Прозаические миниатюры

Я долго искал ключ от счастья.

Думал, он в миске с кормом или в новой игрушке.

А сегодня понял: ключик — это когда утром распахивают форточку, и ветер шевелит мои усы. Когда хозяйка чешет за ухом и не спешит. Когда солнце падает на пол жёлтым квадратом, и можно лечь ровно в его центр.

Счастье не запирается на замок. Оно просто приходит с июньским сквозняком и остаётся, если его не прогоняют.

Тишка Дэ Лап

Каждое утро старик из дома напротив выходит на балкон. Он никуда не спешит. Просто стоит, облокотившись на перила, и смотрит на липы.

Однажды я услышал, как он тихо сказал кому-то внутри квартиры: «Вставай, там такое солнце». Так просто. Так буднично.

Но мне показалось, что в этих словах поместилось всё: забота, внимание и та самая любовь, которая не требует фейерверков.

Просто утро. Просто солнце. Просто «вставай».

Тишка Дэ Лап

Я прыгал по карнизам Петроградской и слегка не рассчитал — приземлился на чужой балкон.

Открытая дверь, на столике чай, в кресле старушка.

Я замер: сейчас погонят. А она улыбнулась: «Заходи, усатый. Чай не предложу, но посиди». И стала смотреть на небо, где белела одинокая звезда. «Сын обещал приехать, да всё не едет. А ты пришёл — уже гость».

Я посидел, помурлыкал и ушёл обратно по карнизу. Дом — это там, где тебе рады, даже если ты ошибся этажом.

Тишка Дэ Лап

В коммуналке есть профессор, который ни от кого не ждёт писем.

Но в июне в ящике лежит открытка: «Спасибо, что придерживаете дверь в парадной и улыбаетесь».

Без подписи. Он перечитывает её, прячет в книгу, но я-то знаю: это соседка сверху, которая стесняется сказать в глаза.

Я видел, как она покупала открытку в киоске и прятала её в рукав. Слова не обязательно говорить. Их можно отправить через почтовый ящик с видами Невы. И они долетят. Даже если адресат живёт этажом ниже.

Тишка Дэ Лап

Хозяин сидел за компьютером, глядя в одну точку. Я запрыгнул на стол и улёгся прямо на клавиатуру, придавив собой все буквы. Он крякнул, попытался меня сдвинуть, но я включил режим утюга.

«Ладно, — сдался он. — Перерыв так перерыв».

Мы пошли на кухню. Там хозяйка резала яблоко и, увидев нас, молча подвинула ему дольку. Я получил кусочек сыра за хорошее поведение.

Диагноз: переутомление. Средство: кот на клавиатуре и яблоко из рук любимого человека.

Тишка Дэ Лап

Дождь.. Опять дождь. Редкие капли падают в пыль.. Стучат по асфальту тротуара.. Пахнет свежестью небес, чайной розой, лепестки ее опали на стол..

Печенье, лимон, ветчина.. Все твое любимое.. Не знаю, что выбрать.. Чай? Пакистанский, индийский? С бергамотом, жасмином, зеленым яблоком...?
Никогда не знаю, чего ты захочешь. Какого аромата.. Выглядываю в окно, где ты?... Дождь усиливается. Это уже - ливень.. Потоки воды.. С подоконника соскальзывает твоя книжка. Кожаный стильно - мужской блокнот..

Открывшийся на середине. Твоей рукой записаны мои стихи.. Буква д - без завитушек, изгибов, петель, с чертежной перекладинкой.. Ты записал мои стихи.. Но не до конца.. Запомнил наизусть? Торопился? Что тебя отвлекло? Дождь? Где же ты бродишь?! Вымокнешь, наконец! " Хочу рассердится, не успеваю, потому что ты стоишь позади, меня, - мокрый, взъерошенный, губы пробуют мои волосы на вкус..

Где ты.. так долго? - вымок, совсем... ... Боже мой... "В раю, любимая... Я был в раю.. С тобою - всегда в раю..." Ты смеешься... Подмигиваешь мне.. И наливаешь в чашку чай.. С бергамотом... И я открываю глаза.. Сон... Но во сне не может быть ароматов.. На столе недопитый чай в маленькой белизне фарфора... Бергамот... Тебе он нравится.. Как и мои стихи..."-

- Звезда моя, почему Вы целуетесь?
- Так, работа ж!


Все знают и помнят сцену из кинофильма «Гардемарины, вперёд!», где Анастасия Ягужинская прощается с Алёшей Корсаком и на вопрос Де Брильи почему она целуется, отвечает, что это последний русский, мол, традиция такая.
Традиции такой, к сожалению, нет. Но мне всегда думалось, а вот если бы была такая традиция: целовать последнего русского - можно было бы ввести такую ставку в аэропортах, например.
Много лет назад я летела из Москвы в Петербург. Самолет задерживался и дабы как-то себя развлечь я гуляла по Домодедово. То в киоск за водой, то журнальчик купить.
Вдруг ко мне подошли две девушки и один парень из наземного персонала и спросили не ищу ли я работу. Сказать, что я удивилась - это ничего не сказать.
Они оказывается, давно за мной наблюдали. Ну ничё се!
Я рассмеялась. Нет, работу я не искала и не жила в Москве, о чём тоже сказала. Они тут же нашлись и предложили переехать. Мне стало ещё смешнее, не потому что они сказали что-то глупое, а от их энтузиазма и настойчивости. В какой-то момент мне подумалось, что они шутят и может быть молодой человек хочет просто познакомиться и попросит номер телефона. Но нет, они действительно предлагали мне работу. Но мне пришлось отказаться.
Теперь я с улыбкой вспоминаю тот случай и думаю, вот если бы обязанности работы заключались в том: целовать пассажиров перед посадкой в самолёт, потому что этого требует традиция - я бы обязательно согласилась!
А если всё таки такая работа вдруг появится, дайте знать, я серьезно об этом подумаю.
💋

Картинка - кадр из к/ф, из www

Случилось мне намедни побывать в деревне Иконово Ленинградской области, деревня довольно глухая, домов около двадцати, оживает только в сезон, а по Зиме и с пяток домов жилых не наберётся..
Там мне довелось познакомится с одним бывалым охотником. Зовут его Анатолий, жилистый, лохматый мужичек лет пятидесяти. Сразу огорворюсь, я охотников не люблю и охоту не одобряю, потому что мне зверей жалко, дак вот он мне поведал несколько интересных историй и фактов из жизни диких животных, буду пересказывать от первого лица..
.. В нашем лесу кого только нет! Рядом с деревней живут три медведя, мы их знаем и не трогаем, одного зовут Митька, он молодой, около пяти лет, живёт вон в той ложбине за кустами, Хочешь пойдём покажу тебе берлогу, он местный, обитает тут с малолетства и меня хорошо знает , я его подкармливаю, видишь миска стоит у колодца?.. Это его миска, он приходит каждый вечер полдевятого за угощением, хочешь посмотреть, приезжай в это время, у него есть подруга Манька, совсем молодая медведица, двухлетка, она пришлая, дурная, никого не признает, живёт со своей бабушкой вон за теми деревьями метров шестьсот в кусты у них берлога, бабушке той уже около двенадцати лет, она не показывается, скоро сама подохнет, ей с полгодика может и осталось старая уже, кабанов много в лесу, в этом году уже трех лаек охотничьих зарезали, волки очень крупные, злые.. Собак в деревне ни одной не осталось, местные жители из домов по темноте не выходят, дураков нет,.. Я и сам по этой зиме три раза в засаду попадал, не мог на автобус уйти, чтоб в город уехать, - смеется.. - Собрался, оделся обулся подхожу к окну смотрю , а там волк во дворе сидит, здоровенный как алабай, меня поджидает..Потом пришлось лицензию на волка сделать, пять тысяч рублев стоит, а за шкуру волка двадцать пять тысяч рублев дают, вот так, дак ты попробуй его пристрелить ещё.. Волки ёжиков всех пожрали, дак змей теперь много развелось, так и шастают, без сапог никуда не ходи!.. Кстати, а ты знаешь, что волк перед нападением всегда челюстями лязгает? И ещё, если вдруг встретишь какого зверя в лесу, низачто не поворачивайся к нему спиной, для зверя это сигнал к нападению, отходи от него спиной и хлопай в ладоши перед собой, а если медведь, то руки обязательно вверх поднимай и там хлопай и уходи спиной! Штаны потом постираешь.. Лось тоже может напасть, от него только на дерево, но самый опасный хищник это рысь, она вообще ничего не боится, ползает по деревьям, прыгает сверху на шею и сразу душит, так, что если увидишь рысь, хлопать не надо, уноси ноги, что есть силы.. Рыси любят водится где зайцы, а зайцы везде.. Тут во дворе лисица гуляла, так рысь её разорвала в клочья за пару минут., вот так! А вообще в лес нужно ходить часов после одиннадцати и до четырёх вечера примерно, в это время все хищники спят, кроме рыси и самое главное мой тебе совет, когда идёшь по лесу всегда включай громко музыку в телефоне, тогда все зверь тебя стороной будет обходить..
На прощанье не удержалась и спросила - а зачем Вам вот эта охота Анатолий, для пропитания?
-Нет, интерес, азарт, хобби.. Вот нас двенадцать взрослых мужиков охотников, за четыре года ни одного лося не смогли загнать, знаешь какой зверь умный..! Волчица вон давеча флажки погрызла и волчат увела..
Уезжала я из этого медвежьего угла в полном изумлении, не знаю где правда, где байка, за что купила, за то продаю..

Раннее утро, гуляю с собакой навстречу мужчина сухой, седоватый..
Сегодня меня порадовало одно неожиданное знакомство с очень интересным человеком.
Как обычно, ранним утром мы с собакой отправились на прогулку. Шли своим привычным, довольно живописным маршрутом по набережной реки Волхов. Я летала в облаках, гоняла в голове разного рода мыслишки, никак не могла сосредоточиться на чем - то конкретном, как вдруг поняла, что ко мне обращается очень импозантный мужчина.
Светлая рубашка, свободного покроя, темные брюки, пышная седая шевелюра.. Он смотрел на меня и улыбался..
-Что? Переспросила я и улыбнулась в ответ..
-она может Вас защитить? Спросил мужчина, указывая тростью-зонтом на собаку..
Я рассмеялась в ответ.. - Если нужно будет, сможет! А может и на ручки попросится, если кто - то обидит, смотря какое настроение..
Продолжила я диалог..
.. Моя собака, рыжая девочка восьми лет, породы Колли, очень добрая и ласковая, и на самом деле страшная трусиха и боится очень многих вещей, особенно не
долюбливает разного рода громкие звуки, гром, салюты и тому подобное, пытается от них спрятаться, забившись в какой-нибудь укромный уголок, но если нужно, то вполне даже может постоять за себя и в нечастых схватках со своими соперниками отстаивает свои интересы весьма убедительно..
.. Мужчина улыбнулся,- а как зовут Вашу собаку? поинтересовался он..
- Тайна, её зовут Тайна! оживленно ответила я, мужчина мне определённо нравился..
-Надо же какое имя необычное.. Назвали не просто так, как попало, а со смыслом! Восхитился он..
- как же Вы интересно такое имя придумали?!
-на самом деле мы ничего не придумывали.. Просто однажды у нас уже была собака, тоже рыжая Колли, и её тоже звали Тайна, вот в честь её и назвали, охотно поделилась я..
- вот Вы такой добрый человек, знаете, а у меня есть стихи, и я даже раньше печатался в одной местной газете на литературой страничке..
Я посмотрела на него с некоторым удивлением..
-А почему Вы решили что я добрая? Спрашиваю, ..
- дак сразу видно, у Вас очень добрые глаза и Вы улыбаетесь глазами все время.. Оживился он и тут же продекларировал несколько лирических четверостиший..
Я удивлённо на него посмотрела, ну надо же.. бывает же такое..
-Очень красивые стихи, подбодрила я мужчину! А знаете я тоже пишу стихи, улыбалась я и прочитала ему одно коротенькое стихотворение.. Теперь была его очередь удивляться! Мы разговорились, присели на скамейку, очень оживленно беседовали, размахивая руками, как давние хорошие знакомые, как оказалось его зовут Сергей Черных, и он действительно оказался поэтом,.. Я была в полном восторге.. Он мне рассказал много интересного , вот например, что тоже когда гуляет по парку ему часто приходят строки, намного чаще чем в закрытом помещении, точно так же как и у меня и мы с ним посмеявшись пришли к выводу, что это видимо связано с тем, что связь с Космосом и Небом на улице ближе и чище.. Ну это так, с некоторым юмором конечно.. Обменялись телефонами, на столь позитивной ноте..
- вот не зря я с Вами заговорил Оля, родственные души они тянутся друг к другу.. подумайте о том, что я Вам сказал и звоните.. Вам нужно печататься, у меня остались связи, я посодействую.. - Сказал на прощание Сергей.
Он уходил по пешеходному переходу и не оборачиваясь махал мне рукой, а улыбалась в ответ..
-Какое же приятное и неожиданное знакомство, думала я, действительно родственные души..

(Посвящается Кибиревой Татьяне)

Это была юность, та самая пронзительная, опьяняющая душу юность, впечатление от которой остаётся на всю жизнь. Мы с подругой Татьяной проводили свои студенческие каникулы в удивительном, можно сказать даже уникальном месте, которое знаменито чудесными рассказами о природе Виталия Валентиновича Бианки.
Ах, какие это были великолепные дни, насыщенные солнцем, ароматом луговых трав, сознанием собственной привлекательности и беззаботности, мы и сами были похожи на свежие, недавно распустившиеся цветы. В нас как будто жило ожидание счастья, близкого и долгожданного, которое непременно изменит жизнь и весь мир вокруг к лучшему. Ну, а наши вечера были ещё лучше. Как только яркий июльский закат начинал разливаться по небу первой алой волной, мы прихорашивались, поминутно заглядывая в зеркала и улыбаясь от радостного предчувствия. Выбежав за калитку, где, томясь, ждали статные и влюблённые парни, по живописной дороге, мы отправлялись в соседний лес. Нас ожидал сосновый бор, весь усыпанный толстым слоем иголок, которые мягко пружинили под ногами. Огромные высокие деревья хранили глубокое и величественное молчание, рядом блистало ослепительной красоты озеро, ловя переливающиеся краски уходящего на покой солнца. Молодые люди сооружали колоссальный по величине костёр, поджигали его, он быстро разгорался в наступившем сумраке, и снопы искр улетали в темнеющее небо и рассыпались фейерверком красно-оранжевых искр.
Мы удобно усаживались на скамейки вокруг деревянного врытого в землю стола и начинали петь чистыми стройными голосами, они уносились ввысь и вдаль, и заставляли сжиматься и наши сердца, и сердца слушателей. Вела мелодию Таня, у неё был сильный, самобытный голос, которым она прекрасно владела и которым умела передавать самые тонкие оттенки чувств. Я подпевала ей, попадая в унисон, природная акустика делала своё дело. Пространство трепетало и вибрировало от прекрасных мелодий. Пылал костёр, пронизывали округу звуки. Мы как будто лишались плоти, становясь страстными высокодуховными существами, скорее похожими на лесных фей, чем на обычных девушек. Качалась тяжёлая масса воды в озере, отражающем далёкие звёздные миры и длинную мерцающую лунную дорожку. Мы пели «Зорьку алую», «Дерева», «У беды глаза зелёные», «Солнышко лесное» и многое другое. Замирал лес, парни просили петь ещё и ещё. Потом они шли нас провожать и долго-долго нам было не расстаться, почти до самого утра.
Это была юность, та самая пронзительная, опьяняющая душу юность, впечатление от которой остаётся на всю жизнь.

У нас в городе зоопарка нет, правда из-за непосредственной близости к Санкт-Петербургу, это не является проблемой для новгородцев. К тому же, по железной дороге к нам приезжает передвижной зверинец. Мы с дочкой посещали его практически каждый год. Конечно, там были горбоносые орлы, львы, верблюды, лисы, еноты и много другой замечательной живности, но особенного внимания заслуживала клетка с обезьянами.
Макаки сами по себе народ непосредственный и занимательный, наблюдать за ними весело, зрители вечно толпятся около них, жизнерадостно реагируя на комичные проделки зверьков. Несколько шокировало то, что между железными прутьями всегда было протиснуто волосатое плечо и свисала длинная-предлинная рука с раскрытой черной кистью достаточно крупной самки. Она просила подаяние от сочувствующих посетителей, непременно чего-нибудь вкусненькое – конфетки, печеньки, кусочки фруктов. Иногда попрошайка оборачивалась к нам, но чаще всего, она была захвачена событиями, происходящими в среде её сожителей – скалилась, лягалась, раздавала подзатыльники. И всё это макака проделывала с протянутой, плавающей в воздухе рукой. Самое смешное заключалось в том, что прямо над её головой висел крепко-накрепко привинченный плакат, на котором крупными буквами было написано: «Посетителям строго запрещается кормить обезьяну» Для особо непонятливых было поставлено три жирных восклицательных знака.
Также особую симпатию у нас вызывал манул – дикий пушистый кот. Мы по своей природе и так являемся заядлыми кошатниками, тем более что манул – удивительный красавец. В задней стенке его жилища находился симпатичный домик. Самого кота, вернее его тела, никогда не было видно, он либо отсутствовал вообще, пренебрегая публикой, либо в круглое входное отверстие просовывалась его крупная голова с прижатыми ушами и роскошным шерстяным воротником. Ярко-жёлтые глаза животного были круглыми и настолько бешеными, что это наводило на мысль о постоянном стрессе и неадеквате. Я как-то спросила у служащего, сколько лет этот дикарь проживает в зоопарке, думая, что его заселили недавно, отсюда - ошарашенный сумасшедший взгляд, и услышала ответ: «Десять».
Было в этом месте и очень счастливое существо – выдра. Ей устроили небольшой вольер с фонтанчиком, водопадиком и журчащим ручейком. Целыми днями выдра купалась. Она ныряла, крутилась в воде, шлёпала по струям лапками, выходила на берег и снова с видимым наслаждением плавала, кувыркалась, брызгалась, подставляя солнцу свои мокрые гладкие бока. Мы приходили к ней в последнюю очередь и уносили в сердцах ощущение радости бытия, как будто она дарила нам уверенность в том, что всё будет хорошо, стоит только этого пожелать.

Анекдот.
Стоит возле Священного дерева- ОНАПУ, марийка. Молится. Её окружили полицейские-марийцы Приказано им, как соберутся более трёх человек, задерживать.
Приказ вышестоящего начальства выполнить обязаны. Они же полицейские
Они понимают по марийски.
Слушают молитву женщины.
Тут один полицейский говорит, другому : " Слушай, она сразу к трём богам обращается с молитвою. А вдруг сразу три Бога спустятся.
Их уже четверо станет. Мы будем обязаны их задержать. Это уже митинг."
Другой полицейский говорит:
"Не переживай друг. Мы ее перекричим. Будем Ош Поро Юмо молиться. Громко .По цепочке другие полицейские нас поддержат". Тогда один Бог - Ош Поро Юмо спустится. Мы не сможем их задержать по Закону.
И пошла тут многоголосица.
Женщина, марийка, с молитвою к трем богам обращается.
А полицейские во все горло кричат .С молитвою, к Ош Поро Юмо обращаются. Три Бога раньше спустились к марийке..
А начальник их тоже мариец был. Как увидел, что рядом с женщиной стоят три бога, прокричал: " Кругом "!
И сразу все полицейские, окружившие женщину, повернулись на 180 градусов. Ничего не видно. Ничего не слышно.
© Благодаров Юрий Петрович(Юрий Благо),

Империя зла пройдет как ночь, люди устанут от вражды
и обмана.
Пусть тот кто нам жизнь доровал всех простит,
мы блудные дети с инфекцией ада.

Тогда стоял прохладный, ветреный апрель. Рваные сизые тучи налетали табуном беспокойных лошадей и тут же уносились прочь. Весеннее солнце изредка проскальзывало в образовавшуюся в небе прореху, ненадолго освещая проснувшуюся после долгой зимней спячки землю и снова исчезало. Я и покойная уже мать стояли в палисаде перед избой и выкапывали пробудившиеся нарциссы. Ветер дул порывами, злой и холодный. Посмотрев в мутные глазницы-стёкла бабушкиного дома, я в который раз ощутил резкий приступ душевной боли и всепоглощающей тоски.
Четыре месяца назад бабушку и её родную сестру убили в этой избе. Невероятным казалось, что весна об этом не знает, даже наверное не догадывается, а всё так же, как и прежде отзвенев ручьями призывает к жизни зазеленевший луг и старый сад. Нежилой дом явно диссонировал с природой, внутри него поселилось навсегда смерть, прячущаяся в пустоте перед тем, когда ей на смену придёт запустение. Нарциссы маленькими бело-жёлтыми звёздочками покачивались на ветру.
"Бабушка Маня очень цветы любила" - мать суматошно пыталась запихнуть цветы с землёй в пакет, да не выдержала, бросила их и заплакала. Чтобы скрыть собственные слёзы я затянулся дымом сигареты, ощущая, как в горле застрял ком. С ветки тополя на нас недоумённо смотрели прилетевшие скворцы, не понимая, как можно печалиться весной. И только тогда я полностью осознал, что жизнь навсегда ушла отсюда. Ушла с посаженными бабушкой георгинами, пшённой кашей в глиняном горшочке, приготовленной в домашней печи, кудахтаньем кур, звоном вёдер и чувством, что тебя всегда здесь ждали. Перед домом бежала просёлочная дорога, яркое синее небо кое-где виднелось из-за туч. Эта яркая синева и редкие лучи солнца словно резали заживо, лучше бы небо стало иссяня-чёрным, чтобы заглушить парализующую волю тоску. Смерть похожа на ластик или тряпку для школьной доски. Были нарисованы мелом человечки, жили свои жизни, незаметно, де делая другим зла и вдруг чья-то рука взяла тряпку и стёрла их навсегда.
"Пошли скорее отсюда" - сказал я матери, с трудом запихнул цветы в пакет и понуро побрёл по дороге в сторону кладбища. Мать ещё с минуту смотрела на застывший дом, перекрестилась и пошла за мной. Ветер бил в спину и то ли рыдал, то ли хохотал. Накрапывавший дождик ввергал в ещё большее уныние. В этой части села почти не жили люди: кто умер, кто уехал. Разваливающиеся избы и сараи сиротливо смотрели на нас, явственно понимая свою судьбу. И только мокрая трава и молодые салатовые листочки неистово стремились к свету, чтобы успеть прожить свои короткие жизни.

В маленьком городе N, на тихой и уютной Тополиной улице, стоял старый родильный дом. Серый, облупленный, с железными кроватями, стенами, покрашенными масляной краской и вобравшими в себя запах хлорки. В одну из ночей в нём появились на свет пятеро ребятишек. Все громко кричали, оповещая о своём приходе в этот мир, — все, кроме одного. Малыш спал, не обращая внимания на всеобщий гвалт; спал, как говорят, сном младенца, посапывая и причмокивая пухлыми губами.

А в углу, между бетонной стеной и батареей, из самого воздуха, из родильного многоголосья — из криков, вздохов, первого детского плача — сплелась Прытка. Она была маленькая, не больше воробья, и вся золотистая, будто её слепили из солнечной пыли. Никто её не видел; только акушерка на миг обернулась — показалось, что по полу пробежал солнечный зайчик.

Прытка огляделась. Пятеро младенцев лежали в одинаковых кроватках, все краснолицые, сморщенные, одинаково беспомощные. Она посмотрела и выбрала не самого громкого и не самого красивого. Её выбор пал на того, кто спал. Третьего от окна. Курносого мальчика.

Подлетела к нему, ткнулась носиком в лоб, вздохнула и пропала. Вросла в него, будто в родную плоть. С той минуты Прытка поселилась в нём, как в своём доме. И с той поры с мальчишкой стали приключаться странные и удивительные вещи. А ещё говорят, что удачу можно проспать.

Пашка рос совершенно обычным ребёнком: бегал, прыгал, лазил по деревьям, падал с крыш сараев, терял варежки. Но упадёт — встанет, даже синяка нет. Заболеет — к утру здоров. Потеряет — найдёт там, где никто не догадается искать. Фартовый. Про таких говорят: родился в рубашке.

Мать радовалась: «Везучий у меня парень!»

Пока Пашка рос, удача росла вместе с ним. В начальной школе он понял: если случится ему не выучить стих — не беда, учительница спросит другого. В средней — не испытывал страха перед контрольной: выпадали те задания, в которых он был силён.

К шестнадцати годам он стал красивым, уверенным в себе и наглым. Девчонки вешались на него, парни искали с ним дружбы. И каждый знал: где Пашка, там удача.

— Везучий ты, Паш, — завидовали друзья.
— Не везучий, а умный, — поправлял он.

Он и правда считал, что это его заслуга. И совсем не догадывался, что за его спиной, невидимая, сидит Прытка и тихонько улыбается.

───

Лера появилась в классе в середине октября. Перед первым уроком вслед за классной дамой вошла незнакомая девушка: «У нас новенькая, прошу любить и жаловать — Лера Краснова». Девушка была высокая, светловолосая, с большими серыми глазами и такой улыбкой, что даже вечно сонный Петька за партой ожил.

Пашка, чтобы разглядеть новенькую, даже вытянулся. Место рядом с ним пустовало. В висках застучало, безумно захотелось, чтобы девушка села рядом с ним. Но она, окинув взглядом класс, на Пашку даже не взглянула. Села к окну, за третью парту, достала тетрадь и принялась аккуратно записывать тему.

— Новая, — обернувшись к Пашке, шепнул сосед Вадим. — Красивая.

— Ну, красивая, — пожал плечами Пашка. — Подумаешь.

Но сам всё поглядывал на её светлые волосы, на то, как она ровно держит спину, как переворачивает страницы.

Засмотрелся и тут же почувствовал, как внутри что-то защекотало. Настойчиво засосало под ложечкой. Это Прытка насторожилась, почувствовала беспокойство и принюхалась.

Пашка вздрогнул, приложил ладонь к груди, туда, где стучало сердце, но оно билось ровно.

А за третьей партой вздрогнула Лера.

───

После уроков Пашка предпринял попытку наладить контакт с новенькой. Он не из тех, кто ждёт.

— Привет, — сказал он, встав рядом с её партой. — Лера, да?

Она подняла на него глаза. Такие спокойные, светлые, с золотыми искорками. Пашка никогда не видел таких необычных глаз. В них не было и тени страха, но не было и восхищения, как, впрочем, и заинтересованности.

— Да. А ты?

— Пашка, Павел, — вдруг поправился он, почувствовав волнение, и сунул руки в карманы. — Хотел предложить компанию. Город показать, если хочешь. Погулять, в общем.

— Спасибо, не нужно, — Лера улыбнулась вежливо, но холодно.

Она встала, собрала тетради, аккуратно сложив их в сумку, и вышла из класса, оставив Пашку одного.

Пашка посмотрел ей вслед и почувствовал, как внутри снова появилось странное чувство, словно что-то тихонько скреблось; он даже покашлял и постучал себя кулаком в грудь.

— Странная, — пробурчал он.

Но сам Пашка понимал, что не странная, а другая. Такая, каких он ещё не встречал.

А Лера, тем временем, выйдя в коридор, остановилась и тоже прижала ладонь к груди. Там, где всегда было легко и спокойно, сейчас колыхалось что-то тревожное. Ей не нравилось, что этот нагловатый парень с последней парты, Пашка-Павел, смотрел на неё слишком пристально. Да к тому же было в нём что-то такое… странное и в то же время притягательное. Что-то, чего она не могла объяснить.

— Глупости, — сказала она себе.

Но до самого вечера продолжала думать о нём.

На следующий день Пашка снова сделал попытку завязать разговор. Лера стояла у окна и листала учебник, держась от одноклассников в стороне.

— Слушай, — начал Пашка, встав рядом. — Давай завтра в кино сходим. У нас новый фильм показывают, говорят, классный.

Лера подняла на него глаза — спокойные, светлые.

— Я не хожу в кино с незнакомыми.

— Так познакомимся ближе, — Пашка многозначительно подмигнул, вложив в этот взгляд всё обаяние, на какое был способен, но тут же смутился и сунул руки в карманы, хотя улыбка застыла на лице, словно приклеенная.

Лера в ответ не улыбнулась.

— Нет.

И отвернулась к окну.

В классе повисла тишина. Такая неожиданная, после чего кто-то хмыкнул. Вадим, Пашкин дружбан, присвистнул.

— Ого, Паша, тебе отказали?

— Да ну, — подхватил Серёга. — Не может быть. Наш Павлик — и мимо?

Улыбка на Пашкином лице застыла, не завершив трансформации, но не увяла. Пашка был обескуражен. Он не привык к такому — чтобы его отшивали, да ещё при всех.

— Да ладно, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Хотел сделать доброе дело, что-то типа шефской помощи, а тут у нас, оказывается, зазнайка.

И отошёл от Леры, но сделал это неторопливо, словно это он отказал назойливой поклоннице, а не был послан на все четыре стороны.

Внутри у Пашки всё клокотало. И в груди что-то заворочалось — горячий, нетерпеливый комок. Прытка билась, словно хотела выскочить и исправить положение, но Пашка не понимал этого. Он просто чувствовал злость и стыд.

Лера, стоя у окна, слышала всё это и готова была провалиться сквозь землю. Она тоже почувствовала лёгкий укол в груди. Но неприятное ощущение быстро прошло. Она скользнула взглядом в Пашкину сторону; тот сидел к ней спиной и делал вид, что её отказ его никак не задел.

───

Лера вдруг поняла, что ей стало жаль Пашку. И себя — за эту жалость. Она подошла к нему и тихо тронула за плечо.

— Извини, — сказала она. — Я, кажется, была груба. Хорошо, покажи мне свой город.

На лице Пашки мелькнула быстрая, победоносная улыбка — такая, для друзей, чтобы они видели. Но к Лере он повернулся с открытым, почти счастливым лицом.

───

Они молча шли по аллее парка. Стемнело, фонари только начали разгораться, и Лера, сама себе удивляясь, не отдёрнула руку, когда Пашка осторожно взял её за пальцы. Пальцы были тёплые и немного шершавые.

— Холодно тебе? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

Они помолчали. Пашка чувствовал, как внутри, в груди, что-то снова заворочалось. Он отметил, что в последнее время это случается как-то слишком часто. И всё же ощущения были приятными.

В это время Прытка приподнялась на цыпочки, выглянула из укрытия, осмотрелась. Из Лериной ладошки к ней потянулось золотистое, прозрачное свечение. Показалось или нет?

— Охо-хо, девка, — услышала Прытка голос, а потом и увидела его обладателя. Из золотой пыльцы сплелось кряжистое тельце добродушного мужичка, не больше воробья. Спрыня. И как она раньше не догадалась? Вот ведь кто не давал Пашке сблизиться с Лерой. — Охо-хо, молода, да горяча. Я тебя давно приметил, щебетунья. Вон и парня своего избаловала.

— Чегой-то? — надула губы Прытка.

Она не привыкла, чтобы её учили, да ещё кто — какой-то тихоня, который только и умеет, что охать да предостерегать.

— Да он у меня знаешь какой? Знаешь? Да он и без моей помощи всё сможет! — И её внутренний огонёк вспыхнул так ярко, что Спрыня шикнул:

— Тише ты, девка, разгорячилась. А давай проверим? Подь сюды, забирайся, места на двоих у моей хозяйки хватит.

Прытка вздрогнула. А вдруг Спрыня прав? Да отступать поздно. Словно яркая бабочка, она опустилась к самому Лериному сердцу, туда, где горячее всего. Сжалась в тугой золотистый комочек, замерла, затаилась. Пашкина удача отключилась.

───

Пашка тут же споткнулся о торчащий из земли корень. Лера поддержала его, но он дёрнулся, отдёрнул руку — и как-то сразу стало зябко и неуютно.

— Споткнулся, — буркнул он. — Дорогу не разглядишь.

Они пошли дальше. Пашка уже не пытался взять её за руку. Шёл, насупившись, и не замечал ничего вокруг.

А впереди, за поворотом аллеи, где старые липы смыкали кроны, послышалась возня, затем раздались удары и сдавленный стон. Кто-то негромко, зло ругался. Кого-то били. Пашка замер. Лера тоже.

— Там кого-то… — начала она.

— Не лезь, — прошептал Пашка и потянул её назад. — Уходим.

— Но они же…

Лера вырвала руку. Тут и Спрыня понял, что дал маху со своими экспериментами: неугомонная, горячая Прытка слишком близко уселась к человеческому сердцу, сделав его бесстрашным. Лера рванула через кусты на звуки ударов.

Пашка остался стоять на дорожке. Ему было страшно. За себя. А Прытка вся сжалась, наблюдая.

Лера закричала в темноту: «Эй, убирайтесь! Я полицию вызвала!» Дрожащими руками она включила фонарик на телефоне и шагнула вперёд.

Она услышала топот убегающих ног. Две тени мелькнули в сторону. На дорожке остался стоять щуплый паренёк, держась за бок. Лера стояла, тяжело дыша, пытаясь унять дрожь в коленях. В первый раз она ничего не испугалась, не раздумывала — и это будоражило.

Она обернулась. Пашки не было. Он не пошёл за ней.

— Ты как? Сможешь сам идти? — спросила Лера.
— Смогу, спасибо, я Кирилл.
— Лера.

───

Прытка выпорхнула из Лериной груди и села на ветку. Спрыня покачал головой:

— Ну что, убедилась?

— Убедилась, — тихо сказала Прытка. — Я думала, он без меня сможет. А он… И не потому, что удачи нет. А потому, что внутри пусто.

— И что теперь?

— Теперь я вернусь туда, где всё началось. Снова выберу себе человека, но теперь я буду более внимательной. Того, у кого есть свой огонь, вот как у Леры. — Она вздохнула.

Прытка расправила крылья и полетела в сторону Тополиной улицы, к старому роддому, где когда-то выбрала курносого мальчика, который так и не стал человеком.

Выйдя из самолёта он закурил легкие Marlboro и допил кофе вынесенный из воздушной гавани

-Вот и Санкт-Петербург

Произнёс он и сорвал фильтр с сигареты и закурил Дым разнёсся по посадочной полосе, как облако. Он достал свой заграничный паспорт, и посмотрел на фото.

-Какой я старый

На него глядел мужчина лет шестидесяти, которым он являлся и глядел как измученно своими серо-голубыми глазами. На фото он был без очков.

Его круглые очки в металлической оправе были атрибутом его стиля, как и сигареты.

Угадали ли вы поэта?

Архивы памяти

Знаю, у каждого есть свой заветный список историй, которые с упоением рассказываешь вновь и вновь. Они не надоедают, не теряют оригинальности, и даже бывает, что раз за разом к истории прилипает пусть незначительная, но перчинка, способная сделать её чуть более душевной, интригующей или забавной.

Вот и мой топ — по традиции из пяти пунктов.

1. Палец

Случалось ли вам ломать пальцы? Надеюсь, немногим пришлось испытать эту неприятность на себе. В моей же истории, скорее комичной, чем трагичной, сломанный палец оказался вишенкой на торте.

Решили мы с друзьями сходить в только что открывшийся бассейн. Популярность места сразу после открытия зашкаливала, приходилось записываться заранее. Мы взяли сеанс на 14:00, но после волнительных сборов и предвкушения выгула новых купальников были готовы уже к одиннадцати. Как провести три часа свободного времени? Конечно, по магазинам! Мы же всё равно уже собрались. Заехав в ближайший к бассейну торговый центр, мы с видом заинтересованных в обновках персон принялись бродить из магазинчика в магазинчик. И вдруг в обувном бутике одной итальянской фирмы я увидела их. Невероятной красоты туфли. Боже, какие же они были красивые! Чёрный лак, необычный каблук — словом, роскошь и стиль в одном флаконе. Примерив этот шедевр итальянской лёгкой промышленности, я поняла: без них не уйду. Собрав с миру по нитке, а точнее — со всех присутствующих, требуемую сумму, я стала обладательницей моей «прелести». В бассейн я парила на крыльях эйфории, предвкушая ближайший выход в свет в обновке.

Дорвавшись до воды, да ещё и на три часа, мы — не любители себя ограничивать — проплавали всё это время, изредка выходя ради прыжков с вышки или визита в сауну. Последний заход на дорожку растянулся почти на полчаса. И вот когда время вышло, мы с грациозностью горных серн стали выходить из воды, моя нога предательски соскользнула, и я со всего маху ударилась мизинцем о бортик. Сказать, что боль пронзила меня до самой макушки, — не сказать ничего. Но, не привыкшая падать в грязь лицом, я, гордая, хоть и слегка прихрамывая, отправилась домой. Утром встать оказалось сложновато. Ступня распухла и пульсировала так, словно сердце провалилось в пятку. Сопереживавшие друзья отвезли меня в травмпункт. И что вы думаете? На снимке фаланга моего мизинца оказалась сломана вдоль. «Вдоль! Один случай на миллион», — приговаривал травматолог, гипсуя мне ногу и назначая лечение. Домой я добиралась в безразмерном «бигфутском» тапке.

Конечно, кость срослась. Но вы спросите: при чём здесь туфли? Из-за травмы кость срослась не совсем правильно, и моя идеальная во всех отношениях итальянская пара при надевании причиняла невыносимый дискомфорт. Туфли до сих пор со мной, в своей коробке, надетые за всё это время считаные разы. Они — напоминание о том, что всё нужно в меру. Даже невинное посещение бассейна.


2. Лось

Я обожаю природу. Вылазки на природу — моя страсть. Поход, рыбалка, грибы, дача, пикник — я первая «за». Редкие выходные в тёплое, да и не только в тёплое время проходят без выезда за город. Однажды мы с подругой, нашими шестилетними детьми и двухлетней шиложопой таксой по кличке Сёма отправились за грибами.

Золотая осень только-только тронула лес. Воздух был прозрачным и звонким, пах прелой листвой и хвоей, какая бывает лишь в сентябре. Грибы стояли — словно с картин художников. Дочь фотографировалась с каждым, будто с живой знаменитостью.

Сёма, пометив три миллиона деревьев и сунув свой длинный любопытный нос в каждую, даже отдалённо похожую на нору дыру, прыгал рядом, оглашая окрестности заливистым лаем. Бегать, правда, у него получалось всё меньше: высокая, почти по пояс, трава мешала обзору, и для контроля за ситуацией наш шерстяной пылесос марки «Ракета» выбрал способ передвижения австралийских кенгуру — скачками, смешно вытягивая шею и на секунду зависая в воздухе, чтобы оглядеться поверх травы.

Уже собравшись обратно, мы решили сократить путь через чащу — на радость Сёме. Он устал. Пёс просто бежал рядом, иногда срываясь понюхать или пометить что-нибудь особенно для него примечательное. Выйдя на залитую солнцем поляну, мы заметили густой малинник. Он рос по краю, словно живая изгородь, и весь горел спелыми ягодами. Немного подумав, решили оставить затею полакомиться лесной малинкой на следующие выходные и двинулись дальше. Мы решили — а Сёма нет. Он ринулся в малинник, как черная стрела, только листья взметнулись за его хвостом.

Зная, что он нас всё равно не потеряет — разведает и вернётся, — мы пошли дальше, но вдруг услышали полный страха, пронзительный лай нашего четверолапого друга. Не раздумывая ни секунды, мы бросились обратно.

Выскочив на поляну, мы замерли. Перед нами разыгралась сцена прямо из басни Крылова «Слон и Моська». У малинника стоял огромный матёрый лось. Голова его была увенчана раскидистыми рогами, размах которых был никак не меньше двух метров. Наклонив голову, он с удивлением разглядывал нашего Семёна — крохотного пса на коротких лапках, который в угрожающей стойке скулил и лаял одновременно. Сёма дрожал, шерсть на его загривке стояла дыбом, хвост был поджат, но он не отступал ни на шаг. Лаял, срывая голос, захлёбываясь собственным страхом и отвагой.

Наконец лесной великан заметил нас. Наши взгляды встретились — и в его тёмных, влажных глазах не было ни злобы, ни испуга. Он просто развернулся и ушёл в малинник — неторопливо, с королевским достоинством.

Гордый «победитель», полаяв ещё немного для приличия, бросился в нашу сторону. Глаза его сияли, хвост вертелся пропеллером, он буквально захлёбывался от восторга. Всем своим видом он кричал: Вы видели!! Я спас вас!» Он был искренне уверен, что это ОН напугал огромного зверя, что это ЕГО смелость заставила лося ретироваться. А я присела на корточки, прижала к себе тёплое, пахнущее травой и страхом тельце и подумала о том, как часто нам кажется, что мы в одиночку тащим свою ношу, сражаемся со своими «лосями» и побеждаем исключительно благодаря собственной смелости. И как редко мы замечаем, что настоящая сила — в той незримой, тихой поддержке, которую дают нам близкие. Лось ушёл не потому, что испугался лая. Он ушёл, потому что увидел нас. Увидел, что пёс не один.

3. Белая ворона

Школьная жизнь для многих детей — проверка на прочность. Это целый микромир со своими неписаными законами, иерархией и безжалостной системой «свой-чужой». Практически в каждой школе обязательно была персона, отличавшаяся от всех остальных, выбивавшаяся из общепринятой нормы, — и наша не исключение.

Была у нас девочка. Странная настолько, что её даже трогать боялись — причём не только мы, но и учителя. Прозвище у неё было «Чума». Она училась в нашей параллели, и о ней ходили самые мрачные, почти мистические слухи: будто она могла навести проклятие одним только взглядом. Она никогда не смотрела в пол и не искала ничьего одобрения. Просто смотрела — спокойно, изучающе, словно видела тебя насквозь, и от этого взгляда становилось не по себе.

Одевалась Чума во всё чёрное и бесформенное, носила с собой какие-то потрёпанные книги по психологии и мифологии, на переменах сидела в углу библиотеки или у подоконника в конце коридора — там, где её молчаливое присутствие никому не мешало. Училась она неплохо, но не отличница. В школьных тусовках не замечена ни разу — ни на дискотеках, ни на вечеринках.

И вот однажды произошёл случай, который, наверное, по сей день ходит легендой по школе. Была у нас девочка — Лиза. Невероятная красотка— как с обложки глянцевого журнала. По всем американским меркам — Королева школы. В неё влюбился наш одноклассник, тихий мечтательный парень. Влюбился так сильно, что стал похож на её тень: носил портфель, ждал после уроков. Но Лиза его, разумеется, не замечала: она встречалась с парнем не из школы — старше, брутальнее, с машиной и чувством собственного превосходства. А над несчастным одноклассником подтрунивали все. Шутили, смеялись за спиной, рисовали карикатуры в тетрадках — классическая травля, завернутая в обёртку безобидного школьного юмора.

И тут, к всеобщему изумлению, на его защиту встала Чума. Что именно она сделала Лизке, слухи говорят разное. Одни утверждали, что она просто поговорила с ней после уроков — тихо, без свидетелей, глядя своим знаменитым пронизывающим взглядом. Другие клялись, будто Чума рассказала Лизе нечто такое, чего не знал никто, — какой-то секрет, тщательно оберегаемый Королевой. Третьи и вовсе шептались о мистике. Но факт оставался фактом: Лиза перестала строить из себя неприступную принцессу, перестала насмехаться и — самое главное — смогла по-доброму, человечно убедить влюблённого, что они не смогут быть вместе. Не унизила, не растоптала, не выставила посмешищем, а поговорила. И он, как ни странно, принял это. Перестал быть тенью.

Многие тогда Чуму зауважали. А некоторые девчонки, из тех, что посмелее, даже стали обращаться к ней за советами и помощью. Но Чума не загордилась. Осталась всё такой же тихой и незаметной, всё так же сидела у своего подоконника и читала книги по психологии. Словно и не случилось ничего.

Не знаю почему, но именно этот случай долгие годы остаётся в моей памяти. Наверное, потому что он перевернул моё представление о том, что значит быть «белой вороной». Мы привыкли думать, что белые вороны — это изгои, неудачники, те, кто не смог вписаться. Но та история показала мне другое: белая ворона — это не тот, кто слабее. Это тот, кто просто идёт своей дорогой.

4. Автобус

Представьте: летняя ночь, практически утро. Та самая тонкая грань, когда темнота уже отступает, но город ещё спит. Группа молодых людей — и я в их числе — возвращается с вечеринки. Мы распеваем песни, перекрикивая друг друга, толкаемся в шутку, хохочем беспричинно и заразительно. Мы идём прямо по проезжей части, по самой середине пустой дороги, потому что в такое время все ещё спят. Это время, когда мир принадлежит молодости и безрассудству. Время, когда первые лучи восходящего солнца играют на наших лицах, окрашивая бледную после бессонной ночи кожу в тёплые золотисто-розовые тона. Мы молоды, счастливы и абсолютно, безоглядно беззаботны.

И вдруг я увидела автобус. Обычный «Икарус», с закруглёнными боками и большими окнами. Он неспешно двигался в нашу сторону, и его блестящие бока вспыхивали в лучах восходящего солнца. И мне так сильно, захотелось прокатиться на этом сияющем автобусе. Просто так.

Я махнула рукой — не всерьёз, скорее играя. А он остановился. Двери с мягким пневматическим шипением распахнулись, и из салона пахнуло теплом и немного бензином. И я, не думая ни о чём, без капли страха перед последствиями такой безрассудной выходки, шагнула внутрь. Только крикнула друзьям через плечо: «Я скоро вернусь!» — и исчезла в полумраке салона.

Водитель закрыл дверь, автобус тронулся, и он спросил — обыденно, как спрашивают сотни раз за смену: «Куда тебе?» А я просто ответила: «Я очень хочу прокатиться. Мне неважно куда». Он помолчал, бросил на меня короткий взгляд, но ничего не сказал. Только чуть заметно усмехнулся в усы.

Он увёз меня в пригород — больше пятидесяти километров от моего дома. За окном проносились поля, перелески, сонные дачные посёлки с заколоченными ставнями. Солнце поднималось всё выше, заливая салон тёплым медовым светом. Не было ни страха, ни плохих мыслей — только невероятное, пьянящее чувство совершенной свободы. Казалось, весь мир распахнут передо мной, и я могу ехать куда угодно, бесконечно, без оглядки.

Потом в каком-то населённом пункте в автобус стали заходить пассажиры. Оказалось, автобус вахтовый — люди в рабочей одежде, с усталыми, осунувшимися лицами, с мозолистыми руками и тяжёлыми сумками. Они ехали на смену или со смены — я не знала. Мы поехали обратно в город, и я видела их грустные, потухшие лица, их взгляды, устремлённые куда-то в одну точку. И мне вдруг стало так неловко перед ними — такой счастливой, такой лёгкой, такой неуместно радостной в этом салоне, полном уставших взрослых людей с их заботами и проблемами, о которых я в свои семнадцать не имела ни малейшего представления.

Водитель, ни о чём не спрашивая, довёз меня почти до дома. Я выходила на своей остановке — смущённая, благодарная, ещё не понимающая до конца, что сейчас произошло. И когда я уже стояла на тротуаре, а двери готовы были закрыться, он улыбнулся — тепло, по-отечески — и сказал: «Будь осторожней, милая. Люди бывают разные. Не растеряй своё счастье».

Смысл этих слов я поняла гораздо позже. С годами. Когда юношеская беззаботность уступила место взрослой ответственности, когда мир перестал быть распахнутой настежь дверью и оброс правилами, обязательствами, осторожностью. Именно тогда я осознала, какой бесценный подарок сделал мне тот случайный человек. Он не просто подвёз девчонку до дома. Он подарил мне эталон свободы — чистого, незамутнённого счастья, которое не спрашивает разрешения, не боится последствий и не требует оправданий. И одновременно — мудрое предостережение: береги это чувство. Не дай миру отобрать его у тебя.

Я до сих пор благодарна этому случайному в моей жизни человеку. За поездку. За добрый совет. И за то, что он оказался одним из тех «людей бывают разные» — из тех, кто не разрушает чужое счастье, а бережно возвращает его владельцу.

5. Закон

Весь мир живёт по законам. Это не правила, которые можно нарушить, когда неудобно, или обойти, если очень хочется, — а именно законы. Законы природы: гравитация не спрашивает, готов ли ты лететь вниз. Законы творца: что посеешь, то и пожнёшь. Законы людские, государственные — те, что призваны упорядочить хаос и защитить слабого. Изучая государственные законы, я столкнулась со странностью, которая непонятна мне до сих пор. Странность в том, что ряд законов, принимаемых правительством, делает жизнь граждан сложнее, хотя должен — по самой своей сути — улучшать её, делать справедливее, безопаснее, человечнее.

Пятая история моего топа — о том, как закон человеческий победил закон государственный.

Случилось мне быть помощником адвоката в одном уголовном деле. Судили женщину, которая чуть не убила своего мужа. Прокурор настаивал на максимальном сроке — жёстко, уверенно, с той непоколебимой верой в собственную правоту, какая бывает лишь у людей, никогда не сомневающихся в системе. Мы с Вадимом Андреевичем, моим руководителем, изучая материалы дела, день за днём погружались в эту историю и приходили в ужас. Как этот страшный человек — по сути, пытавший бедную женщину более десяти лет, изверг и садист, лежащий сейчас с пробитой головой на больничной койке, — как он сам не на скамье подсудимых? Как он, смеет обвинять её, мать своего ребёнка, годами державший на грани жизни и смерти?

В зале суда, в клетке, сидела щупленькая женщина с забинтованной головой. Бинты были свежие, и сквозь них кое-где проступали бурые пятна. Её муж-садист в той роковой драке чуть не снял с неё скальп, таща за волосы, чтобы утопить в ванной. Он был пьян. Он угрожал расправиться с сыном — маленьким мальчиком, спрятавшимся в кладовке от гнева отца, забившимся в угол среди старых пальто и пылесоса, зажмурив глаза и зажав уши ладошками, чтобы не слышать маминых криков. Но она — хрупкая, измученная, загнанная в угол женщина — спасая ребёнка, собралась с последними силами и шарахнула извергу цветочным горшком по голове. Горшок, по счастливой случайности, попался ей под руку — тяжёлый, керамический, с землёй и чахлой геранью. А потом она бежала. Долго бежала до полицейского участка — босиком, в одном халате, истекая кровью, с одной лишь мольбой: спасти сына, который спрятался, где-то в их квартире, от озверевшего отца.

Судья, женщина преклонных лет с благородной сединой и усталыми, много повидавшими глазами, поднимала и опускала очки. Иногда я видела, как блестели от слёз её глаза, когда она выслушивала показания несчастной матери, соседей по дому, сослуживцев — всех тех, кто знал, но молчал. Молчал годами, потому что «в семье не без ссор», потому что «не наше дело».

Я видела, какие взгляды судья бросала на холёного прокурора — молодого, амбициозного, с дорогим галстуком, — что с львиной хваткой пытался из жертвы сделать хладнокровную убийцу. Он говорил о «превышении пределов необходимой обороны», о «заранее обдуманном умысле», о «несоразмерности угрозы и ответных действий». Его риторика была безупречна, его логика — стальная, его совесть — спящая. Я видела зал суда, что разделился на два лагеря: тех, кто защищал измученную мать, и женоненавистников, которые выкрикивали с мест, что «Бог велел терпеть» и «сама виновата, раз не уходила».

Мы с адвокатом понимали: исход, судьба этой маленькой, сломленной, но не сдавшейся женщины и её маленького сына, зависит от судьи. Только от неё. И шансы были не на нашей стороне — буква закона, та самая сухая, бездушная буква, была против нас.

Суд удалился для вынесения приговора. Зал затих. Тишина стояла такая плотная, что, казалось, её можно потрогать руками. Иногда слышались всхлипывания сострадающих женщин и напряжённый мужской шёпот. Все ждали решения. Прокурор мысленно уже праздновал победу — я видела это по его лицу, по расслабленной позе, по лёгкой усмешке в уголке губ. В этом человеке системы не было человеческих судеб — в нём были четкая буква закона и галочки за выигранные дела. Лучший прокурор города, чтоб его.

Судья огласила приговор. Полтора года условного срока. Реабилитация. Возбуждение уголовного дела за систематические побои и угрозу жизни в отношении мужа-садиста. Освободить из-под стражи в зале суда.

Взгляд прокурора потух. Это было его первое проигранное дело.

Я смотрела на судью — пожилую женщину с мокрыми от слёз глазами, — и понимала: она только что совершила маленькую революцию. Она не нарушила закон — она поднялась над ним. Над законом системы, над инструкциями, над страхом. Она увидела не статью, а человека. Не «подсудимую», а мать. Не «потерпевшего», а садиста. И вынесла приговор не по букве, по справедливости. По тому самому высшему, человеческому закону, который не прописан ни в одном кодексе, но живёт в сердце каждого, кто ещё не разучился чувствовать.

В тот день человеческий закон победил систему. И я поняла: закон без человечности — это просто клетка. А человечность без закона — беспомощна. И только когда они встречаются в одном сердце — в сердце старой судьи, рискнувшей карьерой ради правды, — случается чудо. Чудо под названием справедливость.
Поскриптум

Пять историй. Пять случайных, на первый взгляд, эпизодов, рассыпанных по разным годам, как бусины с одного ожерелья. Но стоит приглядеться — и сквозь них проступает единый, мерцающий узор.

От мизинца, сломавшегося о бортик бассейна, до итальянских туфель, так и не станцевавших свой первый танец, — жизнь учит меня чувству меры. Всему есть предел, даже невинному веселью, и иногда остановиться вовремя — самая большая мудрость.

От крохотной таксы, облаявшей лесного великана, — жизнь учит меня тому, что поддержка не всегда заметна. Она не кричит, не размахивает рогами. Она просто стоит за спиной — и этого оказывается достаточно, чтобы самый страшный зверь развернулся и ушёл.

От странной девочки по прозвищу Чума, не побоявшейся вступиться за чужое достоинство, — жизнь учит меня, что сила не в стае. Сила в том, кто идёт своей дорогой и спокойно делает шаг вперёд, когда все остальные молчат.

От ночного автобуса, увёзшего семнадцатилетнюю девчонку в пригород за пятьдесят километров от дома, — жизнь учит меня не растерять своё счастье. Беречь ту безоглядную, безрассудную свободу, которая делает нас живыми.

И от старой судьи с мокрыми от слёз глазами, рискнувшей карьерой ради справедливости, — жизнь учит меня главному: человеческий закон выше буквы закона. А человечность — единственное, что делает нас людьми.

Эти пять историй — мои. Смешные и страшные, лёгкие и горькие. Но каждая из них, как маленькое зёрнышко, проросла во мне пониманием чего-то важного. Того, что не прочитаешь в книгах, не выучишь по инструкции. Того, что приходит только с опытом. С опытом, за который я благодарна каждому сломанному пальцу, каждой белой вороне, каждому случайному водителю и каждому рассвету, заставшему меня молодой, счастливой и беззаботной на пустой летней дороге.

Лепестки роз… Они не умирают, даже сухие… Я сминаю их рукой… Подношу к лицу.
Так близко, что различаю по краям лепестков рыжие подпалины сухости… Аромат тонкий, неуловимый… Лепестки роз упали на пол. Как пятна благоуханного лета, его рубиновые осколки…
Лепестки роз.. Я не вспоминаю.. Или вспоминаю что то совсем не то.. Времена Феокрита. Когда вино на пирах выливали из чаш в землю, а в чаши для омовения рук бросали лепестки роз. Роза. Символ благоухания и смерти. Символ красоты и бессмертия… Одновременно. Ты смеялся над моими воспоминаниями.. Не к месту. Некстати. Они как бы вовсе не мои, воспоминания….. Но они то и дело возникали, вспыхивали в памяти как капли рубиновой крови на моем кольце… Чужие. Из иных времен… Вот чьи то губы ласкают розу, а ноздри трепещут, втягивая запах.. Женщина стоит у окна, пристально вглядываясь в замершие очертания берегов реки.. Ее тонкие, длинные пальцы прикасаются к стеблю и листьям розы, нервно, нежно задумчиво поглаживая их.. Неувядаемая бархатистость, гладкость листа, хранящего в себе драже ушедшего, ускользнувшего лета… Куда оно ускользает? Какую горечь может в себе таить? Да и таит ли…?
Никогда не думала над тем, может ли роза быть горькой. Хранить горечь воспоминаний. Хотя бы силуэт их, Их неуловимое дыхание… Оно не бывает пряным. Оно тонкое.. Но окутывает тебя, как плотный кокон… Горечь воспоминаний, постепенно с течением времени, переходящая в сладость… Лепестки роз.. Я бросаю их в бокал… Я касаюсь пальцами бархатного увядшего мгновения.. Лепестки роз… Как драже, как музыкальная нота… Она повисла в воздухе комнаты. Она наполнила ее собою, эта волшебная нота… Лепестки роз.. Строфа ненаписанного стихотворения… Или - недописанного?
…Я думаю совсем не о том… Опять не о том. И невпопад.. Я мечтаю сохранить запах роз не только во флаконе духов. Не только в сухих крыльях лепестков – бабочек… Но и просто – на бумаге… Как когда то хранил в страницах своих пергаментов запах цветов, победивших смерть, легендарный Да Винчи… Удастся ли мне это? Ведь ничто не хранится вечно… И мгновения увядают как лепестки роз… Если их не обратить в слова, рифмы, строфы… И я опять пытаюсь .. И меня опять настигает аромат лепестков роз… Властный, как Бессмертие.
Январь 2012 г.

Сказал кто-то. Шекспирт, кажись? Не?
Ну не знаю, прав был на все сто или нет. Но если рассматривать замкнутую систему человеческих взаимоотношений, как некую игру, а также отдельно взятого индивидуума, как азартного игрока... Нет, не буду "грузить" своей тягомотиной, хоть и не я придумал все это, а Шекспирт.
Короче, в каждой игре свои правила. Ты можешь возмущаться сколько угодно и рвать горло в отчаянной попытке критиковать кем-то придуманные правила или что-то изменить... Но это бесполезно. Игра уже началась. Более того, она уже идет годами по заданным кем-то правилам. И уже неважно насколько эти правила ущербны для тебя лично и твоей системы ценностей. Это никого не волнует. Главное, что правила работают. Шестеренки крутятся. Игра идет, а игроки вовлечены в процесс так или иначе. Остальное – не колышет. Если с чем-то несогласен – просто вон из игры! Это как в казино. Если вам не нравится покер и вы считаете, что невозможно набрать без мухлежа четырех тузов, то это – ваши личные комплексы. Казино на вас глубоко чихало. Либо вы платите баблишко и играете (то есть вовлечены в процесс), либо дуете на все четыре стороны. Андестенд?
Окей.
Вот что такое – ИГРА, сэр. Мэм.
К чему я это все? Зачем? О чем?
А просто так. Мысли вслух об всяческих играх и правилах. Но, не все так худо.
Есть обратная сторона медали.
И она заключается в том, что нас никто не ЗАСТАВЛЯЕТ играть насильно в ту или иную игру. Да, может быть, косвенно... Нету миллиона долларов, чтобы выкупить свою собачку, взятую в заложники... И тогда надо играть с высокими ставками! Но никто не заставляет садиться за карточный стол под дулом пистолета. Мы сами делаем свой выбор. Мы сами на свой страх и риск вовлекаемся в игрища, а потом вдруг обнаруживаем кучу всяких причин, чтобы быть недовольными. Тогда мы можем выйти из игры, сменить игру, придумать свои собственные игры и правила (ха-ха, не знаю, будет ли кто-то в них играть, кроме нас?), но только мы не можем изменить правила уже сложившейся игры, поскольку их придумали задолго до нашего появления.
Желаю всем удачи в любых игрищах! Хоть, это и невозможно, поскольку одних победителей быть не может, увы. Если кто-то выигрывает, то кто-то неизбежно проигрывает. Жизнь – это игра! © Не зрите на меня косо. Это не я сказал. Шекспирт!

У каждого из нас есть поступок, за который стыдно до сих пор. Кто-то забывает о нем через неделю, а кто-то хранит в самом дальнем, пыльном уголке памяти те давние события и обжигающие эмоции. И вроде бы история — самая заурядная, детская шалость, а сидит в душе занозой и то и дело напоминает о себе ноющей болью.

Моя история о том, как одно невинное баловство привело к неожиданному результату.

Случилось это очень-очень давно. Мне было семь, и позади уже остался первый учебный год. Первый класс подарил мне не только лучших друзей, с которыми мы поддерживаем дружбу до сих пор, но и ту особенную, ненасытную тягу к знаниям и экспериментам, свойственную пытливому, но еще не заполненному знаниями уму.

В нашей строгой семье, где царили каноны «все должно лежать на своем месте», а любой шаг в сторону грозил расстрелом, моя страсть познавать мир на собственном опыте и ошибках стала настоящим бичом. Чаще всего нам попадало от дедушки, но это был его хитрый план. Воспитывая нас с братом, ругая за баловство громким командирским голосом, он спасал нас от куда более страшной расправы со стороны бабушки и мамы. Отчитывая нас, дед грозно хмурил кустистые седые брови, но глаза его при этом оставались удивительно добрыми. Когда бабушка и мама отворачивались, он хитро подмигивал нам, а оставшись наедине, никогда не кричал. Он сажал нас рядом и подолгу, терпеливо объяснял, в чем мы были неправы, разбирая каждую нашу ошибку по косточкам.

Брат Дима был старше меня на три года, учился в третьем классе, занимался спортом и дружил с мальчишками на два-три года старше него. В моих глазах он был настоящим героем.

Лето в тот год выдалось знойным, наполненным запахом раскаленного асфальта. Мы целыми днями болтались на улице. Дачи у семьи не было, а значит, такие развлечения, как походы в лес, рыбалка или купание в прохладной речке, нам заменяли отчаянная игра в футбол на пыльном пустыре, прыжки по горячим от солнца гаражам да полные таинственного ужаса вылазки по темным подвалам и гулким стройкам.

По вечерам нас загоняли домой. Дедушка, уютно устроившись в кресле под оранжевым абажуром, поднимал очки на лоб, отрывался от газеты «Советский спорт» и торжественно выдавал каждому из нас по книге. Ультиматум был прост: прочесть не менее пяти страниц. Отлынивать было невозможно, дед мог в любую минуту отложить газету и попросить пересказать прочитанное. И горе тому, кто не мог связать и двух слов.

В один из таких душных вечеров я читала сказку братьев Гримм «Сладкая каша». Волшебная история о горшочке, который сам варил кашу и мог затопить ею весь город, поразила мое воображение. Забравшись с ногами на постель брата, я, с видом бывалого заговорщика, зашептала ему прямо в ухо:

— Димка, ты представляешь? Он сам варил сладкую кашу! Прямо волшебство! Прямо как у нас газовая плита, только без газа, а по волшебству… Давай завтра, когда дедушка с бабушкой уйдут на рынок, попробуем найти наш горшочек?

Дима устал за день, его клонило в сон, и, толком не задумавшись о последствиях, он пробормотал в подушку: «Ага, давай…».

Утром, едва входная дверь захлопнулась за взрослыми, операция началась. На маленькой, сияющей чистотой кухне, заставленной шкафчиками и ящичками, сделанными золотыми руками дедушки, мы начали поиски. Мы искали Её — ту самую волшебную кастрюльку. Ту, что сможет бесконечно, варить нам самую вкусную на свете кашу. Выбор пал на тяжелый чугунный котелок с крышкой, удивительно похожий на тот, что был на иллюстрации в книжке. Он сиротливо стоял в самом дальнем углу, а значит, бабушка вряд ли о нем часто вспоминает.

Из всего крупяного многообразия выбор пал на манку.

Я хорошо помнила, как дедушка колдовал над плитой, готовя невероятно вкусную манную кашу с золотистым кусочком масла в серединке, которое таяло на глазах, превращаясь в янтарное озерцо посреди белоснежных манных снегов. А аромат горячего молока — это был отдельный, недосягаемый шедевр. Налив молока из тяжелого бидона почти до самых краев, мы водрузили котелок на огонь. Разгорелся жаркий спор: когда же засыпать крупу, похожую на белый песок? Мы так и не смогли сойтись во мнении. И тогда Димка, которому надоело ждать, просто опрокинул целую кружку крупы в бурлящее молоко, пока я помешивала, стараясь не дать образоваться пенке, которую мы оба терпеть не могли. Склонившись над плитой, я едва слышно, с надеждой прошептала заклинание:

— Горшочек, вари!

Мы замерли и стали ждать, помешивая и с жадным любопытством заглядывая внутрь. Не прошло и десяти минут, как каша начала с невероятной скоростью увеличиваться в размерах. Она пухла, росла, как снежный ком, и то и дело норовила сбежать из плена. Я в панике зашептала: «Горшочек, не вари!», — но заклинание не работало. Манка перла и перла наружу. Мы судорожно выкладывали ее в миски, чашки, во всё, что попадалось под руку, держали крышку обеими руками, но она находила малейшую щель, пробивая себе дорогу, и ползла, ползла… заливая плиту белой липкой массой, с шипением плюхаясь на пол. Огонь погас, запахло горелым. Манный вулкан не прекращал своего извержения.

Мы понимали, что вот-вот дедушка с бабушкой вернутся. Нужно было заметать следы. Спрятать в маленькой двушке кастрюлю, полную горячей каши, было невозможно. И тогда Дима, отчаянно ругаясь сквозь зубы, схватил обжигающие ручки кастрюльки кухонным полотенцем и, крикнув мне: «Собирай везде!», — вылетел из кухни, оставляя за собой запах паленой манки.

Мы успели уничтожить улики до возвращения взрослых, но по нашим перепуганным, раскрасневшимся лицам было понятно без слов: мы не просто сидели и ждали, затаив дыхание. Весь оставшийся день я умирала от страха и не решалась спросить у брата, куда он дел злополучную кастрюльку. Вечером, возвращаясь с прогулки, я заглянула в кусты сирени под нашими балконами и обомлела. Там, среди сорванных листьев, стояла наша кастрюля, а из нее бродячая собака с видимым удовольствием доедала остатки «волшебной» каши.

Позже мы с ужасом узнали, что этот чугунный котелочек был бабушкиной любимой посудой, в ней она из года в год варила свое фирменное вишневое варенье. Она искала пропажу долго, сокрушаясь и проверяя каждый угол. А дедушка, пряча лукавую улыбку, беззлобно посмеивался над ней, в шутку называя «склерозницей». Но мы-то знали, что бабушка ни в чем не виновата. Признаться мы тогда так и не смогли. Стыд за содеянное и обман оказался сильнее нас.

Пролетели годы, словно птицы. Уже нет с нами ни бабушки, ни дедушки. Их дом стал чужим. Однажды, проходя мимо двора своего детства, я замедлила шаг и подошла к старой клумбе. В самом её центре, словно музейный экспонат, возвышалась та самая бабушкина любимая кастрюля. Только теперь она служила не для варенья. Из неё пышной, разноцветной шапкой в разные стороны цвели яркие, словно ситцевые, петуньи.

«Горшочек, вари…» — пронеслась в голове шальная мысль, заезженной пластинкой застучав в висках. И я, солидная взрослая тетка, бежала со двора, где прошло мое детство, в обнимку с тяжелой чугунной кастрюлькой, прижимая к груди вместе с живыми цветами. А по щекам текли слезы — то ли от смеха, то ли от запоздалого раскаяния, то ли от внезапно нахлынувшей памяти о тех, кто дарил нам это лето, это тепло. О тех, кто подарил нам беззаботное детство.