Религиозная лирика

Остановись, мгновение,
прими Благословение,
чтоб видеть дни погожие,
ни с чем другим не схожие.

И не забудь о Милости,
о чудной Божьей близости,
Он рядом в бесконечности
душу хранит для Вечности.

Когда взлетать будешь, молись,
коль упадёшь, Христа держись
и твердо помни, Им Одним
в земной сей жизни ты храним.

Дорог здесь много и путей,
не спит, не дремлет враг людей,
ищет кого, чтоб поглотить
и душу в мире погубить.

Не отводи от неба глаз,
приблизился спасенья час,
с Надеждой к Господу взывай
и Веры в Бога не теряй!
23.10.2026.

Суп сегодня у меня
из печи, прям из огня,
аромат главу кружит,
изо рта слюна бежит.

В каждой ложечке любовь
словно песнь из нежных слов,
в нём лишь вкус домашних трав
без классических приправ.

Такой суп варила мать,
им любила угощать
тех, кто дом наш посещал:
Будь то стар, иль просто мал.

А теперь готовлю я,
супчик любит вся семья,
в нём есть часть моей души,
друг, к столу ты поспеши.

В доме нашем БлагоДать,
любим мы гостей встречать
и дарить Божью Любовь
без обид и лишних слов.
13.02.2026.

Вновь где-то вдали тихо плачет гармонь,
Играй, только душу мою ты не тронь,
Ведь раны от жизни ещё так болят,
И память туманит потухший мой взгляд.

Поникнув-взбодриться, упавши-взлететь,
И там, в вышине, мне б глазами прозреть,
Оставив печаль и тоску на земле,
Забыть, сколько боли досталось здесь мне...

Но это лишь мысли...желание жить
Ни с чем не сравнимо, его не испить,
Оно всё сильнее влечёт с каждым днём-
Внутри прожигает нас сильным огнём.

Жить надо, чтоб дети и внуки смогли,
Увидев лучи нашей веры вдали,
Продолжить наш Путь, Богу верно служить-
Надеяться, Верить и сердцем Любить...

Вот вечер, гармонь свою песню поёт,
Душа же настойчиво счастье всё ждёт,
Хочется жизнью земной насладиться,
Боже, не дай в мире сем заблудиться!

05.12.2018.

Собрать бы слезы матерей
В сосуд Любви Божественной,
Они пролиты за детей
Самой прекрасной женщиной.

Те слезы ранят сердце мне,
В них крик души в страдании,
Ведь мать всю жизнь, как на войне,
Здесь в наивысшим звании.

Боль ей не выдержать порой,
Нет счета прожитым годам,
И часто в тишине ночной
Волю дает своим слезам.

Боль за детей, немая боль,
И за невидимой чертой
Она играет свою роль
В судьбе несбывшейся мечтой.

В слезах надежда и любовь,
В них время ожидания,
У матери уж план готов,
Как облегчить страдания.

Взывает к Богу день и ночь
И со слезами крест несет,
За сына просит и за дочь
И верит, Милость снизойдет.

Господь словам ее внимал,
С Любовью слезы утирал,
Сердца детей Он врачевал,
От горечи и бед спасал.

Слезы разные бывают,
В них страх, стенания души,
Есть же сердце ободряют,
Мать долго молится в тиши.

Плачут мамы и от счастья,
Когда Господь хранит детей,
Мимо вновь прошло ненастье,
Прекрасных много в жизни дней.

Слезинки радости, добра
Блестят у мамы на глазах,
У слез особая цена,
С ними уходит боль и страх...

За слезы матери моей
Я благодарна без конца,
Они за золото ценней,
Чрез них познала я Творца...

Все слезы наших матерей
В сосуд Любви собрал Отец,
Чтоб в мире сем спасти детей,
А в небе дать правды венец!
20.10.2021.

Религиозно-философская поэма

В больничном морге пахло тишиной,
И ночь лежала на дверных порогах.
Отец сидел, состарившись за час,
И Бог стоял в трёх шагах от входа.

Он не сиял. Не раздвигал небес.
На Нём пальто темнело от дождя.
Он был похож на тех, кто пережил
Своё последнее «ещё нельзя».

— Ты Бог? — спросил отец. — Тогда ответь:
Зачем мой сын родился умирать?
Зачем Ты дал мне право быть отцом,
Когда не дал мне сына удержать?

Господь молчал. Отец взглянул в упор:
— Неужто слов на небе не нашлось?
Ты создал звёзды, время и простор.
Неужто объяснить вот это не пришлось?

Ведь я не требовал бессмертия для всех,
Не ждал, что Ты отменишь наши даты.
Я только сына вынес бы на снег,
Чтоб он увидел, как летят закаты.

Он мог бы вырасти. Влюбиться. Соврать.
Уехать. Возвратиться. Стать седым.
Я мог бы состариться, ворчать,
И мы бы оба стали не нужны

Друг другу так, как в детстве, — но потом
Он позвонил бы мне среди ненастья.
И я бы знал: пока горит мой дом,
Есть в мире кто-то, кому нужно счастье.

Но Ты забрал у времени года,
Которого ещё не наступило.
Скажи, зачем Тебе моя беда?
Какое зло дитя Твоё свершило?

И Бог взглянул на маленький браслет,
Где имя сына выцвело от влаги.
Он знал ответ на каждый в мире свет —
Но не нашёл ответа на бумаге.

---

Наутро проповедник встал пред храмом.
Он говорил, что боль дана не зря,
Что Бог испытывает нас страданьем,
Чтоб чище стали души к алтарям.

Отец пришёл. Сидел в последнем ряду.
Смотрел, как свет скользил по образам.
И думал: «Если это испытанье —
Кто дал мне право выставлять оценку небесам?»

Он не кричал. Не проклинал святыню.
Не рвал страниц священных книг.
Он просто вышел. На ступенях храма
Увидел мальчика, который плакал и не мог идти.

У мальчика порвалась подошва,
И дождь залил потрёпанный портфель.
Отец присел, зашил её, как мог,
И проводил до дома сквозь метель.

В тот день он не уверовал сильнее.
Не стал добрее к Богу. Не простил.
Но чья-то маленькая жизнь была теплее,
Поскольку он о ней не позабыл.

---

А в небе ангелы спросили Бога:

— Зачем Ты дал им право выбирать,
Когда они способны друг на друга
И рай построить, и детей распять?

Зачем Ты не остановишь руку,
Когда она заносится над слабым?
Зачем не превратишь людскую муку
В несуществующий, безгрешный камень?

Господь ответил:

— Если отниму у них свободу,
Кто будет любить?
Кто откажется от мести?
Кто добровольно разделит хлеб
С тем, кому он нужнее?

А после добавил:

— Но не пишите
В Моё оправдание ни строчки.
Я не давал им права
Называть жестокость
Моим замыслом.

И ангелы умолкли.
Они впервые поняли,
Что даже небеса
Не всякую боль
Могут сделать правдой.

---

В ту ночь Господь вернулся в комнату,
Где мальчик спал последний раз.
На столе лежал рисунок солнца,
Раскрашенный неловко, про запас.

Под солнцем — дом. Над домом — птица.
У дома — две фигуры и одна
Маленькая, почти неразличима,
Но к ним ладонью тянется она.

Господь взял листок. На обороте
Оставил несколько простых строк:

«Я создал мир, в котором есть свобода.
Но я не создавал чужую боль
Как оправдание для тех,
Кто мог её остановить».

Он положил записку на рисунок
И вышел, не коснувшись ничего.

---

Прошли года. Отец состарился.
Он больше не просил небесных знаков.
Порой молился — просто, без надежды,
Порой сердился на церковный звон.

Он так и не узнал, зачем родился
Его ребёнок — чтобы умереть.
И не нашёл ответа, почему же
Одним дано любить, другим — гореть.

Но в ящике хранил он ту записку,
Которую никто не написал.
Он сам придумал эти строки ночью,
Когда впервые сына вспоминал.

И если кто-то спрашивал о Боге,
Он не спешил ни верить, ни судить.
Он говорил:

— Не знаю, где Он, если
Ребёнка можно было не спасти.

Но знаю точно: если Он существует,
Ему не нужно, чтоб я лгал о зле.
И если Он когда-нибудь вернётся,
Пусть сядет рядом. Место есть в столе.

---

А записку, найденную в ящике,
Однажды прочитал его внучок.
Он спросил:

— Дедушка, а Бог
Правда оставил нам листок?

Старик задумался. За окнами темнело.
На подоконник опустилась ночь.

— Не знаю, — молвил он. — Но, знаешь,
Иногда нам надо
Написать за Него
То, что мы сами
Должны исполнить.

И мальчик, ничего не понимая,
Прижал к груди потрёпанный листок.

А где-то в мире снова плакал кто-то.
И кто-то проходил, не обернувшись.
И кто-то, услыхав чужую боль,
Остановился.

Наверное,
Именно в такие мгновенья
Бог не оставляет записку.

Он ждёт,
Пока её
Напишем мы.

I. Незакрашенные крылья

Анне было девять лет, когда она спросила отца, знает ли Бог, что ей больно.

Михаил сидел возле больничной кровати и держал её руку. За последние недели она стала такой маленькой, что его ладонь почти целиком закрывала её пальцы. На тумбочке стоял стакан с водой, к которому Анна давно не притрагивалась, а под окном, на подоконнике, лежал недорисованный ангел.

Крылья у ангела были пустыми. Анна никогда их не раскрашивала.

— Папа?

— Я здесь.

— Бог знает, что мне больно?

Михаил посмотрел на дочь.

Он был инженером. Всю жизнь он имел дело с тем, что поддавалось расчёту: нагрузками, допусками, прочностью материалов. Если мост давал трещину, он искал причину. Если механизм отказывал, он не называл поломку тайной — он разбирал устройство, пока не находил неисправность.

В больничной палате не работал ни один из этих способов.

— Думаю, знает, — ответил он.

Анна помолчала.

— Тогда почему не делает, чтобы не болело?

Михаил хотел сказать, что Бог испытывает людей, что взрослые тоже иногда страдают, что потом всё будет хорошо. Он слышал эти слова сотни раз и сам произносил их, когда не знал, чем помочь человеку.

Теперь перед ним лежала девочка, которой не требовалось утешение. Ей требовался отец, способный объяснить, почему мир причиняет ей боль.

— Я не знаю, Аня.

Она нахмурилась.

— Ты же взрослый.

— Да.

— Взрослые должны знать.

Михаил попытался улыбнуться.

— Не всё.

Анна отвернулась к окну. Некоторое время она смотрела на дождь, потом снова повернулась к нему.

— Тогда побудь со мной. Только не уходи.

— Не уйду.

Он остался.

Под утро Анна попросила рассказать сказку. Михаил придумал её много лет назад: о принцессе, потерявшей дорогу домой, и старом садовнике, который знал все тропинки в королевстве.

— А почему садовник не отнёс её домой? — спросила Анна.

— Он был старый.

— Но он же знал дорогу.

Михаил замолчал.

— Странная сказка, — сказала дочь и закрыла глаза.

Через три дня она умерла.

После этого Михаилу несколько раз говорили, что Господь забирает лучших. Один знакомый священник сказал, что человеческому разуму не дано постичь замысел Творца. На кладбище незнакомая женщина шепнула, что теперь у Анны есть крылья.

Михаил никому не возразил.

Он понимал, что люди пытались помочь. Каждый приносил ему то единственное, что у него было: веру, привычную фразу, собственный страх перед смертью. Но всякий раз, когда кто-нибудь объяснял ему, почему всё случилось именно так, Михаилу хотелось спросить, почему объясняющий не согласился бы отдать на такую же цену собственного ребёнка.

Он не спрашивал.

На третий день после похорон он вошёл в комнату Анны, чтобы убрать оставленную на полу одежду.

На столе лежал рисунок. Дом, дерево, три человека и большая фигура над крышей. У фигуры были крылья, но не было лица.

Внизу детской рукой было написано:

«Бог смотрит, чтобы мы не боялись».

Михаил сел на край кровати.

Он провёл пальцем по незакрашенным крыльям.

Потом сказал в пустую комнату:

— Я Тебе этого не прощу.

Он не знал, кому адресовал эти слова. Богу, которого представлял в детстве, небу за окном или собственной беспомощности.

Но впервые за всю жизнь он не стал исправлять то, что сказал.

II. Жалоба

В первые месяцы Михаил продолжал работать. Он вставал по будильнику, брился, пил кофе, ехал в конструкторское бюро. Коллеги старались не спрашивать о дочери, и он был им благодарен.

По вечерам он возвращался в квартиру, где всё оставалось на своих местах. На холодильнике висел магнит с нарисованным солнцем. В ванной стояла детская зубная щётка. На книжной полке теснились сказки, которые Анна выбирала по цвету обложек, а не по названию.

Он ничего не убирал.

Иногда ему казалось, что он просто ждёт, когда жизнь снова начнётся. Потом он замечал, что уже давно живёт, но только в том смысле, в каком продолжает идти механизм после поломки одной из деталей.

Он перестал ходить в церковь.

Не потому, что доказал себе отсутствие Бога. Он не проводил философских исследований и не читал книг об атеизме. Он просто не видел смысла обращаться к Тому, Кто, если существовал, не счёл нужным ответить на его просьбу.

Через год после смерти Анны Михаил пришёл на кладбище с белыми цветами.

Он простоял у могилы почти час. Перед уходом попытался вспомнить, как звучал смех дочери.

Он помнил её лицо, движения, привычку прикрывать рот ладонью, когда она начинала смеяться. Но сам звук исчезал, стоило ему потянуться за ним памятью.

Михаил испугался.

— Прости, — прошептал он.

Он не знал, к кому обращался.

В тот же вечер он написал письмо Богу.

Писал долго, несколько раз начинал заново. Вычёркивал слова, которые казались слишком мягкими, и добавлял те, которые раньше не позволял себе произносить.

«Я обвиняю Тебя не в том, что я не понимаю мир. Я обвиняю Тебя в том, что моя дочь страдала, а я не мог ей помочь. Если Ты существуешь и мог остановить это, почему не остановил? Если не мог, почему Ты называешься всемогущим? Если мог, но не захотел, почему я должен называть Тебя добрым?

Не говори мне, что всё было ради чего-то. Анна не была средством. Она была ребёнком. Она любила зелёные яблоки, боялась грозы и оставляла крылья ангелов незакрашенными, потому что не знала, какого они цвета.

Она заслуживала жить.

Михаил».

Он отнёс письмо в церковь.

Там его встретил отец Павел, пожилой священник, с которым Михаил несколько раз разговаривал до болезни дочери.

— Вы хотите, чтобы я помолился? — спросил священник, прочитав первые строки.

— Нет. Я хочу, чтобы кто-нибудь это прочитал.

Отец Павел дочитал письмо до конца.

— Я не знаю, что вам ответить, — сказал он.

— Ничего и не нужно.

— Многие сказали бы, что вы не должны обвинять Бога.

— Многие не хоронили мою дочь.

Священник опустил глаза.

Михаил ожидал, что тот начнёт говорить о смирении, о тайне промысла, о том, что человек видит лишь малую часть целого. Но отец Павел сложил листы и положил их на стол.

— Я не стану вам объяснять её смерть, — сказал он.

Михаил посмотрел на него внимательнее.

— Почему?

— Потому что не знаю ответа.

Это была первая фраза за целый год, после которой Михаил не почувствовал себя обязанным защищаться.

Он ушёл, оставив письмо в храме.

Ответа не последовало.

III. Мальчик у ворот

Они встретились в ноябре, когда земля на кладбище размокла от дождей.

Мальчик лет десяти сидел у ворот на перевёрнутом ведре и пытался вставить колесо в игрушечную машинку. Рядом лежал рюкзак с оторванной лямкой.

— Не получается? — спросил Михаил.

— Получается. Потом опять выпадает.

Михаил присел, выправил погнутую ось и закрепил её тонкой проволокой, которую носил в кармане после работы.

— Попробуй.

Мальчик прокатил машинку по асфальту. Колесо осталось на месте.

— Спасибо. Вы инженер?

— Да.

— А вы можете починить всё?

— Нет.

— А что не можете?

Михаил задумался.

— Например, то, что уже случилось.

Мальчик пожал плечами, будто ответ его устроил.

Его звали Артём. Он ждал бабушку, которая убирала могилы и ухаживала за цветами. Мать Артёма умерла, когда он был маленьким. Отца он не помнил.

— А вы к кому приходите? — спросил он.

— К дочери.

— Она тоже умерла?

— Да.

Артём посмотрел на машинку.

— Моя мама тоже.

Он произнёс это без печали в голосе, но Михаил заметил, что мальчик слишком старательно крутит колесо, которое теперь уже не нуждалось в починке.

— Вы плачете? — спросил Артём.

— Иногда.

— А я дома плачу. На кладбище не плачу, потому что бабушка говорит, что я сильный.

— А ты сам как думаешь?

Мальчик пожал плечами.

— Я думаю, она просто не хочет, чтобы я плакал.

Михаил не стал объяснять ему, что взрослые тоже боятся чужих слёз. Он только сказал:

— Иногда взрослые говорят не то, что думают. Они хотят, чтобы тебе стало легче, а сами не знают как.

— Вы тоже так делаете?

— Да.

Артём засмеялся.

С тех пор они стали встречаться.

Сначала Михаил просто здоровался с мальчиком у ворот. Потом принёс ему книгу с картинками о космосе. Через неделю починил велосипед, а ещё через несколько дней Артём позвонил ему по номеру, который Михаил оставил бабушке, и спросил, нельзя ли помочь с домашним заданием по математике.

Михаил обнаружил, что мальчик не любил делить в столбик, зато прекрасно запоминал названия планет и мог долго спорить о том, почему Плутон перестали считать планетой.

Однажды Артём спросил:

— Вы верите в Бога?

Михаил не ответил сразу.

— Раньше верил.

— А теперь?

— Теперь не знаю.

— Если Бога нет, мама всё равно меня слышит?

Михаил почувствовал знакомое желание дать утешительный ответ. Сказать, что любовь не умирает, что мама живёт в сердце, что где-то есть место, откуда она смотрит на сына.

Но он не знал этого наверняка.

— Я не знаю, слышит ли она тебя, — сказал он. — Но ты можешь говорить с ней, если тебе хочется.

— Даже если она не слышит?

— Даже тогда.

Артём немного подумал.

— Я рассказываю ей, что у нас было на обед.

— И что сегодня было?

— Капуста.

— Она любила капусту?

— Ненавидела.

Михаил рассмеялся.

И впервые за долгое время, услышав собственный смех, не почувствовал, что предал память дочери.

IV. Второй коридор

В феврале Артём заболел.

Сначала бабушка говорила, что это обычная простуда. Потом температура поднялась, кашель усилился, и мальчика увезли в больницу.

Михаил приехал вечером.

Артём лежал под одеялом и смотрел в потолок. На тумбочке стоял стакан с водой. Михаил невольно посмотрел на него, а потом отвёл глаза.

— Вы пришли, — сказал мальчик.

— Конечно.

— Бабушка говорит, что я скоро поправлюсь.

— Врачи тоже на это надеются.

Артём повернул голову.

— А вы?

Михаил почувствовал, как возвращается прежний страх: не тот, который можно назвать и пережить, а тот, который превращает каждую секунду в ожидание беды.

— Я надеюсь, — ответил он.

Мальчик удовлетворённо кивнул и закрыл глаза.

В коридоре Михаил остановился возле окна.

Белые стены. Запах лекарств. Шаги медсестры. За дверью кто-то кашлял, а в конце коридора женщина тихо разговаривала по телефону.

Он снова оказался в той ночи, когда держал руку Анны и не мог ответить на её вопрос.

Михаил зашёл в пустой туалет, запер дверь и опустился на колени.

— Если Ты есть, не оставляй его одного.

Он замолчал.

Ему стало стыдно. Он ведь больше не верил — или считал, что не верит. Он не знал, к кому обращается и кто может услышать эти слова.

Но продолжил:

— Я не прошу объяснений. Не прошу ничего для себя. Ему десять лет. Он ещё ребёнок.

Михаил закрыл лицо руками.

— Пожалуйста.

Он не обещал исправиться. Не обещал вернуться в церковь. Не обещал простить Бога.

Он просто просил.

Артём выздоровел через несколько дней. Лечение помогло, температура спала, и врачи отпустили его домой.

Михаил поблагодарил врачей. Потом вышел на улицу и долго стоял под дождём.

Он был рад, что мальчик жив.

И одновременно испытывал такую вину, будто сама его радость оскорбляла память Анны.

Почему одному ребёнку досталась жизнь, а другой — смерть? Почему он мог теперь радоваться тому, чего не получил для собственной дочери?

Он не нашёл ответа.

Вечером Михаил пришёл на кладбище.

— Я молился за него, — сказал он.

На соседних могилах дрожали мокрые листья.

— Не знаю, слышал ли Ты. Не знаю, помог ли Ты. И не знаю, почему тогда не помог ей.

Он сел на скамью.

— Я думал, что если перестану страдать, то предам её. Будто любовь к ней означает, что я должен отказаться от всего, что ещё может быть хорошим.

Он посмотрел на надгробие.

— Но я не хочу больше выбирать между памятью о тебе и жизнью, которая продолжается.

Ничего не изменилось. Камень остался холодным. Дождь не прекратился.

Но впервые Михаил понял, что радость за живого ребёнка не является оскорблением умершего.

Артём выздоровел.

Анна не вернулась.

Оба факта остались правдой, и ни один не отменял другого.

V. Суд

Суд приснился Михаилу в марте.

Он стоял в огромном зале без окон. Вдоль стен сидели люди. Некоторые плакали, другие спорили, третьи смотрели в пол. У каждого на коленях лежала раскрытая книга.

В конце зала находилось пустое кресло.

На столе перед ним лежала ещё одна книга. Михаил подошёл и увидел имена.

Тысячи имён.

Он нашёл Анну.

Рядом не было ни даты, ни причины смерти, ни объяснения. Только имя.

— Где приговор? — спросил Михаил.

— Его ещё не вынесли, — ответил голос.

— Кто судья?

— Ты.

Михаил посмотрел на пустое кресло.

— Я пришёл судить Бога.

— Тогда суди.

Он почувствовал, как поднимается знакомый гнев.

— Я обвиняю Его в том, что Он допустил смерть моей дочери. Я обвиняю Его в том, что она страдала, а я не мог ей помочь. Я обвиняю Его в молчании. Если Он всемогущ, почему не остановил это? Если не всемогущ, почему люди называют Его всемогущим? Если Он добр, почему я должен считать добрым то, чего не смог бы простить человеку?

Голос спросил:

— Что ты требуешь?

— Ответа.

— А если ответа не будет?

— Тогда я не оправдаю Его.

— А если ты никогда не узнаешь, был ли Он виновен?

Михаил посмотрел на имя дочери.

— Тогда я всё равно не назову её смерть благом.

В зале стало тихо.

Он вдруг понял, что пришёл сюда не только за ответом. Он хотел, чтобы кто-то вернул миру прежнюю справедливость. Чтобы оказалось, что страдание было ошибкой, которую можно исправить, или испытанием, которое можно завершить. Он хотел получить объяснение, после которого ему разрешат снова жить.

Но ни одна книга не могла вернуть Анну.

— Что ты сделаешь? — спросил голос.

Михаил посмотрел на пустое кресло.

— Я уйду.

— Без ответа?

— Да.

— Без оправдания?

— Да.

— Без прощения?

Он хотел сказать «да», но не смог.

Михаил проснулся в четыре утра.

За окном шумел ветер. На столе лежал рисунок Анны.

Он долго смотрел на незакрашенные крылья и думал о том, что никакой ответ не мог бы вернуть дочери её девять лет. Даже если бы Бог объяснил ему каждую секунду болезни, Михаил всё равно должен был бы спросить, почему цена этого объяснения — ребёнок.

Он не отказался от обвинения.

Но впервые допустил мысль, что может жить, не дожидаясь окончания суда.

VI. Прощение без оправдания

В начале лета умер отец Павел.

Михаил пришёл на отпевание. Он стоял в глубине храма, среди людей, которые знали священника много лет, и вспоминал, как тот прочитал его письмо и не стал защищать Бога от обвинений.

После службы Михаил остался один.

На столе, где когда-то лежала его жалоба, стояла ваза с полевыми цветами.

Он сел на скамью.

— Я хочу простить Тебя, — сказал он.

Слова прозвучали чужими.

Михаил ждал, что почувствует облегчение. Что гнев, который годами жил в нём, наконец отпустит. Но ничего не произошло.

— Я хочу, — повторил он. — Но не знаю, могу ли.

В храме было тихо.

Он посмотрел на распятие.

— Если я прощу Тебя, люди скажут, что Ты был прав. Что всё имело смысл. Что я наконец понял Твой замысел. Но я ничего не понял. Я по-прежнему считаю, что Анна заслуживала жить.

Он остановился, собираясь с силами.

— Я не могу назвать её смерть благом. Не могу сказать, что она была нужна, чтобы я чему-то научился. Она была ребёнком. Ей не нужно было умирать ради моего спасения.

Михаил почувствовал, что голос начинает дрожать.

— Но я больше не хочу ненавидеть Тебя каждый день. Не хочу, чтобы всё, что осталось от моей любви к дочери, превратилось в обвинение. Я хочу помнить её не только в тот день, когда она умерла.

Он опустил голову.

— Я не оправдываю Тебя. Я не знаю, заслуживаешь ли Ты моего прощения. Я даже не уверен, что могу назвать это прощением.

Он замолчал.

Потом добавил:

— Но я больше не хочу отдавать Тебе всю свою жизнь, даже если Ты никогда не ответишь.

Михаил встал и пошёл к выходу.

У дверей он остановился, но не обернулся.

— Я всё ещё жду ответа, — сказал он. — Только теперь не буду ждать его, прежде чем начну жить.

Он вышел на улицу.

День был обыкновенным. На тротуаре стояла лужа, у магазина женщина ругала сына за то, что тот испачкал куртку, а из открытого окна доносилась музыка.

Михаил купил хлеб и яблоки.

Одно яблоко было зелёным.

Он положил его в сумку и пошёл домой.

VII. Дерево

На следующую годовщину смерти Анны Михаил посадил возле её могилы яблоню.

Артём помогал ему копать землю. Он вырос за последний год, стал выше и всё чаще спорил со взрослыми.

— Зачем здесь дерево? — спросил он.

— Чтобы росло.

— А если засохнет?

— Тогда будем разбираться, почему.

Артём нахмурился.

— Вы всегда так говорите, будто всё можно починить.

Михаил улыбнулся.

— Нет. Просто иногда можно сделать то, что в наших силах.

Они закончили работу к полудню.

Артём достал из кармана зелёное яблоко и положил возле надгробия.

— Это ей.

Михаил не стал объяснять, что умершим не нужны яблоки. Он понимал: некоторые вещи делают не потому, что они нужны мёртвым, а потому, что живым необходимо выразить любовь, для которой больше не осталось привычного адреса.

На обратном пути Артём спросил:

— Вы теперь верите в Бога?

Михаил посмотрел на дорогу.

— Иногда мне кажется, что верю.

— А иногда?

— Иногда нет.

— А Бог знает, что вы не решили?

Михаил тихо рассмеялся.

— Если Он есть, надеюсь, знает.

Артём кивнул, словно этого было достаточно.

Через несколько лет яблоня зацвела. Белые цветы покрыли ветви, и Михаил приходил к ней каждую весну. Он не называл цветение чудом, не считал его ответом на молитвы. Это было дерево, которому хватило земли, воды и света.

Однажды он увидел рядом с соседней могилой женщину, закрывшую лицо руками. Возле неё стояла маленькая девочка с плюшевым зайцем.

Михаил подошёл.

— Вам помочь?

Женщина покачала головой.

— Спасибо. Мы просто прощаемся.

Девочка посмотрела на яблоню.

— Дядя, почему она цветёт, если здесь все умерли?

Михаил долго смотрел на белые лепестки.

— Потому что дерево живое.

— А ему не страшно?

Он не знал, что ответить.

— Может быть, — сказал он. — Но оно всё равно растёт.

Девочка подумала, потом взяла его за руку.

Они постояли под деревом, пока женщина не перестала плакать.

В тот вечер Михаил достал рисунок Анны. Бумага пожелтела, края истёрлись, но ангел по-прежнему стоял с незакрашенными крыльями.

Михаил положил рисунок на полку рядом с фотографией дочери.

Раньше он прятал его, потому что боялся забыть.

Теперь он оставил его на виду.

Он больше не хотел помнить Анну только в день её смерти.

VIII. Последний вопрос

Михаил умер в семьдесят один год.

Он не узнал, существует ли вечная жизнь. Не услышал голоса, который объяснил бы ему смерть Анны. Не получил доказательства того, что его прощение было принято.

Он умер ранним утром, когда за окном начинался дождь.

На похоронах Артём, уже взрослый мужчина, положил на могилу Михаила зелёное яблоко.

Потом пришёл к могиле Анны и долго стоял перед ней.

— Он был хорошим человеком, — сказал он наконец.

И ушёл.

---

Если после смерти Михаил действительно встретил Бога, он, вероятно, не стал бы требовать объяснить каждую секунду болезни дочери.

Он посмотрел бы на Него и спросил:

— Ты знал, как ей было больно?

Если бы услышал: «Знал», — он долго молчал бы.

Потом сказал:

— Тогда Ты знаешь, почему я не мог Тебя простить.

Он не стал бы просить прощения за своё обвинение. Не стал бы утверждать, что теперь понимает замысел, которого прежде не понимал.

— Я не знаю, был ли Ты справедлив. Не знаю, заслуживаешь ли Ты моего прощения. Но я не хочу, чтобы моя жизнь закончилась вместе с дочерью.

Он помолчал.

— Я не могу назвать её смерть необходимой. Она заслуживала жить. И никакое добро, которое случилось после, не сделает её смерть правильной.

Михаил поднял голову.

— Я простил Тебя не потому, что понял. И не потому, что теперь считаю Тебя невиновным. Я простил Тебя, потому что больше не хочу, чтобы ненависть была единственным, что связывает меня с Тобой.

Он не знал, что ответит Бог.

Возможно, не ответил бы ничего.

Михаил слишком долго ждал слов, которые вернули бы прошлое на место. Теперь он не требовал, чтобы тишина притворилась ответом.

Он просто стоял перед Тем, Кого обвинял всю жизнь, и больше не пытался ни доказать свою правоту, ни получить разрешение жить дальше.

Он не узнал, заслуживал ли Бог его прощения.

Но знал, что Анна заслуживала любви.

И эта любовь больше не нуждалась в доказательстве через страдание.

---

В последнюю весну перед смертью Михаил увидел во дворе девочку, которая бежала за мыльным пузырём. Пузырь переливался на солнце, поднимался над скамейкой, задел ветку и лопнул.

Девочка рассмеялась и попросила мать надуть ещё один.

Михаил остановился.

Он вспомнил Анну — не в больничной палате, не под землёй, а стоящей посреди комнаты с зелёным яблоком в руке. Она пыталась уговорить его раскрасить крылья ангела, а он говорил, что не умеет рисовать.

— Тогда не раскрашивай, — отвечала она. — Пусть сам выберет цвет.

Михаил улыбнулся.

Он не почувствовал, что предал память дочери.

Он просто вспомнил её живой.

И впервые за много лет ему не понадобилось спрашивать у Бога, почему.

Чаго шукаў, тое знайшоў,
стыне ў жылах маіх кроў
і страшна ад балючых слоў,
што наламаў нямала дроў.
Заўжды хацеў усім дабра,
ваду піў з чыстага вядра,
паліў стаяк, дровы цягаў,
пад чарку песні напяваў.
Хлеба дарэмнага не еў,
Рамантаваў свой дом і хлеў,
Трымаў карову і цялят ,
гасцям заўжды быў вельмі рад.
Жонку цаніў, аберагаў,
увесь заробак аддаваў,
на свята кветкі ёй дарыў
і на руках падчас насіў.
Дзяцей вучыў, як трэба жыць,
цярпець, калі душа баліць
і злосці ў сэрцы не трымаць,
каб доўга не перажываць.
Толькі сябе я не збярог,
Забыў, што ёсць Магутны Бог,
што маю, Ён усё мне даў,
Заўжды Яго каб праслаўляў.
А я ўперад Бога бег,
не заўважаў, што губіць грэх,
толькі пад старасць зразумеў:
Да Бога сэрцам ахладзеў.
Прыйшлося доўга мне блукаць,
начамі цёмнымі не спаць,
з Хрыстом да ранку размаўляць,
Каб Міласць Божую прыняць.
Гасподзь ад бур зямных нам шчыт,
Наладзіўся сямейны быт,
мы Славім Бога ўсёй сям'е́й
за мір сардэчны і пакой!
22.10.2026.

Дождь и солнце-всё смешалось,
Лето с осенью прощалось,
Переливами блистало-
Нет конца, но есть начало!

Бриллиантами слезинки,
Укрывали нежно спинки
Бело-розовых цветочков,
И зелёненьких листочков.

А лепестки прекрасных роз
Осенних ожидали гроз,
Чтоб под дождиком умыться
И цветеньем насладиться.

Они осень очень ждали,
С ней бутоны расцветали,
Красотой любви сияя,
Верность к людям проявляли.

Время быстро пролетало,
Ветром лепестки срывало,
И весь ковёр из алых роз,
Вновь поливался морем слёз.

Слёзы радости и счастья,
И печали, и ненастья,
Ветер высушить стремился,
Ибо сам он в Жизнь влюбился.

Лепестки все разлетались,
Но слезиночки держались,
Чтоб о тех мы не забыли,
Кого летом полюбили...

Дождь и солнце-всё смешалось,
Лето в осень превращалось,
Чтоб лепестками алых роз,
Продлить блаженство сладких грёз!

08.09.2020.

Искали счастья, не нашли,
все сроки уж давно прошли,
теперь отчаянье и боль,
знать, жизнь сыграла свою роль.

Кому-то повезло вдвойне,
а вы, как будто на войне,
бой всё идёт и нет конца...
Одна надежда на Отца.

Сокрыто счастье только в Нём,
оно испытано огнём,
дороже злата, серебра
и всех земных мерил добра.

Вы присмотритесь, в небесах
Любви не гаснущий очаг,
и под счастливою звездой
ваш Путь лежит к Отцу домой.

Ведь Жизнь дана, чтоб побеждать,
Господь лишь сможет счастье дать,
оно во всему, что видит глаз...
Услышьте люди Божий глас!
13.07.2024

Цветы квартиру украшали,
Их ароматом все дышали,
И свежестью здесь наслаждались,
А в сердце чувства пробуждались.

Они стремительным потоком,
Несут нас к жизненным истокам,
И силы нет остановиться,
Не дай, Господь, с Пути нам сбиться.

Совсем чуть-чуть нам ведь осталось,
Не всё сбылось, о чём мечталось,
Порой, плыли против теченья,
Жизни не видя просветленья.

Но больше дней прекрасных было,
Счастье лучом тепла манило,
Сияньем душу озаряло,
И этим жизнь нам продлевало.

Но вот внезапно и спонтанно,
Старость подкралась как-то странно,
Походку нашу изменила,
И волосы все убелила.

Только душа всё ж молодая,
Она, как птиц прекрасных стая,
Стремится в высь, к высотам неба,
Ищет спасение, как хлеба.

Так наша жизнь, как цвет прекрасный,
Не страшен ей и зной палящий,
Но время быстро пролетает,
И жизнь на склоне лишь мерцает.

Не та уж свежесть, нет искринки,
Всё чаще на глазах слезинки,
Но душу радость наполняет-
Бог в детях жизнь нам продлевает.

И пусть года летят, как птицы,
Жизни листая лишь страницы,
Нас в небе ждёт страна родная,
Наш Отчий дом-обитель рая!

29.06.2018.

Любви вам, Верности, Стремленья,
Надежды, Счастья, Вдохновенья,
Здоровья, Милости от БОГА,
Чтоб в небо с ним вела дорога.
Пусть яркий Свет Звезды сияет
И Путь земной нам освещает,
Чтобы легко жилось, дышалось,
Дана от Господа нам Благость!
30.12.2021.

Философский рассказ о вере, утрате и страшной возможности: однажды возненавидеть того, кого всю жизнь любил.

В тот день я проклял Бога.

Не в переносном смысле. Не так, как проклинают Его люди, когда ломается машина, сгорает дом или врач произносит диагноз, которого никто не хотел услышать.

Я стоял посреди детской комнаты, держал в руках маленькую синюю рубашку и проклинал Бога так, словно Он находился передо мной.

Я называл Его жестоким.

Я называл Его трусом.

Я говорил, что если Он существует, то должен смотреть мне в глаза, когда забирает детей у отцов.

Я кричал, пока не сорвал голос.

А потом упал на пол и попросил Его вернуть сына.

Всего на одну минуту.

Не навсегда. Не на годы, которые Он у меня отнял. Не для того, чтобы исправить прошлое.

Я хотел только один раз обнять своего мальчика, почувствовать, как он утыкается носом мне в плечо, услышать его сонное: «Пап, ну ещё пять минут».

Я был готов отдать за это всё, что у меня осталось.

Но Бог не ответил.

И тогда я решил, что больше никогда не буду с Ним разговаривать.

Моего сына звали Мишей.

Ему было семь лет.

Он боялся темноты, не любил молоко с пенкой и был убеждён, что у каждого взрослого человека внутри живёт маленький ребёнок, который просто забыл, как играть.

Однажды он спросил меня:

— Пап, а ты когда-нибудь был маленьким?

— Конечно.

— А почему перестал?

Я засмеялся и ответил, что люди вырастают.

Миша нахмурился.

— Но ты же всё равно иногда радуешься, как маленький.

Я спросил, когда именно.

— Когда мама приходит с работы. Ты всегда делаешь вид, что читаешь, а потом сразу встаёшь.

Я тогда обнял его и сказал, что он выдумывает.

Он был прав.

Миша замечал то, чего я сам за собой не замечал.

Он знал, что я боюсь врачей, хотя никогда не признавался в этом. Знал, что я хмурюсь, когда устал, и что в такие дни лучше не спрашивать меня о деньгах. Знал, что мама плачет на кухне, когда думает, будто он спит.

Он умел видеть людей насквозь.

Только себя не мог защитить.

Когда ему поставили диагноз, я впервые в жизни понял, насколько бессмысленно всё то, чем я занимался до этого.

Я работал инженером. Строил дома, рассчитывал нагрузки, проверял чертежи, спорил с подрядчиками. Всегда верил, что любую проблему можно решить, если найти её причину и не бояться трудной работы.

Но в больнице мне объяснили, что существуют вещи, которые нельзя исправить ни деньгами, ни знаниями, ни усилиями.

Я не поверил.

Я нашёл других врачей. Потом ещё других. Возил Мишу в клиники, покупал лекарства, читал исследования, звонил знакомым. Я научился произносить медицинские термины, которые раньше не смог бы даже прочесть.

Я спал по три часа.

Я продал машину.

Я занял деньги.

Я молился.

Последнее оказалось самым трудным.

Я не был особенно религиозным человеком. В детстве меня крестили, бабушка водила меня в церковь, но взрослую жизнь я прожил так, словно Бог существовал где-то на краю мира и не нуждался в моём участии.

Однако, когда заболел Миша, я вспомнил все молитвы, которые слышал в детстве.

Я вставал ночью, уходил на кухню и шептал их, чтобы не разбудить жену.

Я обещал отказаться от курения.

Обещал помогать бедным.

Обещал никогда больше не лгать.

Я торговался с Небом, как человек, который уверен: если предложить достаточно высокую цену, любую потерю можно отменить.

Однажды я даже сказал:

— Господи, если Ты спасёшь его, я поверю в Тебя по-настоящему.

Сейчас мне стыдно вспоминать эти слова.

Не потому, что я торговался.

А потому, что тогда я действительно думал: если Бог не спасёт Мишу, значит, Он обязан мне объяснением.

Будто моя любовь к сыну давала мне право требовать от мироздания справедливости.

Миша умер в четверг.

За окном шёл мелкий дождь. В палате пахло лекарствами и мокрой одеждой. Жена сидела у кровати, держа его за руку. Я стоял возле окна и смотрел на соседний корпус.

Там кто-то открыл форточку. На подоконнике стояла кружка. В комнате напротив женщина развешивала бельё.

Обычная жизнь.

Она продолжалась в нескольких метрах от нас.

Миша открыл глаза.

— Пап?

Я подошёл.

— Я здесь, сынок.

— Мы сегодня домой поедем?

Я не смог ответить.

Он посмотрел на мать.

— Мам, а ты почему плачешь?

Она наклонилась и поцеловала его в лоб.

— Просто очень тебя люблю.

Миша задумался.

— А я тоже тебя люблю.

Потом посмотрел на меня.

— Пап, не ругайся на маму, если она будет грустная.

Я опустился рядом с кроватью.

— Не буду.

— И ты тоже не грусти.

Я хотел сказать, что не буду. Хотел улыбнуться, обещать ему, что всё станет хорошо.

Но он вдруг спросил:

— А если я умру, я буду один?

Я схватил его за руку.

— Нет. Нет, Мишенька. Ты не будешь один.

Я сказал это так уверенно, будто мог подписать документ, гарантирующий ему вечность.

Он закрыл глаза.

Через несколько минут его дыхание изменилось.

Медсестра позвала врача.

Я не помню, что происходило потом. Помню только, что жена кричала его имя, а я продолжал держать маленькую руку, которая постепенно становилась холоднее.

И всё время ждал.

Ждал, что Миша откроет глаза.

Что врач скажет: произошла ошибка.

Что кто-нибудь войдёт и сообщит, что результаты перепутали, что это невозможно, что наш сын всё ещё здесь.

Я ждал чуда так отчаянно, что перестал понимать разницу между надеждой и отказом принять действительность.

Но чуда не произошло.

Врач накрыл Мишу простынёй.

И в эту минуту я услышал внутри себя тихий звук.

Будто захлопнулась дверь, которую я не сумел удержать.

На похоронах я не плакал.

Люди подходили, обнимали нас, говорили, что Миша был прекрасным мальчиком, что теперь ему не больно, что Господь забирает лучших.

Я хотел ударить каждого, кто произносил эти слова.

Особенно последнее.

Почему лучшие?

Что за мир, в котором доброта ребёнка становится причиной, по которой его можно забрать?

Что за любовь, которая требует смерти того, кого любишь?

Я смотрел на маленький гроб и думал, что никогда не смогу простить Бога.

Потом мы вернулись домой.

Жена закрылась в спальне. Я пошёл в детскую.

На полу лежал недостроенный конструктор. На столе стояла кружка с карандашами. На стене висел рисунок: три человечка, нарисованные неровными линиями. Под ними крупными буквами было написано: «МОЯ СЕМЬЯ».

У папы были огромные руки.

У мамы — длинные волосы.

У Миши — красная улыбка.

Я сел на пол.

И впервые за всё это время заплакал.

Я плакал, пока не заболела грудь. Плакал, пока не стало трудно дышать. Плакал так, как не плакал даже в детстве, когда умерла моя бабушка.

А потом произнёс:

— Если Ты существуешь, я ненавижу Тебя.

Мне показалось, что эти слова должны были вызвать что-нибудь.

Молнию.

Голос.

Хотя бы знак того, что меня услышали.

Но за окном проехала машина.

В соседней квартире кто-то включил телевизор.

В доме напротив загорелось окно.

Бог оставил мне тишину.

Первые месяцы после смерти Миши я жил так, будто каждый день был наказанием.

Я перестал ходить в церковь. Не отвечал на звонки священника, который крестил нашего сына. Снимал со стены крест, а потом возвращал его на место, потому что не знал, куда деть.

Я злился на людей, которые продолжали жить.

На родителей с детьми в магазинах.

На школьников, шумевших возле остановки.

На знакомых, которые жаловались на ремонт, долги, плохую погоду.

Мне хотелось сказать им: вы не понимаете, как вам повезло. Вы можете ругать своих детей за беспорядок. Можете сердиться, когда они не слушаются. Можете мечтать о том, чтобы они наконец выросли и оставили вас в покое.

А я отдал бы всё, чтобы мой сын ещё раз разбросал игрушки по комнате.

Жена постепенно перестала говорить о Мише.

Сначала я думал, что она забывает его.

Потом понял, что она просто пытается выжить.

Иногда она брала его рубашку, прижимала к лицу и сидела так несколько минут. Иногда я слышал, как она разговаривает с ним во сне.

Мы почти не прикасались друг к другу.

Я боялся обнять её, потому что чувствовал, что предаю сына, продолжая жить. Она боялась обнять меня, потому что не знала, как утешить человека, который ненавидит всё, что она ещё пытается любить.

Однажды ночью я услышал, как она плачет на кухне.

Я подошёл к двери.

Она сидела за столом, перед ней стояла чашка остывшего чая.

— Ты почему не спишь? — спросил я.

Она покачала головой.

— Не могу.

Я сел напротив.

Мы долго молчали.

Потом она сказала:

— Я сегодня забыла его голос.

Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

— Что?

— Я пыталась вспомнить, как он смеялся. Помню, что он смеялся. Помню, что это было очень смешно. Но сам звук… — Она закрыла лицо руками. — Я не могу его услышать.

Я хотел утешить её.

Хотел сказать, что память вернёт голос, что у нас остались видео, фотографии, что мы никогда не забудем сына.

Но я вспомнил, как ненавидел людей за их утешения.

Поэтому просто пересел к ней и взял её за руку.

Мы просидели так до рассвета.

Ничего не исправилось.

Но впервые после похорон мы горевали вместе, а не каждый в своей отдельной тюрьме.

Через год я всё-таки вернулся в церковь.

Не ради Бога.

Я пошёл туда, потому что жена попросила помочь разобрать вещи Миши. Она хотела передать часть игрушек в детский дом, но не могла сделать это одна.

Среди вещей нашёлся маленький деревянный крестик, который сын получил на крещении. Он лежал в коробке с рисунками и школьными тетрадями.

Я долго держал его в руках.

Потом почему-то вспомнил священника, который крестил Мишу. Мы не разговаривали с ним после похорон. Я был уверен, что он скажет то же самое, что все остальные: Бог забрал сына, потому что так было нужно.

Но я решил прийти.

Священник оказался старше, чем я помнил. Он выслушал меня, не перебивая. Я рассказал ему о больнице, о смерти, о своей ненависти.

— Я больше не могу молиться, — закончил я. — Каждый раз, когда пытаюсь, мне кажется, что я лгу. Я не могу назвать добрым Того, кто позволил этому случиться.

Священник долго молчал.

— Я не знаю, почему умер ваш сын, — сказал он наконец.

Я поднял голову.

— Вы священник.

— Да.

— Вы должны знать.

— Я должен помогать людям искать Бога. Но это не значит, что я знаю ответ на каждый вопрос о страдании.

Он помолчал.

— И я не стану говорить вам, что смерть Миши была необходима для какого-то великого замысла. Я не знаю этого. И не хочу превращать вашего сына в объяснение, которое сделает чужую боль удобнее.

Я смотрел на него и не понимал, почему эти слова причиняют мне меньше боли, чем все прежние утешения.

— Тогда зачем мне Бог? — спросил я.

Священник не ответил сразу.

— Я не могу решить это за вас.

— Вы не боитесь, что я уйду и больше не вернусь?

— Боюсь. Но если я стану удерживать вас ответом, в который сам не уверен, я только отдалю вас от правды.

Он посмотрел на крестик в моей руке.

— Вы можете сердиться на Бога. Можете говорить Ему, что не понимаете Его. В Писании есть люди, которые спорили с Богом, плакали перед Ним, спрашивали, почему Он молчит. Вера не всегда начинается с доверия. Иногда она начинается с того, что человек больше не может притворяться.

— Но я не верю, что Он меня слышит.

— Возможно, сегодня вам не нужно решать, слышит ли Он. Возможно, сегодня достаточно сказать правду о том, что вы чувствуете.

Я вышел из церкви без облегчения.

Но впервые за долгое время мне не казалось, что я обязан немедленно выбрать между любовью к сыну и верой в Бога.

Ещё через несколько месяцев я начал помогать в детском центре.

Не потому, что хотел искупить смерть Миши. Я не верил, что человеческими поступками можно заплатить за чужую жизнь.

Просто однажды увидел объявление о том, что центру нужен человек, который умеет работать руками и может помогать с ремонтом.

Я пришёл посмотреть, что там нужно сделать.

В коридоре сидел мальчик лет восьми. Худой, с тёмными волосами и слишком серьёзным лицом.

Он держал в руках сломанную игрушечную машину.

— Ты что делаешь? — спросил я.

— Жду.

— Чего?

— Пока меня заберут.

Я присел рядом.

— А когда за тобой придут?

— Не знаю.

Он сказал это спокойно, как будто давно привык не задавать подобных вопросов.

Я посмотрел на его машину.

— Дай посмотреть.

Он протянул её мне.

Я разобрал корпус, поправил ось, нашёл маленькую пружину, выпавшую из механизма. Через несколько минут машина снова поехала.

Мальчик улыбнулся.

Улыбка была осторожной, будто он не был уверен, что имеет право радоваться.

— Спасибо, — сказал он.

— Как тебя зовут?

— Артём.

— А меня…

Я замолчал.

Мне хотелось сказать своё имя, но я вдруг понял, что впервые за долгое время не хочу, чтобы этот ребёнок знал обо мне что-нибудь особенное. Не хочу рассказывать ему, что потерял сына, что много лет не мог смотреть на детей, что пришёл сюда, потому что не знал, куда ещё идти.

Я просто сказал:

— Сергей.

Артём покатал машину по полу.

— Ты завтра придёшь?

Я почувствовал, как сердце болезненно сжалось.

— Наверное.

Он поднял глаза.

— Только не обещай, если не придёшь.

Я посмотрел на него.

— Хорошо. Я не буду обещать.

На следующий день я вернулся.

И на следующий.

Постепенно я стал приходить туда несколько раз в неделю. Чинил мебель, красил стены, помогал детям с уроками. Артём часто сидел рядом, наблюдая, как я работаю. Он редко говорил о себе.

Однажды он спросил:

— У тебя есть дети?

Я положил кисть.

— Был сын.

— А где он?

Я долго молчал.

— Он умер.

Артём опустил глаза.

— Понятно.

Он не стал спрашивать, как это произошло. Не сказал, что всё будет хорошо. Не предложил мне представить, будто сын находится на небесах.

Он просто сел рядом.

Через некоторое время протянул мне машинку.

— Давай ещё починим. У неё колесо опять отвалилось.

Я взял игрушку.

И вдруг понял, что плачу.

Артём испугался.

— Я что-то не так сделал?

Я покачал головой.

— Нет, сынок. Ты ничего не сделал.

Я хотел сказать ему, что он не должен меня утешать. Что я взрослый и сам справлюсь. Что не хочу превращать его в человека, который будет отвечать за мою боль.

Но вместо этого я спросил:

— Можно я немного посижу рядом с тобой?

Он кивнул.

И мы сидели на полу, среди сломанных игрушек и коробок с деталями, пока за окном темнело.

Я не усыновил Артёма.

Не потому, что не хотел. Я долго думал об этом, разговаривал с женой, проходил необходимые процедуры. Но Артём уехал к родственникам, которые наконец смогли забрать его к себе. Это было лучше для него.

В день отъезда он подарил мне рисунок.

На нём были два человека возле большого дома. Один держал в руках игрушечную машину. Над ними светило жёлтое солнце.

Внизу было написано: «СЕРГЕЮ, КОТОРЫЙ ПРИХОДИЛ».

Я хранил этот рисунок рядом с фотографиями Миши.

Иногда мне казалось, что я предаю сына, когда смеюсь с другими детьми. Иногда я снова злился на Бога, когда видел отца, несущего спящего ребёнка на руках. Иногда по ночам я всё ещё просил вернуть Мишу.

Горе не исчезло.

Оно просто перестало занимать каждую комнату моей жизни.

И я начал понимать, что любовь к умершему не требует от меня умереть вместе с ним.

Но вопрос о Боге никуда не исчез.

Он ждал меня в детской, в больничных коридорах, в случайных разговорах, в каждой молитве, которую я не мог закончить.

Однажды я снова пришёл в церковь.

Была ранняя весна. На улице пахло влажной землёй. В храме почти никого не было.

Я подошёл к иконе Христа и долго смотрел на неё.

Я не знал, как молиться.

Не знал, верю ли я по-настоящему.

Не знал, существует ли ответ на вопрос, который мучил меня с того дня, когда Миша умер.

Наконец я произнёс:

— Я всё ещё злюсь на Тебя.

Слова прозвучали тихо.

— Я не понимаю, почему он умер. Не понимаю, почему одним детям дают прожить восемьдесят лет, а другим — семь. Не понимаю, зачем Ты создал мир, в котором отец должен хоронить своего сына.

Я замолчал.

Мне хотелось добавить, что я больше не буду просить чудес. Что я готов принять свою судьбу. Что я постараюсь быть хорошим человеком.

Но я не смог произнести ничего из этого.

Потому что не был готов.

Потому что всё ещё хотел чуда.

Потому что до сих пор не мог смотреть на фотографии Миши без ощущения, будто мне снова разрывают грудь.

Я опустил голову.

— Но если Ты всё-таки слышишь меня… не дай мне превратить эту боль в ненависть ко всему живому.

Я не почувствовал ни света, ни тепла.

Не услышал голоса.

Не получил ответа.

Я просто постоял ещё немного и вышел на улицу.

Там мальчик лет пяти пытался завязать шнурки. Его отец стоял рядом, терпеливо ожидая, пока сын справится сам.

Мальчик сердился, дёргал шнурки, начинал сначала.

Отец не торопил его.

Я остановился и смотрел на них.

Потом пошёл дальше.

Миша прожил семь лет, четыре месяца и девять дней.

Я знаю это точно, потому что иногда считаю.

Я помню его голос. Помню, как он хмурился, когда сосредоточивался. Помню, что он любил рисовать дома с огромными окнами и говорил, что в таких домах люди никогда не будут ссориться, потому что им всегда будет видно небо.

Я помню, как однажды он спросил, почему взрослые так часто говорят «потом».

— Потом поиграем. Потом съездим. Потом я тебе покажу.

— Почему нельзя сейчас? — спросил он.

Я ответил, что у взрослых много дел.

Он подумал и сказал:

— Наверное, взрослые всё время ждут, когда начнётся жизнь.

Я не знаю, где теперь мой сын.

Не знаю, слышит ли он меня.

Не знаю, существует ли то место, о котором говорят священники, и узнает ли он меня, если мы когда-нибудь встретимся.

Я не могу честно сказать, что перестал задавать эти вопросы.

Но теперь я знаю кое-что другое.

Когда я прихожу в детский центр, я не спасаю Мишу.

Когда я сижу рядом с ребёнком, которому страшно, я не возвращаю ему жизнь.

Когда я обнимаю жену в годовщину его смерти, я не исправляю мир.

Я просто не позволяю смерти моего сына стать причиной, по которой я перестану любить живых.

И, может быть, это очень мало.

Настолько мало, что на фоне смерти ребёнка кажется почти бессмысленным.

Но другого мне не дано.

Иногда я думаю о последнем вопросе, который Миша задал мне в больнице.

«Если я умру, я буду один?»

Я ответил, что нет.

Я не знаю, был ли прав.

Но я знаю, что сам после его смерти остался один — не потому, что Бог обязательно отвернулся от меня, а потому, что я не мог вынести мысли, что кто-то способен быть рядом со мной, пока я ненавижу Того, кого раньше считал источником надежды.

Я оттолкнул жену. Перестал разговаривать с друзьями. Закрыл дверь перед священником. Отвернулся от людей, которые пытались помочь.

Мне казалось, что, если я позволю себе снова почувствовать тепло, то признаю смерть сына чем-то приемлемым.

Но любовь не означает согласия с потерей.

И вера, если она у меня ещё есть, не означает, что я обязан называть зло добром только потому, что не понимаю его причин.

Я всё ещё не могу сказать, зачем Бог допустил смерть Миши.

Возможно, ответа, который удовлетворил бы меня, вообще не существует.

Возможно, однажды я услышу его.

А возможно, до конца своих дней буду стоять перед этой тайной с пустыми руками.

Но я больше не хочу требовать от мира объяснения прежде, чем протяну руку человеку, который страдает.

Я не знаю, где сейчас мой сын.

Я не знаю, простил ли я Бога.

Я даже не уверен, что продолжаю верить в Него так, как верил до той больничной палаты.

Но каждую неделю я прихожу в детский центр.

И когда какой-нибудь ребёнок спрашивает, приду ли я завтра, я стараюсь не обещать того, чего не могу гарантировать.

Я просто прихожу.

Потому что однажды мой сын спросил меня, будет ли он один.

И я ответил, что нет.

Я не могу доказать, что сдержал обещание перед ним.

Но могу попытаться сдержать его перед теми, кто ещё жив.

Я так и не узнал, почему Бог не спас моего сына.

Зато я наконец понял, что чужое страдание не должно ждать моего ответа на этот вопрос.

Я пройдусь по мостовой,
побеседую с Тобой
и поведаю секрет,
чтоб Ты дал дельный совет.

Согрешила вроде я,
не поймёт никак семья,
мне неловко говорить,
Тебе всё хочу излить.

Тайной встречей увлеклась,
загорелась в сердце страсть,
не могу больше молчать,
а тем более скрывать.

Полюбила я Закат,
отвести нет силы взгляд,
сердце бьётся в унисон,
от души исходит стон.

Что мне делать, как же быть,
можно ль в старости так жить:
Необъятное объять,
полюбив не изменять. ..

Я иду по мостовой,
на душе мир и покой,
Бог Любовь в сердце излил,
на Закат благословил!
21.10.2026.

Вечер, закат, благодать,
Время пред Богом предстать,
Духом молясь в тишине,
И пребывая в хвале.
Как же теперь мне легко,
Мысли летят высоко,
Нежно касаясь души,
Молвит Господь:не греши!
Падаю ниц пред Христом,
Боже, храни весь мой дом,
Милость Свою обнови,
Чтоб пребывать нам в Любви...
Свет в моё сердце проник,
Вижу я Господа лик,
В Нём утешаюсь душой
Мир обретя и покой.
21.07.2022.

Зло свирепствует, воют псы вокруг,
В небеса взгляни, мой хороший друг,
Богу поклонись и слова скажи,
И водой Живой память освежи.

В покаянии к Господу приди,
Нужные слова для Него найди,
И душа твоя обретёт покой,
Рядом будет ведь Сам Господь с тобой.

Свои тайны ты для Него открой,
Как без сил лежал летнею порой,
Боль пронзала грудь, не дышал совсем,
Навалилось вдруг тысяча проблем.

И никто не смог там тебе помочь,
Только плакала над тобою ночь,
Звёзды в тишине освящали мрак,
Чтоб не погубил тебя лютый враг.

А рассвет никак всё не наступал,
И молитву ты ночью той шептал:
-О, прости, Господь, нет уж больше сил,
Погибаю я, -Бога ты просил.

Услыхал Господь, руку протянул,
С нежностью обняв, Он в глаза взглянул:
-Пусть не гаснет Свет на твоём Пути,
Будем вместе мы по Нему идти...

Ты усвой, мой друг, Истину одну,
Что без Господа ты идёшь ко дну,
Может завтра ведь вновь не наступить,
Со Христом лишь Жизнь можешь ты продлить.

Зло свирепствует,
воют псы вокруг,
Мне теперь Христос самый лучший друг,
Богу сильному тихо помолюсь,
И водой Живой с верой освежусь!

13.03.2020.

Взлетаю, падаю, метаюсь,
Люблю, грешу и снова каюсь,
И, потеряв, ищу напрасно,
Порой судьбе я неподвластна.

По вечерам грущу и плачу,
И время понапрасну трачу,
Наутро встав, я понимаю,
Что счастья миг опять теряю.

У Бога сил прошу вновь слёзно,
И их черпаю осторожно,
Что упустила, наверстаю,
Страницы все перелистаю,

Контент ненужный удаляю,
И профиль заново меняю,
Ошибки в прошлом оставляю,
И с верой в новый день вступаю.

Вдруг вижу, солнце засияло,
Вот и положено начало,
Господь излил Благословенье,
Послал душе моей спасенье.

С тех пор я славлю Имя Бога,
Хоть не легка порой дорога,
И ни о чём не сожалею,
Ведь Жизнь я во Христе имею.
2022.

Проснувшись утром, улыбнулась,
Молитвой к Богу прикоснулась,
И в Слове Жизни утвердилась,
Чтоб благодать во мне излилась.
Родных на день благословила,
По чашке кофе заварила,
Любви по капле добавляя,
И Бога в мыслях прославляя.
Вот день прошёл, уж вечереет,
Прохладой веет и темнеет,
Пред Господом склонюсь в молитве,
Чтоб дал победу в земной битве.
За мир благодарю, за счастье,
И за поддержку в час ненастья,
За милость Божью и спасенье,
И за Его благословенье...
Так день за днём и жизнь проходит,
Пусть из сердец Любовь исходит,
Теплом нам души согревает,
И о Спасенье возвещает.
22.02.2022.

Нет сил во мне, Боже, терпеть, ожидать -
Мне хочется больше терзать и кричать...
И сердце болит: причинённая боль
Любимым и близким - на рану что соль;

Как много же соли, свершённых грехов!..
Не будет покоя от тёмных веков.
Ослеплен днём гневом, а ночью я зрю:
Я мёртв, не увижу я боле зарю...

И ждёт меня плач лишь, и скрежет зубов
За брошенный дар тот священный Христов.
Нет сил во мне больше томленья писать:
Ужасно мне дальше во тьме сей страдать...

Господь любит всех,
Господь любит разных:
Слепых и немых,
Чистых и грязных,
Хороших и безобразных,
Доверчивых и несогласных,
Озлобленных, несуразных,
До боли простых,
До ужаса праздных...

И можно несчётно прочесть
Прилагательных свыше,
Но самое главное в этом —
Действительно просто услышать:

Господь любит всех!
Не верится — вспомни однажды:
Он ра́спятый был за наш грех,
Томимый от боли и жажды.

Пролил свою кровь на кресте,
Заблудшими не пренебрёг...
Жаль — мир этот вновь в слепоте
Пирует у дьявольских ног!

Всё будет разрушено вскоре,
Взгляните, живые, наверх!
В земном нескончаемом споре
Господь увещает для всех.

Есть правда, и только одна —
Никто оправдаться не смог,
От Господа милость дана —
Излит благодати поток:
Воистину любящий Бог.

Что искала я в твоих глазах
боль, печаль иль, непременно, страх,
может, утешенья для души,
и слова:ты только не спеши.

Но твой взгляд другое говорил,
и меня, невинную, судил,
сердце болью отдавало в грудь,
всё, что было, навсегда забудь.

А глаза лукаво так блестят
и уста неправду говорят,
стали мы, как небо и земля,
растеряли счастье не любя.

Между нами пропасть бытия,
были мы, осталась только я,
и глаза, наполненные слёз,
впереди много дождей и гроз.

Но время раны залечило,
сердце измену ту простило,
лишь на душе остались шрамы
от разыгравшейся той драмы...

Мне взгляд, порою, Чей-то снится,
так хочется опять взбодриться,
чтоб душой и сердцем созерцать
данную нам Свыше благодать!
05.12.2019.