Прозаические миниатюры

Жили в саду Роза и Василек. Роза была колючей, капризной и своенравной. А Василек отличался покладистостью, спокойствием и непритязательностью. Роза была натурой приземленной и практичной, она фанатично любила чистоту и порядок и неустанно заботилась о том, чтобы в их саду каждая травинка, каждая веточка находились в надлежащем им месте. А Василек был фантазером и мечтателем. Он, уносясь мыслями в небеса, сплошь и рядом нарушал тот идеал, к которому стремилась Роза - то не туда, куда полагалось, относил сухую ветку, то в забывчивости наступал на зеленую лужайку, по которой ходить запрещалось. И каждый раз получал от Розы хороший нагоняй. До поры до времени Василек мужественно сносил ее ворчанье и нападки, отвечая на них шуткой или молчанием. Но рано или поздно терпенье его лопалось, и он в резких словах говорил своей супруге все, что о ней думал. Получались скандалы, которых с годами становилось все больше.
А рядом, через тропинку, тихо-мирно жила в своем гнезде на высокой березе семейная пара Скворцов. Наблюдая за постоянными спорами соседей, птицы не переставали удивляться: как можно так долго жить вместе, беспрестанно ссорясь? И вот однажды Скворец, подлетев к Васильку, завел с ним разговор.
- Послушай, приятель,- сказал он , - кажется мне, что жена твоя просто съедает тебя своими придирками. Ради чего ты все это терпишь? Посмотри, сколько вокруг Ромашек, Гвоздик и Фиалок- давно бы нашел среди них прекрасную подругу.
Ответил Василек, подумав:
- Твой вопрос меня немало озадачил. Но вот поразмыслил я сейчас и, знаешь, что скажу- не хотел бы я иметь жену другую.
Странными показались Скворцу эти слова. Он, пожав крыльями, улетел в свое гнездо и рассказал о состоявшемся разговоре супруге. Она на следующий день, улучив подходящий момент, спустилась в сад.
- Здравствуй, соседушка,- обратилась она к Розе.- Смотрю я на вас и удивляюсь. Зачем жить вместе, если вы совершенно разные и постоянно ругаетесь? Не лучше ли было давно разбежаться?
Ответила Роза, немного помолчав:
- Может, ты и права, дорогая. Но… я не хотела бы жить ни с кем другим.
Вскоре после этого Скворец и Скворчиха с волнением наблюдали из своего гнезда за идиллией, происходившей в соседском саду: Роза и Василек, нежно обнявшись среди белого дня, признавались друг другу в любви, обещали быть терпимыми к недостаткам друг друга и вместе с ними бороться.
… С тех пор супружеская чета Скворцов не слышала ссор соседей. Прошли годы. Умерли Роза и Василек, но остался сад, созданный и наполненный их любовью. И в этом саду счастливо жили их дети, внуки и правнуки.

5декабря 2005г.

Взметнулись отвесные горы ввысь, к самому небу. Наверху – лес ,свет и солнце. А здесь, в ущелье, - полумрак и прохлада . А еще - тишина, которую нарушает только журчащая мелодия воды, стекающая со скал и бегущая по каменному дну ущелья, образуя узкую стремительную речку и небольшие озерца.
Скалы называются плачущими. Там, где потоки воды сильные, - это женские слезы; там, где струи воды небольшие , - мужские.
Экскурсовод рассказывает красивую легенду о происхождении скал и их названии. Когда-то, в древние времена, в горах Кавказа жили любящие Он и Она. Он на целый день уходил в горы, в лес охотиться, а Она оставалась дома, занималась хозяйством и с нетерпением ждала любимого. Когда Он к вечеру возвращался домой, предела их радости и счастья не было.
Однажды ранним утром, как всегда, он отправился на охоту. Прошел день, начало смеркаться – это было время, когда Он обычно возвращался, и Она встречала его около калитки. Но проходили минуты и часы. Совсем стемнело, наступила ночь. Его не было. Он не появился ни на следующий день, ни на второй , ни на третий. Она продолжала его ждать. Прошел год. Были моменты, когда отчаяние охватывал Ее, и Она начинала рыдать горючими слезами. Но справившись с минутной слабостью, продолжала упорно верить и ждать.
А Он был, действительно, жив, только находился в плену у врагов и не мог вырваться на свободу, чтобы снова встретиться с любимой. Немало тяжелых испытаний выпало на его долю в плену, но воспоминания о прекрасной суженой, о их счастливой совместной жизни согревали его душу , давали силы жить и надеяться.
И вот однажды ему все же удалось бежать. И вот однажды, когда, казалось, все надежды уже напрасны, Она, работая в саду, вдруг увидела приближающегося к дому человека. Она, ни секунды не раздумывая, бросилась навстречу. Это был Он! Они долго стояли, крепко обнявшись, и плакали. Плакали от счастья. Она – обильными женскими слезами, Он – скупыми мужскими. Их слезы превращались в струи воды и устремлялись по склонам гор. С тех пор – вот уже сотни лет – плачут скалы радостными слезами, став символом большой, крепкой любви.
Какая прекрасная история! И как прекрасны горы с бегущими по их склонам ручейками! Как живые предстают передо мной влюбленные парень и девушка из далекого-далекого времени. Пусть давно уже нет их на этой земле, но их любовь пережила столетия. Частичка их горячих сердец навеки осталась в этих скалах, в этих ручейках.
Безграничное чувство любви и благодарности охватывает меня. Мне кажется, что это чувство настолько сильно, что проникает в скалы, в воду, в деревья – во все, что вокруг. И я думаю: « Пролетят сотни, тысячи лет. Придет сюда какой-нибудь человек. Он ничего не будет знать обо мне. Он не будет знать о том, что я оставил в этих камнях и в этой воде капельку своего сердца. Но он услышит прекрасную легенду и испытает те же самые чувства, которые я испытываю сейчас. И в этом – великий закон Бытия, закон Любви и Единства».

Я всегда думал… вот мы ходим по земле, ругаемся из-за трамвая, переживаем, что кефир вчерашний. А там, внизу… под тремя сотнями метров солёной, чёрной, ледяной воды, сидит человек, живой человек в железной сигаре длиной с хорошую многоэтажку. На одной из дверей кают этой железной сигары написано, «Командир», вы понимаете, что это за должность? Это не начальник ЖЭКа, начальник ЖЭКа может отключить горячую воду и уйти пить чай. Командир атомного подводного крейсера не может отключить ничего, под ним реактор. За спиной шестнадцать баллистических ракет, каждая как тридцать Хиросим. А в кармане у него… нет, не ключ от квартиры, в кармане у него приказ, в котором написано, что делать, если Земли больше нет.

Вы представьте себе эту психологию, он уходит в автономку на три месяца, три месяца без новостей, без звонков тёщи, без детского плача. Только гул турбин, шорох гидроакустика и сто тридцать здоровых мужиков, запертых в замкнутом пространстве. Сто тридцать организмов, которые хотят есть, спать и… иногда домой, и все они смотрят на него. Не на Бога, Бог на триста метров не пробивает они смотрят на Командира. А у Командира… у Командира лицо должно быть такое, будто он точно знает, куда мы плывём. Даже если навигация сдохла, а карта осталась только на пачке папирос. Он идёт по центральному посту спокойный, как памятник, чуть-чуть ироничный, слегка уставший. Потому что если Командир начнёт бегать и кричать, «Ой, мама, мы тонем!», то сто тридцать человек просто сойдут с ума прямо посреди Атлантики.

А внутри у него… вы думаете, у него там тоже атомный реактор? Нет, там обычное человеческое сердце, которое болит, которое помнит, что у дочки в четверг был выпускной. А он в этот четверг лежал на грунте где-то в районе Саргассова моря и слушал, как над ними шуршит винтами американский противолодочный фрегат. И надо дышать через раз и кондиционеры выключены, чтобы не шуметь, и пот течёт в глаза, а вытереть нельзя шорох! И так четырнадцать часов, в полной тишине, ты, реактор и шестнадцать ракет, которые, не дай Бог, придётся запустить. Потому что самый страшный кошмар командира, это не то, что лодка утонет, лодка ладно, это железо, его спишут. Страшно если придёт приказ тот самый, спецсвязь затрещит, шифр сойдётся, замполит побелеет, старпом перекрестится, хотя коммунист… И надо нажать кнопку, нажать кнопку и превратить в пепел целый континент. С их трамваями, вчерашним кефиром, бродвейскими театрами и маленькими детьми.

И вот он сидит в каюте, метр на два, смотрит на фотографию жены в рамочке, а на плечах у него судьба человечества. Буквально, без дураков. Весь мир держится на том, что этот невыспавшийся капитан первого ранга из-под Мурманска сегодня сохранит рассудок. Они возвращаются другими, они выходят на пирс в Гаджиево или Вилючинске, небо серое, снег с дождём красота! Они смотрят на солнце и щурятся, как кроты, им дают жареного поросёнка на подносе. Оркестр играет что-то бодрое, фальшивит на морозе, жены плачут, дети заново привыкают к папиному запаху пахнет железом, спиртом и немножко регенерацией. Командир принимает рапорт, улыбается уголками губ. А глаза... глаза у него остаются там, на глубине, в вечной темноте, где нет ни дня, ни ночи, а есть только ответственность. Страшная, нечеловеческая, абсолютная ответственность за то, чтобы мы здесь, наверху, продолжали ругаться из-за трамвая.) Давайте… давайте ценить трамваи, и кефир, пока они там, внизу, держат для нас это небо.

Примечание: Однажды на своё пятидесятилетие Михаил Жванецкий решил (как сейчас говорят) приколоться над своими гостями. Надел мундир командира атомной подводной лодки (с погонами орденами) и сказал (примерно следующее) "Господа хочу поделиться с вами не большим секретом, на самом деле я командир подводной лодки. А писательство и выступление с сатирическими монологами это так для прикрытия".

Необычный Новый год
Михнев Виктор
В моей жизни был совершенно необычный, удивительный Новый год, который я помню до мельчайших подробностей вот уже спустя много лет. В тот праздничный день бабушка с утра крутилась на кухне, потом у стола: натирала бокалы, ставила тарелки, поправляла салфетки — ей хотелось, чтобы всё было идеально. Дед наряжал ёлку, а я ему помогал вешать игрушки и гирлянду, стараясь ни одну не уронить. В комнате пахло хвоей и мандаринами, а ещё запечённой уткой с яблоками. Все ждали отца.
Когда раздался звонок, я сорвался с места и побежал открывать. Отчётливо помню запах морозного воздуха, который ворвался в дом со двора, добавляя свежей радости. Отец схватил меня на руки, крепко обнял и поцеловал. Мы прошли в зал, и я тут же стал показывать ему, как здорово мы с дедом украсили ёлку. Все смеялись, а мне было немного грустно: рядом не было мамы, и её отсутствие чувствовалось в каждом уголке комнаты.
Почти год отец говорил мне, что мама уехала в большую экспедицию на Север — туда, где холодно, где по ночам загораются цветные огни в небе и где живёт Умка, что она спасает редких зверей, поэтому её долго нет. Но она помнит и каждый день думает о нас. Каждый день.
Слушая дрожащий голос отца, я отчего-то грустил, крепко обнимал его и спрашивал: «Она же обязательно вернётся к нам? Правда, папка!» В ответ он молча кивал и говорил, что она нас очень сильно любит.
Ближе к полуночи все сели за стол. Стали поздравлять друг друга, желать счастья, здоровья, любви, мира, добра, вручать подарки. Слова были обычными, а звучали совсем по-другому — более нежно и трепетно. Подарки открывали с особенной, немного торжественной осторожностью, когда даже простая вещь кажется чудом.
Бабушка с дедушкой подарили мне любимую сказку про Умку и целый сундучок конфет. Отец положил передо мной красную коробочку. Я развязал ленту, и внутри оказалась маленькая серебряная машинка — такая, о которой я давно мечтал, но никому не говорил.
Все улыбались, но в глазах отца я видел застывшую тишину и отражение тех сказочных огней, которые видит мама каждый день на далёком Севере. Я помню крепко сжал в ладони серебряную машинку, будто она могла быть маленьким мостиком между нами и ею.
А потом дед громко сказал: «Ну, пора бокалы поднимать — куранты вот-вот забьют!» Все заулыбались, стали наливать в бокалы шампанское, а я вдруг подумал: пусть мама сейчас далеко, но она тоже слышит эти куранты — просто на другом краю земли. И если загадать желание очень-очень тихо, оно обязательно долетит туда, где живёт Умка, туда, где моя мама.
После боя курантов папа укладывал меня, а я изо всех сил отгонял сон. Мне казалось, что стоит только уснуть — и желание увидеть маму растает. Я смотрел в окно на одинокий фонарь: в его свете кружились большие сказочные снежинки, не решаясь опуститься на землю. Папа сел на край кровати, поправил одеяло и тихо сказал: «Знаешь, желания не исчезают, если ты уснёшь. Они просто полетят дальше — сами, без тебя. А мама их обязательно почувствует, даже если ты закроешь глаза». Он пододвинул ко мне плюшевого Умку и шепнул: «Пусть он пока посторожит твоё желание». Я обнял медвежонка так, словно в нём пряталось всё моё ожидание, вся надежда на встречу с мамой. Фонарь за окном всё так же светил, снежинки кружились, но теперь мне казалось, что они уже не боятся упасть — они просто несли моё желание туда, где горят северные огни. И я наконец закрыл глаза.
Папа вышел из комнаты, и в этот миг я услышал серебряный звон часов — тихий и нежный, ласковый и добрый, как голос мамы. Стрелки на часах сначала задёргались, а потом, набирая ход, побежали назад. Казалось, время на миг замерло, а потом потекло иначе. Стены комнаты стали раздвигаться, но яркий солнечный свет словно оберегал меня, шептал мне на ухо: «Ничего не бойся, малыш!»
Прямо перед собой я увидел маму. Она присела на корточки, раскрыла объятия, и я уткнулся носом в её шарф. Он пах морозом и чем-то очень близким и родным — таким, что бывает только у мамы.
Мы пошли гулять, а с нами — Умка. Мама держала меня за руку и рассказывала про северные звёзды, про то, как они поют в морозном воздухе, и про зверей, которых она спасает. Все вместе лепили снеговика. Я старался: делал ему глаза из камушков, а нос — из шишки. Мама смеялась, когда снег падал мне за шиворот, и говорила: «Ну вот, теперь ты совсем как Умка». Мы пили какао из термоса, и мне казалось, что этот день никогда не кончится. А потом небо стало сереть, как бывает перед рассветом. Умка тихо сказал: «Мне пора. Я живу за той горой». Мама погладила меня по голове и наклонилась поцеловать в лоб.
— Я всегда с тобой, — сказала она тихо. — Даже если ты меня не видишь. Я в каждом сне, в каждом утре, в каждом добром слове.
Я хотел закричать: «Не уходи!», но вместо этого просто крепко-крепко обнял её, чтобы запомнить, какая она тёплая.
— Я знаю, где ты теперь, — прошептал я. — Ты на небе. Она улыбнулась, кивнула, и они с Умкой пошли по тропинке, пока не растворились в серебристом свете.
Вскочив с кровати, я почувствовал, как сильно колотится сердце, будто я только что спустился с большой крутой горки. За окном был рассвет — тихий, белый, праздничный. Влетев в гостиную, я громко закричал, задыхаясь от спешки и счастья: «Я знаю, где мама! Я её видел! Мы с ней гуляли, лепили снеговика, пили какао! И Умка был с нами! Мама сейчас на небе. Она очень любит всех нас и передаёт большой-большой привет!» Все замерли. Бабушка прижала ладонь к губам. Дед опустил глаза, но я видел, как у него дрожали плечи. А папа медленно поднялся, подошёл ко мне и взял на руки. В его глазах стояли слёзы, но он их не прятал.
— Ну вот, — тихо сказал он дрожащим голосом, — теперь ты всё знаешь сам.
Позже я узнал, что мама действительно была учёным-зоологом и погибла в авиакатастрофе на Крайнем Севере. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, мы с отцом ездили на место её гибели, поклонились и оставили там её любимые ромашки.

Ну как говорится — «и у нас ещё много про Гомера Симпсона».

У Васиных друзей был свой ларёк, в котором о ту пору ещё можно было торговать пивом и прочими слабоалкогольными напитками. Место это было культовым — там, когда ни подойди, крутились страждущие.

Нередко в этой роли выступал и Вася — брал на вексель пиво или джин-тоник. В шутку я, бывало, даже называл его Вексельбергом.

В ларьке за кассой сидели то сами хозяева ларька, то их родственники. Но в какой-то момент они наняли девушку. У неё был ребёнок, а мужа почему-то не было. А вот о том, что она устраивается всего на два месяца, не знал никто, кроме нанимателей.

Девушка эта была более чем стройной, а такие куцые ансамбли женских фигур и нравились Василию. Он стал чаще показываться у ларька и теперь брал пиво и, например, шоколадку. В момент же, когда она подавала ему в окошко покупки, он брал пиво, а шоколадку дарил ей.

Метаморфозы его поведения заметили многие: он старался быть опрятнее и свежее, но, впрочем, дурную привычку подтягивать пояс джинсов едва не к груди не бросал.

По всем рассказам Вася предстаёт придурковатым обалдуем, так вот это не так, вернее не совсем так. В один из визитов, например, он смог разменять большую купюру, чтобы в ларьке было чем давать покупателям сдачу. Он зашёл в отделение банка и, сунув купюру, попросил разбить помельче.

— Нет, мы не размениваем.

— А что вы делаете? Знаете, я передумал, давайте-ка откроем мне сберегательный счёт, и я положу туда 5 рублей, раз вы не хотите по-хорошему разменять.

— Ладно-ладно...

Настал день, когда он решил открыться в своих чувствах девушке на кассе. Купил себе джин-тоник, а ей коробку «Рафаэлло», ну как купил — небрежно бросил: «Запиши на мой счёт».

— Слушай, что ты тут сидишь за три копейки?

— Ну где-то работать нужно.

— Можно и не работать...

— Это как?

— Выходи за меня, и я буду тебя обеспечивать.

Девушка готовилась вежливо ему отказать, но тут Вася произнёс:

— А бойстрюк будет мне как сын.

Она взорвалась и отпылесосила его по первое число.

— Ты себя видел, обеспечитель? Ты эти штаны, до сисек натянутые, хоть бы менял иногда...

Василий ретировался, но осерчал дюже. Вызвонил хозяев ларька и сказал, что оплатит три месяца работы любой другой.

— А эту дуру увольте в этом месяце, иначе я в вашем ларьке ничего больше покупать не буду.

С него взяли наперёд деньги, а девушка ушла сама, как я и писал, она устраивалась ненадолго.

Каким-то чудным образом (через примерно год) они пересеклись в другом городе, и он попросил простить, что по его прихоти её уволили.

— Да я сама ушла. Я устраивалась на два месяца всего, чтобы подождать, пока учёба у ребёнка, а потом мы переехали.

— Вот суки!

Ранняя бархатная осень дышала покоем. Я шёл по тропинке лесного парка, и в голове крутились обычные утренние мысли: о делах, о погоде, о чём-то мелком и незначительном. Рядом, как всегда, был Умник: он то убегал вперёд, то возвращался, проверяя, иду ли я следом. В такие минуты кажется, что мир устроен просто и понятно. В природе царило умиротворение, душа отдыхала в блаженном покое. Пахло влажной листвой и остывшей землёй, и жизнь казалась особенно хрупкой и беззащитной.
Но вдруг всё замерло: шорох листьев затаился, льющийся свет будто сгустился в воздухе, а медленно плывущие облака зависли, как нарисованные. Умник остановился как вкопанный. Сделав несколько осторожных шагов, он застыл у поваленного ствола берёзы, словно боясь потревожить хрупкую тишину. Он не прыгал и не метался, как обычно, а лёг на землю и жалобно заскулил. Подойдя ближе, я увидел: рядом с его мордой снежного птенца с раненым крылышком. Его крохотное тельце подёргивалось, словно пытаясь удержать в себе последнее тепло. Пёс настолько тоскливо смотрел то на меня, то на птенчика, что мне стало ужасно жаль беззащитного, маленького, дрожащего комочка.
Я положил кроху в кепку и понёс домой.
По дороге Умник не отходил от меня ни на шаг и всё поглядывал на руки, будто проверял, крепко ли я держу малыша. Придя домой, я первым делом напоил малыша из пипетки — капля за каплей, очень осторожно, чтобы он не захлебнулся. Потом устроил ему ватную кроватку в картонной коробке, поставив её на тёплый подоконник, где сквозь стекло пробивалось осеннее солнце. А после залез в интернет и стал читать, как выходить такого кроху в домашних условиях. Пока я изучал состав и режим питания, Умник тихонечко стащил коробку с птенцом к себе на коврик, положил рядом с мордой, прикрыв её краем подстилки, словно пытался спрятать несчастного от всех бед. И вот так, бок о бок, они мирно уснули.
Прошло полгода. Кроха оперился, крылья почти окрепли, и он понемногу стал летать: с дивана на телевизор, с телевизора на Умника, а оттуда — прямо ко мне на плечо, будто специально выбирал самый сложный маршрут. Каждый такой полёт был для него маленьким подвигом, а для меня — поводом улыбнуться. Со временем мои питомцы стали большими друзьями. Вместе играли, шкодили, ели и засыпали. Оказалось, что Кроха — красивая волнистая голубка: перья у неё отливали лёгким серебром с пепельным оттенком. В доме теперь всегда слышался тихий шелест крыльев и довольное воркование, рядом с этим звуком даже обычные дни казались светлее.
Я спокойно брал Кроху на прогулки, зная, что она далеко не улетит. Она ещё не стремилась к высоте — ей хватало того, что рядом есть мы. Умник любил катать её на спине, а Кроха, дурачась, переворачивалась на спину и дёргала лапками совсем по-собачьи. Иногда я останавливался и с улыбкой смотрел на эту нелепую, смешную, но такую настоящую дружбу.
Шло время, и я стал замечать, что у открытого окна всё чаще появляется сизый голубь. Поначалу он долго держался на расстоянии, будто проверял, всё ли здесь безопасно. В конце концов любопытство победило внутренний страх: уж очень наша Кроха была хороша. Умник ревновал и реагировал бурно: лаял, рычал, хотел прогнать чужака. Но Кроха не пугалась, наоборот — тихо подзывала его, и пёс, видя её спокойствие, в конце концов постепенно остыл, приняв нового друга в семью.
Теперь Кроха и её друг всё чаще взмывали в небеса, подолгу кружась над нами. В это время Умник задирал голову, громко лаял и носился вокруг меня — будто хотел показать, что он тут, на страже, и это слишком опасно. А однажды я увидел в небе стайку голубей: они сами собой сложились в очертания сердца, а внутри, в самом центре, парили моя Кроха и её новый избранник. Тут я понял: моя Кроха влюблена. На сердце стало легко, тепло и приятно – счастье переполняло душу.
Придя домой, я смастерил для них гнездо, но они обустроили его по-своему — с особой старательной нежностью и заботой. Через месяц появились птенцы, и оказалось, что Кроха и Крош — не просто влюблённые, а удивительно чуткие родители: они по очереди грели малышей и приносили им крошечные зёрнышки.
Умник нашёл себе новое дело. Он теперь усердно сторожит гнездо, а я любуюсь красотой вешнего парка, вспоминая счастливое детство, когда мы с отцом запускали в небо бумажного змея, бегали к речке ловить рыбу, когда всё казалось простым, добрым и бесконечно долгим.

«Надо жить так, чтобы люди держали память о тебе бережно, как держат в ладонях трепетную живую птицу. Если, конечно, ты это сумеешь».

12 августа 1934 года родился Олег Михайлович Куваев — писатель, геофизик, путешественник и автор знаменитой «Территории». Его называли русским Джеком Лондоном: Куваев писал о людях, для которых Север был испытанием характера и силы воли.
Держите, друзья, в свой цитатник. Очень дельная фраза. Картинка из интернета.

Я всегда не любил понедельники. Понимание того, что после двух дней свободы меня ждёт возвращение к будничной рутине, вызывало противный душевный зуд. Он, точно червяк в яблоке, тихо точил меня изнутри, не давая избавиться от тягостного чувства обязательств. С тех пор как умерла жена, ко всему этому примешивались одиночество и тихий страх — понедельники будто нарочно приносили мне неприятности.
Так было и в этот раз. За окном моросило, и поздняя стылая осень словно подыгрывала моему душевному раздраю — всё вокруг казалось серым и лишённым смысла.
Ранним утром, нехотя, я встал с постели и стал собираться на службу. По радио надрывалась очередная "звезда"; пока я пытался разобрать слова, на плите сбежал кофе - времени на уборку не было. Надев ботинки, плащ, схватив сумку и зонт, я вышел под морось, преодолевая на пути большие неприветливые лужи, похожие на осколки мрачного неба.
Не успел я пройти пары кварталов, как из-за угла вылетела чёрная кошка; сверкнув злыми глазами, она взвизгнула, как оглашённая и, юркнула в подвал. Следом промчался грязный облезлый пёс.
— Час от часу не легче, — подумал я и на всякий случай поплевал через левое плечо.
Почувствовав небольшое облегчение, я пошёл к остановке; на небе блеснуло солнышко.
— Слава Богу! — мелькнуло в голове. На миг показалось, что тяжесть отпускает, день начинает выравниваться. Но тут перед носом ушёл трамвай, оставив меня наедине с бездомным псом.
— Здорово, дружище! — с еле заметной улыбкой произнёс я псу. — Вижу, что ты как я: одинокий, голодный и понурый. Пёс настороженно покосился на меня.
— Не обижайся, я не со зла. Держи! — глубоко вздохнув, я достал из сумки бутерброд и протянул его собеседнику. — Должно же кому-то из нас повезти в понедельник!
Пёс жадно схватил еду и проглотил одним махом. Повеселев и виляя хвостом, он заискивающе посмотрел мне в глаза, словно пытаясь сказать: «Не жадничай, я знаю, у тебя ещё есть». Пришлось отдать весь завтрак.
На душе стало теплее. Показалось, будто жена коснулась плеча и улыбнулась. Перед глазами возник её образ — спокойный, нежный, такой близкий сердцу, что даже серое небо не казалось уже таким унылым и хмурым. Нахлынули воспоминания… Тут подошёл трамвай, звякнули двери.
— Держись! — крикнул я псу, запрыгивая в вагон. Тихая радость былого счастья согревала душу, словно тлеющий уголёк.
Я смотрел в окно. За стеклом мелькали знакомые улицы, каштаны, пруд — словно фотографии из домашнего альбома. Вспомнились ночные свидания, речные закаты, рождение детей, давно разъехавшихся по разным городам.
Но тут меня ударило током. Сумка с деньгами и документами осталась на скамейке.
— Да что за чёрт! — крикнул я про себя и выскочил из трамвая на следующей остановке. Поймав попутную машину, пришлось возвращаться; теплилась надежда. Но она рухнула, как только я вышел из машины. День был испорчен окончательно: на работе получил втык за опоздание, всё вокруг раздражало.
Вернувшись домой в совершенно подавленном настроении, я завернулся в плед, пытаясь забыть этот злосчастный день. Но только я стал немного успокаиваться, как раздался резкий звонок в дверь.
- Кого там ещё принесло! — раздражённо пробормотал я, шаркая в прихожую. На пороге стоял полицейский. Рядом на верёвке был пёс — тот самый, мокрый, понурый, которого я встретил утром. Он виновато косился на меня, будто извиняясь за принесённое неудобство. Я глубоко вздохнул. Похоже, день не собирался заканчиваться просто так.
— Вы Максимов Пётр Сергеевич? — добродушно спросил сержант.
— Да, — с растерянной осторожностью ответил я.
— Так вот, сегодня утром ваш пёс принёс нам в отделение сумку с документами. По паспорту мы, собственно, и нашли вас. Умнейший пёс! Заслужил угощение.
Я стоял и смотрел обалдевшими глазами то на пса, то на полицейского, то на сумку. В голове не укладывалось: весь день рушился, а теперь всё вдруг встало чудесным образом на место.
С тех пор у меня появился преданный друг! Исчезло одиночество и тот дурацкий, липкий страх. Кстати, сегодня понедельник, пять часов утра, и мой Умник тянет меня на прогулку. За окном раннее, ясное, прозрачное утро, будто город только что умылся. И я спешу вперёд, вдохновлённый бесконечной преданностью друга и чудным рассветом. Хочется просто идти и дышать, пока этот тихий свет не разольётся по улицам и не сделает всё вокруг чуть добрее.

I. В ЛЕСУ

Однажды по лесной тропинке тихой поступью шёл Лесник. Он обходил свои владения, вверенные ему. Был он угрюм и неприветлив. Было Леснику сложно следить за всем лесом, тяжела была его работа: то за деревьями последи, то новые посади, то ворох листьев собирай, то лесных зверей накорми… За годы работы Лесник сделался недобрым, нелюдимым.

Навстречу Леснику по тропинке шёл Человечек-Умная-Головушка. Вдруг они повстречались, столкнувшись лбами. Лесник принялся сразу бранить непрошенного гостя:

– Ты глаза-то разуй! Не видишь, что ли, куда идёшь?!

– Прости, мил человек, уж право, не приметил я тебя! Не разглядел!

– Что ты тут шатаешься без дела?! – крикнул ему Лесник. – Чего мешаешь мне?!

Человечек-Умная-Головушка ответил:

– Я гуляю в этом прекрасном лесу и получаю прилив бодрости и хорошего настроения, созерцая красоту природы такой, как она есть! Дела́ у меня есть, но я иногда люблю на время от них отвлечься и прогуляться по полям и лесам, чтобы пообщаться с великой Матерью-Природой, поделиться с нею своими мыслями и послушать её голоса. Тогда мне становится лучше, все беды и кручины как рукой снимет, и я, бодрый, снова приступаю к своим делам… А ты, мил человек, стало быть Лесник?

– Да! – грубовато ответил Лесник.

– А что же ты так груб да не весел, голову свесил? О чём призадумался? Ведь ремесло-то твоё хорошее! Работаешь на свежем воздухе, рядом с Природою. Ты должен быть всегда бодр и весел, а ты не приветлив. Почему же?

Лесник вздохнул:

– Эх, знал бы ты, как мне тяжело трудиться! Попробуй, уследи за всем лесом! Куда уж мне думать о Природе!

– Что, тяжеловато стало работать? – с улыбкой спросил Человечек-Умная-Головушка. – А ты попробуй отвлечься, как я, ненадолго от дел и суеты и просто прогуляться, подумать о вечном и насладиться Природою! Пойдём со мной, я покажу тебе одно прекрасное место!

И пошли они вместе, и Человечек-Умная-Головушка привёл Лесника на вершину высокой скалы, усеянной деревьями. С высоты открывался широкий вид на богатые лесные чащи и широкие поля. Всё кругом было зе́лено. Светило яркое дневное солнце.

– Вот видишь, дорогой Лесник, – сказал Человечек-Умная-Головушка, – какое прекрасное зрелище! Какие богатые виды, широкие леса, большие поля! Слышишь, как они прекрасно звучат, шумят? Всё дышит, всё живёт, всё расцветает! Великая Матушка Природа! Сколько ни прошло бы лет, а она всё такая же, прежняя, красивая, непознанная, завораживающая!.. Всё продолжает радовать нас своим великолепием и давать жизненные силы! Пройдёт сто лет – она всё та же. Пройдёт тысяча лет – она прежняя!.. И была она такой же и сто и тысячу лет назад. Природа вечна и велика!.. Она даёт нам жизненные силы, снимает злость и всякую скверну с душ наших. Нужно просто открыться ей! Вот ты, мил человек, сколько на природе работал, а сжиться с нею, открыть ей душу свою не мог! А ведь если поговорить с Природою, попросить у неё благодать, то она непременно тебе её даст! Я так всегда делаю и люблю Природу-Матушку всем сердцем и всей душою! И как ведь её не любить?! И мне хорошо, и миру!.. А Природа говорит со мною тысячами и тысячами слов!.. Во всех этих шелестах листьев, звучаниях ветра, пении птиц, сиянии звёзд!.. Так прислушаешься – и сразу всё услышишь!.. Бери от Природы благодатные силы, но и сам не забывай делать Добро и отдавать ему миру! Помни же это. Мил человек, да не забывай! Тогда и тебе хорошо будет, и миру – приятно!

Договорив, Человечек-Умная-Головушка подошёл к старому большому дубу, что стоял рядом. Приложился к нему рукою и сказал:

– Дуб Жизни! Великое и могучее Древо! Древо Жизни! Дай нам всем силы и надежду на светлое и прекрасное! Возьми взамен мою любовь, мои самые лучшие мысли о Природе-Матушке! Живи! Многая тебе лета!

Человечек-Умная-Головушка опустил руку и, попрощавшись с Лесником, побрёл дальше по лесной тропинке, продолжив свой путь. А Лесник остался стоять на вершине скалы и, задумчиво смотря вдаль на лесные массивы и широкие поля, ещё долго стоял неподвижно и размышлял.

<2013 г.>

II. ДОБРОТА

Жили-были разные цвета. Жили они, не тужили, славно проводили время, забавляясь и веселясь. Но был среди них один цвет, с которым никто не хотел дружить – то был Чёрный. Он одиноко сидел, когда все вокруг общались друг с другом и радовались. Никому до него не было дела, и никто с ним не разговаривал.

– Безрадостный этот Чёрный! – говорил про него Зелёный.

– Мрачный… – подмечал гламурный Малиновый.

– Скучный он! – поговаривал Жёлтый.

– Угрюмый! – сказал Синий.

– Он совсем не блестит. То ли дело я! – восклицал Серебряный.

– Неразговорчивый! – повторял Красный.

– Быть может, у него тяжёлое прошлое… – гадал Фиолетовый.

Даже Серый и Коричневый посмеивались над Чёрным. Никому он был не люб, ни у кого не находилось для Чёрного доброго слова.

Только один Белый задумался, пожалел его и решил зайти к нему.

– Здрав будь, брат! – сказал Чёрному Белый. – А почему ты сидишь тут один и не гуляешь вместе со всеми? Чем так озадачен, закручинился?

– Ах, Белый! – отвечал Чёрный. – Если б ты знал, как я хочу быть вместе с остальными. Да только не принимают они меня в свою компанию, не по нраву я им, слишком мрачен… Боятся, что я испачкаю их своей густотой, очерню их красу. Я не блистаю, как Малиновый или Серебряный. Я не так ярок, как Синий, Красный или Зелёный. Нет во мне ничего особенного…

– Ну что же ты себя хоронишь?! – сказал Белый. – А я вот вижу, что есть в тебе огромный талант, ты можешь преобразить любой контраст! Ты не ужасен и мрачен, а совсем наоборот – строгий и жизнеутверждающий! Не слушай никого! Ты совсем не похож на темноту, ты сродни Земле! Ты, как Земля: благороден и благодатен! В тебе скрыты огромные силы! И ты сможешь создать много прекрасных картин. Без тебя никак нельзя! Поэтому не надо падать духом, а надо идти и творить! И не слушать никого! Пойдём лучше со мной, я буду твоим помощником и другом!

Так Белый помог Чёрному встать на ноги и обрести волю, раскрыть свои скрытые ранее силы и талант. Чёрный с тех пор принял участие в создании множества картин; особенно запоминающимися стали чёрно-белые картины.

<2014 г.>

III. ОТЦЫ

Однажды, прогуливаясь по парку, путник увидел на скамейке плачущего мальчика. Он сел рядом с ним и спросил его:

– Почему ты так горько плачешь?

Мальчик ответил:

– Известно, почему: меня отец наказал за непослушание!

– А где твой отец? – поинтересовался путник.

– Вон, сидит на соседней скамейке. – сказал мальчик.

На соседней скамейке сидел мужчина и тоже плакал. Путник подошёл к нему и спросил:

– А ты, милый человек, почему плачешь?

– Да как же не плакать, – сказал мужчина, – когда меня наказал отец за мои оплошности! Мне очень стыдно!

– Так ведь ты же наказал своего сына за его проступки?

– Да, наказал. Но и меня мой отец наказал!

– А где твой отец?

– Вон там сидит. – махнул рукой мужчина.

На другой скамейке неподалёку сидел старик и тоже плакал, так же, как его сын и внук. Путник подошёл и к нему.

– Отчего горюешь, почтенный? – спросил путник.

– Эх, эх, – вздохнул старик, – плачу я оттого, что совершил я плохое деяние, и меня за то наказал мой отец! Я хоть и стар, но всё же не смею ослушаться отцовой воли! Ибо отец – это святое! Отец зла никогда не пожелает!

– А что же, отец твой жив? – удивился путник.

– Конечно жив! – сказал старик. – Вон там сидит на скамье.

На скамье сидел белобородый старец очень преклонных лет. Он также плакал, как и все остальные. Путник решил подойти и к нему.

– Здрав будь, старче! Отчего слёзы льёшь!

– Я поступил плохо, и меня наказал мой отец! – ответствовал старец.

– О! – удивился путник и побрёл дальше по дороге.

Путник шёл и думал:

– Отец – это святое! Всегда его нужно слушаться! Он не пожелает тебе никогда плохого! И сколько бы лет тебе ни было, всегда нужно почитать и помнить своего отца, ведь благодаря ему ты появился на свет!

<2020 г.>

IV. ВСЕМ ПО НРАВУ

Как-то раз ученик спросил своего учителя:

– Учитель! Знаешь ли ты, что в этой жизни может быть по нраву абсолютно всем без исключения? Что нравится всем и каждому? Есть ли такая вещь?

– Я много прожил, – сказал учитель, – многое в жизни повидал, бывал во многих странах и, мой друг, так и не увидел такой вещи, о которой ты говоришь…

– Как же так? – удивился ученик.

– А потому что, друг мой, всякое живое существо любит что-то своё, что не нравится другому. Что нравится тебе – не будет нравиться кому-то другому. Если что-то будет по душе нам с тобой или большинству, то всё равно найдётся тот, кому это не будет по душе.

Ученик призадумался:

– А как же, например, жизнь? – спросил он. – Ведь разве не все любят жить?

– Не все. – сказал учитель. – Ведь для кого-то она не в радость, кому-то она тягостна, и есть и те, кто ищет способ быстрее умереть.

– Учитель, а как же наш мир? – спросил ученик. – Не все ли его любят?

– Тоже не все. Мир полон жестокости, несправедливости, поэтому найдётся и тот, кто скажет, что мир ужасен, в то время, как найдётся и говорящий, что мир прекрасен.

– Ну а родители? – продолжал вопрошать ученик. – Найдутся ли те, кто не любит своих родителей?

– Разумеется, найдутся! – ответил учитель. – Многие не чтят своих родителей, ненавидят их, бывают неблагодарны. Бывают и родители, не любящие и презирающие своих детей. Я много видел таких примеров в жизни.

– Я понял! – сказал ученик. – Все любят выгоду и богатства!

– И снова нет! Посмотри на отшельников и аскетов, что презирают золото и богатства и проводят свою жизнь в пустынном уединении от бренности мирской. Они заняты духовным поиском.

– Так что же получается? – спросил ученик.

– Каждому – своё! – сказал учитель.

<2020 г.>

V. ЛЮБИМЫЙ СЫН

В некоем царстве у одного падишаха был единственный и любимый сын. Очень любил своего сына падишах и готовил из него своего наследника. Любил он сына беззаветной слепой любовью, не чаял в нём души. Никогда не смел он ругать и наказывать сына и никому не позволял, даже если тот поступал неправильно и плохо. Любовь падишаха к сыну была безграничной, поэтому, конечно, он всё ему разрешал. Многое было дозволено сыну правителя. Сын рос, не зная запретов и упрёков.

Падишах заставлял прислугу потакать любым прихотям своего сына. Отец выстроил для него богатый и большой дворец, величественнее своего собственного, с большим количеством слуг, подобрал для сына гарем с самыми красивыми женщинами, велел посадить большой и роскошный сад возле дворца с растениями и деревьями со всего света. Велел падишах и каждый день потчевать сына отборными блюдами. Всё-таки единственный ведь сын был у падишаха.

Сын падишаха быстро стал капризным благодаря такой чрезмерной заботе: он позволял себе унижать и гнобить своих слуг, нередко калечил их и казнил за малейшие проступки или вовсе ни за что, не любил свой народ, всегда смеялся над каждым, кто был ниже него по положению, порой дерзил и отцу, но падишах не смел ругать своего любимого сына. Всё время сын падишаха проводил за пьяными застольями со своими друзьями и в гареме с прекрасными красавицами. Он много пил, дерзил прислуге, никого не уважал.

И вот однажды заговорщики, устав от многочисленных выходок и бесчинств сына падишаха, решили убить его, чтобы освободить народ от страданий. Они воспользовались пристрастием царевича к вину и подсыпали туда яд. Он выпил вино и умер. Долго после этого горевал падишах, который возлагал все свои надежды на единственного сына, что был смыслом всей его жизни. Теперь его не было…

– Зачем же я был так волен в воспитании моего сына? – призадумался падишах. – Я был слеп в своей любви к нему, не заметив, как он испортился, стал негодным и умер в пьяном угаре!.. О, горе мне! Я не был достойным отцом! Я не заслужил этого имени!..

Родители часто слепо любят своих детей, не замечая, во что превращаются их чада. Ни к чему хорошему это не приводит.

А в другом царстве, соседнем с царством падишаха, жил-был султан, сын и наследник которого воспитывался также в отеческой любви, но в умеренной строгости. Султан воспитывал своего сына в духовности, учил почитать старших и уважать родителей, всех людей: ко старшим султан учил относиться, как к родителям, к равным с собою, как к братьям, а к молодым, как к сыновьям. Султан нанял для сына лучших и мудрых учителей, которые учили его разным наукам, учили его добру и почитанию предков. Учили, что можно, а что нельзя. Многое султан сыну запрещал, но всегда объяснял, почему именно. Сын подрастал умным и благонравным человеком, который следовал добру и никогда не смел ослушаться воли отца, ведь отец плохого не пожелает.

Впоследствии, после смерти султана, сын его стал мудрым и благородным государем, который рядил суды по правде и любил свой народ.

<2020 г.>

VI. ДОБРО И ЗЛО

Поспорили как-то раз Белобог и Чернобог[1], кто из них более правдив. Долго спорили они, но никак не могли того выяснить.

– А пойдём тогда, брат Белобог, и спросим у людей да узнаем, кого из нас с тобой охотнее примут, кого полюбят. Кто победит, за тем и правда! – предложил Чернобог.

И пошли они в люди, в народ. Долго ходили они по разным краям и странам, много где побывали. Белобог учил людей доброте, учил быть добродетельными. Чернобог же учил вседозволенности и полной свободе во всём, учил думать только о себе самом, не считаясь ни с кем остальным.

Побывали они у разного люда: у бедных и богатых, у старых и молодых, у мужчин и женщин, у счастливых и несчастных, у князей и слуг, у селян и горожан, у мудрецов и глупцов. В итоге большинство людей приняло учение Чернобога, многие охотно последовали за ним и стали жить так, как он говорил. Многим этот путь показался заманчивым, ведь Чернобог обещал всем богатства и блага всей земли. А путь, которому учил Белобог, путь добра, показался многим слишком сложным да мудрёным, он был тернист и полон лишений, да и обещал немногое. В итоге за Белобогом последовало не так много людей, как за Чернобогом. Большинство же, что последовали за Чернобогом, стали проявлять самые отрицательные человеческие качества: ложь, предательство, измены, корысть, злоба, гнев и многие другие.

– Ну вот, видишь, брат, – сказал Белобогу Чернобог, – люди выбрали меня, последовали за мной, а стало быть, за мной и правда! Ты проиграл!

– Подожди делать поспешные выводы, брат, – отвечал Белобог, – ты сперва глянь на тех людей, что пошли за тобой, посмотри, куда приведёт их твой путь.

Время показало, что все те, кто пошёл за Чернобогом, в конце концов оказались в несчастье, упали и не смогли подняться. Зло плохо сказалось на людях: кого в могилу свела, кого нищим сделала, кого нездоровым, кто убогим и больным. В итоге многие осознали ложный путь зла, что сперва показался им красивым и лёгким.

– Посмотри, брат Чернобог, – сказал Белобог, – вот к чему привело твоё учение! Все пошедшие за тобой не сыскали счастья! Ну и где же тут правда, брат? Учения зла хоть порой и заманчивы, обещают много богатств и благ, но приводят всегда к одному – к несчастию! А путь добра пусть порою и труден, но всегда приводит к миру и правде!

<2020 г.>

VII. СМЫСЛ ЖИЗНИ

Один мудрец-дервиш кто-то раз задался вопросом – «В чём смысл жизни?». Долго думал мудрец, размышлял, но так и не находил ответа. В чём же может быть смысл жизни? Есть ли он вообще? Для чего дана жизнь? Для чего мы всё-таки живём? Все эти вопросы не давали покоя дервишу.

И решил тогда мудрец спросить об этом у других – может быть, кто и подскажет. Взял он посох странника и отправился по свету ходить, расспрашивая всех о смысле жизни.

Много где побывал дервиш, много кого повидал, много с кем говаривал. Зашёл он один раз к крестьянину-хлебопашцу с семьёй и спросил его о смысле жизни. И сказал ему крестьянин, что живёт он для семьи своей, для того, чтобы взрастить хлеб и снабдить им голодных людей. Потом встретил мудрец на базаре торговца и также спросил его о смысле жизни. Торговец сказал, что он живёт, чтобы всех товаром обеспечить, чтобы никто ни в чём не нуждался. Далее пришёл мудрец к кузнецу, который рассказал, что его смысл заключается в труде по изготовлению железных изделий: мечей, щитов, подков и прочих.

Встретил мудрец-дервиш нищего и спросил о смысле жизни. Нищий сказал, что живёт он молитвами, денно и нощно моля Всевышнего о благодати, чтобы всем было хорошо.

Мудрец-дервиш встретил воинов, которые сказали, что живут они ратным делом, защищая страну от врагов.

Пришёл однажды дервиш к халифу, который радушно принял странствующего мудреца. Дервиш также спросил халифа о смысле жизни, на что халиф сказал, что его смысл в том, чтобы блюсти страну и праведно судить народ, защищать от неприятелей внешних и внутренних.

Увидел дервиш одинокую женщину с детьми и спросил её о том, о чём спрашивал всех остальных. Женщина сказала, что живёт она ради своих детей, чтобы вырастить их и научить добру. Потом и они найдут свой смысл.

Встретил мудрец учёного-книжника, занимавшегося составлением летописей. Учёный сказал, что не видит другого смысла, как в том, чтобы грамотно и верно составить летописи и передать их потомкам.

Зашёл мудрец в мечеть и спросил имама о смысле жизни. Тот изрёк, что его смысл состоит в соблюдении храма, служении Аллаху и помощи страждущим и молящимся.

Встретил дервиш молодожёнов, которые сказали, что обрели свой смысл друг в друге, став одним целым.

И много ещё кого повстречал мудрец на своём пути, много кого расспрашивал. Все отвечали по-разному, неодинаково. Смысл жизни оказался у каждого свой.

Каждый живёт для чего-то своего. Труд каждого важен и нужен, все приносят пользу по-своему. Стоит лишь найти свой путь и свой смысл.

<2020 г.>

VIII. ДУРАК

Однажды, гуляя, один мудрец увидел, как дерутся два мальчика. Подойдя к ним, он разнял их драку. И спросил мудрец одного из них:

– Почему вы дрались?

– Потому что он – дурак! – ответил мальчик. – Вот, решил его проучить! Чтоб в следующий раз не был таким смелым!

– Дурак? – удивился мудрец. – Так, значит, ты считаешь его дураком?

– Да, считаю!

– Пойдём со мной, сын мой, я кое-что тебе покажу. – сказал ему мудрец.

И пошли они по дороге. И вот, увидели муравейник.

– Посмотри, чадо, на этих муравьёв. – сказал мудрец. – Посмотри на этих славных созданий, как они все вместе живут и трудятся сообща. А ведь живут они все вместе в любви и гармонии, каждый занят своим делом, каждый по-своему полезен. Каждый друг другу помогает, нет среди них ссор и распрей, и их страна процветает. Все делают своё дело, и никто никого не считает дураком. Быть может, ты не согласишься, сын мой, но я тебе скажу, что на самом деле дураков нет! Это мы считаем того или иного глупцом и не дотягивающим до нашего уровня. Нет дураков, просто мы делаем разное дело, живём в разных обстоятельствах. Ты называешь кого-то дураком, но ведь найдётся и тот, который может назвать дураком и тебя. Не бывает самого умного, не бывает самого сильного, всегда найдётся тот, кто умнее или сильнее тебя. Да и знать всё невозможно… Поэтому, сын мой, не будем лучше называть никого дураками, ведь они могут оказаться в чём-то способнее тебя. Будем лучше жить, как живут эти муравьи – в согласии, в дружбе и братстве, тогда и тебе хорошо будет, и другим светло и радостно.

<2021 г.>

IX. УЧИТЕЛЬ И УЧЕНИК

Один учитель организовывал открытые уроки в роще, куда мог прийти любой желающий и бесплатно послушать его занятия. В один день пришло довольно много людей, учитель вышел и стал вести урок.

Долго рассказывал он, многим становилось уже неинтересно, многие стали вставать и покидать занятие. И вот, постепенно все разошлись, и на скамье остался сидеть всего лишь один юноша – он досидел до самого конца занятия.

Учитель, закончив своё занятие, спросил этого юношу, что остался:

– Всё ли ты понял и усвоил из того, что я рассказывал?

Тот ответил:

– Учитель! Многого я не понял из того, что ты рассказывал, многое для меня было тяжело для усвоения…

Учитель сказал ему:

– Я ценю, что ты досидел и дослушал до конца! Не так страшно, что ты многого не понял из услышанного, ибо всё это приходит с опытом, а гораздо важнее, что ты умеешь дослушивать, чего, увы, не умеют многие! Ты имеешь тягу к знаниям, а это – высшее благо!

После этого учитель взял этого юношу к себе в ученики.

Так Аристотель стал учеником мудреца Платона.

<2025 г.>

X. ВНУТРЕННИЙ МИР

Однажды пророк Мухаммад гулял со своими учениками и проповедовал Божие слово.

Один человек подошёл к Пророку и к его ученикам и стал говорить и доказывать, что Бога не существует. Пророк сказал ему:

– Ты прав!

Когда Пророк и ученики пошли дальше, последние решили поинтересоваться у учителя, почему он сказал тому человеку, что он прав.

Пророк Мухаммад ответил:

– Во внутреннем мире этого человека нет Бога. Поэтому он прав.

Далее Пророк с учениками повстречали другого человека, который, подойдя к ним, стал говорить и доказывать, что Бог существует. Пророк сказал ему:

– Ты прав!

Ученики потом ещё раз спросили Пророка о его словах. Он сказал:

– Во внутреннем мире этого человека Бог есть. Поэтому он прав.

<2025 г.>

XI. ВОРОН

Пророк Илия долгие годы проводил в пустыне вдали от городов и поселений, постигая премудрость Бытия и внимая голосу Бога. У Илии был чёрный ворон, с которым он был очень дружен: ворон всегда садился к нему на плечо и приносил еду. Илия каждый день отпускал ворона, тот улетал и под вечер возвращался с едой. Вместе они и делили поровну Божий хлеб.

Однажды Илия повстречался с одним человеком, и у них состоялся разговор. Когда ворон прилетел назад и сел, как всегда, на плечо, собеседник Илии очень этому удивился. Ещё более он был удивлён, когда Илия начал общаться с вороном, как с живым.

– Ведь это же всего лишь ворон! – сказал собеседник. – А ты с ним, как с человеком разговариваешь!

Илия отвечал:

– Не ворон это, а друг мой верный! Вместе мы – неразлучные друзья! Вместе долгие годы живём! Многие во́роны будут получше многих людей!

<2025 г.>

XII. РАЗУМ

«Не дерзай мыслить, что бессловесные животные не имеют разума. О, если бы они могли говорить!..»

(Пифагор)

Греческий мудрец и проповедник Пифагор, по преданию, владел языком животных и мог общаться с ними на равных: говорил с собаками, змеями, быками, птицами и иными животными. Люди, видя это, считали Пифагора сумасшедшим.

Однажды, когда Пифагор сидел на камне в окружении своры собак, которые уселись рядом и слушали, что он говорит, один дерзкий юноша подошёл к Пифагору и начал осмеивать его, доказывая его сумасшествие и невозможность понимать собак. Юноша утверждал, что животные не имеют разума, что ими правят лишь инстинкты, и лишь человек способен мыслить и обладает разумом.

Когда юноша закончил свою речь, собаки обернулись в сторону него и громко облаяли. Пифагор, встав с камня и взявши посох, подозвал к себе разбушевавшихся собак и ответил юноше:

– Видишь, как недовольны эти псы твоими словами! Ты утверждаешь, что бессловесные животные не имеют разума, но откуда тебе это знать, если ты не владеешь их языком и не общаешься с ними?.. Вот, если бы животные говорили по-человечьи, ты бы узнал истину! А ведь многие животные на самом деле будут разумнее многих людей!

Договорив, Пифагор вместе с собаками отправился дальше в путь.

<2025 г.>

XIII. НА РАСПУТЬЕ

Когда Геракл был ещё совсем юный и только искал свой жизненный путь, он часто уходил в уединение и подолгу сидел и думал над своею долей.

Однажды он также сидел на камне и размышлял о будущем жизненном выборе. Вдруг пришёл мудрый Старец с посохом и сел рядом с юношей.

– Что тебя беспокоит, дорогой друг? – спросил Геракла Старец.

– О, отче! – восклицал юноша. – Душа моя мечется, не знаю я, какой путь мне выбрать в жизни… Чему мне следовать и на что равняться…

Тогда Старец, поняв метания духа юноши, расчертил своим посохом черту, и перед юношей предстали две молодые девицы: справа и слева. Первая была красавица, какой свет не видывал, а вторая была невзрачная и блёклая.

Старец сказал юноше:

– Перед тобою два жизненных пути, друг мой. Какой из них ты выберешь?

Юноша сразу указал на ту девицу, что отличалась неимоверной красотой.

– Не торопись с выбором! – предостерёг его Старец. – Этот путь действительно кажется красивым, приятным и заманчивым. Поначалу он будет лёгок и прост, но всё это – лишь поначалу. Потом путь этот окажется ужасен, он приведёт к страданиям и сквернам, хотя и был прост в своём прохождении. Он не приносит сладких плодов, а приносит в сухом остатке лишь горе и печали. Это путь Зла. А второй путь хотя и кажется по первости невзрачным, некрасивым, будет труден и тернист в прохождении, но, идя по нему, достигаешь неимоверно больших высот и сладких плодов, минуя все печали и невзгоды. Это путь Добра.

Тогда Геракл призадумался и ответил:

– Отче! Я выбираю путь Добра!

– Мудрый выбор, друг мой! – похвалил юношу Старец и, взявши свой посох, отправился дальше в путь.

<2025 г.>

XIV. АПЕЛЬСИН

Однажды мама и сын сидели за столом и обедали. На столе стояла миска с апельсинами. Сын взял один апельсин и, очистив, раскрыл его. Яркий и сочный на вид апельсин внутри оказался гнилым и чёрным.

Мама сказала сыну:

– Так же бывает и с людьми!

<декабрь 2025 г.>

XV. ВСЁ БОЛЬШЕ

Жил-был один лётчик. Был он мастером в своём деле, каких поискать, и всякий завидовал его мастерству, умел он искусно управлять самолётом и выполнять сложнейшие и почти невозможные виражи в небе. Никто другой не мог повторить такие упражнения, что делал тот лётчик.

Но слава и всеобщий почёт не насыщали душу лётчика. Ему хотелось всё большего и большего: всякий раз, проделав то или иное упражнение или совершив тот или иной дальний полёт, лётчик ставил себе цель завтра непременно совершить большее. Так лётчик сам ставил рекорды, а потом сам же их и побивал.

И вот однажды лётчик, пытаясь совершить невозможный полёт, был настигнут судьбою и разбился в горах. Люди, узнав о крахе всенародно известного лётчика, говаривали, что это была участь незнавшего меры. Кто постоянно недоволен достигнутым и желает всё большего, не зная меры, тот жестоко наказывается.

<январь 2026 г.>

XVI. ПОБЕДИ СЕБЯ

Жил-был один могучий и грозный царь. Имел он сильное многочисленное войско, и слава о его оружии далеко звучала в разных отдалённых странах. Но был царь суров и грозен, и всяк боялся его, ибо казнил он людей за малейшие проступки.

И вот однажды тот царь прослышал о мудреце и проповеднике Будде, что жил неподалёку от его царства. И, замышляя очередной военный поход с целью захвата соседнего государства, решил царь съездить и повидаться с Буддой, молва о просветлённости и мудрости которого уже много ходила в народе. Приехал царь вместе со своей свитой и воинами и нашёл Будду, одиноко сидевшего под деревом и погружённого в раздумья. Подошёл к нему царь и сказал:

– Наслышан я о твоей мудрости, святейший муж. Вот, решил я приехать, тебя повидать. Хочу я скоро войной идти на соседнего царя и решил тебя спросить, как мне быть. Говорят, ты мудр и много знаешь, быть может, и мне тогда подскажешь, как мне битву выиграть.

Будда ответил царю:

– Победи себя – и выиграешь тысячи битв.

Больше Будда не сказал царю ничего.

Вернувшись, долго царь думал над словами мудреца и, обдумывая их, стал добрее к своим подданным, позабылась былая грозность и злоба. Да и задуманный поход на соседнего царя как-то позабылся, так и не осуществившись. И вскоре страна того царя стала намного процветающей, чем была раньше.

Увидев это, царь сказал:

– Так вот оно что значит!

<2026 г.>

XVII. ВСЁ ВНУТРИ

У входа в древнегреческий храм была написана одна фраза. Ежедневно многие люди прочитывали эту надпись, и многим её слова помогали обрести спокойствие духа. Одних она наставляла на истинный путь, другим подсказывала верное решение, третьих заставляла задуматься над своими поступками, а иных приводила к раскаянью.

Эта надпись гласила: «Всё внутри»[2].

<2026 г.>

XVIII. ОТКУДА ВСЁ?

Однажды Будда сидел со своими учениками в лесу. Ананда, один из преданных его учеников, решил спросить его:

– Учитель! Много слышал я споров учёных мужей о том, откуда всё взялось. Много спорят, кто создал Мир, по какой причине он возник. Спорят, откуда есть и пошла жизнь, что дало начало жизни, всякому живому существу в свете… И мой пытливый ум не даёт мне покоя. Решил я спросить тебя, о учитель, ибо мудрости твоей предела нет! Учитель, скажи, коли ведаешь, откуда же всё?

Будда ответил:

– Откуда всё, не знаю я. Да и не нужно оно, это знание… Будешь ты знать или не будешь знать этого – что от того изменится? Нужно знать себя и свою душу, и это – единственное истинное знание в жизни, о друзья!

<2026 г.>

XIX. ГОРДОСТЬ И ГОРДЫНЯ

Стояли однажды два товарища и разговаривали. Один спросил другого:

– Скажи, кум, а не знаешь ли, чем гордость от гордыни отличается?

Второй сказал:

– Вон, видишь ли тот стадион?

– Вижу.

– А видишь, вон, отец радуется победе сына в соревнованиях и, подбрасывая его на руках, уверенно и радостно шагает?

– Вижу! – присмотревшись, ответил товарищ.

– Вот, это – гордость! А вот если отец этот начнёт потом рассказывать всем и постоянно говорить, что он – самый великий отец на свете – вот это уже гордыня!

<2026 г.>

Примечание

Сборник притч – коротких нравоучительных и духовных историй о мудрости и духовном просветлении, написанных в 2013-2026 годах.

[1] Белобог (Белбог) и Чернобог – бог добра (светлый бог) и бог зла (тёмный бог) в славянских мифах соответственно.

[2] В оригинале: «Познай самого себя».

— Ты снова спешишь. У тебя всегда эти искры из пяток.
— А ты всё сидишь. Мхом поросла. Пропусти, я бегу!
— Куда?
— Туда! К солнцу, к ветру, за ту реку, где ещё ничего не решено! Там пахнет грозой. Там жизнь!
— Жизнь... А ты знаешь, что жизнь - это я?
— Ты? Ты - это конец. Я - это сила. Во мне бьётся пульс, во мне ритм, я могу ворочать горы, я могу целовать всю ночь, забывая утром имена!
— А я помню каждое имя. И каждый поцелуй. И каждую гору, которую ты якобы своротила. Ты только сдвигаешь их с места, а я уже знаю, куда они упадут.
— Ты скучная. Ты - пепел.
— Я - тепло от костра, который ты жжёшь. Ты думаешь, что ты пламя, но ты просто вспышка. Чиркнула спичкой - красиво, горячо, обжигает пальцы. А я - это угли. Во мне жар дольше. Во мне можно испечь хлеб.
— Хлеб? Кому нужен хлеб, когда нет голода! А я даю аппетит! Я заставляю драться, хотеть, танцевать на стёклах!
— А я собираю то стекло в ладонь. И делаю витраж. Ты когда-нибудь видела свет сквозь старую боль? Он мягче. Он не режет глаза. Ты слепнешь от своей яркости, а я учу видеть.
— Я не хочу видеть то, что видишь ты! Ты ходишь медленно и всё время молчишь... Ты - увядание.
— А ты - незрелость. Кислица. Я же - это сок, который ждал своего часа. Я - глубина вкуса. Ты боишься меня, потому что я - правда. Ты кричишь, чтобы не слышать тишины, а в тишине - всё самое важное.
— В тишине - смерть.
— В тишине - я.
— Не подходи. Я красивая. У меня кожа - персик, у меня волосы - ветер. А ты... Ты - морщины. Ты - немощь. Я не хочу быть тобой!
— А я была тобой.
— Лжёшь!
— Я носила тебя, как платье, которое жмёт, но так идёт. Я тоже дралась и жгла мосты. Я думала, что буду вечной. Но вечность - это не длиться бесконечно, а вместить всё. Ты вмещаешь только себя. Я вмещаю и тебя, и себя, и ту девочку, которая ждала на крыльце, и старика, который смотрит на море. Я - это ты, которой хватило смелости остаться и досмотреть кино до титров.
— Там скучные титры.
— Там имена всех, кого ты любила. Ты просто не умеешь их читать. Ты скользишь по поверхности взглядом. А я вглядываюсь в каждую букву.
— Мне страшно с тобой... Ты как зеркало, в котором я отражаюсь тускло.
— Я - твоё отражение в спокойной воде. Ты привыкла к ряби. Дай воде устояться, и ты увидишь себя настоящей, а не ту маску, которую ты надела на карнавал.
— Это не маска! Это я! Я - вечный танец!
— А я - последнее па перед занавесом. И знаешь... оно самое красивое. Потому что в него вложен весь танец.
— Ты уйдёшь?
— Я всегда иду следом. Просто иногда ты оборачиваешься и видишь меня слишком поздно.
— А если я не буду оборачиваться?
— Тогда я догоню тебя внезапно, и это будет больно. Лучше дай мне руку сейчас.
— Зачем?
— Чтобы научить тебя идти шагом. В беге нет мудрости, есть только одышка. Парадокс в том, что вечно молод тот, кто не боится меня.
— Я не умею медленно.
— Я научу. Это просто. Просто смотри на уголёк. Видишь, он дышит? Он красный, потом золотой, потом пепел... Но как же он греет сейчас. Неужели тебе не хочется просто посидеть в тишине?
— Хочется...
— Так сядь.
— Я боюсь остановиться. Мне кажется, если я остановлюсь, то умру.
— Глупая. Именно сейчас ты и начнёшь жить. Садись, я расскажу тебе сказку.
— О чём?
— О девочке, которая бежала быстрее ветра, а стала тишиной, которая обнимает весь мир.
— Это грустная сказка?
— Счастливая. Потому что в конце она, наконец, выдыхает.
— Хорошо... я посижу с тобой. Немного. Только до рассвета.
— А что такое рассвет для нас? Мы с тобой - стрелки на одних часах. Ты бежишь впереди, я иду следом. И только вместе мы - Время. В одном мгновении. Оно прекрасно, правда?
— Правда. Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что догнала.
— Я не догоняла, милая. Я просто шла рядом. Это ты, наконец, заметила.

Мы, конечно, давали клички учителям, но, впрочем, они их имели и до нас. И если некоторые были логичными, как, например, у учительницы английского Эльвиры Алексеевны — «Ливерка», то были и такие, как у героя рассказа, учителя физики Алексея Ивановича — «Гога».

Учителя знали свои клички, вполне себе, и по надписям на партах в их кабинетах. Подтверждением — случай, когда мы ждали в коридоре начало урока английского и Димон громко возмутился:
— Ну и где эта Ливерка шляется?!
— Иду-иду, Димочка, — прозвучал её голос из-за угла.

Начинается урок физики. Учитель заходит в класс и видит большими буквами на доске: «Гога † ⊙». (Кстати, вот такие послания после имени или клички в моём детстве были частым явлением, и список символов бывал и длиннее; кроме креста и гроба, я, правда, не знал их значений...):
— Дежурный!
Встаёт кто-то, кто был дежурным.
— Кто это написал?
— Не знаю, я ходил вымыть и намочить тряпку...
— А я знаю!
Мы все приложили уши: мало ли сейчас этот старый пердун назначит кого-нибудь козлом отпущения и погонит к доске, чтобы двойка за урок выглядела не как месть. А уж спросит такое, что шансов не будет. И тут он говорит:
— А я знаю, кто это написал! Это написал подлец!
Все выдохнули...

6 утра, середина лета, автобусная остановка. Всех ожидающих автобуса легко можно разделить на две категории: работники предприятий и пенсионеры, которые едут на свои огородики (в промзону — ну, а где ещё выделять землю людям под огороды?).

Пара слов о героине рассказа — это бабушка старше семидесяти лет. И без того сгорбленная, она согнулась ещё больше, потому что на плечах у неё огромный защитного цвета походный рюкзак, на голове платок, а на ногах кроссовки.

Вскоре к остановке подкатил полупустой (спасибо сезону отпусков) автобус, и пассажиры живо стали забираться внутрь. На всё про всё — с минуту. Угадайте, кого мы ждём?

Бабуля начинает карабкаться в автобус едва не на четвереньках. Автобус, увы, не низкопольный, и нужно преодолеть ступеньку. Стоявший у двери мужчина решается ей помочь, протягивает руку. Бабуленция, видя это, бросает поручень двери и тянет свою руку навстречу. И тут она совершает ошибку — слегка выпрямляет спину, и перевесивший рюкзак увлекает её за собой.

Наблюдавшие за ней пассажиры машинально вскрикивают. А бабуля в это время уже лежит на рюкзаке, как перевёрнутый жук. Мужик выскочил, помог ей подняться и войти. Убедившись, что всё в порядке, весь автобус благоговейно выдохнул. И тут мужичок произносит:

— Что, мать, парашют не раскрылся?

Секунда — и автобус затрясся от хохота пассажиров.

Вы видели, друзья, пост от Стихируса? Теперь для новой авторизации на Стихирус ру нужна рекомендация зарегистрированного автора стихируса.

С одной стороны, сайт чистит себя от "мёртвых душ" и ботов. С другой стороны – явное желание повысить статус и подражание Союзу писателей России. Не сужу, это их дело. Но для молодёжи будет сложно попасть сюда. А именно начинающие авторы очень нуждаются в поддержке. Придётся им приходить сюда через конкурсы или дружеское плечо.
Мы успели.

Мы купили Шаману намордник, чтобы ветеринар спокойно ставил ему прививки. Купили не сразу. Сначала он был маленький и никого не мог напугать. Потом начал расти. Рос как в сказке не по дням, а по часам. И наступил тот момент, когда я стал переживать за собакиного доктора. Врачеватель животины не показывал виду, конечно, что «немного дрейфит». Но я и сам побаивался за него. Почти коллега всё же, да и мало их осталось на ближайшей территории. Не думаю, что их погрызли пациенты. Скорее всего, подались на более жирные хлеба.
Короче, Склифосовский, купили. Парень мой не сильно злобливый, но и не тряпка какая. Кобель, одним словом. Доверяет мне, как самому себе, ведь я тоже в некотором роде...
Не ожидал он такого подвоха, когда с самыми добрыми намерениями подставил мне свою мордашку для очередного поглаживания. Хозяин, этот благороднейший из благородных, напал вероломно исподтишка и нацепил на морду это безумие, сковавшее самое главное, без всякого сомнения, основное, гордость, защиту и аппарат для принятия пищи — пасть!
Стыд, удивление и непомерная печаль одновременно отразились на «лице» моего красавца. Как же так, хозяин? Что это? Зачем? За что? Читалось в его верных до гроба карих глазах...
Что ты творишь, закричали во мне разом совесть, душа и даже тело. Я одним движением сорвал это изуверское приспособление со своего единственного друга и прижал его освободившуюся от плена мордаху к своей повинной голове.
С тех пор эта штуковина валяется вместе с тремя поводками на антресолях, занимая место, и всё время напоминает о своей никчёмности. Заберите, если кому оно надо.
А ветеринар до сих пор жив и даже ни разу не покусан. Когда он подходит к «Шаману» с иглой, я обнимаю друга, а он, прижимаясь ко мне, даже не замечает, что процедура уже завершена.

Я, может быть, никогда не пойму людей, которые любят тушёнку из банок. Для меня это что-то походное, армейское, командировочное, ну или сильно холостяцкое. Однако часто встречаю ролики, где люди дегустируют разные в попытке найти лучшую. Впрочем, я отвлёкся.

Встречу нового 2008 года мы с друзьями решили совместить с празднованием моего новоселья. Было условлено, что алкоголь за мной, а на стол каждый что-нибудь принесёт, ибо многие ещё жили с родителями, а те заготавливали к празднику тазами по традиции.

Среди гостей для понимания сути истории стоит выделить Сергея с его будущей женой Машей и Васю, у которого с Сергеем были слегка натянутые отношения. Вася называл Серёгу «Длинный» из-за роста, в отместку терпел именования себя то «Валоськом», то «Васисуалием».

Стол вышел богато сервированным благодаря общему участию всех, кроме... Этот «кроме» принёс две банки тушёнки, одну открыл и расположил возле себя, а вторую поставил под стол. Первым на это обратил внимание Серёга:
— Василий, а вы ловко устроились.
— Так что тебе, Длинный, тушёнки дать?
— Спасибо.
— Ну так и заткнись, если кто-то здесь хочет тушёнки, я ему отложу.

За столом не нашлось желающих, и вообще царило праздничное настроение, потому всем было пофиг, кто что ест.

Не буду утомлять лишними подробностями всей новогодней ночи. Утро, а вернее полдень следующего дня, гости начинают собираться домой. Ищем, где чьи тазики, тарелки и прочая утварь, в которой доставлялась еда. Вдруг слышим перепалку:
— Вася, ну ты и упырь. Принёс две банки тушёнки, ел всё, что было на столе, а теперь ещё и вторую банку забираешь. Оставь Лёхе.

Я выступаю с попыткой унять, говорю, что не люблю тушёнку, но тут Вася произносит:
— А ты, Длинный, ты с Машей приехал, так почему ты её забираешь? Оставь Лёхе.

Секунд пять была тишина, все переваривали Васину реплику и вдруг взорвались громким смехом.

Все уже садились в такси, а ко мне подошёл Вася, сказал: «Это тебе», — и протянул здоровенный, килограмма на полтора, кусманище балыка.
— Я его не стал выкладывать, и так стол ломился. Лучше ты теперь один съешь, а тушёнку, извини, оставить не могу. Ты же знаешь, как я её люблю.

И да, я знал. Знал и по его армейской истории, и по истории нашего сплава на плоту...

Человек приходит в этот мир под крик, под собственный крик и под аплодисменты родственников. Приходит без спросу, его никто не спрашивал, «Хочешь?» за него решили, ну, решили и решили. Нам не привыкать, за нас всю жизнь кто-то что-то решает. ЖЭК, министерство, тёща, светофор...
Всю жизнь мы за что-то боремся cначала за место в песочнице, потом за место в трамвае, потом за право высказаться, потом за право промолчать. И вот, когда вся борьба позади, когда ты уже всё всем доказал, раздал долги, вырастил детей и даже внуков научил не ковырять в носу… наступает финал.
И вдруг выясняется, что самым главным своим моментом уходом ты распоряжаться не можешь. Опять нельзя! Опять инструкция! У нас ведь как? Медицина шагнула далеко вперёд, она теперь умеет то, о чем раньше и не мечталось. Она научилась держать душу в теле силой, душа уже одной ногой ТАМ, ей уже пора, её там заждались, а тело здесь привязали проводами к розетке. И аппарат делает, «Пип… пип… пип…» и все радуются, «Смотрите, он жив!» Ребята, подождите. Кто жив? Аппарат жив! А человек внутри этого аппарата уже три месяца умоляет взглядом, «Выдерните шнур, дайте поспать». Мы очень гуманные, мы невероятно добрые, мы кошечку везём к ветеринару, плачем, гладим по ушкам и усыпляем, потому что «ну нельзя же, чтобы животное так мучилось, мы же люди!». А родного отца, который от боли грызёт подушку и потерял человеческий облик, мы держим на капельницах до последнего вздоха. Потому что статья! Потому что инструкция! Потому что «жизнь священна»!
Священна, согласен, но чья это жизнь? Его или министерства здравоохранения? Если его, почему вы у него отобрали ключ от выходной двери?
Это ведь не про смерть разговор, это разговор про достоинство, жить нужно красиво, ну, или хотя бы прилично. Но и уходить хочется мужчиной. Не кучей трубок, не обузой для зарёванной дочери, которая из-за твоих пролежней забыла, как солнце выглядит. А человеком. Сказать последнее «простите», выпить глоток хорошего коньяка, если врачи ещё разрешают, улыбнуться и закрыть за собой дверь, тихо, без надрыва, по собственному желанию. Мне говорят, «Миша, это же грех! Это самоубийство!»
Послушайте, грех, это когда человек отчаялся из-за неразделённой любви или курса доллара и прыгнул с моста, это глупость, это слабость. А когда у человека внутри пожар, который ничем не потушить, и он просит врача, «Помоги мне выйти из горящего дома», это не самоубийство, это эвакуация.
Мы всю жизнь требуем свободы, свободы слова, свободы печати, свободы передвижения. Передвижения куда? В Турцию? В Париж?
Главное передвижение, оно внутреннее, и высшая свобода это свобода сказать, «Спасибо, концерт окончен, артист устал, выключите свет в зале, я пойду». Конечно, тут же набегут чиновники, о, я уже вижу эти комиссии! Двенадцать подписей, три справки из психдиспансера, мокрая печать, разрешение от пожарных… Пока соберёшь документы на эвтаназию, сам от старости помрёшь. И не дай бог, кто-то погреет на этом руки, наш человек ведь и на этом бизнес сделает. Придёшь уходить, а тебе, «Бланков нет, зайдите в четверг», или «За импортное лекарство надо доплатить».
Но если серьёзно… Смерти бояться не надо, бояться надо унижения, бояться надо стать овощем, который поливают из капельницы. Дайте человеку право на финальный аккорд, пусть он сам решит, когда опустить занавес. Чтобы зрители встали, похлопали, и он ушёл под эти аплодисменты, а не под монотонный, страшный писк сломавшегося прибора.
Будьте здоровы, и пожалуйста, живите долго, но сами, сколько сможете, и как захотите...

Добрый вечер, я тут подумал... Все хотят быть первыми, все хотят стоять у истоков встречать с цветами, перерезать ленточки, кричать «Ура, родился!». А провожать? Провожать кто будет? На финише ведь тоже кто-то должен стоять, желательно с трезвой головой и крепким веслом, вот я и стою, работа такая, проводник. Транспорт у меня, прямо скажем, не бизнес-класс, лодка, старая, деревянная, пахнет тиной и вечностью. Никакого кондиционера, никакого вай-фая, из удобств только я и моё молчание, и река, Стикс называется. Вода в ней чёрная, густая, как дёготь, плывёшь и думаешь «Господи, сколько же в ней неотданных долгов и несказанных слов...»

Пассажир нынче пошёл сложный, нервный, раньше как было? Дали монетку под язык сел, молчит, завернулся в саван, ждёт берега. Порядок был! Дисциплина! А сейчас? Приходит... в дорогом костюме, на руке часы, которые ещё тикают, а в глазах недоумение. Эй, любезный, говорит он мне, а где трансфер? Где представитель туроператора? Почему лодка без мотора? Я буду жаловаться! У меня контракт на тридцать лет вперёд подписан! Я молчу, гребу, он начинает шарить по карманам, слышь, командир, давай я тебе доплачу, верни обратно. У меня там недостроенный торговый центр, жена молодая и недопитый виски девятнадцатилетней выдержки. А я смотрю на него и думаю, «Милый мой... Какая выдержка? Твоя выдержка уже кончилась, теперь моя выдержка началась». Люди почему-то думают, что туда можно что-то протащить, ну хоть контрабандой, пытаются впихнуть в мою лодку свои звания, свои дипломы, свои три высших образования, свои квартиры в центре.
Один кричит, Ты знаешь, кто я?! Я заслуженный деятель! У меня орден! Я говорю, снимай орден, лодка перевернётся, тут грузоподъёмность одна голая душа, всё остальное лишний вес, физика, понимаешь? Вот тут начинается самое пронзительное самое страшное в моей работе, когда они понимают, что золото не тонет, а вот они с золотом ко дну пойдут. И они начинают раздеваться, духовно раздеваться, сбрасывают этот свой пафос, эту спесь, эти важные лица. И остаётся... человек маленький такой, дрожащий, сидит на скамейке, поджав колени, вдруг вспоминает! Не про недостроенный торговый центр, нет! Харон, шепчет, слушай... а я ведь маме полгода не звонил, всё некогда было, всё деньги зарабатывал на эту поездку... Другой сидит, плачет, я же сыну обещал на рыбалку поехать, удочки купил, в гараже стоят, новые, ни разу не размотали... И они смотрят на меня такими глазами... А я что? Я не прокурор, и не апостол Пётр, я просто перевозчик, моё дел доставить из пункта А в пункт Б, без происшествий.

Знаете, что самое тяжёлое?
Это перевозить детей, взрослые те хоть пожить успели, нагрешить, накушаться. А эти... приходят маленькие, лёгкие, лодка их даже не чувствует. Они не плачут, они спрашивают, Дядя, а мы на море плывём? И у меня, старого дурака, который видел падение Трои, Наполеона и развал Советского Союза, весло из рук валится. Я говорю, на море, малыш. На самое тихое, самое синее море, там нет уроков и не болят коленки. Спать хочешь?Ложись, я погребу тихонько... И гребёшь, а река шумит, и кажется, что вся эта вода это слёзы тех, кто остался на том берегу. Они там кричат, плачут, памятники ставят из чёрного мрамора, думают, нам тут нужен их мрамор, да нам тут дышать нечем от вашего мрамора! Вы бы лучше при жизни их обняли лишний раз, на пять минут дольше. Знаете, какой мой самый любимый пассажир? Редкий очень редкий. Приходит старик, обычный дед, руки в мозолях, пиджачок старенький. Садится в лодку, аккуратно так, чтобы борта не испачкать, смотрит на воду, потом на меня, улыбается. Ну что, говорит, сынок, поплыли? Я пожил, хорошо пожил, бабку свою любил, детей вырастил, дом построил, яблоню посадил, сорта «Антоновка», вкусная, зараза... Устал я, давай, вези, где тут у вас выдают вечный покой? Протягивает мне монетку, чистую, не заныканную, не спрятанную, честно заработанную, И я гребу, лодка идёт легко-легко, как по маслу, и Стикс как будто меньше воняет тиной, а пахнет... яблоками, Антоновкой.

Я что хочу сказать вам, живым... вы там, на том берегу, так суетитесь, так бегаете, копите, делите, судитесь, обижаетесь годами, зачем? Вы всё равно придёте ко мне, все, вне очереди и без блата, у меня тут VIP-залов нет. Так вы ложитесь спать сегодня обнимите тех, кто рядом, напишите тем, кому забыли. Напеките пирогов, послушайте птиц, живите так, чтобы, когда вы сядете в мою лодку, нам было о чём поговорить, кроме вашей недостроенной недвижимости, чтобы пахло яблоками. Ладно, пора мне, там опять гудок на причале, опять кого-то принесло... А вы берегите себя, и не торопитесь, я подожду...

Погожий августовский выходной, мы с другом Димкой приглашены на день рождения в 17:00, а сейчас ещё только 14, и мы бесцельно слоняемся по городу.
На дворе 96 год, у меня есть Sega Mega Drive 2 — это я не чтобы похвастаться, а чтобы читатель понимал, что видеомагнитофон уже был не чем-то недостижимым. И вот мы проходим мимо кинотеатра «Юность», лучшие годы которого пришлись на «Зиту и Гиту», а теперь он уже кажется каким-то пережитком прошлого.
Мы изучаем афишу, и оказывается, что через 15 минут будет дневной киносеанс и, о боги, будет фильм «Один дома 2». По скольку раз на брата мы на тот момент его уже видели, я не берусь даже предполагать, но почему-то это показалось нам хорошим вариантом скоротать время.

Кинозал классический для тогдашних провинциальных кинотеатров: два прохода по бокам рядов откидных кресел, и эти ряды плавной волной поднимаются кверху. Со знанием дела у нас билеты на самый верх, и когда мы их так легко купили за считаные минуты до начала, то думали, что, возможно, будем смотреть кино в гордом одиночестве. Однако зал был наполнен едва ли не на половину.

Свет плавно погас, и сеанс начался. Зал смотрел «Один дома 2», а тишина была такая, словно это был какой-то старый идейный фильм о покорении полюса или что-то в этом роде. И только один зритель смеялся над каждой шуткой. Можно придумать много объяснений тому, почему он так истово реагировал на шутки, на которые остальные реагировали, как на что-то приевшееся, но...

Так продолжалось от силы с полчаса, и зал замер в ожидании момента. И вот очередная смешная сцена, опять одинокое "ха-ха-ха". И вдруг громогласный единый голос рассерженной толпы громко произносит:

— Заткнись, сука!

Продолжение уже смотрели при всеобщем молчании, изредка нарушавшемся копошением отдельных зрителей.

Монолог о работе Акушера, исполнение в стиле Михаила Жванецкого.

Господа... Я скажу вам как акушер с сорокалетним стажем: человек рождается вопреки. Не благодаря медицине, не благодаря Минздраву, и уж точно не благодаря акушерскому набору за две тысячи рублей. Вопреки! Тишина, три часа ночи, родзал №3, на стене часы стрелка идёт так медленно, будто ей тоже не доплачивают за ночные. И тут крик, первый самый главный, он ещё не умеет говорить, он ещё не знает, что такое НДФЛ, ипотека и первый канал, но он уже орёт на эту жизнь! Требует! И правильно делает. Я его держу скользкого, фиолетового, сердитого и думаю: «Ну привет, земляк. Добро пожаловать, тут, конечно, не курорт, но климат терпимый, если вовремя надевать шапку».

А за дверью стоит папа, Боже мой, этот папа... Весь девятый месяц он читал форумы, он знает слово «эпидуральная» лучше, чем таблицу умножения. Он пришел на партнерские роды в стерильном халате, с айфоном наготове, готовый запечатлеть «великое таинство». На тридцать второй минуте схваток великое таинство подкосило его самого. Лежит на кушетке в коридоре, бледный, как наша больничная простыня. Наша санитарка тётя Тоня отливает его нашатырем и ворчит: «Иди вон, отсюда, интеллигент, не мешай женщине работать!». И ведь права тётя Тоня, Роды это работа, тежелая, мокрая, честная работа, где нельзя перенести дедлайн на понедельник. Мы разучились слушать природу, понимаете? Сейчас все хотят по графику, чтобы в пятницу лечь, в субботу родить, в воскресенье выписаться, а в понедельник уже выставить сторис с розовыми шариками. А ребёнок, он не читал ваш гугл-календарь! Он сидит там, внутри, тридцать девять недель, сосёт палец и думает: «Куда спешить? Там холодно, там надо платить за коммуналку, подожду-ка я до пятницы». И вот этот момент... Самый страшный и самый прекрасный. Когда женщина кричит: «Всё, доктор, я больше не могу, убейте меня!». Я улыбаюсь. Жестокий человек? Нет. Просто я знаю: раз кричит «не могу» значит, сейчас сможет. Это пик. Это финишная прямая. Женщина в родах это же вообще не про слабость. Это стихия. Это как Енисей в половодье, попробуй останови.

Мужчины думают, что они сильный пол, потому что могут поднять штангу. Ха! Вы попробуйте вытолкнуть из себя новую жизнь, когда у вас из обезболивающего, только честное слово дежурного врача и стакан кипяченой воды! А потом наступает эта секунда, полная, абсолютная тишина, когда всё уже случилось, но крика её нет. Секунда, за которую я успеваю постареть на год, я чищу ему носик, протираю... И уа-а-а! Одеяло вселенной захлопывается, поехали. Я кладу его маме на живот, и всё. Куда делись крики? Куда делись слёзы? Она смотрит на него так, будто ей только что выдали ключи от рая. А папа в коридоре, придя в сознание, уже звонит маме и теще: «Алло! Мы родили! Три шестьсот!». Мы родили, понимаете? Мужчина всегда говорит «мы родили», даже если всё это время он просто профессионально бледнел в углу, ну и пусть говорит, нам не жалко. Я выхожу на крыльцо, четыре утра, Челябинск. Воздух... ну, какой есть воздух, такой и вдыхаем. Закуриваю, пальцы чуть-чуть дрожат, cорок лет в профессии, а они всё равно дрожат. Потому что к этому нельзя привыкнуть, нельзя привыкнуть к тому, что ты только что держал в руках... начало. Не деталь, не отчёт, не кирпич, а целого человека. У него внутри уже заложены его будущие стихи, его первые двойки, его несчастная любовь, его поездка на море... Всё там, в этом маленьком кулёчке.

Мы так много спорим, так много суетимся, строим какие-то великие планы... А величие оно вот здесь, в родзале, без пиджаков, без галстуков, в смешных бахилах и с мокрыми глазами. Берегите матерей, господа, они делают то, что не под силу ни одному правительству, они продолжают этот мир. А мы... мы просто постоим рядом, с зажимом и добрым словом.

После Чернобыльской аварии школьников из пострадавших районов Беларуси стали отправлять на отдых по турбазам, санаториям и курортам. География поездок была разнообразной и не ограничивалась рамками своей страны. Был славный 93-й год, и шесть классов из нашей школы отправили летом в Адлер.

Поселили нас в гостинице, до моря было рукой подать. Классная, её муж и две чьих-то мамки как сопровождающие следили за нами и за тем, на что мы тратим деньги, которыми снабдили родители. А тратить их было куда: от жвачек и шоколадок, так хорошо знакомых по рекламе «Баунти — райское наслаждение», до каких-то игрушек, которые не продавались в ларьках нашего города.

В номере нас было четверо, но выделить стоит только одного — Димку Борисова. Он был оторвой, учился плохо, но, как говорится, был за любой шухер. Мы быстро съели харчи, которыми нас снабдили в дорогу, да и жара не особо располагала к их хранению. Трижды в день нас водили кормить в столовую, которая была недалеко от гостиницы. В фойе столовой мы все обратили внимание на большое тропическое растение, которое хоть и росло в кашпо, но, похоже, чувствовало себя великолепно, потому что на нём висело два больших белых цветка, а из центра торчал сантиметров на семь мясистый отросток жёлтого цвета. Между собой мы порешали, что это не что иное, как банан на ранней стадии. Нет, мы, конечно, видели бананы на картинках, кто-то, может, и ел настоящие, но в число этих «кто-то» не входил никто из нас четверых. Ещё больше уверяло нас, что это таки банан, такое явление, как сушёные вьетнамские бананы, — вот их мы все пробовали. И размер сушёных был таким подходящим под этот жёлтый пестик цветка, что сомнения были развеяны.

Примерно к концу второй недели пребывания мы уже, бывало, проводили время просто в бездельных ожиданиях похода в столовку. И вот как-то раз, сходив на обед и вернувшись в номер... Ну кто бы мог на него подумать — Димон достаёт из кармана эту хрень и заявляет:

— А у меня банан!

Мы воодушевились, а он, кривляясь, стал изображать идущую по пляжу героиню рекламы «Баунти», потом несколько даже небрежно откусил «банан» и произнёс:

— Райское наслаждение!

Наша реакция последовала мгновенно, и она была одним синхронным воплем трёх глоток:

— Дай мне!

И он дал... Второй и третий, а это был я, — участники «райской трапезы» повторили за ним слоган о наслаждении, но последний, которому уже некого было обманывать, выплюнул и сказал:

— Фу, бля!

На вкус это было как меганеспелая хурма, ну да это было бы полдела. Эта хрень вязала рот так... Вдобавок к этому чувствовалось, что язык словно распухает и немеет.

Мы понимаем, что дело пахнет задницей, и мчимся к классухе. Все четверо говорим уже нечленораздельно, скорее мычим как Герасим. В общем, написали, что поели «банана», и вот. Минут через двадцать нас уже пытал врач со скорой, мы всё рассказали, и он куда-то ушёл (как потом сказала классная, звонил какому-то знакомому ботанику, консультировался по этой хрени). Вернувшись, он нам всем шлёпнул по уколу, а классухе написал, чего купить в аптеке.

Всё почти прошло к вечеру того же дня, кроме оскомины на языках. Дня три мы ещё полоскали рот и шипели как гуси...