.

«Доктор, — шепнул я, — вы бы сели,
А то неловко как-то мне».
Он посмотрел, как из утробы,
С клубничной жижей на губе.

«Какой я доктор? — прохрипел он,
Жуя манжету от рубах. —
Я просто съеденный пробел,
Который прячется впотьмах».

Я засмеялся — с потолка
Посыпались сухие мухи.
В руке дрожала миска щей,
Где плавали мои кожухи.

А психиатр встал и рухнул,
Рассосался по углам.
Только латынь еще бурлила
В пустом графине пополам.

Я наклонился к табуретке,
Где он сидел всего лишь миг,
И обнаружил в таратайке
Своих волос густой парик.

Значит, я сам себя лечил,
Значит, я сам себя и съел,
Значит, я просто получил
То место, что иметь хотел.

Большой хребет проломлен с болью,
И вновь осыпан мой скелет,
Мой нос пробитый хлещет кровью,
Я ненавижу белый свет.

Он липнет к ранам, как повязка,
Он давит вены, словно жгут,
Моя разорванная связка
Трещит, сжимаясь в тесный круг.

Я уползаю в тень, в подкопы,
Где кровь уходит в черный грунт,
Где даже ангелы и попы
Моих костей не соберут.

Когда луна — серебряный серп,
В роще глухой пробуждается перст
Древних теней: шелест, шёпот, полёт,
Ведьмы сходятся — круг оживёт.

Первая — с ветвью омелы в руке,
Вторая — с котлом на гнилом пеньке,
Третья — с книгой, где знаки молчат,
Четвёртая — с пламенем, что не горит впопад.

Пятая шепчет слова у воды —
Рябь на поверхности, круги без беды,
Шестая чертит руны средь травы —
Буквы светятся, шепчут молвы.

Седьмая несёт росу с паутин,
В капле — отражение древних глубин,
Восьмая — с кошкой, чей взгляд не невинен,
Девятая — с зеркалом, где мир разделён.

Девять — число, что знает луна,
Девять огней зажигают до дна
Тёмной ночи: синий, зелёный, багровый,
Дымом сплетаются, в воздухе новый

Зарок рождается — клятва без слов,
Ветер стихает, дрожит покров
Мира привычного: грань истончилась,
Сила проснулась — земля содрогнулась.

Звёзды мигают, сбиваясь с пути,
Тени длиннее — не тени, а нити,
Что связывают мир и туман,
Где духи ждут, где открыт обман.

Над костром — дым в форме крыла,
Голос незримый: «Да будут дела…»
Ведьмы склонились, сомкнули ладонь,
Круг замкнулся. Идёт колдовство.

Время замедлилось, замерло в такт,
Эхо веков отзывается в такт.
В зеркале — образы древних сестёр,
Их отраженья ведут разговор.

А на рассвете — лишь пепел и мох,
Да след кошачий у старых ольх.
Роща молчит. Но в глубине корней
Шёпот остался: «Мы ждём новых дней…»

Полночь. Луна — бледный диск в вышине,
Тени срастаются на стене.
Ветер в трубе — не просто стон,
А чей то забытый сон.

В углу, где стынет холодный свет,
Что то шевелится — тайны след.
Часы не бьют, не идут вперёд,
Время здесь — словно оборванный полёт.

Зеркало мутно, в нём нет лица,
Только отблески иного конца.
Кто то дышит за моей спиной,
Но оборачиваться — запрет немой.

Скрип половицы — не под ногой,
Шаги в прихожей… но дом — пустой.
Голос зовёт — не знакомый, не свой,
Зов из глубин, из тьмы неземной.

Свечи пламя дрогнет, мигнёт, погаснет,
В темноте что то ближе подкрадётся.
Шепчут стены: «Ты здесь не гость,
Ты — часть этого мира, где полночь — мост».

Рассвет не спешит, горизонт далёк,
Мир за окном — словно странный урок.
Я замираю, вслушиваюсь в тьму:
«Кто ты?» — тишина отвечает: «Я — ты».

— Опять ты здесь? Уйди, прошу, прочь.
Мне нужен покой, мне не нужен твой дождь.

— Дождь — это слёзы тех, кто видел рассвет,
Кто знал, что ответа на вопрос уже нет.
Останься со мной — я открою секрет.

— Секреты твои — это цепи, обман,
Ты путаешь мысли, сбиваешь с дорог.
Я помню, как было: свет, тишина,
А с тобой — тени, тревога, беда.

— Тень — это след от большого огня,
Без тени не будет и света, пойми.
Я не враг тебе — я часть твоей тьмы,
Та, что шепчет: «Смотри, твори, лови!»

— Творить через боль? Через страх и туман?
Мне хочется ясности, солнечных ран.
Хочу понимать, где конец, где начало,
Где правда, а где твоё покрывало.

— Правда — как ветер: её не поймать,
Она меняется, любит играть.
Зато я даю тебе яркие сны,
Видения, рифмы, миры, глубины.
Сбрось свои цепи — стань чуть безумней!

— Но я теряю себя, растворяюсь в тебе,
Становлюсь отражением в мутной воде.
Мне нужно вернуться к корням, к тишине,
К тому, что когда то казалось во мне.

— Хорошо, я отступлю — на шаг, не дальше.
Но знай: я всегда за стеною, в шкафу,
В полутени угла, в шепоте сна.
Когда станет скучно — зови. Я приду.

— …Я не скажу «прощай». Скажу лишь: «постой».
Может, однажды — но не сейчас, не этой весной.
Дай мне времени без шёпотов, без чудес,
Просто хоть миг, где я — это я, без завес.

— Договорились. Я буду ждать.
В зеркале, в книге, в ночной тишине опять.
Помни: безумие — не враг и не суд,
Оно — твой двойник. Твой странный маршрут.

На окраине, где фонари гаснут до срока,
Стоит дом тринадцатый — в тени, одиноко.
Цифру на воротах плющ полустёр,
А в окнах — ни света, ни жизни.

Но в полночь, когда город спит безмятежно,
В третьем окне загорается свечка небрежно.
И тень промелькнёт за узорной резьбой,
Кто видел — тот знает: не шутит покой.

Я шла мимо раз, шла другой — сердце сжалось,
Дверь сама приоткрылась, словно дождалась.
Шагнула через порог — и сразу поняла:
Здесь время течёт, но не так, как в школах.

В прихожей висят пальто — все по моде минувших лет,
На шляпной подставке — фетр, которому сотни нет.
Часы на стене бьют тринадцать раз подряд,
А зеркало шепчет: «Вернись назад…»

Поднимаюсь по лестнице — ступени считают шаги,
Каждый шаг — как год, каждый шаг — вопреки.
На втором этаже дверь с резным венком,
Ручка холодная, будто с зимним льдом.

За дверью — комната, где всё так знакомо:
Стол, кресло-качалка, камин, фото в раме.
На фото — сама я, но лет на двадцать моложе,
Рядом — женщина в платье, что давно уже сложено.

«Это память, — звучит голос, — не призрак, не бред.
Дом хранит то, что люди забыли на век.
Он не страшен тем, кто умеет прощать,
Он опасен лишь тем, кто боится терять».

Оборачиваюсь — а дом уже тает в тумане,
Фонари загораются, утро встаёт у окна.
Я иду прочь, но знаю наверняка:
Дом №13 ждёт — и помнит меня.

Он приходит, когда город спит,
В час, которого нет в расписании.
Фонари мерцают — то погаснут, то вспыхнут,
А рельсы ведут туда, где время расплылось в дымке.

Двери открываются — без скрипа, без звука,
Внутри — полумрак и сиденья из лунного света.
Пассажиры не платят, не держат билеты,
Их взгляды пусты, в них отблески света.

Я решаюсь войти — шаг, ещё шаг,
Вагоновожатый в плаще, без лица.
«Куда едем?» — шепчу. Он кивает вперёд:
«Туда, где забытое сердце поёт.

Туда, где вчера ещё рядом ты был,
Где смех не исчез, где рассвет не остыл».
Трамвай трогается — рельсы звенят,
За окном проплывают года, как туман.

Вот школа, крыльцо, первый школьный звонок,
Вот парк, где впервые почувствовал срок —
Срок счастья, что тает, как утренний иней,
Но в памяти светит, как знак сокровенный.

Мимо окон — лица, которых нет,
Голоса, что затихли много лет.
Я узнаю их — и сердце дрожит,
Время здесь дышит, а не бежит.

«Остановка „Надежда“», — звучит в тишине,
«Остановка „Прощанье“, „Улыбка в окне“».
Мы едем и едем — круг за кругом,
По петле воспоминаний, сквозь сумрак и гром.

А когда я очнусь — на пустой платформе стою,
Рельсы обрываются в утреннюю зарю.
Трамвая нет. Только ветер шепчет опять:
«Он вернётся в полночь. Ты должен ждать».

Город сумасшедших — фонари без огней,
Переулки шепчут тайны давних дней.
Здесь часы идут задом наперёд,
А прохожий тень свою вперёд ведёт.

Трамваи летают, не касаясь путей,
На площадях танцуют тени людей.
Дождь идёт вверх — к тучам, в синеву,
А облака бегут по асфальту, наяву.

В окнах — лица, что исчезли давно,
Их улыбки бледны, в глазах — темно.
Кто‑то смеётся за спиной, но нет никого,
Эхо повторяет забытое «угу».

На углу газетчик продаёт сны,
В них — миры, где мы не вольны, не вольны.
Монеты — листья, ветер — почтальон,
Принесёт письмо от тех, кто ушёл вон.

Здесь рассвет встречает закат на мосту,
Время путается в старом холсте.
Город сумасшедших, ты мне родной,
Хоть нелогичен, хоть чуть живой.

Он манит, пугает, зовёт опять,
Чтобы в лабиринте себя потерять.
Но я иду — мне не страшно ничуть:
В безумии этом есть своя суть.

Сызмальства с бабулей - по ягодам, по травам,
Мучил сквозь туманы цепкий интерес,
Знахарское дело-кому-то не по нраву,
То не то вскочило, то не тот воскрес.

Но бабуля знала, кто ее наследник-
Дар у внука сильный, как воды родник:
Всякого напоит в зной щемящий летний,
На ноги поставит, кто болезнью сник.

Пролетели годы, бабушки не стало,
Внук один неспешно по траве шагал,
Собирал умело ягоды и травы,
В сборы от болезней всяких превращал.

Дело не простое, даже сесть пришлось-
Оклеветан всуе словно шарлатан,
Давнее теперь-все ж травой срослось,
Кому лихо счастье, а кого в капкан.

Снова в город пыльный, в старую квартиру,
У подъезда - очередь из страждущих людей,
Лечит знахарь верно, непонятной силой,
Расчищает храмы от хвори и смертей.

Туман клубится у ворот —
Дом стоит, где время спит.
В окнах — отблески давних лет,
Кто-то в зеркале давно глядит.

Ступеньки стонут — не ногой, не ветром,
В коридоре — шаги, но нет никого.
Часы застыли на безмолвном рассвете,
А маятник качается всё равно.

«Кто здесь?» — я выдохнула. Лишь эхо в ответ:
«Здесь были все… и тебя здесь нет».
Пальцы скользнули по раме резной —
Портрет оживает: взгляд ледяной.

В библиотеке — книги без букв,
Страницы шепчут, но не дают суть.
На полу — след, будто кто-то сидел,
Но стул отодвинут, и тени густы.

Из подвала доносятся давние песни,
Слов не разобрать — только дрожь по спине.
Свеча дрожит, гаснет в кромешной темени,
Кто‑то дышит за плечом — в тишине.

Я кинулась к двери — она не поддается,
Ручка тает в руке, как иней в реке.
Голос внутри: «Ты уже не спасёшься,
Ты теперь — часть этого дома, навек…»

Рассвет пробился сквозь ставни кривые,
Дом молчит, как молчал веками.
Я смотрю в зеркало — там не я,
А тот, кто когда‑то звал сюда… сам себя.

В мире подлунном тысячи зеркал,
Но мало света, чтобы стать беспечней.
Лишь отраженья, что собой являл,
Сквозь призму боли, мир - душе предтеча.

В глазах чужих читаешь отраженье,
Своих тревог, сомнений, прошлых ран.
Покой в них ищешь и успокоенье,
Но видишь лишь полу-разбитый, храм

А эти зеркала как цепи, держат,
Приковывая к прошлому, к грехам.
И разум, словно пойманный надеждой
Не находя ни истин, ни ашрам...

А где-то там, за гранью отражений,
Есть мир иной, где истинный рассвет.
Где нет зеркал, но есть твои стремленья,
Где ты – не тень, а яркий, чистый свет.

Там нет нужды искать себя к другому,
Там мудрость льётся из глубин сердец.
И каждый встречный – друг тебе, не злому
Искателю, алкавшему конец
Страданий, боли, вечного боренья.
Там просто есть, свободен и любим.
Там свет не гаснет, вечно с каждым вровень,
И ты с собой, другой, и ты – один.

Но эта мысль, как призрак, ускользает,
В сетях зеркал, где свет погас навек.
И сердце вновь печалью обжигает,
Забыв, что путь к свободе – человек.

Мы сошлись на зловещий бал к Сатане.
Шёпот теней тонет в мёртвой тишине.
Под ним трон, воздвигнутый из костей;
В благоговейном страхе застыл сонм гостей.
Без Сатаны люд, видать, лишь слезами живёт;
Во тьме день и ночь моего прихода ждет.
Бога славят, меня же повсюду клянут;
Почему за мной по пятам они всё же идут?
Я не стал их пугать — лишь шепнул: «Пришла чума».
И в тот миг на замок заперла их дома тьма.
Кто-то любимых не поцеловал — кого-то смерть унесла;
Все разбежались, как мыши, пред тенью зла.
Бал окончен; во тьме ухмыляется Сатана.
Он и пальцем людей не тронул — а повсюду раскрылась вина.
Чуть качни этот мир — и слетают личины добра;
И под ними является истинный лик — оскал греха.

Полынь, ты горькая трава,
Но знаю — в тебе есть чудо.
Сними с меня чёрные глаза,
Дай мне дорогу светлую,простором.
Полынь, ты горькая на вкус,
Тебя, быть может, никто не любит.
Но сколько боли ты несёшь,
И в сердце каждого свой след оставишь.
Полынь, ты творишь чудеса,
Но горечь твоя словно слезы.
Зачем ты зеленью своей покрыла
Мир, как доской - тревожной и грозной?
Полынь, никто понять не смог,
Откуда горечь, что течет рекою.
Ты словно плачешь за весь мир,
Слезами горькими, укрывая собою

Дождь идет, пуста гробница,
Сидит на дереве синица,
И смотрит в небо голубое,
А оно еще какое!
Закат так ал,
И шаг так мал,
Кричит синица на повал.
Есть девушка одна, простая,
Судьба ее ведёт во мрак,
Гробница грозная такая,
Ступает девушка в овраг!
И небо вдруг так помрачнело,
На улице так потемнело,
Синица улетела в парк.
А в парке люди все живые,
И все хорошие, простые,
Синица вдруг так завертелась,
Закрутилась, загорелась,
Что слово передать смогла.
А слово было то такое:
"В гробнице девушка цела"

В душе колдуна - бесконечная бездна.
А жертва его Сатане безвозмездна.
Безумно он душу во Тьме потерял,
И участь её только Богу известна.

Давным-давно, когда они еще только познакомились, она сразу поняла, что он – тот самый рыцарь ее романа! Конечно, были там и другие рыцари, но почему-то именно он произвел на нее неизгладимое впечатление. Хотя, с виду, на рыцаря он похож даже не был. Никаких доспехов, шлема, меча или лука при нем не оказалось. Просто нечто такое – неуловимое было в его глазах, в его улыбке, в манере и во всем его образе, когда она находилась рядом с ним.

Ведь, многие женщины, они буквально с ходу считывают всю эту "информацию". И она почувствовала: он рядом, именно тот человек, что готов свернуть горы ради нее. Он ее никогда не обидит и в обиду не даст.
Его невидимую защиту она ощущала – инстинктивно...

Хотя, рядом с ним было много других девушек, она прекрасно понимала, всем своим внутренним чутьем, что именно она удостоена такой чести – быть его избранницей. Все было понятно без слов.
И они очень скоро поженились. И у них родились дети. Они жили душа в душу, как это часто бывает. Если можно назвать этот союз взаимной любовью или идиллией, то пусть это так и будет называться. Она по прежнему чувствовала в нем надежную опору и защиту, хотя защищать ее совсем ни от кого не приходилось. Не было таких случаев, чтобы разбойники появлялись на большой дороге или какие-то злодеи пытались причинить ей зло... Нет. Ничего подобного и криминального не происходило.
И жили они долго и счастливо...
Но вот однажды он захотел починить проводку в комнате. Конечно, можно было вызвать электрика, но он решил сначала сам попробовать. Всё таки, руки растут откуда положено. И к несчастью, случилось непредвиденное. Он сам не понял, как упал с табуретки от мощного удара током и потерял сознание.
Нет, он не умер... Он просто впал в коматозное состояние. И даже врачи не знали, когда он придет в себя. И придет ли?
Не мертвый человек, а почти живой.
Да-да, почти живой. Если сердце бьется и легкие дышат, значит еще жив...
Только совсем не двигается и не разговаривает и, возможно, обречен пробыть в таком состоянии до конца своих дней.
Но она, конечно, не бросила его. Почему?
Потому что по–прежнему он был ее – защитником! Пока он лежал живой, она чувствовала подсознательно – что он ее по-прежнему защищает. Но каким образом?
Видимо, одним своим присутствием и мужественным видом, с которым он безропотно принял удар судьбы. Пускай даже он при этом не может пошевелиться и открыть глаза. Но он – ее единственная опора в этой жизни. Она считывала эту информацию, словно в молодости и понимала, что кроме него, никто ее не защитит по-настоящему, искренне.
Казалось, это было полным абсурдом! Но только не для нее...
Спустя несколько месяцев он все таки окончательно перешел в мир иной. Но для нее он остался Защитником навсегда.
Она непостижимым образом ощущала его присутствие...

Ведь, многие женщины, они буквально с ходу считывают всю эту "информацию". И она почувствовала: он рядом, именно тот человек, который готов свернуть ради нее горы. Он ее никогда не обидит и никогда в обиду не даст. Его невидимую защиту она ощущала – инстинктивно...

Как жить дальше? Мне неведомо.
У самой судьбы спрошу,
Почему друзьям заведомо
Только горе приношу?
Тех людей, кому внимание,
Даже жизнь могу отдать,
Тех, с кем близко понимание,
Тех, с кем я делю полать,
Тех, с кем жизнь связала узами,
Крепче, чем сама броня,
Дорогих, судьбой нагруженных,
Приговариваю я….
Как мне все перенести?
Может, самому уйти?

Изведав ни много ни мало,
Душа позамкнулась. Устала.
От бремени слов, от пустых обещаний,
От груза навек отзвучавших свиданий.
Искала покой, утешенье в тиши,
Средь сумеречной, затерявшись, глуши.

Но эхо деньков, мелодично, искрило,
Внутри, где надежда еще не остыла.
Шептались ветра о забытой мечте,
О дальних мирах, о другой простоте.
И в сердце, что жаждало сна безмятежного,
Проснулся огонь, негасимый, безбрежного.

Она распахнула объятья вновь,
К предчувствию счастья, завесы покров.
И скорби былой отвергая оковы
Встречала рассвет, позабытый, тот, снова
Перо ожило, Слова свет увидали,
Рисуя картины неведомой дали.

Так, в тишине обрести передышку,
Найти в себе силы, отринуть излишку.
Понять, что не в скорби мудрость сокрыта,
А в свете, что в каждом искрами влито
Искусство не ждать, а творить изнутри,
Свет жизни любимой, надеждой зари.

Пусть песня звучит, пусть рождается стих,
О тех, кто поверил в миры, где нет лих.
Где правда сияет, как солнца восход,
Где каждый достоин, где каждый живет.
В гармонии мира, в сплетеньи судеб,
Что нас, как деревья, к земле присудет.

Так славьте же жизнь, и ее перемены,
И радость, и горе, и тихие стены.
Всё сущий узор, что сплетаем мгновенье,
Где вечное солнце несет нам спасенье.
В любви, что превыше всего на земле,
В той искре, что вечно живая в добре.

Летают вокруг черные птицы,
Крылья широко раскрыв,
А мысли-жуки копошатся внутри.
Надеюсь,что черные монстры их не увидят :
Не решат мне череп открыть .
А птицы все вьются ,
Птицы дерутся .
Перья в крови тут и там .
Страшно взглянуть ,
Даже страшно подумать -
Жестокий мирской бардак !
Их хищные глазки , их острые когти
Раздирают людей на куски .
Их тела лежат на моем пути ,
Но мне надо дойти ,
Чтобы в клетке птиц закрыть , надо просто дойти .