Стихотворения в прозе

Раннее одинокое утро. По небу ползёт свинцовый рассвет, как дурное знаменье, а в сердце — усталая, понурая, тянущаяся нота жизни. Хочется улыбнуться, зажечь искорку тепла — но не хватает сил: будто кто-то злобный обломил ту ветку, где свила гнездо душа. Хочется вдохнуть свежего воздуха, открываю окна — ветер рвёт фонари. На пустой набережной, кажется, кто-то стоит и зовёт меня из далёкой тьмы, но всё напрасно. Я совершенно не слышу голоса. Застывшая в переулке тень, будто сбившаяся с пути, шепчет то, что давно рассказала тишина.

Город смотрит на меня чёрными провалами окон, будто знает заранее всё, что будет сказано чуть позже. Над крышами тянется дым, как забытая чья-то молитва, как чей-то неуслышанный крик. И я смотрю на этот дым, и что-то в нём откликается — не звуком, а той самой тишиной, в которой живёт память обо всём дорогом.

В этом молчанье — не боль, а бережное эхо минувших дней, смешавшееся с обидой уходящей осени, обнажающей не только себя, но и душу. И моя тихая благодарная молитва к Богу за всё, что мне было дано судьбой. Нет, я не разбит унынием. Я знаю, что после затяжных и промозглых дождей будет ещё чистый, искрящийся снег, а затем ворвётся в жизнь весна — с новыми звуками, запахами, красками, чувствами. Но отчего — не могу понять — это утро останется в моей памяти на всю оставшуюся жизнь.

Из земляков моих, кто вышел по Удо,
Был Васька Фирсов. Я ж не знал тогда про то.
Что он уехал не домой, в свой Волгоград.
А по контракту. Как все зэки. В самый ад.

Он позвонил. У нас есть в хате телефон.
«Пока живой, братан!» – хвалился в трубку он.
И тут вдруг взрыв. "Ало! Ало! " - я с нар кричал.
А Васька вскрикнул, захрипел и замолчал.

Через два месяца меня, с бичом Валерой,
Что по сто пятой срок мотал, по части первой.
Вели к хозяину. Был помню понедельник.
Когда вошли, тянул тот пиво «Старый мельник».

Мы как положено с бичом - по стойке смирно.
Нас молчаливо оглядев, хозяин ФСИНа.
Сказал понятливо: «Сидеть вам, ещё долго,
Но есть возможность, заслужить прощенье Бога.

Дела я ваши пролистал. Вы ж, воевали.
В Чечне. Не так ли? Ордена есть. Есть медали.
Не побрякушки. А за мужество и доблесть!
Страна воюет. А вы здесь. Имейте ж, совесть.

Судимость снимем. Восстановим честь и звания.
Там позарез ваш опыт нужен. Ваши знания.
Готовьтесь. Утром после завтрака отправка».
Нас увели. Всю ночь мне снился - Фирсов Васька.

Он говорил…Нет, он шептал, да прямо в ухо:
«Тебе решать. Жизнь на кону твоя, братуха…»
Я головой мотнул и шёпот оборвался.
Вот так в дерьме я этом, сука, оказался.

Валерка бич, погиб. В замес попал. Не выжил.
За день до гибели, сказал он мне, что слышал.
Как Васька Фирсов прошептал ему прям в ухо:
«Мы завтра встретимся. Я жду тебя, братуха…»

Из земляков моих, кто вышел по Удо,
Был Васька Фирсов. Я ж не знал тогда про то.
Что он уехал не домой, в свой Волгоград.
А по контракту. Как все зэки. В самый ад...

Летят маршрутки по проспекту, плюются второпях людьми на остановках. Нацелен их метеовектор пургой подбросить нас до дома.

Пока меня несут порывы заполнить серость дней гитарой, тебе недалеко до срыва. Температура – прихоть гриппа, бьёт в голову, как в барабаны.
Который вечер ты валяешься в постели. Тебе приносят чай с вареньем, окутывают в тёплый плед, и любящий тебя эстет всё обещает: "Скоро будет легче".

Я засыпаю на ходу, работа в ночь – бессолнечный режим, в котором вместо сна – бездумный скроллинг.
Мы в полудрёме и бреду. Несите сонник!
Порядок, хаос – кто наш господин?

Весов две чаши брошены по вымышленным странам,
Детали пазла кто-то разделил по разным людям.
Ты встанешь на ноги – я спрячусь в одеяло.
Пост сдал – пост принял, вечны лишь мечты о чуде.

В ларьках на улицах воспрянет скоро квас. У бочек возродятся продавщицы, что привлекут собой (и квасом) чей-то глаз. В карманах зашевелятся вещицы. Но их не хватит. "Можно переводом? Гроши оставил дома, чесно слово. Я правда, не обманываю вас". В ответ, со вздохом вверх подняв ресницы: "Прощаю. В первый и последний раз".

В зелёных зонах – разнотравье, разнолюдье. Погода всем устроит тест на закалённость.
Приспособленцы ощущают гордость.
Блестят росою камни на распутьях.

И шофера общественного транспорта увидят вновь знакомые колдобины. У каждого водителя особенный, свой ритуал, как просыпаться засветло.

Домой вернувшись с остановки возле парка. Наполнив свой стакан шипучим жидким хлебом, он разнесёт соседям и соседкам слух о весне, что город погрузила в беспорядки. И вновь уйдёт – свидание с рассветом

Сказали нам: мол враг, слабее нас.
Мол он измотан долгими боями.
И коли врежем, мы, ему сейчас,
То будет отдых, кухня с кашей, ну, и баня.

Мы ждали немца, чтоб в конце - то, уж концов,
Добив его, передохнуть. С лица смыть копоть.
Как нам обещано. Но против этого - Кравцов.
Наш особист. В крови солдатской руки чьи, по самый локоть.

Чем вам не банька?! - смеясь, крикнул старшина,
Когда земля вся затряслась при артобстреле.
Все понимали, что ни отдыха, ни сна
Пока не будет. И как водится, терпели.

Сказали нам: мол враг, слабее нас.
Мол он измотан долгими боями.
И коли врежем, мы, ему сейчас,
То будет отдых, кухня с кашей, ну и баня...

Когда-нибудь, я разлюблю тебя,
Забуду тебя навсегда.
От чувств останется лишь пепел,
Не вспомню твоего лица.

Когда-нибудь, забуду о прошлом,
Ни вспомню, даже, кто ты.
Я перестану ненавидеть,
И перестанешь сниться ты

Когда-нибудь! ...
Когда-нибудь.

Разрушая иллюзии, не уповай на везение.
Удача — лишь эхо твоих собственных шагов,
а не подарок судьбы, брошенный с высоты.
Ты сам высекаешь искру из камня,
который зовётся терпением.

Не жди, что стена откроется сама —
ищи дверь, которую не видно за штукатуркой.
Не проси ветер попутный —
учись ставить парус так, чтобы он ловил
даже слабое дыхание.

Каждый раз, когда ты снимаешь маску,
ты отдаёшь себя на милость правде.
И в этом нет поражения —
есть расчистка пути от мусора
чужих обещаний и своих страхов.

Помни: везение — это имя,
которое мы даём своим настойчивым усилиям,
когда они наконец совпадают с моментом.
Но момент не ждёт —
он лишь отмечает твою готовность.

Так что не молись о счастливом билете.
Строй поезд сам, прокладывай рельсы,
и пусть колея будет прямой,
как твой взгляд в зеркало —
без прикрас, без оправданий.

Тогда, даже если небо не расчистится,
ты будешь стоять на земле,
а не висеть в чужих обещаниях.
И в этом — всё.

Сентябрь — художник, что смешал багрец и медь,

И кистью тронул тополя и клёны,

Он учит нас, как надо умереть

Красиво, тихо, в золоте, без стона.

Ещё в садах тяжёлый дух антонов,

И паутина тянется к кустам,

Как нить воспоминаний, что готова

Связать нас с тем, что было тут и там.

Уже туман, как призрак белой ночи,

Ложится на остывшие поля,

И каждый день становится короче,

И холодней, и всё светлей земля.

Дожди идут — не летние, косые,

А мелкие, как бисер на стекле,

И в лужах тонет небо — сине-синее,

Как будто жизнь течёт в ином русле.

Но как хорош сентябрь в своём прощанье!

Он дарит нам янтарь, а не печаль,

И в каждом листе — прощальное сиянье,

И в каждом вздохе — тайная вуаль.

Всё зреет: гроздья, травы, тишина,

Всё клонится к земле, к последней грани,

И в этом клоне — вечная весна

Души, что не боится новой дани.

Шуршит листва под лёгкими шагами,

Как шёпот тех, кто нас давно оставил,

И небо смотрит кроткими глазами

На мир, что всё настойчивей и станет

Прозрачнее, печальнее и выше,

И где-то вдаль уже летит журавль,

И голос его — тоньше, тише, выше,

Чем всё, что мы о жизни сказать вольны.

Сентябрь — не смерть, а лишь предупрежденье,

Что красота — в изменчивости дней,

Что каждый миг — как листопад — мгновенье,

И нет вещей на свете нам родней.

Так примем же его, как приглашенье

К последнему, торжественному балу,

Где свет, и тень, и тихое цветенье

Сплетаются в единую вуаль.

И пусть он — сентябрь — холодною рукой

Снимает с нас летящие одежды,

Мы знаем: в этой осени — покой,

И в этом покое — все наши надежды.

Она пришла из немки, из пыли,

Где прусский ветер гнул тугие сны,

Но в русской мгле, где государи плыли,

Она взошла, как полдень из весны.

Екатерина — имя, что как гром,

Как звон кремлёвский в ясный час полночный,

Она в корону вплавила свой дом

И трон скрепила логикой порочной.

Ей не дарили — брали от неё,

Она же брала — с дерзостью и правом,

И в петербургской мгле своё житьё

Строила, как собор над пепельным державьем.

Она читала Вольтера в тиши,

Когда метель кружила над Невою,

И в этой книжной, шелестящей мгле

Росла империя, рожденная войною.

Закаты, сборы, смотры, пышный двор,

Гвардейцы, фавориты, блеск и злато,

Она вела, как в яростный дозор,

Россию в век, где всё было проклято.

Она дала нам Крым, дала нам Сечь,

Она держала Запад и Восток,

И в этой скачке, полной горьких встреч,

Её дух был, как алмазный молоток.

Но был и час, когда она одна

Смотрела в ночь, задумавшись о троне,

И та далекая, немая тишина

В её груди рождала гром и стоны.

Она любила — но любила власть,

Она дарила — но не без расчета,

И в этом сплаве, где страсть и сласть,

Она была — не королева, а работа.

Екатерина — это век, и это свет,

Что до сих пор в России не погас,

Она в веках, как в зеркале согбенном,

В котором каждый видит свой лишь час.

Она — не просто женщина, не мать,

Она — эпоха, собранная в имя,

И в её гробе не ищи ты снов,

В нём — карта мира, склеенная с силой.

Так пусть горит в её честь тот огонь,

Что разожгла она в имперской чаше,

И если спросит кто — где женский трон,

Скажи: он там, где Екатерина наша.

Ты пришёл из рязанских полей,

Где рожь золотая, как струна,

Ветер пел о судьбе своей

И звенела в душе тишина.

Голубые глаза — как озёра,

В них тонула вся Русь, вся боль,

Ты ходил по стерне, как в соборе,

И целовал полынь, как соль.

Ты любил эту землю до дрожи,

До последней черты, до дна,

Но душа твоя, словно кожа,

Была слишком тонка, обнажена.

Сергей, Сергей, ты писал о берёзах,

О рябинах, о клёнах, о мгле,

Но в твоих стихах — слёзы и грозы,

Словно небо тонуло в земле.

Ты искал ту печаль и свободу,

Что не дали тебе города,

Ты бежал от людского народа

В деревенскую туда, сюда.

Самовар, да гармонь, да девчонка

С лентой алой в тугой косе —

Ты смотрел на неё, как на сон, тонко

В этом мире, где нет чудес.

А потом — Петроград, да эстрада,

Да бокалы с шампанским до дна,

И та ночь, что была, как отрада,

И как гибель — была одна.

Ты не спился — ты просто устал

Быть пророком, поэтом, зверем,

Ты себя на куски раздавал,

Чтобы людям не верить, а верить.

Вот и август, вот и номер гостиницы,

Вот и кровь на запястье — черта,

Ты ушёл в эту ночь, как в скит, и славен

Ты в бессмертье, хоть жизнь — не та.

Есенин, Есенин, ты голубь и лебедь,

Ты трава и огонь, ты весна,

Твои строки — как звонкая стержень,

Что пронзает в нём всё до дна.

Твои клёны всё шепчут над тыном,

Твои девочки в белом стоят,

Ты в России — как свет, что не сгинул,

Ты в душе — как любимый брат.

Не в Париже, не в Нью-Йорке, а в поле,

Где полынь, где берёзки, где стог,

Ты живой — ты с нами, ты в воле,

Ты — наш голос, наш стих, наш Бог.

Пусть звучит твоя песня, как вьюга,

Пусть горит твой рябиновый свет,

Ты не умер, ты просто сюда,

Ты — навек, Есенин, поэт.

Осень — тихая царица в рыжем бархате плаща,

Входит в мир, как входят в храмы, пыль с порога не сметая.

Ветер — скомканный посланник — рвёт последние листы,

Словно письма, что не смели долетать до высоты.

Клён горит свечой багряной у холодного стекла,

Лист дрожит на ветке тонкой, как струна, что не смолкла.

В лужах — зеркала разбиты, в них небесный караван

Проплывает, искажаясь, в позолоте новых ран.

Тучи — тяжкие котомки, набитые серебром,

Тянут нити дождевые к нам, в наш суетный дом.

Капли — бусы, что рассыпал кто-то щедрою рукой,

Их не собрать, не поднять их, не укрыть их под рукой.

Тише шаг — листва хрустит, как бумага под пером,

Это осень пишет повесть о былом и о святом.

В ней — признанья, что не сказаны, и клятвы, что не в срок,

И печаль о том, что лето унеслось, как тот поток.

Сад прощается с плодами — яблок пахнет кислый сок,

Сливы прячутся в корзинах, им теперь не нужен сок.

Только ветки, как скелеты, тянут в небо свой вопрос:

Где же зелень? Где же юность? Где же жизни вечный взнос?

Птицы — тёмные челноки — режут неба синий лёд,

Всё на юг, всё в тёплый берег, где их гнезда ждёт народ.

Клин летит, как стрелка компаса, — и не своротить,

Только песня их прощальная не даёт нам спать и жить.

Лес стоит в промокшей шубе, не снимая до весны,

Он копит в дупле терпенье, как бальзам от всей вины.

Сосны — мачты, что застыли в океане тишины,

Только шишки, как фонарики, в тумане не видны.

Осень учит нас молчанию — в нем есть глубина,

В нем есть мудрость: не всё золото, что блестит из окна.

Мы снимаем с плеч одежды, мы снимаем с глаз пелену,

И находим в тихой горечи — небывалую весну.

Осень — это тишина, в которой слышен сердца стук,

Это мастерская, где куется из терпения — круг.

И когда срывается лист — это не падение, а взлет,

Это мира умиранье, чтоб родился новый год.

Дождь стучит по крышам, как метроном, — считает дни,

Мы в своих домах, как в коконах, тихие огни.

За окном — прощальный танец, за окном — небытие,

Но в душе — не увяданье, а рожденье и питьё.

Вот она, пора безмолвья, пора ясности и сна,

И пока земля остынет, будет жизнь одна, одна.

И в безлистых этих ветках — истина не меньше той,

Что весной в цветенье пышном, в летней яркой суете.

Осень — честная беседа между небом и землей,

Где слова не нужно прятать за притворной красотой.

Принимай её, как примут — чашу горькую до дна,

И тогда в ней откроется — не пустыня, а страна.

В одном далёком лесу, где деревья шептали тайны ветру, а ручьи напевали утренние песни, жил любопытный ёжик по имени Пушистик. Он был не такой, как все: больше всего на свете Пушистик мечтал увидеть море.
Остальные лесные жители только пожимали плечами: «Зачем тебе море, Пушистик? У нас тут и так хорошо — грибы, ягоды, уютные норки!» Но ёжик не сдавался. Он расспрашивал перелётных птиц, изучал карту, нарисованную углём на большом камне у реки, и копил крошки сушёных яблок в дорогу.
Однажды ранним утром, когда роса ещё блестела на травинках, Пушистик собрал свой маленький рюкзачок и отправился в путь. Дорога была непростой: ему пришлось перебраться через бурную речку по шаткому мосту из веток, проползти под колючими кустами и даже переждать грозу в уютной пещере, где он познакомился с мудрой старой совой.
Сова сказала: «Путь к мечте — как спираль: иногда ты будто кружишь на месте, но на самом деле поднимаешься всё выше». Пушистик запомнил эти слова и шёл дальше.
И вот, на седьмой день путешествия, деревья вдруг расступились, воздух наполнился солоноватым запахом, а впереди заблестело что то огромное и синее. Это было море! Волны ласково катились к берегу, чайки кружили над головой, а солнце отражалось в воде тысячами золотых искр.
Пушистик замер от восторга. Он понял, что все трудности дороги стоили этого мгновения. С тех пор он часто возвращался к морю, а своим друзьям рассказывал такие удивительные истории, что даже самые осторожные лесные жители начали мечтать о собственных
приключениях.

На краю села — избушка. В ней тасуются коты: главный — Рыжик с серым ушком — небывалой красоты!
Смелость лезет вон из кожи у фартового кота, Фабрикант уснуть не может, хотя прыть давно не та!
Он грустит: его соседи форте предпочли пиано. Даже Рыжик — шеф, в цвет меди, заиграл на фортепьяно!
Он не лазит по деревьям, не копает в огороде, не рычит, как рысь с медведем, что весною он свободен!
Жмётся он к дорожкам ближе, не идёт напропалую, мокрый снег, как вату лижет он, метлой, не озоруя.
Если снега — кот наплакал, Рыжик мило улыбнётся, не хитрит он, как макака. Хорошо ему живётся!
Что не скажешь о Батоне. Ты попробуй, в шутку тронь! И вмиг лягнёт подружка Пони: с ним живёт в одном в загоне.
С ослепительной улыбкой знает он, что счастье зыбко в предвкушении весны, когда бесятся коты.
И пускай грустит зима, всем сегодня не до сна: словно девица красна на порог спешит Весна!
Кот Василий — звездочёт! Всех котов взял на учёт. Центу оказал почёт, разрешив ему — в нечёт
заходить по четвергам к обленившимся котам: заставлять ловить мышей, а лентяев гнать взашей!
— Мышек делим между нами, не гони волну, Цунами, - звездочёт сказал коту, когда выбрал Цент не ту!
— Ты, Василий, заскучал?
Кот Василий не смолчал, Центу в ухо проурчал:
— А иди-ка, ты, за будку, погуляй одну минуту там, где главный Управдом пёс серьёзный, с кличкой Том!
А у кошек — ералаш! Кто здесь свой, а кто — не наш?
Рыжик всех перехитрил: мясом кошек накормил! А сметаной — иностранцев, чтобы не было здесь танцев.
Ночью песни пели хором Сфинкс, Британцы за забором! Им ИИ* помочь решил: Гимн Габона предложил.
Как услышали коты и попрятали хвосты: кто — на крышу, кто — в подвал, чтобы Том их не видал.
Рыжик ищет: где же тапки? В луже мокнут чьи-то лапки! Городские! Что с них взять? Надо срочно в избу звать!
— Заходите, гости, в дом, отдыхайте! А потом: ждут лопаты — за углом! — будем с крыши снег сметать. А сейчас бегом в кровать!
— Мурка, сколько можно спать?
Снится Мурке, что ей — двадцать, на мышей у Мурки — чих. Мышек ей принёс Фатих, чтоб пред нею оправдаться — не писал Лимону стих!
Март стучится громко в двери: тук - тук - тук! Вчера — молчал. А я верю и не верю: по нему весь год скучал!
Вот и всё! Зиме — конец! Март конечно же, юнец: он ручьём в Апрель журчит, в май цветущий — тучкой мчит!
Весна — вам это — не хухры! Везде развесила махры: на деревьях, на кустах, песнь поёт весёлый птах.
А в лесу в валежнике зацвели подснежники!

ИИ* — искусственный интеллект;
форте* — громко;
пиано — тихо;
Габон* — государство в Центральной Африке.

Пепелится дотлевшая на закате кромка неба.

Смеркается.

Изумрудная трава, сапфировая высь, бисер хрустальной росы.

Обугленые облака скользят над рваным горизонтом.

Прохладно, но хорошо.

Вдали трасса пререкается с лесом. Где-то загораются звёзды. Слышен запах дождя.

А мы стоим.
Втроём.
Молча.

Смотрим, как вместе с солнцем догорают остатки последней весны, проведённой вместе...

А затем смеёмся.

28.05.2026

Насладившись бабьим летом, мой Сентябрь шагает в Осень: налетит нежданно ветром, загребёт листву и просинь и схлестнётся с тучей в схватке: вздрогнет серый полог неба, вспоротый под всхлипы ветра; и сверкнёт разряд небесный — сотней тысяч вольт из бездны.
И прошьёт он насквозь корни, ствол приземистого дуба, ясень вспыхнет на пригорке. Затрещит отливом сини, побежит, шипя по травам красно сизый страстный пламень — по стволу сосны под горкой.
Воздух, разъярённый ветром вдруг взметнётся ввысь — в колодец, вздыбится как иноходец, вспучит в небе облака. И прольют дождём все тучи на дубравы, рощи, кручи, березняк, где голы пущи.
От Рязани и до Коми редко ты увидишь ясень, и пусть день сегодня ясен — дуб пропитан едким дымом и изгваздан чёрной сажей. Долго будут плыть по небу завитки из грязной пряжи.
Копоть дыма, растекаясь, тая — пеплом оседлает павшую ничком листву. Тучи, выплакав до капли все слезинки, прочь умчатся. И наступит тишина неестественно немая. Напитавшись не уютом, поспешат часы по кругу сквозь унылость циферблата!
Расплескав тоску по небу, морось грустью разольётся! И подует ветер свежий! Задрожат стволы осинок, как простуженные листья, измалёванные смолью, вмиг покинут свой предел. К ним заглянет в гости Нежить.
По утрам на сухостое заблестит слезою иней. Мой Сентябрь шагает в ливни. Я за ним — в его удел!

Рыбы. Миллионы рыб: они как глыбы льда дрейфуют над пучиной океана, по водам рек, озёр, морей. Отражая блеск кораллов, ничего не говорят: пустое сердце, тело, взгляд. Им бы лишь скорей, скорей достичь их цели, сделать ряд, толпу на нерест. Расплодиться, чтобы съесть их было проще и приятней. И так другим невероятно наблюдать за их потоком, стоя вдалеке, смотря из окон на соседний водоём, в котором небо, солнце, дом представляются узором. И задаются все вопросом: "Куда плывут сквозь тонны вод все эти жабры с чешуёй? Зачем толкает сильный хвост их тело вдоль реки, под мост, за лес, за горы, в океан?" — произносит человек, и идёт поплавать сам. Смотрит он на солнце, небо, что как море в синеве. Идет к машине, что плывёт по трассе и дороге. На тротуаре пешеходы: стоят в толпе, а светофоры не решаются сказать, чтоб разошлись пред ними воды, и прошли они вперёд. На небе быстро самолёт промчал, разрезав море белой пеной. А тем временем сирены заиграли: радио машины разразилось звуком. По новостям, слегка с испугом, диктор произнёс, что сотни рыб из водных гнёзд все устремились к нам на сушу.

«Ах, простите эту шутку,
Осталось всё, как было прежде:
Рыбы, море, побережье,
Человечий океан»

«Вся жизнь насмарку, - мне вчерась признался друг,
Когда мы пили самогоночку на даче.
- Жена ушла. Замкнулся, чёртов круг!
Вокруг меня!» - Кричал он чуть не плача.

Добавив: «В хате, грамма нет еды.
Бельё не стирано, посля её ухода.
Ты подскажи, как выйти, Коля, из беды?!"
"Давно ушла?"- спросил его я. Тот: "С полгода..."

Я ж, глядя на него, уставшим взглядом,
Какие подобрать слова, клянусь, не знал.
От сердца чтобы. Не казались чтобы ядом,
И кое-как, в своей душе их отыскал.

Я рассказал ему, что мать лежачая.
Что разрываюсь, меж работой, и меж ей.
И что пощады, у судьбы себе не клянчил, я.
Ну, а в конце сказал ему, куда ясней:

«Мне на тебя, смотреть противно, Вася!
Расправь-ка плечи. Всё наладится. Погодь.
А что касательно жены твоей, Настасьи...
Я тебе так скажу - отрезанный ломоть…»

Мужчины тоже умеют замечать конец.
Просто мы иногда молчим о нём так долго,
будто молчание может отменить закат.
Я не стану держать тебя дверью, виной, обещаниями.
Не стану просить: «останься навсегда».
Навсегда — слишком громкое слово для этого дома,
для музыки в наушниках, для поздней ночи.
Но если уже не любишь —
притворись моим солнцем ещё немного.
До рассвета. До первого утреннего света.
Сядь ближе. Не объясняй ничего.
Пусть твоя голова снова будет у моего плеча,
как будто мир не успел нас испортить.
Согрей меня так, как греют последний подъездный фонарь,
последний вагон, последнее окно в чужом доме,
когда идёшь один и почему-то веришь:
там, за стеклом, ещё кто-то ждёт.
А утром можешь уйти. Мы выдержим.
Ведь мы научились жить и с меньшим количеством света.
Просто не выключайся во мне прямо сейчас —
дай этой ночи закончиться не темнотой.
Я знаю: солнце садится. В этом его правда.
Но самое страшное — не закат.
Самое страшное — когда оно ещё светит,
а ты уже понимаешь, что это не для тебя.

Декабрь. 1941 год.

Он для меня, на той войне, был как отец,
Да и в атаку, всегда рядышком бежали.
Остался в памяти моей бой за Елец,
Где мы друг друга, навсегда, всё ж потеряли.

Стояла снежная, морозная зима.
Сдав немцу город, наша армия, в остатке,
Сгруппировавшись, обогревшись у огня,
В Елец вернулась. Чтобы вновь схлестнуться в схватке!

И трое суток, невзирая на потери,
Мы, как те волки, что нарвавшись на медведя,
Клыками впившись в обезумившего зверя,
Спускали кровь ему, вися на нём, и бредя.

Отбили город, да легли ничком. Слоями!
Часть в рукопашных: те, что вспороты штыками.
А те, что горками лежали, али копнами,
Те, были скошены огнями пулемётными.

Он для меня, на той войне, был как отец,
Да и в атаку, всегда рядышком бежали.
Остался в памяти моей бой за Елец,
Где мы друг друга, навсегда… всё ж потеряли…

За порогом старого дома гремит огромный мир. Его суета не исчезла сразу — она просочилась внутрь тяжелым, невидимым шлейфом усталости, накопленной годами взрослой жизни.

Комната казалась удушающе тесной. Их больше нет... Воздух внутри влажный и липкий, как плотный предгрозовой туман, который оседает на коже и мешает сделать полноценный вдох. Тяжелые бревенчатые стены, хранившие естественный цвет потемневшего от времени дерева, словно подступают вплотную. Окружая со всех сторон, они давят так осязаемо, что, кажетсяь, еще чуть-чуть — и перехватит дыхание. Боль, копившаяся внутри, больше не вмещается: глухие, раскаты вырываются из самой груди, отзываясь эхом в притихших комнатах.

На стене бескомпромиссно и жестко отсчитывают секунды старые часы. Их маятник не просто двигается, он безжалостно отмеряет утекающие мгновения, напоминая о вечной спешке, от которой нигде невозможно укрыться.

В дальнем углу темнеет давно забытая печь. Она притягивает взгляд вопреки царившему вокруг оцепенению, словно обещая избавление от давящей сырости и маня едва уловимым теплом. И стоило лишь вглядеться в её глубинную темноту, как там, будто сами по себе, весело подмигнули и заплясали оранжевые, пунцовые и чернично-синие огоньки. Время от времени они взрывались мириадами искр, и раздавался задорный, сухой треск сгорающих поленьев. Этот звук пахнет печёной картошкой, свежим хлебом и дымком лесного костра, вытесняя липкую тяжесть и незаметно согревая каждый уголок.

У самого окна в глубокой тени замерло пузатое кресло-качалка. Сначала оно казалось совершенно неподвижным и безмолвным, словно сиротливо приглашая сесть и разделить эту пустоту. Но стоило опуститься в его знакомые, глубокие объятия, как деревянный каркас мягко подался назад. Подчиняясь этому движению, кресло ожило и в такт часам наполнило пространство звуком. Их созвучие — глухой стук маятника и тихий, родной скрип — переливалось в убаюкивающий мотив старой колыбельной. «Скрип-скрип, тик-так», — пели они хором, постепенно утихомиривая душевное напряжение, унося боль и накопленную усталость.
И вот уже тот самый солнечный зайчик от дедушкиных наручных часов, который когда-то казался самым быстрым существом на свете, заскользил по полу. Его мягкий, шуршащий шаг вдруг снова обрел странную, непривычную отчетливость. Озорной янтарный зверек прыгал с половика на комод, оставляя за собой дорожку из искрящихся золотых пылинок. В его бесшумных прыжках отчетливо послышалось эхо былых дней, раскатившееся далеким, заливистым детским смехом.Когда солнечный зайчик коснулся края чашки на круглом столе, он разлетелся на тысячи осколков, отразившись от поверхности чая, сваренного когда-то заботливой бабушкиной рукой из мятных листьев и ягод дикой малины. Хрустальные лазурные и розовые блики заплясали по потолку, как настоящие поющие звезды. Пространство вспыхнуло чистыми красками беззаботного прошлого.