Гражданская лирика

Из будущего посланники
делают жизнь краше
Трудятся неустанно,
перемалывают уходящее

Стоят не в сторонке,
на острие жизни
Будущего воронка
головокружительна

Момента лучшего
чем сейчас, не бывает
Посланник будущего
улыбается

Среди умных и здравых
нет победителей
Из завтра
свет ослепителен

В вопросах склочных, где бытуют разногласия,
не слышно сути и не видно композиции,
финал не будет очевиден в одночасие,
не встанут вровень настроение с позицией.

Да и доверие исчезнет, затуманится,
когда в глаза твердят одно, а дичь – на публику,
то в голове такие пазлы не читаются,
на настроение пенять довольно глупо уж.

Непроизвольно так, но ширятся сомнения,
а по какому по остаточному принципу,
ты попадаешь вдруг прилюдно в исключения,
с закрытым статусом и личными границами.

До неприличия открытым текстом, палевно,
тебе твердят вначале о твоей хорошисте,
и раскрывают свои тайны с придыханием,
в отдельно отведённой, без прослушки, ложе лишь.

А по итогу, речи все проникновенные,
от глаз людских в пучину будней заточённые,
не что иное, как времяпрепровождение,
и не имеют сходства с теми, разрешёнными.

Под настроение дурное вряд ли стоит уж,
своё подписывать шальное поведение,
шутить не надо, прежде, шутки недостойные,
и не получите позиции военной аж!

02.10.2026 г.

Учебный год вот-вот начнётся,
Студенты в стадии на старт,
И каждый, радостно смеётся,
В стремлении чувствуем азарт,
Процесс обычный поступления,
Проходят абсолютно все,
Тут начинается движение,
На незнакомой полосе,
Я верю всё освоят вскоре,
С преодолением языка,
В стране, где горы есть и море,
Всё это будет, а пока,
Определяют факультеты,
И оформляют документ,
На Кипре, среди пальм и лета,
Творят истории момент!

У октября свои приметы,
Грозой греметь, дождями лить,
Пугать всех полюбивших лето,
И молниями птиц слепить,
Гнуть дерева, кидаться градом,
Сбивая спелые плоды,
Дарить ночами звездопады,
Обильно поливать сады,
Сушить пролитое мгновенно,
Лучами солнца с ветерком,
Меняя в миг картинки сцены,
Для всех, кто с осенью знаком!

Я отрекаюсь от войны !
От жути, ненависти, страха
Где правят слуги сатаны
И ведут нас на палаху

Я отрекаюсь от смертей !
Бессмысленно- невообразимых,
От горя жен и матерей
И крика душ их нестерпимых

Я отрекаюсь от разрух !
Семей, устоев, жизней, судеб
И пусть мой сильный , русский дух
То отречение осудит!

Я отрекаюсь от побед !
И мимолетных поражений,
От бесконечных людских бед,
От геноцида унижений

Я отрекаюсь от гордынь,
Звериной жадности, наживы
Это небольшая дань
Чтобы родные были живы


. .. 23.09 2022г.
. .

Первопрестольный Рим во хмеле
Погряз в угаре древних лет,
Размыв в отравленной купели
Свой некогда победный свет.
Второй же — в сумерках Босфора,
Увязнув в золоте измен,
Растаял призраком дозора
У падших византийских стен.

Но Третий Рим — гранит и пламя —
Встал над обрывом всех времён,
Сжимая жертвенное знамя
Под гул враждующих племён.
Он встал один против лавины
И всех кипящих злобой орд,
Сквозь дым, пожары и руины —
Священно светел, строг и горд.

И ныне — под раскаты грома,
Когда весь мир оскалил пасть,
Его полки — заслон пролома —
Не дав истории упасть.
Он бился прежде с целым светом,
Сражается в огне сейчас,
И всем грядущим в мире летам
Несёт пророческий алмаз.

И зацветёт Держава Третья,
Пройдя сквозь огненный прибой,
Вплетая золотом в столетья
Свой благодатный, вечный строй!
Над бездной времени и праха,
В лучах немеркнущих огней,
Стоит тот Рим, не зная страха,
Цветущий в блеске новых дней!

О ты, морских полков строитель,
Достойнейший лавровой мзды!
Российских вод живый хранитель,
Явивши славные следы!
Гремит твой грозный, быстрый гений,
Среди кипящих, бурных пений,
Где супостат познал позор.
Бежит султан в тоске глубокой,
И пред армадою жестокой
Склоняет свой унылый взор!
Калиакрия, Тендра, Корфу —
Суть знаки росских торжеств!
Иноплеменному восторгу
Ты положил конец божеств.
Взлетают вражеские рати,
Горят порфирные палаты,
И стонет Понт от сей грозы.
Твои победные фрегаты
Несут закон и право платы,
И стирнут горькие слезы.
Прими же, вождь, сию хвалу,
Отчизны преданный слуга!
Рассеяв вражескую мглу,
Ты спас родные берега.
Твой крест сияет над волнами,
Господь пребыл вовеки с нами,
Престолу предан твой отряд.
И вечно будет правнук славить,
Как ты умел к победе править,
Приняв венца святой наград!

Мне не кажется? Нет, не кажется…
Дождь наотмашь стучит в окошко,
второй день смеет он проказничать,
волком выть, то мяукать кошкой.

То бомбёжкой взять и раскатисто
разразиться, извергнув грозно,
как и я, эксклюзивчик матерный,
когда вроде нельзя, но можно!

Сложно, как же мне сложно, Господи,
снова переживать стихию,
множить пряди седою проседью
и пинками гнать эйфорию…

Аллергию на мир излечивать,
и докучливо препираться,
то с конкретным лицом, то с вечностью,
хуже, если с собой в пространстве!

Прятать трансферное уныние
за неплотно закрытой дверцей,
не предвидя не перемирия,
не сколь праведного соседства.

Мне в наследство дано лишь слёзное,
то ли зрелище, то ли право,
у себя самой быть в заложницах,
в жизни повести многоглавой…

01.10.2026 г.

Ночь на землю опустилась
На Днепре война идёт
Россиянка на Кубани
На войну халаты шьёт

Строчка лёгкая ложится
На защитные тона
"Будь отныне оберегом!"
Шепчет от сердца она

"Пусть невидим для врагов ты
Будешь доблестный солдат,
Пусть все вражеские пули
Тебя мимо пролетят!

Пусть в миг страха и сомненья
В самый страшный, жуткий бой
Вся отвага наших предков
Будет вечный спутник твой

Славный витязь, русский воин!
Как и сотни лет подряд
За спиной твоей - Россия
Ты вне времени солдат!

Пусть мольбы все донесутся
Замедляя ночи бег,
Тонкой тканью пусть укроет
Твои плечи оберег!

Елена Коваленко 6.08.2023 г.

Ровная дорога, всюду тишина !
Только шум мотора
Воздух пахнет морем
Яркая луна
Путь нам освещает
В лёгкой дымке тает
Мирная страна
Ну а где-то рядом
Неприступным "Градом"
Свищет канонада
Кровь с землёй мешает
В прах всё превращает
Там идёт война!
Сердце замирает
От мысли одной ;
"С каждым километром
Ближе дом родной!"
Крутятся колёса,
Животы урчат
На побывку едет
Русский взвод солдат
Хутора и сёла....
Дивный, южный край ;
Винные угодья
И арбузный рай!

‎Безжалостно время стирает границы,
‎считая отпущенный срок.
‎Ты ждешь перемен в неполные тридцать,
‎читая  порой между строк.
‎Стучится в окно беспокойная осень
‎И будит сомненья твои,
‎Ты знаешь сама и совета не спросишь:
‎Люби, ошибайся, живи.
‎С тобой я учусь признавать  пораженье -
‎На равных,-не дочка и мать,
‎без страха, упрека, без сожаленья
‎любить тебя и принимать.
‎Хочу пожелать тебе женского счастья ,
‎Проверенный временем тыл,
‎И чтобы хотелось домой возвращаться,
‎А муж бесконечно любил
‎И чтобы ты знала, что в этой Вселенной
‎Есть дом, где все ждут тебя
‎С годами одно лишь у нас неизменно
‎Ты счастлива - счастлива я
‎
‎
‎
‎
‎
‎
‎
‎
‎

Да, кто же может тебе это запретить,
быть вольным мастером и душ людских касаться,
словесный вовсе не используя язык
в канве тематики, что с плюсом восемнадцать.

По надписям, предметам под рукой, по всем
неописуемым канонам, посредственно,
легко, в читателе рождая без проблем
естественный и инстинктивный норов.

Что после? Толкотня и суета, обзор
и обсуждение деталей, кому не дан
был секс, кому слегка поддали и с лихвой
его, молва подхватит, трансформируя в слова.

И голова твоя, срываясь к ним, забудет
для кого сеё безумство ты целил в мир,
ты сочинял и сочинил вот так прилюдно,
а после выдохнув, попутно позабыл!

01.10.2026 г.

Как быстро летит время словно ветер,
Сегодня для воспоминаний наступил вечер,
Где можно вспомнить детство за чашкой чая,
Со смехом, слезами можно поговорить вспоминая,
С мамой обо всех шалостях и каждый миг запоминая,
Можно зачерпнуть чай со вкусом детства,
Возвращаясь в залы сказочного королевства.
Минуты провожаемые вместе с мамой обожаю,
Потому каждый день я с ней благословляю,
Давно я не судил свое детсво с ней,
Ища от взрослой боли хоть средство,
Но можно зачерпнуть чай со вкусом дней,
Где пахнет чабрецом наше детство.
Я иногда с комнаты наблюдаю за ней,
В глазах ее усталость от будничных дней,
Я понял, что необходимо мне уединиться,
И ее улыбки, успокаювающее сердце добиться.
Сказать ей наконец "спасибо" за золотое время,
Радуясь от ее теплых слов сбросить с плеч бремя,
И мне не следует ее оставить в такой миг,
И прочитать ей в благодарность стих.
Признаюсь я: детство мое было золотым,
А не скучным и как кажется простым,
"О мама твой как же я соскучился,
Не могу я сегодня не грустить и расплакался.
Где мои золотые дни детства, где шалости тех лет,
О, мама, твой взгляд — как родной тихий свет,
Тебя не хватает средь будничных лет.
И сегодня давно забыв вкус чая твоего,
Я вспоминаю о каждом моменте детства своего,
Хоть я знаю, что ты пережила от моих шалостей,
Знаю, что ты помнишь о каждой из глупостей,
Ведь и вправду в те года было не до смеха,
Не было от меня радости и успеха.
Но сегодня я обязан благодарить,
За то, что ты перенесла и внимание подарить
Да будут наши воспоминания для нас золотом,
А все ненастья и беды прошлого опытом.
Пусть будет всегда сладок чай твой
И ты всегда счастлива талисман мой,
Пусть чай не остывает как любовь
И пусть с каждым днем мы станем сильнее вновь.
Да будет для тебя мама алмазом моя благодарность,
И каждый миг проведенный с тобой приносит лишь радость".

(Полная темнота, слышен долгий, тяжелый выдох, затем зажигается одна тусклая лампа, направленная вертикально вниз на простой деревянный стул. Человек сидит, положив руки на колени, смотрит на свои ладони, медленно сжимает и разжимает пальцы. Голос звучит негромко, ровно, со свинцовой, будничной интонацией).

Все думают, что смерть это таинство, поэты пишут про ангелов, теологи про высший суд, режиссеры в кино врубают красивую музыку. Чушь. Смерть на государственном уровне это логистика, это тайминг, ведомости, санпропускник, акты приёма-передачи и тонна должностных инструкций под грифом «Для служебного пользования». Я знаю это лучше, чем кто-либо, моя трудовая книжка лежит в сейфе спецотдела под семью замками, там написано что-то вроде «специалист по специальному конвоированию» или «сотрудник административно-хозяйственного отдела». Но мы же здесь одни, давайте называть вещи своими именами, Я — Палач, последний рубеж уголовно-процессуального кодекса, самый исполнительный из всех органов исполнительной власти. Знаешь, какой самый частый вопрос мне задают? Нет, не про кошмары по ночам, и не про то, сколько мне платят. Всех интересует одно и то же: «Что ты чувствуешь в Секунду Икс?». А я отвечу, ничего, абсолютно ничего, если ты впустишь туда хоть каплю чувства жалости, злости, даже банального любопытства ты уже профнепригоден, ты сойдешь с ума через месяц. Чувства это роскошь для тех, кто стоит по ту сторону оцепления, для толпы, которая ждёт зрелища, или для присяжных, которые утирают слёзы. А для меня это… просто геометрия, чистая физика, тайминг и знание человеческой анатомии. Давай без романтики и кинематографических штампов, палач в чёрной маске из кино это сказка, в реальности маску не носили, потому что город всегда знал своего палача в лицо. Нас ненавидели, обходили стороной, но в нас отчаянно нуждались, мой рабочий день начинается не со злости, а с проверки инвентаря. Запомни: плохой ремесленник рубит человека, хороший исполняет закон. Если у тебя затупилось лезвие, заел рубильник, узел на верёвке завязался с дефектом или в ампуле оказался осадок, ты не просто нарушил регламент, ты устроил пытку там, где должен быть холодный расчёт. Ты заставил человека мучиться лишние тридцать секунд, а это непростительно, мы ценим чистоту работы. Каждая эпоха придумывала свои машины для финала, государственные умы веками искали идеальный, безотказный метод, и мне пришлось досконально изучить принципы работы каждого из них. От средневековой ковки до современных электронных дозаторов, каждая технология требует безупречного, ледяного навыка.

(Встаёт со стула, делает пару шагов в сторону, словно переходит в другой рабочий цех, взгляд становится фиксированным, голос суше).

Начнём с древности и Средневековья времени, когда всё делалось вручную, возьми топор и плаху или двуручный меч мастера, обыватель думает: чего там уметь, бей сильнее и всё. Глупости. Шея человека снаружи мягкая, но внутри плотные шейные позвонки, хрящи и жилы. Если ударить на пару сантиметров выше, топор намертво застрянет в затылочной кости, чуть ниже пойдёт в лопатку. Палач обязан идеально рассчитать траекторию и вес инструмента, топор должен быть тяжелым, от пяти до изменившихся семи килограммов, со специальной полукруглой, бритвенной заточкой. Удар никогда не наносится строго сверху вниз так кость не перерубить, он наносится с лёгкой протяжкой на себя, по дуге как будто подрезаешь. Одно неверное движение, слегка дрогнувшая кисть и вместо казни получается мясная лавка. Человек орёт, конвой держит его за волосы, толпа закидывает тебя камнями, а ты судорожно наносишь второй, третий удар по изувеченному телу. Нюрнбергские мастера неделями тренировались на тыквах и чучелах, набитых соломой, чтобы выдавать один чистый удар. А колесование? Это же была целая партитура, ты берёшь тяжелое деревянное колесо, окованное железом, и должен последовательно, снизу вверх, сломать человеку двадцать восемь крупных костей. Сначала голени, потом бёдра, потом предплечья, ломаешь аккуратно, чтобы осколки костей не порвали артерии раньше времени, "клиент" должен оставаться в сознании до самого конца, пока ты не поднимешь колесо на шест под солнце. Если он умрёт от шока на третьем ударе, работа провалена, магистрат срежет плату. Потом человечество решило этот процесс механизировать, исключить человеческий фактор, конец восемнадцатого века, просвещенная Франция. Появилась гильотина, нож весом в сорок килограммов, утяжеленный свинцовым обухом, падающий с трехметровой высоты. Доктор Гильотен думал, что изобрел самый гуманный способ, освобождающий палача от страха промахнуться. Скорость падения четверть секунды, но у гильотины свой, особенный ад, самый страшный звук это не падение ножа, нет. Самый страшный звук это резкий металлический скрежет, когда тяжелое лезвие срывается со стопора и со свистом летит вниз по деревянным пазам, густо смазанным свиным салом. Вжжух, и следом глухой стук дерева о дерево, это захлопнулся воротник, «баскюль», зажавший шею. Твои руки в этот момент чувствуют, как бьётся его сердце через рёбра, бешено, прерывисто, как у пойманной птицы. У тебя есть ровно три секунды, чтобы зафиксировать шею, запереть замок воротника и дернуть шнур. Если ты замешкаешься хотя бы на миг, он сойдёт с ума прямо на доске, глядя в кожаный мешок, куда через мгновение упадёт его голова. Французские исполнители писали в своих закрытых дневниках: лицо казнённого живёт ещё несколько секунд после удара. Губы шевелятся, глаза двигаются, они ищут тебя, я проверял, лучше туда не смотреть.

(Поворачивается в профиль, закладывает руки за спину).

Англичане пошли совсем другим путём, они отказались от режущих механизмов и довели до абсолютного идеала верёвку. «Петля» звучит банально, но на самом деле это высшая математика, если ты просто накинешь канат и выбьешь табуретку, как это делают дилетанты, человек будет умирать от удушья долгие, страшные десять-пятнадцать минут. Он будет синеть, хрипеть, судорожно дёргаться, ломать себе ногти о пеньковый канат и испражняться от спазмов, это не казнь, это варварство. Профессионал считает, с конца девятнадцатого века мы используем «долгий прыжок» метод лорда Кросса. Ты обязан взвесить осужденного с точностью до грамма, измерить его рост и вычислить длину падения по специальной официальной таблице «выпадающего стола» Министерства внутренних дел. Зачем? Чтобы в момент падения сила тяжести и инерция мгновенно сломали второй шейный позвонок в районе зубовидного отростка. Раз и темнота, мгновенная кома, разрыв спинного мозга, сердце останавливается через минуту. Но если ты ошибся в расчётах хотя бы на пару дюймов в меньшую сторону, длины падения не хватит, и человек будет медленно душиться в петле. Ошибся в большую сторону, кинетическая энергия будет слишком велика, тяжелое тело при падении просто оторвёт голову от туловища. Эшафот зальёт так, что никакие опилки не спасут, а у тебя на куртке останутся следы, которые не отстирать ни одним химикатом. Ты стоишь над закрытым люком, держишь в руке длинный стальной рычаг, а в голове только цифры: фунты, дюймы, коэффициент сопротивления каната и толщина кожаной прокладки под узлом, который должен располагаться строго под левой челюстью. Но наступил двадцатый век, век великого технического прогресса, гуманизм потребовал цивилизованных, чистых подходов. Америка придумала электрический стул «Старую коптилку». Гуманно, правда? Стерильно. Никакой крови. Но физиология там страшная, перед тем как посадить человека в кресло, ему начисто бреют макушку и правую голень. Зачем? Чтобы прикрепить медные электроды для идеального контакта, на голову надевают тяжелый кожаный шлем, внутрь которого закладывают натуральную морскую губку, тщательно пропитанную соленым раствором. Если губка будет сухой, ток не пройдёт сквозь черепные кости, сопротивление будет слишком высоким, и человек просто сгорит заживо в диких муках, оставаясь в сознании, если вода потечёт по лицу, случится короткое замыкание на корпус, и аппарат выйдет из строя. Ты стоишь за стеклом в операторской, рубильник тяжелый, из чёрного эбонита, первый разряд две тысячи вольт, ровно на три секунды. Тело человека весом в восемьдесят килограммов мгновенно выпрямляется, струной натягивая толстые кожаные ремни, пальцы сжимаются с такой силой, что ломаются ногти, упираясь в деревянные подлокотники. Глаза могут буквально вывалиться из орбит от внутричерепного давления, поэтому на них всегда надевают глухую кожаную повязку. Из-под шлема идёт легкий сизый дым, это закипает спинномозговая жидкость и плавятся подкожные ткани, температура тела прыгает до шестидесяти градусов, воздухе пахнет горелой плотью и озоном, потом ты снижаешь напряжение до пятисот вольт, чтобы не сжечь внутренности дотла. Врач подходит с фонендоскопом, сердце ещё бьется, ты снова включаешь рубильник, и в этот момент ты чувствуешь себя не служителем закона, а мясником на механизированной мясохладобойне. Позже они решили, что стул это слишком громко и травматично для свидетелей, и придумали смертельную инъекцию. Нью-Йорк, Техас, Оклахома… Казалось бы чистая медицина, стерильная палата, белая ортопедическая кушетка, шприцы-дозаторы, но это, пожалуй, самый лицемерный и циничный способ из всех. Вводятся три препарата по очереди через катетер, Первый - тиопентал натрия, мощный анестетик, чтобы усыпить, Второй - павулон или векурония бромид, чтобы полностью парализовать все мышцы, включая дыхательные, Третий - хлорид калия, чтобы заблокировать проводящую систему сердца и вызвать его немедленную остановку. Весь ужас в том, что палачи не медики, профессиональный врач не имеет права колоть по клятве Гиппократа. Колем мы, бывшие тюмные надзиратели, если первый препарат из-за плохих вен смертника или нашей ошибки с дозировкой сработает не до конца, человек окажется в полном сознании, но абсолютно парализованным. Он будет чувствовать, как его лёгкие замерли и не могут сделать вдох, а по венам со скоростью экспресса течёт жидкий огонь хлорида калия. Он будет гореть изнутри, испытывать адскую боль, но не сможет даже закричать, открыть глаза или пошевелить пальцем, потому что все мышцы наглухо выключены павулоном. А на мониторе за стеклом для свидетелей и прессы всё выглядит тихо, гуманно и мирно, просто ровная линия на экране, стерильное убийство в белых халатах.

(Голос становится тише, жестче, падает почти до шепота, в нем появляется свистящее дыхание).

И, наконец, самый честный и самый тяжелый для меня наш, «военный» способ, Расстрел, несколько граммов свинца или стали, без эшафотов, без трибун, без прессы и свидетелей. Будни подвала, «Особая папка» приговор зачитывают в специальном кабинете, человек ещё не верит, он оглушен, его мозг отказывается принимать информацию. Ему буднично говорят: «Переводим в другую камеру, на выход», его ведут двое крепких конвойных по длинному коридору, крашеному до половины в блекло-зелёный или серый цвет. Пол там всегда уложен толстой резиновой дорожкой во-первых, чтобы не было слышно шагов и осужденный не паниковал раньше времени, а во-вторых, чтобы кровь смывать из шланга было легче. Я жду за углом, в тупиковом ответвлении, в руке проверенный «Наган»,* или «ТТ»,* из иностранных «Walther PP»* или «Mauser WT»* Вот он идёт, он не знает, что я стою сзади. Конвойные резко шагают в стороны, буквально прижимаясь к стенам. Человек остается один в коридоре на долю секунды, он успевает понять, что впереди глухая стена, он начинает поворачивать голову, чтобы спросить… Шаг вплотную, ствол приставляется под основание черепа, чуть выше первого позвонка, под углом вверх, в сторону затылка. Выстрел, он падает вперёд, как подкошенный сноп, плашмя, никаких криков, просто глухой, тяжелый стук костей о резину. Врач подходит, наклоняется, засекает время, я ставлю пистолет на предохранитель, дуло горячее, ввоздухе ещё держится резкий запах пороховых газов, Конвой берёт за ноги, санитар за руки, тело быстро уносят в соседний блок. Я достаю платок, тщательно протираю подошвы своих сапог, чтобы не оставлять кровавых следов по пути в ординаторскую. Следующий через пятнадцать минут, за ночь бывало по десять-двенадцать человек, к утру правая кисть не разжимается от судорог, указательный палец просто устаёт жать на тугой спусковой крючок.

(Пауза. Медленно возвращается к стулу, садится, наклоняется вперёд, уперев локти в колени. Голос снова обретает первоначальную глубину и горькую иронию).

Самое сложное во всем этом, это не сам момент нажатия на курок или спуска рычага, самое тяжелое это минуты «до», конвой приводит его, ты видишь его затылок. Люди перед лицом неизбежности ведут себя абсолютно по-разному, кто-то мгновенно теряет человеческий облик, мочится под себя, воет, как побитый пёс, и пытается хвататься зубами за сапоги охраны. Кто-то стекленеет глазами, каменеет лицом и молчит, превращаясь в живой манекен, который нужно толкать в спину. А кто-то начинает говорить, всякую нелепицу, бред, просит передать маме, что он не виноват, просит карандаш, чтобы написать письмо, или умоляет дать последнюю сигарету. И вот тут включается главное, железное правило палача, никогда, слышишь, никогда не смотри им в глаза, смотри на шею, на третью пуговицу робы, на линию позвоночника, на макушку. Глаза это крючки, зацепишься за них хотя бы раз, и утащишь этот взгляд с собой домой, в свою чистую постель, к своей ничего не подозревающей жене, к своим спящим детям. Моя задача подойти, тихо, быстро, руки работают на чистом автомате, как у токаря у станка, фиксация, шаг назад, рычаг, кнопка или спуск. Рукоять механизма ложится в ладонь, она, кстати, всегда холодная, сколько бы раз за смену ты за неё ни брался. Знаешь, о чём я думаю в этот миг? Только бы трос не заел, только бы не подвела гидравлика, только бы пуля не пошла на рикошет. И всё, человек секунду назад был и вот его нет. Осталась анатомия, остался отчёт, который нужно подписать у врача и дежурного прокурора, время фиксации смерти, подпись, круглая печать, работа выполнена.

(Говорит тише, с лёгкой, едва заметной горькой усмешкой, наклоняет голову, и вдруг характер повествования меняется. Мужчина замирает, взгляд медленно, тяжело переводится с пола прямо в зал на конкретного зрителя, эффект «слома четвёртой стены»).

А теперь… Хватит, послушай меня, да, ты, тот, кто сидит сейчас в третьем ряду, скрестив ноги. Или ты, забившийся в угол на галёрке, сжимающий в руке смартфон, перестань жевать, опустил глаза. Что, стало не по себе? Мерзко? Вы все сидите здесь, в этом полумраке, и слушаете это как остросюжетный спектакль. Захватывает, да? Исторические детали, физиология, анатомические подробности… Вы смотрите на меня как на актёра, который сейчас договорит свой текст, снимет этот дурацкий реквизит и пойдёт в театральный буфет пить чай. Вы отгородились от меня этой невидимой рампой, поставили между нами воображаемое стекло, мол, это всё там, на сцене, это декорации, это выдумка.

(Встаёт со стула, резко шагает к самому краю сцены, почти переступая линию рампы. Свет лампы бьёт ему в спину, лицо оказывается в глубокой тени, но глаза лихорадочно блестят)

Но стекла нет, нет никакой стены, Я смотрю прямо на тебя, я твой сосед по лестничной клетке, я тот парень, который сегодня утром придержал тебе дверь в метро, я сижу с тобой в одном вагоне, стою за тобой в очереди за кофе. Тот самый запах сырости, дезинфекции и старого железа, о котором я говорил принюхайся, когда в следующий раз окажешься в толпе. Может, это пахнет от меня. А может… от тебя. Вы, чистенькие, правильные, высокогуманные граждане, вы ходите на выборы, рассуждаете в блогах о справедливости, требуете высшей меры для террористов и детоубийц. Вы ставите яростные лайки под новостями о поимке очередного ублюдка. Вы кричите: «Расстрелять! Собаке собачья смерть! Да на электрический стул его!». Вы захлёбываетесь этим праведным, законным гневом. Но вы, трусливые [цензура], никогда не договариваете фразу до конца, вы требуете: «Казнить!». Но вы никогда не добавляете: «Казнить… моими руками». Вы хотите, чтобы это произошло автоматически, по мановению волшебной палочки правосудия, но в том-то и фокус, что автоматически не бывает. Кто-то должен пойти и купить пеньковый трос, кто-то должен развести соль в воде, чтобы намочить губку шлема. Кто-то должен соблюсти правильную дозировку смертельных препаратов в автоматическом инекторе и на нажать кнопку. Кто-то должен смазать пазы гильотины салом, чтобы нож не застрял на середине пути. И кто-то должен зайти в этот блекло-зелёный подвал, встать сзади и нажать на холодный спусковой крючок. Я делаю это, по твоему поручению по твоему согласию, каждый раз, когда ты мысленно подписываешь кому-то смертный приговор, твои пальцы ложатся на рукоятку моего пистолета, со мной за рычаг гильотины держится весь ваш тихий, благополучный, сытый мир. Я твоё тайное альтер-эго, твоё самое грязное, самое честное отражение, я существую только потому, что существуешь ты и твоя потребность в возмездии.

(Делает паузу, атмосфера становится звенящей, голос падает до вкрадчивого шепота, но бьёт как хлыст).

Так что не надо брезгливо морщиться и делать вид, что ты выше этого, мы в этой э... "движухе" полноправные соучредители, мы партнёры, просто у меня спецодежда чуть грязнее. И когда я сегодня ночью спущусь в подвал, (или днём встану на эшафот) и передо мной встанет очередной затылок… знай, что этот выстрел прозвучит (или когда затянется петля на шее жервы) в том числе и от твоего имени. Ну что, вопросы ещё остались? Или тебе теперь до конца жизни будет страшно закрывать глаза в темноте?

(Человек резко разворачивается, бьёт ногой по деревянному стулу, тот с грохотом валится на пол, дампа мгновенно гаснет, полная, оглушающая темнота).
-----------------------------------
*Наган здесь был не случайностью, он десятилетиями оставался привычным оружием армии, милиции и силовых структур. Его конструкция была проста и надёжна: при осечке не требовалось передёргивать затвор достаточно было повторно взвести курок и привести в действие следующий патрон. Стреляная гильза оставалась в каморе барабана, а не выбрасывалась наружу. Для закрытого помещения это означало меньше разлетающихся металлических деталей и более предсказуемое обращение с оружием. У Нагана была и необычная конструкция с надвиганием барабана к стволу при взведении курка. Она уменьшала прорыв пороховых газов и была одной из характерных особенностей этого револьвера. Существовали и специальные приспособления «Брамит», позволявшие снижать звук выстрела, хотя говорить о полной бесшумности такого оружия, конечно, нельзя. Патрон 7,62;38 мм обладал сравнительно умеренной отдачей, а сам револьвер был хорошо знаком тем, кто десятилетиями им пользовался. Для человека, которому приходилось обращаться с оружием снова и снова, привычность механизма была не менее существенна, чем его конструктивные достоинства. Но постепенно в этих же учреждениях всё чаще появлялся ТТ, Тульский Токарева использовал более мощный и высокоскоростной патрон 7,62×25 мм. В отличие от Нагана, у него был восьмизарядный магазин и значительно более быстрая перезарядка: вместо последовательного извлечения гильз и снаряжения барабана достаточно было заменить магазин. Его боеприпас, кроме того, был унифицирован с патронами, применявшимися в советских пистолетах-пулемётах ППД, ППШ и ППС. В годы войны и после неё это делало 7,62×25 мм одним из наиболее массовых пистолетных боеприпасов в стране. Поэтому смена Нагана на ТТ была не каким-то специальным решением именно для расстрелов. Она была частью более общего перевооружения армии и силовых ведомств, одно оружие постепенно вытесняло другое, а старые револьверы ещё долго оставались на службе благодаря своей надёжности и привычности. ТТ имел большую пробивную способность, но это не означало гарантированного мгновенного поражения цели: реальный результат выстрела зависел от множества обстоятельств. В закрытом помещении значение имели прежде всего надёжность, доступность боеприпасов и возможность быстро произвести следующий выстрел при необходимости. Ещё существовал совершенно отдельный, странный для официальной системы фактор личный выбор исполнителя. В воспоминаниях и исследованиях, посвящённых работе советских органов безопасности, встречаются сведения об использовании наряду с отечественными пистолетами иностранных моделей. Среди них упоминаются немецкие Walther и Mauser. В частности, с именем коменданта НКВД Василия Блохина связывают предпочтение некоторых иностранных пистолетов. Причины такого выбора объяснялись практикой: меньшей массой, особенностями отдачи, удобством и тем, насколько быстро оружие нагревалось при длительной стрельбе. Однако конкретные сведения о том, какую именно модель и почему выбирал тот или иной исполнитель, следует рассматривать осторожно документальная база по этому вопросу неоднородна.

‎
‎Ты можешь примерить любую роль:
‎Стать лучше и хуже , беднее, богаче,
‎Стереть переписку, сменить пароль,
‎Наступит завтра - все будет иначе.
‎
‎Ты можешь прикрыться семьей , как щитом ,когда тебе это будет удобно.
‎Детьми , ипотекой и общим котом,
‎что не дают тебе стать свободным.
‎
‎Ты будешь обманут , обманешь сам.
‎Подаришь букет, не вставая с дивана,
‎За жизнью чужой по по "ай-пи"адресам
‎Скрываешь боль потухшим экраном.
‎
‎
‎
‎
‎
‎
‎
‎
‎

Рожденный в вольной стороне,
Он с детства закалял упорство.
Росла уверенность вдвойне,
Когда вступал он в единоборство.

Шагал по пирсу великан,
Мешки чугунные играя.
Ему открылся океан
И ширь неведомого края.

Арена, цирк и яркий свет,
И публика застыла в зале.
Его встречали столько лет,
Ни разу наземь не бросали.

Шёл грозный русский чемпион,
В Париже побеждал упорно.
Склонялся иностранный трон,
Дрожал противник непокорно.

С тяжёлой тростью на руке
Ходил он поступью неспешной,
Как будто витязь на реке,
Спокоен в суете мятежной.

Ни золотом сломить бойца,
Ни лестью подкупить не смели.
Он верен клятве до конца,
Шел прямо к благородной цели.

Его могучее плечо
Встречало бурю очень смело.
Любил он правду горячо,
Верша свое мужское дело.

Проходят долгие года,
Но слава яркая искрится.
Не потускнеет никогда
Его победная страница.

Я вам говорил слова,
Которых вы долго ждали
Молчала вокруг синева,
Ночные и тёмные дали.

А голос дрожал от волненья
Несмело вымолвил: – Люблю!
Пред вами я стал на колени
Я этот миг душой ловлю.

- Ах, встаньте…! Вас я попрошу
К словам я прониклась доверьем
И счастья другого не жду
Хочу, чтобы были вы первым
Судьбою своею за всё заплачу.

Я...
Не старалась слышать:
Что говорят- нам люди
Понять пыталась:
Что же, там хотят?
Что гонит их бежать
Скрываться, буд - то..
И в раковину
Заползти опять.
Я вижу суть!
От этого - так больно!
Меня пустые
Обещания - тревожат...
Ведь пустозвонов
Здесь, до боли много!
А настоящих-
Горстка..
Это-Горе!
Но я ищу!
То серебро, что глубже
И находя-Навеки приростаю!
Люблю я честных
И надёжных- тоже!
Я вижу - Вас!
И очень-Уважаю!

Если в человеке
Нет фундамента
Внутреннего стержня
И запала
Желчный- Он..
Завистливый и маленький
И озлобленный на всех
На мир и правду.
Ведь их видно
Хоть они - не знают...
Зависть -
Как коррозия - страшна!
Если уж попала
На рубашку
Будет...
Испохабленна - спина!

Посвящается всем, кто погиб, жив и помнит…

Как трудно говорить о том, что было,
Слова порой, как гильзы на снегу.
Война прошла. Но сердце не остыло,
И я молчать о ней и ныне не могу!

Бетон вражды. Кровь, брань, и слёзы,
И автоматов выстроенный ряд.
Но даже в камне прорастают розы,
Я это зло, поверь мне, брат!

На фото вижу их – раздетых, безоружных,
Цепь обнажённых, горестных людей.
Им смерть казалась лучше жизни душной,
А мир страшней, чем тысяча смертей!

Под звуки вальса, под чужие крики,
Под пьяный смех озлобленных солдат
Они бросались в проволоку, в смерть – тихо,
И мало кто был жизни страшной рад!

Всё прошлое в слезах. Тот лёд не тает,
Здесь страх лежит на проклятой земле.
А нынче – розы. Розы расцветают,
Как в нашем тихом, маленьком селе!

Сажайте розы, люди! В землю, в память,
Гимн пойте жизни – всем, кто будет жить.
Здесь, у ворот, где небо плачет с нами,
Народ приходит память разбудить!

И жизнь цветёт – упрямо, год за годом,
Назло беде, назло любой войне.
И не уходит память – Слава в этом Богу,
Она живёт в тебе, живёт во мне!

Она саднит, она болит ночами,
Она не отпускает нас с тобой.
И потому – сажайте розы! Сами –
Поверх бетона, злобы. Смерть долой!

А розы пусть цветут к небесной сини,
В цвет красный красят землю – цвет живой.
Ведь если розы вырастают там, где
Была беда! То мир с тобой, со мной!

А если вдруг устанешь ты от боли,
И если дрогнет сердце у тебя…
Приди сюда! Приди и вспомни волю –
Тех, кто погиб, себя не пощадя!

Приди сюда, где проволока в небе,
Где тишина звенит, как сто звенящих струн.
Приди! И посади хотя бы стебель,
Для памяти о тех, кто был при жизни юн!

И ты почувствуешь, как отступает,
Тоска, что камнем виснет на плечах.
Такое только розы исцеляют,
Как слёзы горечи от боли при очах!

Не бойтесь слёз – они святое дело,
Они, как дождь на горестной земле.
Пусть помнят зло на это свете белом,
Чтоб не пришли вновь дни как в той войне!


© Евгений Заикин, 2026 год

Предлагаю послушать прекрасную песню и музыку:
Маутхаузен. Земля, пропитанная болью.