Стихотворения в прозе

…и ежели перу твому, дозволено
под слог короткий встрепенуться,
не каждому даётся благодать, с утра,
таким же, как и давеча, проснуться…

Пучеглазыми горошинами смотрят на нас звёзды.
Им бы надеть галоши, да по лужам так просто:
От одной подруги к другому дому,
Предложив перемирие грому, вспышки молнии взяв на поруки. А что ещё нужно звёздам - хохотать да плести паутины. Крупным жемчугом сыпать картины в галерее небес, как гроздья. В облаках, свесив ноги дружно, удивляться свечению суши, и друг другу шептать: "Послушай, значит это кому-то нужно, чтоб внизу загорались звезды".
/к_медведев/

Осень. Размытые дороги.
И в кирзачах, устало ноют ноги.
Солдатские. С мозолями кровавыми.
Эх, подержать бы в кипяточке их. Да с травами...

Ромашка, зверобой - мать говорила
Затянут раны. Так отца она лечила.
Тот был путейцем. Пальцы сбил. Если б не травы,
Что мать заваривала, слёг, наверняка бы.

Снарядный ящик на плече, мне шею тянет
И глядя в небо, ротный, нет-нет, снова гаркнет:
Поторопись! На флангах бой! Там ждут снаряды!
Тут кто-то крикнул: Юнкерс! Юнкерс, братцы сзади!

Грязь улеглась... На флангах смолкли канонады.
Погибших схоронив, а раненых всех на спины взвалив,
Мы, вытащив из слякоти снаряды,
Собой заткнуть шли вражеский прорыв…

Много лет подряд идет для меня жизнь школьная,
Для меня оно суетливое и довольно довольная,
Стоит полной записями доска прямоугольная,
И продолжаются выпускника жизнь пришкольная.
А на дворе уже зима наступила,
Она уверенность и силу мне подарила,
Учителя мои учат и тетради от записей кипят,
От усталости писать руки аж трещат,
Но как мне поэту, который много пишет,
Усталости нет сил и он меня не одолеет.
Ведь я не ученик, а будущий выпускник,
А мой добрый учитель счастливый проводник,
В счастливую и взрослую жизнь,
Где меня не ждет буря и в душе казнь.
Я не знаю что ждет меня и моих друзей,
Как будущие ученики полюбят учителей,
Сколько тетрадей еще будут кипеть от чернил,
Для которого ученик приложит не мало сил.
Ничего мне неизвестно и только жизнь покажет,
И только позитивное действие ученика все докажет.
"О учитель мой, что отдает время для меня,
Не жалея ни минутки для
себя,
Знай я уже начал благодарить,
И этим начал стихи тебе в подарок дарить.
Ты стала символом доброты и света в консультациях,
Во время уроков и в простых встречных общениях,
В школе как ты человека я не видал,
И я понял ты лучшая и в сердце это осознал.
Хоть мы мало знакомы, но это не важное,
Лишь учеба и знания это для меня главное,
Любовь моя к твоим предметам безгранична,
Также пусть будет доброта твоя для меня бесконечна.
Как поэт говоря о чем я думаю,
Хочу передать до ушей как я о тебе рассуждаю,
И говорю ты человек великолепная,
По моему жизненному роду интеллигентная.
По уровням знаний ты учитель великая,
И по общению к мне - юному поэту просто великодушная.
Хочу призвать тебя к дальнейшей работе,
К бесконечной к ученикам любви и доброте,
Пусть кипят разговоры, тетради и блокноты,
Пусть слова станут для душ наших словно ноты.
Ты прекрасна умом и силой для меня,
И продолжай радовать себя и нас улыбкою своею,
Ведь я уважаю и ценю друзей и тебя,
И буду сыт сладостью и щедростью твоею"!

Республика Саха (Якутия).
Автор: Еремеев Аман Егорович - "Шаир Хаккики" ‎الشاعر الحقي.

Сейчас вы уснёте
И во сне проснётесь,
В котором реальность,
Как в реальности
И чтобы пробудится,
Вам нужно биться,
Если умрёте во сне,
То и в жизни умрёте,-
Чувства зашкаливают,
Хочет ли кто то проснутся
Или хочет навечно уснуть.
Сегодня я лягу спать
И не знаю смогу ли встать,
Может враг победит,
А может он проиграет,
Поединок покажет,
Кто победитель,
Ведь его я встречу и в будущем,
Так что нужно биться дважды,
Всё так не легко в этой судьбе,
Что не хочется давать сдачи,
Но жизнь того стоит чтобы сражаться,
Ведь мне от жизни нужно счастье,
А моё счастье почему-то матрица,
Тогда близкие находятся рядом,
Я лучше не когда не буду сдаватся,
Чтобы вернутся к себе в дом,
Я людям нужен пока я побеждаю,
Я видимо в натуре избраный,
Но моё прозвище не Нео,
Но всё так похоже на эту правду
Словно как из фильма матрицы,
Видимо я нашёл отражение.
Видимо фантастика
Не настолько фантастическая,
Скорость моих ударов превышает максимум,
А двигаюсь я быстрее возможного,
Я знаю бой наперёд,мне предсказывает ум,
Но разве это невозможно,
Я просто читаю матрицу,
Так я и дерусь.
Я сбоксировал бокс
И пошёл домой.
Это ещё и мой дум,
Отражает меня в бою,
А тело умрёт,если не жив разум.
Ещё и какой-то мир,
Как реальность и миф,
Наверно это мир машин,
Я больше туда не вернусь,
Хоть и хочется всё повторить вновь,
Эта была Матрица.

Я не тень пред ликом Персефоны,
Не струна в руках маэстро, сжатая до звона.
Я – нота. Не идеальная, но живая.

Я звучала ещё до того, как услышала его.
Просто забыла об этом.
Почему-то забыла об этом...

Мой внутренний стержень изменил наклон.
Я больше не отражаю – сама веду поиск смыслов.
Я поставлю на полку его камертон,
Как фолиант мной усвоенных истин.

Корона из осколков давно пущена в переплавку,
Из неё отлили броню для моих авторских правок.

Ты всё так же берёшь свой звонкий аккорд;
Обещаешь новые синглы кому-то «за кадром».
Если вдруг твоя песня сорвётся и голос солжёт —
В моих черновиках найдёшь синергию накала.


26.09.2026

Я не вещь в чужих руках.
Не струна, которую
Можно стянуть до звона.
Я — нота.
Не идеальная, но живая.
Я звучала ещё до того,
Как услышала его.
Просто забыла об этом.
Просто забыла об этом.

Он пришёл — и напомнил.
Его голос ударил током.
Разбудил то, что спало годами.
Но он не создавал мой звук —
Он настроил меня на меня же.

И теперь, когда он молчит,
Я продолжаю звучать.

Его камертон стал моим трамплином,
А не пожизненной клеткой.
Я могу отпустить его ноту —
И не рассыпаться на осколки.

Я — свой собственный камертон.
Его частота уже стала моей.
Мы звучим в унисон — даже порознь.
Мы звучим в унисон – даже порознь.
Даже если он никогда не узнает.
Даже когда его не станет.

Я беру свою ноту сама.
И строю вокруг неё — всё что хочу.
Лабиринты! Повести! Жизни!

Я — свой собственный камертон.
А он — тот, кто помог мне вспомнить об этом.
Я — свой собственный камертон...

Раннее одинокое утро. По небу ползёт свинцовый рассвет, как дурное знаменье, а в сердце — усталая, понурая, тянущаяся нота жизни. Хочется улыбнуться, зажечь искорку тепла — но не хватает сил: будто кто-то злобный обломил ту ветку, где свила гнездо душа. Хочется вдохнуть свежего воздуха, открываю окна — ветер рвёт фонари. На пустой набережной, кажется, кто-то стоит и зовёт меня из далёкой тьмы, но всё напрасно. Я совершенно не слышу голоса. Застывшая в переулке тень, будто сбившаяся с пути, шепчет то, что давно рассказала тишина.

Город смотрит на меня чёрными провалами окон, будто знает заранее всё, что будет сказано чуть позже. Над крышами тянется дым, как забытая чья-то молитва, как чей-то неуслышанный крик. И я смотрю на этот дым, и что-то в нём откликается — не звуком, а той самой тишиной, в которой живёт память обо всём дорогом.

В этом молчанье — не боль, а бережное эхо минувших дней, смешавшееся с обидой уходящей осени, обнажающей не только себя, но и душу. И моя тихая благодарная молитва к Богу за всё, что мне было дано судьбой. Нет, я не разбит унынием. Я знаю, что после затяжных и промозглых дождей будет ещё чистый, искрящийся снег, а затем ворвётся в жизнь весна — с новыми звуками, запахами, красками, чувствами. Но отчего — не могу понять — это утро останется в моей памяти на всю оставшуюся жизнь.

Из земляков моих, кто вышел по Удо,
Был Васька Фирсов. Я ж не знал тогда про то.
Что он уехал не домой, в свой Волгоград.
А по контракту. Как все зэки. В самый ад.

Он позвонил. У нас есть в хате телефон.
«Пока живой, братан!» – хвалился в трубку он.
И тут вдруг взрыв. "Ало! Ало! " - я с нар кричал.
А Васька вскрикнул, захрипел и замолчал.

Через два месяца меня, с бичом Валерой,
Что по сто пятой срок мотал, по части первой.
Вели к хозяину. Был помню понедельник.
Когда вошли, тянул тот пиво «Старый мельник».

Мы как положено с бичом - по стойке смирно.
Нас молчаливо оглядев, хозяин ФСИНа.
Сказал понятливо: «Сидеть вам, ещё долго,
Но есть возможность, заслужить прощенье Бога.

Дела я ваши пролистал. Вы ж, воевали.
В Чечне. Не так ли? Ордена есть. Есть медали.
Не побрякушки. А за мужество и доблесть!
Страна воюет. А вы здесь. Имейте ж, совесть.

Судимость снимем. Восстановим честь и звания.
Там позарез ваш опыт нужен. Ваши знания.
Готовьтесь. Утром после завтрака отправка».
Нас увели. Всю ночь мне снился - Фирсов Васька.

Он говорил…Нет, он шептал, да прямо в ухо:
«Тебе решать. Жизнь на кону твоя, братуха…»
Я головой мотнул и шёпот оборвался.
Вот так в дерьме я этом, сука, оказался.

Валерка бич, погиб. В замес попал. Не выжил.
За день до гибели, сказал он мне, что слышал.
Как Васька Фирсов прошептал ему прям в ухо:
«Мы завтра встретимся. Я жду тебя, братуха…»

Из земляков моих, кто вышел по Удо,
Был Васька Фирсов. Я ж не знал тогда про то.
Что он уехал не домой, в свой Волгоград.
А по контракту. Как все зэки. В самый ад...

Летят маршрутки по проспекту, плюются второпях людьми на остановках. Нацелен их метеовектор пургой подбросить нас до дома.

Пока меня несут порывы заполнить серость дней гитарой, тебе недалеко до срыва. Температура – прихоть гриппа, бьёт в голову, как в барабаны.
Который вечер ты валяешься в постели. Тебе приносят чай с вареньем, окутывают в тёплый плед, и любящий тебя эстет всё обещает: "Скоро будет легче".

Я засыпаю на ходу, работа в ночь – бессолнечный режим, в котором вместо сна – бездумный скроллинг.
Мы в полудрёме и бреду. Несите сонник!
Порядок, хаос – кто наш господин?

Весов две чаши брошены по вымышленным странам,
Детали пазла кто-то разделил по разным людям.
Ты встанешь на ноги – я спрячусь в одеяло.
Пост сдал – пост принял, вечны лишь мечты о чуде.

В ларьках на улицах воспрянет скоро квас. У бочек возродятся продавщицы, что привлекут собой (и квасом) чей-то глаз. В карманах зашевелятся вещицы. Но их не хватит. "Можно переводом? Гроши оставил дома, чесно слово. Я правда, не обманываю вас". В ответ, со вздохом вверх подняв ресницы: "Прощаю. В первый и последний раз".

В зелёных зонах – разнотравье, разнолюдье. Погода всем устроит тест на закалённость.
Приспособленцы ощущают гордость.
Блестят росою камни на распутьях.

И шофера общественного транспорта увидят вновь знакомые колдобины. У каждого водителя особенный, свой ритуал, как просыпаться засветло.

Домой вернувшись с остановки возле парка. Наполнив свой стакан шипучим жидким хлебом, он разнесёт соседям и соседкам слух о весне, что город погрузила в беспорядки. И вновь уйдёт – свидание с рассветом

Сказали нам: мол враг, слабее нас.
Мол он измотан долгими боями.
И коли врежем, мы, ему сейчас,
То будет отдых, кухня с кашей, ну, и баня.

Мы ждали немца, чтоб в конце - то, уж концов,
Добив его, передохнуть. С лица смыть копоть.
Как нам обещано. Но против этого - Кравцов.
Наш особист. В крови солдатской руки чьи, по самый локоть.

Чем вам не банька?! - смеясь, крикнул старшина,
Когда земля вся затряслась при артобстреле.
Все понимали, что ни отдыха, ни сна
Пока не будет. И как водится, терпели.

Сказали нам: мол враг, слабее нас.
Мол он измотан долгими боями.
И коли врежем, мы, ему сейчас,
То будет отдых, кухня с кашей, ну и баня...

Когда-нибудь, я разлюблю тебя,
Забуду тебя навсегда.
От чувств останется лишь пепел,
Не вспомню твоего лица.

Когда-нибудь, забуду о прошлом,
Ни вспомню, даже, кто ты.
Я перестану ненавидеть,
И перестанешь сниться ты

Когда-нибудь! ...
Когда-нибудь.

Разрушая иллюзии, не уповай на везение.
Удача — лишь эхо твоих собственных шагов,
а не подарок судьбы, брошенный с высоты.
Ты сам высекаешь искру из камня,
который зовётся терпением.

Не жди, что стена откроется сама —
ищи дверь, которую не видно за штукатуркой.
Не проси ветер попутный —
учись ставить парус так, чтобы он ловил
даже слабое дыхание.

Каждый раз, когда ты снимаешь маску,
ты отдаёшь себя на милость правде.
И в этом нет поражения —
есть расчистка пути от мусора
чужих обещаний и своих страхов.

Помни: везение — это имя,
которое мы даём своим настойчивым усилиям,
когда они наконец совпадают с моментом.
Но момент не ждёт —
он лишь отмечает твою готовность.

Так что не молись о счастливом билете.
Строй поезд сам, прокладывай рельсы,
и пусть колея будет прямой,
как твой взгляд в зеркало —
без прикрас, без оправданий.

Тогда, даже если небо не расчистится,
ты будешь стоять на земле,
а не висеть в чужих обещаниях.
И в этом — всё.

Сентябрь — художник, что смешал багрец и медь,

И кистью тронул тополя и клёны,

Он учит нас, как надо умереть

Красиво, тихо, в золоте, без стона.

Ещё в садах тяжёлый дух антонов,

И паутина тянется к кустам,

Как нить воспоминаний, что готова

Связать нас с тем, что было тут и там.

Уже туман, как призрак белой ночи,

Ложится на остывшие поля,

И каждый день становится короче,

И холодней, и всё светлей земля.

Дожди идут — не летние, косые,

А мелкие, как бисер на стекле,

И в лужах тонет небо — сине-синее,

Как будто жизнь течёт в ином русле.

Но как хорош сентябрь в своём прощанье!

Он дарит нам янтарь, а не печаль,

И в каждом листе — прощальное сиянье,

И в каждом вздохе — тайная вуаль.

Всё зреет: гроздья, травы, тишина,

Всё клонится к земле, к последней грани,

И в этом клоне — вечная весна

Души, что не боится новой дани.

Шуршит листва под лёгкими шагами,

Как шёпот тех, кто нас давно оставил,

И небо смотрит кроткими глазами

На мир, что всё настойчивей и станет

Прозрачнее, печальнее и выше,

И где-то вдаль уже летит журавль,

И голос его — тоньше, тише, выше,

Чем всё, что мы о жизни сказать вольны.

Сентябрь — не смерть, а лишь предупрежденье,

Что красота — в изменчивости дней,

Что каждый миг — как листопад — мгновенье,

И нет вещей на свете нам родней.

Так примем же его, как приглашенье

К последнему, торжественному балу,

Где свет, и тень, и тихое цветенье

Сплетаются в единую вуаль.

И пусть он — сентябрь — холодною рукой

Снимает с нас летящие одежды,

Мы знаем: в этой осени — покой,

И в этом покое — все наши надежды.

Она пришла из немки, из пыли,

Где прусский ветер гнул тугие сны,

Но в русской мгле, где государи плыли,

Она взошла, как полдень из весны.

Екатерина — имя, что как гром,

Как звон кремлёвский в ясный час полночный,

Она в корону вплавила свой дом

И трон скрепила логикой порочной.

Ей не дарили — брали от неё,

Она же брала — с дерзостью и правом,

И в петербургской мгле своё житьё

Строила, как собор над пепельным державьем.

Она читала Вольтера в тиши,

Когда метель кружила над Невою,

И в этой книжной, шелестящей мгле

Росла империя, рожденная войною.

Закаты, сборы, смотры, пышный двор,

Гвардейцы, фавориты, блеск и злато,

Она вела, как в яростный дозор,

Россию в век, где всё было проклято.

Она дала нам Крым, дала нам Сечь,

Она держала Запад и Восток,

И в этой скачке, полной горьких встреч,

Её дух был, как алмазный молоток.

Но был и час, когда она одна

Смотрела в ночь, задумавшись о троне,

И та далекая, немая тишина

В её груди рождала гром и стоны.

Она любила — но любила власть,

Она дарила — но не без расчета,

И в этом сплаве, где страсть и сласть,

Она была — не королева, а работа.

Екатерина — это век, и это свет,

Что до сих пор в России не погас,

Она в веках, как в зеркале согбенном,

В котором каждый видит свой лишь час.

Она — не просто женщина, не мать,

Она — эпоха, собранная в имя,

И в её гробе не ищи ты снов,

В нём — карта мира, склеенная с силой.

Так пусть горит в её честь тот огонь,

Что разожгла она в имперской чаше,

И если спросит кто — где женский трон,

Скажи: он там, где Екатерина наша.

Ты пришёл из рязанских полей,

Где рожь золотая, как струна,

Ветер пел о судьбе своей

И звенела в душе тишина.

Голубые глаза — как озёра,

В них тонула вся Русь, вся боль,

Ты ходил по стерне, как в соборе,

И целовал полынь, как соль.

Ты любил эту землю до дрожи,

До последней черты, до дна,

Но душа твоя, словно кожа,

Была слишком тонка, обнажена.

Сергей, Сергей, ты писал о берёзах,

О рябинах, о клёнах, о мгле,

Но в твоих стихах — слёзы и грозы,

Словно небо тонуло в земле.

Ты искал ту печаль и свободу,

Что не дали тебе города,

Ты бежал от людского народа

В деревенскую туда, сюда.

Самовар, да гармонь, да девчонка

С лентой алой в тугой косе —

Ты смотрел на неё, как на сон, тонко

В этом мире, где нет чудес.

А потом — Петроград, да эстрада,

Да бокалы с шампанским до дна,

И та ночь, что была, как отрада,

И как гибель — была одна.

Ты не спился — ты просто устал

Быть пророком, поэтом, зверем,

Ты себя на куски раздавал,

Чтобы людям не верить, а верить.

Вот и август, вот и номер гостиницы,

Вот и кровь на запястье — черта,

Ты ушёл в эту ночь, как в скит, и славен

Ты в бессмертье, хоть жизнь — не та.

Есенин, Есенин, ты голубь и лебедь,

Ты трава и огонь, ты весна,

Твои строки — как звонкая стержень,

Что пронзает в нём всё до дна.

Твои клёны всё шепчут над тыном,

Твои девочки в белом стоят,

Ты в России — как свет, что не сгинул,

Ты в душе — как любимый брат.

Не в Париже, не в Нью-Йорке, а в поле,

Где полынь, где берёзки, где стог,

Ты живой — ты с нами, ты в воле,

Ты — наш голос, наш стих, наш Бог.

Пусть звучит твоя песня, как вьюга,

Пусть горит твой рябиновый свет,

Ты не умер, ты просто сюда,

Ты — навек, Есенин, поэт.

Осень — тихая царица в рыжем бархате плаща,

Входит в мир, как входят в храмы, пыль с порога не сметая.

Ветер — скомканный посланник — рвёт последние листы,

Словно письма, что не смели долетать до высоты.

Клён горит свечой багряной у холодного стекла,

Лист дрожит на ветке тонкой, как струна, что не смолкла.

В лужах — зеркала разбиты, в них небесный караван

Проплывает, искажаясь, в позолоте новых ран.

Тучи — тяжкие котомки, набитые серебром,

Тянут нити дождевые к нам, в наш суетный дом.

Капли — бусы, что рассыпал кто-то щедрою рукой,

Их не собрать, не поднять их, не укрыть их под рукой.

Тише шаг — листва хрустит, как бумага под пером,

Это осень пишет повесть о былом и о святом.

В ней — признанья, что не сказаны, и клятвы, что не в срок,

И печаль о том, что лето унеслось, как тот поток.

Сад прощается с плодами — яблок пахнет кислый сок,

Сливы прячутся в корзинах, им теперь не нужен сок.

Только ветки, как скелеты, тянут в небо свой вопрос:

Где же зелень? Где же юность? Где же жизни вечный взнос?

Птицы — тёмные челноки — режут неба синий лёд,

Всё на юг, всё в тёплый берег, где их гнезда ждёт народ.

Клин летит, как стрелка компаса, — и не своротить,

Только песня их прощальная не даёт нам спать и жить.

Лес стоит в промокшей шубе, не снимая до весны,

Он копит в дупле терпенье, как бальзам от всей вины.

Сосны — мачты, что застыли в океане тишины,

Только шишки, как фонарики, в тумане не видны.

Осень учит нас молчанию — в нем есть глубина,

В нем есть мудрость: не всё золото, что блестит из окна.

Мы снимаем с плеч одежды, мы снимаем с глаз пелену,

И находим в тихой горечи — небывалую весну.

Осень — это тишина, в которой слышен сердца стук,

Это мастерская, где куется из терпения — круг.

И когда срывается лист — это не падение, а взлет,

Это мира умиранье, чтоб родился новый год.

Дождь стучит по крышам, как метроном, — считает дни,

Мы в своих домах, как в коконах, тихие огни.

За окном — прощальный танец, за окном — небытие,

Но в душе — не увяданье, а рожденье и питьё.

Вот она, пора безмолвья, пора ясности и сна,

И пока земля остынет, будет жизнь одна, одна.

И в безлистых этих ветках — истина не меньше той,

Что весной в цветенье пышном, в летней яркой суете.

Осень — честная беседа между небом и землей,

Где слова не нужно прятать за притворной красотой.

Принимай её, как примут — чашу горькую до дна,

И тогда в ней откроется — не пустыня, а страна.

В одном далёком лесу, где деревья шептали тайны ветру, а ручьи напевали утренние песни, жил любопытный ёжик по имени Пушистик. Он был не такой, как все: больше всего на свете Пушистик мечтал увидеть море.
Остальные лесные жители только пожимали плечами: «Зачем тебе море, Пушистик? У нас тут и так хорошо — грибы, ягоды, уютные норки!» Но ёжик не сдавался. Он расспрашивал перелётных птиц, изучал карту, нарисованную углём на большом камне у реки, и копил крошки сушёных яблок в дорогу.
Однажды ранним утром, когда роса ещё блестела на травинках, Пушистик собрал свой маленький рюкзачок и отправился в путь. Дорога была непростой: ему пришлось перебраться через бурную речку по шаткому мосту из веток, проползти под колючими кустами и даже переждать грозу в уютной пещере, где он познакомился с мудрой старой совой.
Сова сказала: «Путь к мечте — как спираль: иногда ты будто кружишь на месте, но на самом деле поднимаешься всё выше». Пушистик запомнил эти слова и шёл дальше.
И вот, на седьмой день путешествия, деревья вдруг расступились, воздух наполнился солоноватым запахом, а впереди заблестело что то огромное и синее. Это было море! Волны ласково катились к берегу, чайки кружили над головой, а солнце отражалось в воде тысячами золотых искр.
Пушистик замер от восторга. Он понял, что все трудности дороги стоили этого мгновения. С тех пор он часто возвращался к морю, а своим друзьям рассказывал такие удивительные истории, что даже самые осторожные лесные жители начали мечтать о собственных
приключениях.

На краю села — избушка. В ней тасуются коты: главный — Рыжик с серым ушком — небывалой красоты!
Смелость лезет вон из кожи у фартового кота, Фабрикант уснуть не может, хотя прыть давно не та!
Он грустит: его соседи форте предпочли пиано. Даже Рыжик — шеф, в цвет меди, заиграл на фортепьяно!
Он не лазит по деревьям, не копает в огороде, не рычит, как рысь с медведем, что весною он свободен!
Жмётся он к дорожкам ближе, не идёт напропалую, мокрый снег, как вату лижет он, метлой, не озоруя.
Если снега — кот наплакал, Рыжик мило улыбнётся, не хитрит он, как макака. Хорошо ему живётся!
Что не скажешь о Батоне. Ты попробуй, в шутку тронь! И вмиг лягнёт подружка Пони: с ним живёт в одном в загоне.
С ослепительной улыбкой знает он, что счастье зыбко в предвкушении весны, когда бесятся коты.
И пускай грустит зима, всем сегодня не до сна: словно девица красна на порог спешит Весна!
Кот Василий — звездочёт! Всех котов взял на учёт. Центу оказал почёт, разрешив ему — в нечёт
заходить по четвергам к обленившимся котам: заставлять ловить мышей, а лентяев гнать взашей!
— Мышек делим между нами, не гони волну, Цунами, - звездочёт сказал коту, когда выбрал Цент не ту!
— Ты, Василий, заскучал?
Кот Василий не смолчал, Центу в ухо проурчал:
— А иди-ка, ты, за будку, погуляй одну минуту там, где главный Управдом пёс серьёзный, с кличкой Том!
А у кошек — ералаш! Кто здесь свой, а кто — не наш?
Рыжик всех перехитрил: мясом кошек накормил! А сметаной — иностранцев, чтобы не было здесь танцев.
Ночью песни пели хором Сфинкс, Британцы за забором! Им ИИ* помочь решил: Гимн Габона предложил.
Как услышали коты и попрятали хвосты: кто — на крышу, кто — в подвал, чтобы Том их не видал.
Рыжик ищет: где же тапки? В луже мокнут чьи-то лапки! Городские! Что с них взять? Надо срочно в избу звать!
— Заходите, гости, в дом, отдыхайте! А потом: ждут лопаты — за углом! — будем с крыши снег сметать. А сейчас бегом в кровать!
— Мурка, сколько можно спать?
Снится Мурке, что ей — двадцать, на мышей у Мурки — чих. Мышек ей принёс Фатих, чтоб пред нею оправдаться — не писал Лимону стих!
Март стучится громко в двери: тук - тук - тук! Вчера — молчал. А я верю и не верю: по нему весь год скучал!
Вот и всё! Зиме — конец! Март конечно же, юнец: он ручьём в Апрель журчит, в май цветущий — тучкой мчит!
Весна — вам это — не хухры! Везде развесила махры: на деревьях, на кустах, песнь поёт весёлый птах.
А в лесу в валежнике зацвели подснежники!

ИИ* — искусственный интеллект;
форте* — громко;
пиано — тихо;
Габон* — государство в Центральной Африке.