Прозаические миниатюры

”Здесь ничего не осталось, никаких следов...” - тот, которого называли Индиговый Сумрак внимательно всматривался в край ледяной пустыни.
”Оно всех уничтожило, как и в других мирах” - отозвался тот, которого называли Идущий Сквозь Страх.
Два бесплотных Духа, Хранители Храма Первозданного Огня блуждали по планетоиду, но Разрушитель и на этот раз их опередил.
”Давай спустимся под землю, может что-нибудь отыщется в пещерах” - Идущий Сквозь Страх указал на темнеющие вдали низкие горы.
”Что ж, поищем остатки цивилизации, изредка от них остаются артефакты” - согласился Индиговый Сумрак.
Белое светило восходило на линии горизонта, освещая мёртвые камни и нетронутый снег. Когда-то здесь зеленели деревья, текли реки и пастухи гнали к водопою огромные стада. Города манили резными башнями, существа влюблялись и плодились, новые поколения так же, как и их предки воспевали белую звезду. Пока не пришёл Разрушитель.
”Каким именем он называл себя в этом мире?” - спросил Индиговый Сумрак.
”В этом мире он называл себя Бог-Творец”- Идущий Сквозь Страх рассыпался на мельчайшие частицы и спустя несколько мгновений материализовался у на вершине унылой горы. Немного помедлив Индиговый Сумрак закрутился вихрем, превратился в ледяную звезду и скрылся за линией горизонта. В оглушающей тишине послышался еле уловимый звон каменных колокольчиков, постепенно нарастая и превращаясь в слова странной погребальной песни...

До вас здесь уже были многие,
Утратив им данную сущность,
Властитель скалистых отрогов,
Взял в плен лебединые души.

Кристаллы рождённые в Вечности,
Для сумрачных духов сокрыты,
Цена вопиющей беспечности,
Надгробий могильные плиты.

Услышьте же нас, Первозданные!
Пришедшие в мир утомлённый,
Пещеры с постыдными тайнами,
Хранят непрестанные стоны.

Владыка, спустившись из космоса,
Внушающий через пророков,
Елеем змеиного голоса,
Что всюду незримое око.

От стал нам тираном-правителем,
Весь род поклонялся Плеядам,
Огонь негасимый похитили,
В наш разум заползшие гады.

До вас здесь уже были многие,
Бегите...Хотя уже поздно,
Когда-то здесь жили двуногие,
Поверив обманчивым звёздам.

В чёрной пропасти неба пролетела комета. Песня прекратилась, звон колокольчиков умолк. Очертания хрустального города возникли призрачным миражом, заколебались и исчезли. Идущий Сквозь Страх и Индиговый Сумрак стояли на вершине горы перед разбитым алтарём разрушенного храма.
”Он сделал Жизнь Смертью, а Смерть неизбежностью” - из глаз Хранителя полился светло-зелёный свет.
”Мы найдём его и сожжём в Изначальном Огне” - Идущий Сквозь Страх долго смотрел на яркие звёзды, нависшие над планетоидом и в его взляде отражалась непоколебимость, во взляде, никогда не ведающем, что такое страх.
Два духа-андрогина заиграли на хризолитовых флейтах и Осколок СветоТьмы, именуемый Разрушителем в одном из захваченных им миров уловил своим искусственным сознанием неизмеримо древнюю, ни на что не похожую, но неизбежно гибельную для него мелодию.

(На сцене или в студии два кресла, в одном сидит журналист с диктофоном, в другом женщина средних лет в строгом сером брючном костюме. Никакого пафоса, усталый взгляд человека, который слишком много работает с бумагами и людьми, на столе между ними стоят два стакана воды).

Журналист: (включает диктофон) Спасибо, что согласились, я знаю, как трудно вас поймать, с чего начинается ваш рабочий день?
Смерть: (улыбается уголками губ, берёт стакан) С графиков, люди думают, что моя работа это спонтанный хаос, но самом деле это чистая логистика, огромные массивы данных. Каждое утро Я получаю списки, инфаркты, аварии, старость, несчастные случаи, катастрофы. В среднем около 150–170 тысяч человек в сутки, моя задача сделать так, чтобы каждый тайминг был соблюдён секунда в секунду.
Журналист: Вы сами приходите к каждому?
Смерть: Физически это невозможно, Я это система, как операционная система в вашем смартфоне, Я везде и нигде конкретно, вы видите меня как образ, когда процесс уже запущен. Мои «пальцы» это тромб, отказавшие тормоза, вспышка на солнце или просто изношенное сердце, я не толкаю под колёса, Я просто фиксирую точку, где траектория жизни пересекается с неизбежностью.
Журналист: Вам бывает кого-то жалко? Детей, например? Или молодых?
Смерть: (вздыхает, смотрит сквозь журналиста) Если Я начну чувствовать, система рухнет, представьте себе хирурга, который плачет над каждым надрезом, он никого не спасёт эмпатия в моей работе это профнепригодность. Но если честно... тяжелее всего не с детьми, дети уходят легко, они часто даже не понимают, что произошло, просто засыпают. Хуже всего с теми, кто отчаянно цепляется за жизнь, зная, что оставил здесь слишком много грязи, вот этот страх в их глазах... он пахнет очень тяжело, металлом и липким потом.
Журналист: Как люди чаще всего реагируют на ваше появление?
Смерть: Банально, первые три секунды отрицание, «Это ошибка», «Не может быть», «Я ещё не успел», потом ступор, и только у единиц облегчение. Это обычно глубокие старики или онкобольные на терминальной стадии, они смотрят на меня как на старого друга, который принёс обезболивающее. Знаете, это лучший момент в работе, когда ты понимаешь, что ты не ужас, а избавление.
Журналист: А что вас раздражает в людях больше всего?
Смерть: Ваше поразительное легкомыслие, вы тратите годы на обиды, глупые ссоры, прокручивание в голове чужих слов. Вы живёте так, будто у вас в запасе девять жизней, как у кошек, в когда Я прихожу, оказывается, что человек так и не успел пожить, он копил на квартиру, терпел нелюбимую работу, ждал «подходящего момента»... и всё, момент прошел. Мне приходится забирать пустой черновик вместо красивой истории, вот это по-настоящему обидно.
Журналист: Существует ли что-то после? Куда вы их ведёте?
Смерть: (качает головой) Моя юрисдикция заканчивается на границе, Я проводник, таможенник, если хотите, Я беру за руку, вывожу из разрушенного или остановившегося тела и довожу до двери. Что за дверью не моя работа, у меня нет туда допуска, Я разворачиваюсь и иду обратно, к следующему по списку.
Журналист: Вам никогда не хотелось уволиться? Найти замену?
Смерть: А кто согласится? (смеётся тихим, сухим смехом) Это бессрочный контракт, без отпусков и больничных, пока существует жизнь, существую и Я, Мы сиамские близнецы, без меня этот мир задохнулся бы от перенаселения, болезней и дряхлости за пару веков. Я даю жизни ценность, если бы вы знали, что будете жить вечно, вы бы никогда не встали с дивана. А так у вас есть дедлайн, и этот дедлайн заставляет вас любить, писать картины, сочинять музыку, писать книги и строить города.
Журналист: Что вы скажете нашим читателям напоследок?
Смерть: (встаёт, поправляет пиджак) Не проверяйте тормоза на прочность, не откладывайте важные слова на завтра, и главное не бойтесь меня, бойтесь умереть задолго до того, как остановится ваше сердце.

(Смерть кивает, делает глоток воды и выходит из студии, журналист смотрит на диктофон таймер идёт, но на записи слышна только абсолютная, звенящая тишина).

Вы думаете, что технологии меняют суть войны, но они меняют лишь радиус разлёта человеческой плоти, я убивал задолго до того, как вы придумали слово «грех». Мой первый шрам от кремнёвого наконечника, застрявшего между рёбер, когда мы сошлись с другим племем стенка на стенку из-за туши мамонта в обледенелой долине. Мой последний шрам выжженное плазмой плечо, которое теперь заменяет титановый протез с нейроприводом. Между этими двумя ранами лежат тысячи лет, и все эти тысячи лет я не отдыхал ни единого дня. Камень, бронза, сталь, порох, атом, плазма я менял оружие, но никогда не менял ремесло.

Эпоха камня и бронзы: Лицом к лицу.
В самом начале всё было честно, война пахла сырой землёй, потом и диким, животным страхом. Мы знали в лицо каждого, кого лишали жизни, я помню, как тяжело опускается каменный топор на чужой череп этот глухой, влажный треск ни с чем не перепутать. Мы дрались за пещеру, за огонь, за кусок сырого мяса, это была чистая ярость выживания.
Потом вы изобрели металл и строй, я стоял в греческой фаланге под Троей, притиснутый щитом к товарищу, задыхаясь от пыли и глядя на стрелы, затмившие солнце. Я шагал в легионах Рима, выкашивая галльские племена, и рубил мечом в степях под знамёнами Чингисхана. Тогда нам казалось, что мы несём цивилизацию, порядок или волю богов. Но когда под копытами коней хрустят кости, а великие города превращаются в пепелища, богами там и не пахнет, пахнет гарью и гниющими трупами.

Век пороха и окопов: Конвейер смерти.
Когда появился порох, война потеряла остатки благородства, она стала массовой, глупой и оглушительной. Больше не нужно было учиться владеть мечом годами достаточно было дать крестьянину мушкет, и он мог убить рыцаря с сотни шагов. Я помню Ватерлоо и Бородино, помню, как земля дрожала от пушечного гула, а дым был таким густым, что солнце казалось каплей крови. Но настоящий ад начался в двадцатом веке, когда вы превратили убийство в промышленный конвейер. Грязь, вши и хлорный газ в окопах Первой мировой под Ипром, где люди харкали собственными лёгкими. Ледяной кошмар Сталинграда, где мы зубами вырывали каждый метр разрушенного дома. А потом ослепительная вспышка над Хиросимой, тода я впервые испугался, не за себя, я-то бессмертен. Я испугался, что вы, смертные, наконец-то нашли способ уничтожить эту планету под моими ногами.

Цифровой шторм и звёздный пепел: Безликая бойня.
Но вы выжили, и просто перенесли бойню на новый уровень. Сначала война стала стерильной, в двадцать первом веке я сидел в подземном бункере, пил кофе и кликал мышкой, отправляя беспилотники взрывать цели на другом конце земли. Кровь на экранах казалась пикселями, но умирали наперекор всему по-настоящему.
А посмотри, где я сейчас, мы на орбите колонизированного ледяного гиганта в глубоком космосе. Мой тактический шлем транслирует миллионы терабайт данных прямо в зрительную кору, вокруг меня экзоскелеты, боевые дроны с искусственным интеллектом, рельсотроны и орбитальные бомбардировки, способные за секунду испарить мегаполис. Мы десантируемся на поверхность чужого мира, чтобы выжигать квантовым оружием клонированных солдат, выращенных в инкубаторах. И всё ради чего? Ради контроля над залежами редкого газа.

Итог вечности.
Знаете, что самое жуткое за все эти тысячи лет? Дубина дикаря превратилась в кинетическое оружие судного дня, копьё стало лазерным лучом. Но мотивы? Мотивы не изменились ни на йоту. Вы убиваете из-за страха, жадности, гордыни, из-за куска земли, нефти или редкого минерала. Меняются только декорации и скорость, с которой вы способны превратить живое в мёртвое я хоронил империи, я видел, как целые цивилизации стирались из истории. И каждый раз, когда звучит приказ к новой атаке, я закрываю глаза и снова слышу тот первобытный, дикий крик у костра. Человечество так и не вышло из той тёмной пещеры, мы просто научились взрывать звёзды вместо того, чтобы греться у огня, и пока жив хотя бы один из вас, моя война никогда не закончится...

Выбирая честность и не схлёстываясь в споре, человек, как правило, оказывается в весьма… замысловатой позиции. Это сродни попытке пробраться через густой лес, вооруженным лишь компасом, который, как назло, показывает на север, даже если вам отчаянно нужно на юг. С одной стороны, есть некий благородный флёр, некая аура неподкупности, которая, безусловно, впечатляет тех, кто ценит высокую мораль выше сиюминутной выгоды. Мол, вот он, человек принципов, не купишь, не сломаешь, не обманешь. Красиво, не правда ли?

Однако, реальность, как известно, дама с куда более прагматичными взглядами. Эта самая честность, будучи, безусловно, добродетелью, часто оказывается неудобным спутником в лабиринте человеческих взаимоотношений. Ведь мир – это не идеальный полигон для отработки этических доктрин. Это бурлящий котёл, где правду зачастую мешают с полуправдой, логику – с эмоциями, а чистую выгоду – с альтруистическими порывами. И вот вы, со своим незапятнанным компасом, пытаетесь выстроить что-то прочное, что-то значимое, а вокруг – виртуозы маневрирования, скользящие по грани допустимого с такой грацией, что даже их промахи выглядят как продуманные шаги.

И вот вы стоите, с честным взглядом и открытым сердцем, а вам предлагают «небольшую» корректировку фактов, «чуть-чуть» приукрасить действительность, «обойти» пару-тройку малозначительных формальностей. И каждый раз, когда вы отказываетесь, чувствуя, как по спине пробегает холодок – не от страха, нет, скорее от удручающего понимания, – вы отдаляетесь от тех, кто, кажется, легко и непринуждённо покоряет карьерные вершины или обретает головокружительную популярность. Ваши оппоненты, не обременённые моральными дилеммами, уже давно наслаждаются плодами своего, скажем так, гибкого подхода к истине, а вы всё ещё стоите у подножия горы, сверяясь со своим предательски честным компасом. Иронично, не так ли? Ведь в мире, где цинизм столь популярен, искренность порой становится самой редкой и, увы, самой уязвимой валютой.
Дополнить текст
Это и есть та самая замысловатая позиция, о которой я говорю. Вы оказываетесь на пьедестале, столь же сияющем, сколь и оторванном от реальности. Вас уважают, возможно, даже восхищаются, но редко понимают, и уж тем более редко – приглашают в свои ряды те, кто жаждет быстрой добычи. Ваша честность становится не просто добродетелью, а своего рода броней, которая, увы, не пропускает и возможности, которые могли бы быть достигнуты путем компромисса.

И вот, дилемма кажется неразрешимой: либо оставаться верным себе, обрекая себя на вечную борьбу с ветряными мельницами, либо немного поддаться, смазав шестеренки механизма, чтобы движение пошло быстрее. Но каждый такой сдвиг, каждый компромисс – это маленькая трещина в фундаменте вашей непорочности, которая может стать началом лавины. И тогда возникает неизбежный вопрос: где та черта, за которой честность перестает быть добродетелью, а превращается в саморазрушительную одержимость?

В глубине души, каждый, кто выбирает этот тернистый путь, осознает его парадоксальность. Общество, пропагандируя идеалы, на деле часто вознаграждает более прагматичных, более "жизненных" индивидуумов. Ваши принципы, эти маяки в тумане, могут привести вас в тихую гавань, но она может оказаться гораздо скромнее, чем бурлящие порты успеха, куда с легкостью доплывают те, кто умеет играть по правилам, которые сами же и устанавливают.

И в этом, пожалуй, кроется главная ирония. Мы стремимся к идеалу, к безупречности, но мир, в котором мы живем, зачастую требует гибкости, умения адаптироваться, искать обходные пути. И вот человек, вооруженный компасом, который не лжет, но и не помогает найти кратчайший путь, оказывается один на один с реальностью, где самые ценные сокровища – в руках тех, кто готов пройти через любые, даже самые сомнительные, тропы.

Возможно, истинное мастерство заключается не в безупречной честности, а в умении балансировать между ней и прагматизмом, находя в себе силы не идти на сделку с совестью, но при этом оставаться живым, эффективным и, главное, способным достигать своих целей, пусть и не всегда самым прямым путем. Это искусство, достойное пера настоящего мастера, и путь, который, возможно, стоит того, чтобы его пройти, несмотря на все его запутанности.

Все принцессы выходят замуж за принцев. Это она слышала с детства. От маменьки и папеньки, от нянюшек и дядюшек, от строгих занудных гувернанток.
— Вы же принцесса, ваше высочество, так положено. Баста.

И вот она стоит у алтаря — белое безе в сахарной вате. С фатой, которая запуталась в короне. А рядом, конечно же, принц: белозубая улыбка, ровный идеальный пробор и медаль за спасение ежа из горящего леса.

Священник вопрошает:
— Готовы ли вы, принцесса, взять в мужья этого принца? Шах и мат.

Принцесса открывает рот и... тут в её голове происходит короткое замыкание.
— Зачем? А если я не хочу? — думает она.
Она даже порозовела, потому что в её голове никогда не было своих мыслей. Тадам.
Вся королевская библиотека трещит по швам. Кто? Кто подкинул сюда эту крамолу?

Она смотрит на принца. Он улыбается ей сорокозубой улыбкой. Она не может вспомнить, как его зовут. Его плащ развевается от ветра, которого нет. У неё чешется под корсетом и щекочет. Его конь бьёт копытом в такт менуэту.

— Согласны ли вы? — повторяет священник, потеет и начинает нервно теребить крест.

Принцесса делает глубокий вздох.
— Нет, — отвечает она. — Я могла бы, — смягчает она ответ, — если бы сегодня был вторник. А сегодня — среда.

В зале гробовая тишина. Королева удачно падает в обморок — прямо на подушки, которые специально подложила фрейлина. Король хватается за сердце.

Улыбка принца сползает на бок вместе с пробором.
— Но так положено, — шепчут его губы.
— Кем положено? — спрашивает принцесса. — Мной? Нет, мной не положено. И в среду я выхожу замуж за...

Она обвела взглядом зал.

— ...конюха.

Со звоном падает и катится корона с головы принца. Рослый парень останавливает её ногой. Конюх. Он ест пирожное, по форме напоминающее эклер с масляным розовым кремом.

— А можно я доем? А то у вас всё долго.
— Конечно, — кивает принцесса и хватает его за руку, пытаясь рвануть к выходу.

Принц пытается остановить их, но, запутавшись в плаще, спотыкается и, падая, увлекает за собой священника. Тот, падая, цепляет алтарь, с него слетает Библия и, раскрывшись на середине, показывает картинку с летающей коровой.

— Это знак! — кричит кто-то из гостей.
— Какой, к чёрту, знак?! — орёт король. — Я только что потерял дочь!
— А я корону! — хрипит бывший принц из-под священника.

Конюх, доев эклер, нагибается, поднимает корону и...

— Неееет! — кричат гости, бывший принц, король и принцесса. Королева продолжает лежать.

Но корона уже венчает нечёсаную вихрастую голову без пробора, но с застрявшей соломой в непослушной чёлке.

Финита. Нет конюха, нет свадьбы. Королевское слово нерушимо. Расходимся.

Вчера встретил соседа Лёшу, человек уникальных способностей, дар божий, или проклятие, смотря с какой стороны посмотреть. Алексей умеет превращать воду в водку, силой мысли, причём, заметьте, бескорыстно, для себя не берёт ни капли, ему нельзя язва. Вот в чём трагедия, человек владеет ключами от рая, а у самого диета. Овсянка на воде, из которой он случайно, засмотревшись в окно, может сделать сорокоградусную жидкость.

Процесс выглядит буднично, берётся гранёный стакан, наливается вода из-под крана, обычная жидкость, с хлоркой, Алексей садится напротив, смотрит на стакан три минуты, взгляд тяжелый, как чугунный радиатор, раньше у него уходило пять минут, сейчас набил руку на три. Через минуту вода начинает тихонько подрагивать, через две по комнате разносится едва уловимый, родной до боли аромат. Через три на поверхности появляется характерная маслянистая плёночка, всё чистый продукт готов, сорок градусов, без сивушных масел, по ГОСТу.

Сначала Алексей пытался на этом заработать, бизнес открыть, но наше государство такие таланты не прощает. Пришли хмурые люди, спросили лицензию на спиртзавод, Алексей говорит, «Завод это я», ему не поверили, сказали «Покажи оборудование», Алексей показал на свою голову, осмотрели, оборудования не нашли, но на всякий случай опечатали водопроводный кран. Теперь Алексей ушел в подполье, работает на дому, работа тяжелая, вредная, к вечеру от постоянной концентрации мысли у него левый глаз косит, а правое ухо дёргается. Но люди идут, несут воду, кто в чайнике, кто в грелке, кто в трёх литровой банке, трехлитровая банка это тяжело, это сорок минут непрерывного гипноза.

Алексей после неё два часа лежит пластом, дышит через раз, жена Алексея несчастна, мечтает о простом женском счастье, хочет чай попить, обычный, чёрный, с лимоном, а не получается. Алексей за завтраком задумается о политике, посмотрит на закипающий чайник… и всё, опять заварка сбилась в градус, опять утреннее чаепитие превращается в проводы в армию. Вчера заходил к нему, попросил сделать пол-литра, исключительно для компресса, Алексей сел, уставился на банку, вдруг за окном раздалась сирена, скорая помощь проехала, Алексей вздрогнул, мысль соскочила.
В итоге получилась не водка, получился ликёр «Бейлиз», девяносто градусов, густой, как сгущёнка, и пахнет гуталином. Пить нельзя, поджигать страшно, пришлось вылить в унитаз, он три дня после этого блестел как новый и тихонько подпевал «Подмосковные вечера».

Вот так и живут, гений среди нас, человек, способный спасти экономику любой отдельно взятой страны, сидит на кухне в растянутых трико и выцветшей майке, и ждёт когда заживет язва. Страшная сила мысль человеческая, главное направлять её в правильное русло. Чтобы вода оставалась водой, а водка… водка пусть будет в магазине, там хотя бы лицензия есть.

Сарайное чудовище

Это случилось ранним летом , в конце мая, когда начинаются каникулы и со всей страны в деревни и посёлки съезжаются тысячи, а то и миллионы мальчишек и девчонок
-Вот прошу тебя сходить в сарай, третий день, а ты нивкакую -не унималась бабушка
-Ну, куда я пойду, там чудище
-Ну, откуда там оно-бабушка поглядела на внука и пригладила его кудрявые белобрысые волосы на бок, и открыла его веснушки на лбу -ты мое золото- произнесла она и полотенцем провела по каплям пота на челу
-Большое такое-внук показал его размеры руками- представь,вот от той яблони до куста рябины -и пальцем указал на куст, ещё не спелой, зелёной рябины
-Фантазёр мой-бабушка взяла полотенце и вынула из-под лавки кота-иди помой его, а я пойду с чудовищем разберусь, с твоим
-Не ходи я тебя прошу-захныкал мальчик и вынул из-за пазухи цветок-на,держи, не ходи, это тебе-и протянул уже несколько покорёженный временем цветок
-Чтож ты мне раньше его не отдал? Горе ты мое-бабушка взяла цветок и вставила его в свои седые волосы
Время помотало ее по свету , и седина появилась к сорока годам. Ее внук был от дочери, она достаточно рано выскочила замуж, к годам двадцати, а старший сын погиб на войне, в Сирии.
Вез гуманитарную помощь и подорвался на мине.Сорок семь лет ему было. Старшие внуки часто ее посещали с дедом, но младший был один из любимых, ему всего одиннадцать лет. Столько возможностей для открытий, А он боится какого-то чудовища.
-Почему это мне не ходить?-бабушка посмотрела на внука удивлённым взглядом-Объясни мне
-Потому что я тебя люблю, и не хочу твоей гибели, как у дяди Миши-внук перестал плакать, выпрямил спину, сел ровно и сказал- как он там, на небе?
Бабушка посмотрела высоко ввысь и чуть не выплеснула слёзы
-У Бога все хорошие люди счастливы, он знаешь ли герой, мой, Мишка, царствие тебе небесное-и начала перебирать подол платья-а к чудищу я скажу чтобы оно тебя не трогало, хорошо? -и протянула внуку свою маленькую ладошку.
Внук взял медленно ее ручонку и начал гладить, приговаривая
-Спаси и сохрани,Господи, бабушку, дай ей сил на борьбу с нечистой силой-и сжал руку так крепко , что глазки зелёные и маленькие у бабушки забегали по кругу
-Полно тебе, хватит сидеть, надо идти , ты пойдёшь со мной?-бабушка сняла с себя крест и покрестила внука, говоря- Отче Наш, Иже еси на небесах! Да святится имя твоё
И продолжил внук за ней тихонько напевая своим голосом, очень звонким, ещё не сломался голос у него значит.
-да приидет Царствие Твое;
да будет воля Твоя и на земле, как на небе;
хлеб наш насущный дай нам на сей день;
и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;
и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого.
Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и всегда, и во веки веков.
Аминь.
Закончив читать Отче наш, бабушка встала с лавки и пошла к сараю. Внук остался на скамейке и молча наблюдал за ней.
Она открыла сарай и ахнула
-Что там- с волнением спросил внук-есть оно?
-Да, их тут море-бабушка села на корточки, подгибая платье-смотри
Внук подошёл тихонечко к двери и стал держать бабушку за руки
Тень стояла огромная у двери
-Это оно?- и внук медленно отшагнул назад -не ходи туда, я тебя прошу
Бабушка шагнула в сарай и вынесла лопату , тень пропала
-Вот и все -она показала внуку лопату-воот и чудище твоё , а ты, плакать начал-и положила лопату на дорожку
-Это Бог, он согнал чудовище?-спросил с улыбкой внук
-Бог всегда помогает -ответила бабушка и обняла внука -только верь в него всегда
28.07.2026​

— Васёк, тебя Егорыч зовёт. — Шпиндель сильно запыхался, когда подходил к укромному месту, где загорали Витёк с Васькой. Две пары сапог, густо облепленных уже схватившейся и пустившей трещины глиной, стояли рядом со скамейкой, развёрнутые носами в направлении дома.

— Чего хотел? — не открывая глаз, лениво поинтересовался Васька. Он лежал на лавке, закинув ногу на ногу, и грел конопатую физиономию под майским солнышком.

— Дак ясно чего, заявка на тебя. — Шпиндель перевёл дух и присел на корточки.

Витёк оживился, предвкушая.

— Стопэ, заявка только на Ваську, — обезвредил Шпиндель алчные мысли Витька.

Васька приоткрыл глаз:

— В смысле?

— Егорыч сказал, что клиентка просила, чтобы только Василий Петрович пожаловали.

Шпиндель сделал серьёзное лицо и тоненьким голоском произнёс:
— «Только того, рукастого, с рыжими волосами. И чтобы без свиты».

Витёк поперхнулся:

— Без свиты? Это она про нас? Мы — бригада! Костяк! Единый механизм! Он без нас как без рук!

— Да нет, Витёк, он-то как раз с руками, — было видно, что Шпиндель тоже испытывал обиду.

— Да вы чё? А они, чё там, в край оборзели?

Васька натянул носки и уже совал ноги в сапоги:

— Да я щас положу конец этому безобразию.

— Да ладно тебе, Васёк, не кипишуй. Раз Егорыч просил — сходи. Тем более он сказал, что голос у барышни — чистый мёд, да и адрес знакомый. — И Шпиндель заржал, громко и раскатисто.

Васька, натягивавший второй сапог, замер.

— Это ты о чём щас? — он с подозрением прищурился.

— Да о том, что умеешь ты, Вася, задеть нежные струны тонкой женской души. Это как же она на тебя запала с первого раза? Чтоб её так насквозь проняло?

Витёк, до которого наконец дошли сальные намёки Шпинделя, расцвёл в улыбке, обнажив прокуренные зубы:

— О-о-о, когда так сердечко ёкает, тут, конечно, лучше без свиты. Ясен пень, чтоб никто не мешал лирике. Ты, Вась, не торопись, ещё и смеситель проверь.

— Да ну вас, дебилы... — Васька взъерошил копну рыжих волос, взял потёртый дипломат и закинул его через плечо. — Ну, пошёл я...

— Идите, Василий Петрович, скатертью дорожка! — весело крикнул Шпиндель ему в спину. — Если что — кричи! Мы рядом!

Васька только махнул рукой и бодро зашагал по направлению к Фонтанке:

— Вот же суки, только б стебаться...

Солнце припекало затылок, ветер трепал рыжие вихры, Васькин шаг был лёгок, а на душе было странное, щемящее тепло.

───

Васька нажал на звонок. Тот задребезжал громко и противно, прогоняя лёгкость мыслей, — и Васька тут же представил колючий взгляд «кобры».

Дверь открылась сразу. Будто ждали.

Но на пороге стояла не та женщина.

Совсем не та.

Васька от неожиданности сделал шаг назад — и чуть не споткнулся о собственный дипломат.

— Ой, только не уходите! — перед ним стояла девушка лет восемнадцати-девятнадцати, в мокрой футболке, с длинными тёмными волосами, рассыпавшимися по плечам, с веснушками на носу и зелёными испуганными глазами, в которых читалось безграничное доверие. — Василий Петрович? Я так вас ждала. Мне сказали, что у вас руки такие, как надо, и вы ими можете, и...

— Не-не-не, я на такое не подписывался! — выпалил Васька, пятясь назад.

— На какое ещё на такое? Я не понимаю.

— На оргии всякие! Это без меня! Насмотрелись, блин, порнухи про сантехников! Приходит мужик с разводным ключом, типа кран чинить, а там — опа! — сплошной разврат! На телефон ещё наснимают, и нате — ты в труселях прямёхонько на ютуб, и вся страна ржёт!

По мере того как Васькина речь расцветала всё новыми подробностями, лицо незнакомки заливала краска, сползая с кончиков ушей на щёки, и даже её веснушки запульсировали багрянцем.

— Да вы чего? Как вы только могли про меня такое подумать! — возмутилась она. — Я просто хотела, чтобы вы кран починили на кухне! У меня там вода течёт... к соседям.

— Ай, да ну вас. — Она развернулась и, шлёпая босыми ногами по паркету, поспешила на кухню.

Васька осторожно просунул голову через дверной проём и прислушался. Кроме шума воды со стороны кухни, ничего слышно не было. Приплыли. В прямом смысле.

Васька вздохнул, стянул сапоги и в одних носках, прижимая заветный чемоданчик к груди, словно щит, поплёлся на кухню.

На кухне его глазам предстала мрачная картина. Под раковиной стоял полный таз, в который с завидным постоянством, словно стук метронома, падали тяжёлые капли воды. Пол был мокрый, тут же валялись два больших мохровых полотенца, пытавшихся безуспешно справиться с потопом.

— Видите? Течёт, — в её глазах уже дрожали слёзы. — Я пыталась вентиль закрутить, но он не поддаётся...

— Ладно-ладно, — Васька почувствовал себя последним кретином, а всё из-за дебилов, что остались выпаривать сало на лавке за котельной. Бригада, чтоб их.

Он полез в дипломат, вытащил оттуда ключ, быстро перекрыл воду, и капанье прекратилось.

— Ну вот, пока так. Сейчас буду разбираться. А ты, вы... простите, короче, недоразумение вышло.

— Да ладно, мама сказала, что вы добрый, и руки у вас золотые.

— Мама?

— Ну да, она сейчас в командировке, а мне вот так повезло. Меня, кстати, Мариной зовут.

— Василий Петрович.

— Да, я знаю. И что, Василий Петрович, часто на вас девушки покушаются?

— Бывает, — буркнул Васька и полез под раковину, чтобы пресечь дальнейшие расспросы.

Васька уже минут десять как работал: крутил, продувал, наматывал, как вдруг краем уха услышал странный звук. Кажется, это щёлкнул и пару раз провернулся замок входной двери. Потом наступила тишина. Гнетущая.

— Марина? — позвал он, выползая из-под раковины.
— Мариночка?

Никакого ответа. Тишина. Густая, липкая, настораживающая. Васька стоял посреди кухни, прижимая разводной ключ к груди. Грациозностью стойки он сейчас напоминал оленя, ноздри которого раздувались, почуяв охотника, и готовившегося сорваться с места при малейшем шуме. Только Ваське бежать было некуда — пути отступления перекрыты.

Из гипнотического ступора его вывела упавшая в таз запоздалая капля: «бульк».

Васька перевёл взгляд, посмотрел, как задрожала поверхность воды в тазу.

— Ерунда какая-то... — пробормотал он, чувствуя, как в районе пояснично-крестцового отдела позвоночника скапливается напряжение и собирает трусы в гармошку. — Может, показалось...

Васька поспешно принялся собирать разбросанный инструмент, кидая его в повидавший жизнь дипломат. Звонко щёлкнули замки на его немолодом теле, Васька вскочил, готовый бежать.

— Твою мать!

И замер.

В дверях стояла она. Чёрный шёлковый короткий халат едва прикрывал бёдра, но почти не скрывал вызывающе полную грудь. Волосы мягкими волнами спадали на плечи, подчёркивая белизну тонкой шеи. Взгляд у «кобры» сейчас был томным, горячим и по-прежнему властным.

Васька сглотнул.

— Вы же в командировке?

— Закончилась, — она сделала к нему пару шагов, халат колыхнулся, обнажая соблазнительное бедро. — Управилась быстрее, чем рассчитывала. Хотела тебя застать. И, как видишь, застала.

— А Марина? — Васька всё ещё делал попытки спастись.

— Какая Марина, Василий Петрович? Ты о ком?

— Дочь или кто она там...

— Племянница, хорошая девочка. Студентка, будущая актриса.

— А потоп? Тоже не настоящий? — робкий, но шанс.

— Потоп — был, — она кивнула в сторону раковины. — Мы его вместе устроили. С племянницей. Вентиль пришлось ослабить, не впустую же тебе ездить.

Она подошла вплотную. Так близко, что Васька почувствовал запах её духов — терпкий, дорогой, с нотками вишни и табака. Одурманивающий.

Она стояла так близко, что почти касалась его грудью.

— Я подумала, что если мужик может собрать дорогой немецкий смеситель без инструкции, значит... — она провела пальцем по небритой Васькиной щеке, растягивая слова, — значит... он справится и с более сложным механизмом.

Она взяла его за подбородок и заставила смотреть ей в глаза. Кобра. Васька хотел что-то сказать, но её взгляд путал мысли, проникал в мозг и открывал клапана. Система работала исправно. Васька мысленно закричал, но Шпиндель с Витьком его не слышали.

— Хороший мальчик, — она взяла его за руку. — Идём.

Васька как загипнотизированный перешагнул через верного друга — дипломат и позволил увести себя в темноту коридора.

Знаете это чувство, когда просыпаешься, а уже устал?
Не в том смысле, что не выспался. В другом.
В смысле — устал быть собой.
Будильник воет, как заводской гудок,
Приветствуя новую смену на фабрике твоей никчёмной жизни.

Я сижу в офисе. Перебираю бумаги.
Бумага — это кожа деревьев. Мы убиваем деревья, чтобы печатать отчёты.
Я убиваю леса. Я серийный убийца лесов.
И мне даже не снятся кошмары. Мне вообще ничего не снится.
Потому что я не сплю.

хожу в спортзал. Вокруг люди с бутылками воды.
Вода фильтрованная, потому что из-под крана — это для бедных.
Мы покупаем воду в пластике.
Пластик не разлагается тысячу лет.
Значит, моя жажда бессмертна. Приятно осознавать.

Я включаю телевизор. Там реклама.
«Ты достоин большего». Диван. Ковёр. Стул. Книжный шкаф из шпона.
Вещи, которые заполнят пустоту, пока я не стану пустотой, заполняющей вещи.
Я купил диван. Я сижу на нём и думаю: а достоин ли я просто закрыть глаза и не видеть этот диван?
Нет. Не достоин.

Говорят, есть люди, которым по-настоящему больно.
Им ломают кости в подвалах. У них отнимают дом. Их бьют.
Я им завидую.
У них есть враг. У них есть причина встать.
А у меня есть только химчистка моих рубашек.
Я смотрю на чек из химчистки и думаю: «Вот он, мой список достижений».
Пятно от соуса барбекю. Выведено. Блестяще.

Я вытираюсь полотенцем. Полотенце куплено со скидкой.
Я — скидочная версия человека.

Завтра я пойду на работу.
Буду кивать.
Буду заполнять таблицы Excel.
Мои клетки обновляются, а «я» остаюсь прежним.
Каждые семь лет тело полностью заменяет себя.
Но тоска остаётся прежней.
Видимо, она вшита не в белок. Она вшита в протокол существования.

Может, действительно стоит начать драться.
Не с кем-то. А с этой серой пеленой, что застелила мир.
Врезать ей по морде.
И пусть рука провалится в пустоту —
Зато я хотя бы попытался сделать выпад.

Я сижу на кухне. Четыре утра. Передо мной чашка.
В чашке кофе. Остыл, разумеется.
Я смотрю на пенку. Пенка похожа на карту неизвестного континента.
Я мог бы встать, вылить кофе, пойти в душ.
Вместо этого я просто пролетаю сквозь стену и оказываюсь под душем.
Чашка осталась на кухне. Я слышу, как она стынет дальше.
Не помню, вставал ли я. Наверное, нет. Я уже давно не встаю в прямом смысле.

Вода течёт. Я смотрю на плитку.
Плитка белая. Швы серые. Серый — это цвет компромисса между грязью и чистотой. Серый — это я.
Инструкция к человеку:
Вдыхаешь. Выдыхаешь. Платишь по счетам. Не привязываешься.
Я привязался только к гравитации.
Но и та сегодня какая-то ненадёжная.
Встаю с кровати — оказываюсь на потолке.
Смотрю на люстру. Пыль. Везде пыль.
Мы все состоим из звёздной пыли и квитанций ЖКХ.

Завтра на работу. Может, пройду сквозь турникет, не прикладывая пропуск.
Может, протеку сквозь стул и стекло до самого подвала, где сидят и ждут своего часа все невыпитые чашки кофе.
Они меня понимают.
Мы — сообщество. Клуб. Но о нём нельзя говорить.

Тишина.
Звук капающего крана.
Я возвращаюсь на кухню. Чашка на месте. Кофе всё ещё тёплый.
Значит, прошла секунда.
Показалось. Просто показалось.
Наверное.
Доброй ночи, старина.

Раннее утро, солнечный свет только-только набирает силу. Липкий июльский зной отступил. За окном - шум дождя, а в открытое окно врывается приятный прохладный ветерок, нежно ласкающий душу. Проснувшись, сердце читает Иисусову молитву. Преодолевая лень, встаю с постели, зеваю и иду умываться.
После молитвы выхожу в сад с чашкой ароматного кофе. Дождь закончился. Утро и я дышим приятной свежестью. Алиса, белоснежная кошка ангорской породы, трётся у ног, нежно заглядывая в глаза. В голове звучит женский голос: «Как долго я тебя ждала…» Улыбаюсь. Кормлю чревовещательницу вкусняшкой, делаю желанный глоток, чувствуя приятный запах корицы. Вторит знакомый голос: «Как долго я тебя ждала». Уже не смешно.
- Кто бы это мог быть? - думаю я. - Неужели в гости пришла муза?
Та, которую, не скрывая душевных мук, я ждал вчера с самого утра. Та, которая изводила меня целый день мятежной строптивостью, капризами и безразличием, сегодня решила удостоить своим вниманием: не умолкая, твердит на ухо одну и ту же зацикленную фразу.
Смиряюсь, принимаю происходящее как благоволение свыше. Зная вкусовые пристрастия подруги, наливаю чашечку чая с жасмином, приглашаю за стол, открываю комп и, вдохновлённый, набираю: «Как долго я тебя ждала…»
Откуда ни возьмись появляется гармония чувств, красок, образов, музыки; понимаю - пришло время творить.

Как долго я тебя ждала,
Пытаясь всё начать сначала.
Чинила белые крыла,
Встречала зори у причала.
Перед глазами она - единственная, трепетная, одинокая, сердечная душа, не теряющая надежды на счастье. Гордая, весёлая на людях и совершенно одинокая, беззащитная дома, роняющая слёзы на подушку, с трепетом ожидающая любимого, прислушивающаяся к каждому шороху утомительной ночи и совершенно обессиленная под утро.

Как верила в счастливый час:
Подашь сигнал в окно легонько!
Ночами не смыкала глаз,
С тоскою речь ведя тихонько.
Все её мысли - только о нём, о том, кому она открыла своё сердце настежь, согревая божественным теплом любви. Между буднями и делами подолгу задерживая свой взгляд на минутах былого блаженства. Переступив черту и согрешив перед Богом, она чиста перед любовью, бережно хранимую в своём сердце.
Как всё мечтала - задушу
В объятьях чувств, безмерно крепких!
Пусть перед Богом согрешу,
Перед любовью откровенна.
Проходят годы… Появились морщинки у глаз. Солнечный свет всё ещё радует, но уже не кажется таким ярким и весёлым. С каждой промозглой осенью чувства притупляются, истончаются под бременем испытаний и, отрываясь, словно паутина от ветки, теперь уже существуют где-то далеко, отдельно от души и тела. Пронизывающий холод, в воздухе пахнет зимой.
- Тебе кажется странным? - спрашиваю я у музы, слегка прикоснувшейся к моему плечу.
- В жизни часто очень важное, значимое происходит неожиданно - как, собственно, время встреч и расставаний, - отвечает она.

Но ты пришёл, я – холодна,
На сердце ветрено и пусто.
Быть может, долгая зима
Убила пламенное чувство.
Продолжить или оставить так? Хочу посоветоваться с музой. Но увы, мелькнула тень на стене, она упорхнула - жасминовый чай остыл. Алиса, сидя на подоконнике, смотрит в лазурную небесную даль, туда, где восходит солнце. До конца не понимая происшедшее, чувствую себя удовлетворённым, словно встретил по дороге светлого, доброго, чудного человека, правда, очень одинокого.

Как долго я тебя ждала,
Пытаясь всё начать сначала.
Чинила белые крыла,
Встречала зори у причала.

Как верила в счастливый час:
Подашь сигнал в окно легонько!
Ночами не смыкала глаз,
С тоскою речь ведя тихонько.

Как всё мечтала - задушу
В объятьях чувств, безмерно крепких!
Пусть перед Богом согрешу,
Перед любовью откровенна.

Но ты пришёл, я – холодна,
На сердце ветрено и пусто.
Быть может, долгая зима
Убила пламенное чувство.

В далеком королевстве, где зима царила девять месяцев в году, жила принцесса Алена. Она была прекрасна, как первый снег, и добра, как весеннее солнце, но сердце её оставалось холодным, как ледяной дворец, в котором она обитала. Её отец, король Борис, сокрушался: "Никто не может растопить лед в её душе! Ни принцы, ни графы, ни сыны рыцарей – все они лишь восхищаются её красотой, но не понимают её грусти."
Алена любила гулять по заснеженным садам дворца, но не среди люда, а под покровом ночи. Однажды, в самую темную и морозную ночь, когда луна пряталась за облаками, она наткнулась на странное зрелище. В центре замерзшего розария, среди голых ветвей, расцветал один-единственный цветок. Он был не похож ни на что, виденное ей прежде – лепестки его отливали серебром и синим льдом, а сердцевина светилась мягким, золотистым светом.
Завороженная, Алена прикоснулась к цветку. В тот же миг она услышала слабый голос: "Я – Лео, дух замерзшего сада. Проклятие наложено на меня злой колдуньей, и я могу существовать лишь в одну морозную ночь в году, пока не найду истинную любовь."
Алёна каждый год ждала этой ночи. Она приходила в розарий, рассказывая Лео о своей жизни, о своих мечтах, о своей тоске. Она говорила о том, что не хочет титулов и богатств, а лишь понимания и тепла. Лео слушал, и казалось, что с каждым словом принцессы лед вокруг цветка немного тает.
Год за годом их дружба крепла. Алёна приносила Лео истории из мира людей, а Лео показывал ей чудеса замерзшего сада – танцующих снежинок, поющие льдинки, сказочных существ, живущих в хрустальных пещерах. Она влюбилась в его мудрость, его доброту, его печальную красоту.
Но каждый раз, когда рассвет начинал окрашивать небо, Лео слабел, его свет тускнел. "Скоро, скоро я исчезну…" – шептал он.
В одну из таких ночей, когда Лео был особенно слаб, Алена решилась. «Я люблю тебя, Лео,» – призналась она, со слезами на глазах. «Не как принца, не как духа, а как… как частицу моей души.»
В тот же миг, случилось чудо. Цветок Лео засиял ослепительным светом. Старый розарий расцвел буйным цветом, покрылся листьями и тысячами благоухающих роз. А сам Лео преобразился – перед Аленой стоял молодой человек, прекрасный, как утреннее солнце.
Проклятие было снято. Любовь принцессы Алена растопила лед не только в сердце Лео, но и в самом королевстве. Зима отступила, уступив место долгожданной весне.
Король Борис, пораженный чудом, благословил их союз. Алена и Лео правили мудро и справедливо, принося счастье и процветание в свое королевство. И каждый год, в самую морозную ночь, в розарии расцветал один единственный цветок - напоминание о том, что даже в самой холодной зиме, любовь может сотворить чудо.

В глаза бил свет софитов, будто яркие, искрящиеся пули. В воздухе витал сладкий аромат попкорна, жжёного сахара, талька и сена.
Прыжок, полёт.
Девушка стремглав приближалась к земле, когда её подхватили сильные руки мужа и унесли ввысь, под самый купол цирка.
— Что хочешь на ужин?
— Пиццу и «Периньон».
— Я думала, что‑то китайское…
Прыжок, оборот.
— Мне нравится наша кухня, она роднее.
— Ты вольна есть то, что хочешь.
Мужчина вернул партнёршу на пьедестал. Гимнастка обтёрла руки тальком ещё раз, чтобы избавиться от излишней влаги.
Прыжок. Сальто.
— Мы ужинаем вместе, блюда должны быть одинаковыми.
— Необязательно.
Прыжок, твист.
— Одинаковыми?
— Вместе.
Перекладину пробила волна мелкой дрожи — девушка едва не соскользнула из‑за влажных ладоней.
— Во сколько самолёт?
— В 5 утра.
— Я не буду провожать.
Барабанная дробь заглушала голос шпрехшталмейстера. Прыжок. Пируэт.
Пара поклонилась и разошлась по разным сторонам манежа.

– Да, блин... Чё, снова я?
– А кто? Егорыч же сказал: от вас — самого грамотного. Выбирайте. Мы и выбрали. Тебя.
– А у вас чё, память короткая? Не помните, что в прошлый раз было?
– Так ты болтай меньше. Кивай чаще и улыбайся. А остальное — руками. А за руки твои золотые мы не переживаем.

На душе у Васьки потеплело. Вот ведь суки, знали куда давить. Лесть Васька любил. И коллектив этим пользовался. Да что уж там — этим пользовались все, кому мало-мальски довелось пообщаться с Василием Петровичем Рыжиковым. И заполучить его расположение.
А заполучить его внимание желали многие, потому что Васька, несмотря на кличку «Рыжий», был не обычным слесарем-сантехником из ЖЭКа, а местным Кулибиным. Руки у Васьки были не просто золотые — Васькины руки были брильянтовые. Он мог заставить течь даже то, что в принципе не текло, и, что важнее, мог заставить не течь то, что должно было развалиться ещё при Брежневе.

– Короче, — Васька обстоятельно затушил бычок о подошву сапога и прищурился. — Чё, к кому идём?

Санёк с дерзкой погремухой «Шпиндель» заулыбался так, что его золотой зуб «фикса» пустил солнечный зайчик по грязному потолку подсобки.

– Тут, крч, такое дело, Вась... Клиентка — та ещё штучка. Погоди, не кипишуй. Она, конечно, с характером, но с баблом. Новая русская, блин. Купила квартиру в старом фонде, на Фонтанке. Потолки метра четыре, лепнина, то да сё. А сантехника, ты сам знаешь. Но самое главное — смеситель она себе схватила немецкий.

– Настоящий? — Васька окис. — Это который с термостатом и скрытым монтажом?

– Он самый. Мы там час вчера сидели втроём. Инструкцию курили. Там схемы, как в немецком кино — картинки есть, но ничего не понятно.

Шпиндель встал в позу и выпятил грудь: «Вы с ним поаккуратнее, мальчики, он стоит как ваша годовая зарплата». Прикинь? За людей нас не считает. А, и это... Там к крану ещё белые варежки прилагаются. Типа, чтобы не заляпать. — Санёк сплюнул прямо на пол. И все трое заржали.

Васька мельком глянул на свои руки, с въевшейся грязью от смазки под ногтями, на старый мозоль на указательном пальце. Настоящие руки пролетария. И скрутил фигу.
– Во ей! Ничё, переживёт. Ладно, погнали, чё тянуть. Была не была. Только условие, — Васька ткнул мозолем в грудь Шпинделю. — Я работаю молча. А вы, два оболтуса, стоите в коридоре и дамочку ко мне не подпускаете.

Бригада радостно закивала.

Где-то минут через сорок они уже стояли в мраморном холле дореволюционного дома. В парадной пахло штукатуркой, кофе и большими деньгами.
Дверь открыла хозяйка. Васька ожидал увидеть размалёванную фифу в шёлковом халате, а увидел стройную женщину лет тридцати пяти, в простых джинсах и футболке, с решительным и безапелляционным взглядом ошеломительно карих глаз. Не женщина — кобра.

— О! Сантехники? Я думала, вы завтра.
— А мы сегодня, — радостно оскалился Шпиндель, просачиваясь мимо хозяйки в квартиру.

«Кобра» проводила всех троих взглядом, задержавшись на Ваське.

— А это у нас кто? — спросила она, кивая на Рыжикова.
— А это... — начал было Саня, но Васька перебил.

— Это инженер по внутридомовым системам жизнеобеспечения, — спокойно сказал он, стряхивая невидимую пылинку с рукава засаленной робы. — Показывайте ваш агрегат.

Квартирохозяйка чуть приподняла бровь, но посторонилась. Васька прошёл в ванную комнату, где на полу, в коробке из пенопласта, лежал он — немецкий смеситель. Васька присел над ним на корточки, как сапёр над миной.

— Ну чё там, Петрович? — нервно зашептал Шпиндель из-за двери.

Васька достал сигарету, сунул её в рот, не поджигая.

— У меня не курят.
Васька медленно, не оборачиваясь, вынул сигарету и заложил её за ухо.
— А кто курит? Это так, для концентрации.
«Кобра» стрельнула в Ваську недоверчивым прищуром карих глаз и на время притихла.
Васька тем временем уже переключил всё своё внимание на немецкий смеситель. Словно был энтомологом, внимательно изучающим редкую бабочку.

Санёк и Витюха мялись в коридоре, изображая помощь.

– Ну? — первая не выдержала хозяйка.
— Не спешите, — огрызнулся Васька, продолжая практиковаться в технике гипноза.
Шпиндель, готовый прийти на помощь и памятуя наказ Рыжего не подпускать хозяйку близко, попытался оттянуть внимание на себя.
— Это у нас, мадам, такая диагностика, сами понимаете, вещь хрупкая, заграничная, она, кажется, и сама в шоке, боится, что устанавливать её будут при помощи пассатижей, — затараторил Санёк. — Специалист даёт ему привыкнуть и...
— И что, помогает? — отрезала кобра.

— Кончай трепаться, мне нужна полная тишина. И ещё, если есть у вас крестовая отвёртка с магнитным наконечником, то несите. Если нет, то несите водки.
— Зачем водки? — этот вопрос прозвучал хоровым пением.

— Обезболивающее. Если не найдём нужный инструмент, буду бить себя вашим смесителем по голове, а он тяжёлый.
— Сейчас принесу, — хозяйка сорвалась с места.
— Вась, ты чё творишь? Зачем запугиваешь клиента? Она же сейчас охрану вызовет, и нас вынесут вперёд ногами!
— Спокуха, — Васька легко пнул немца в никелированный бок. — Клиент должен понимать: их хотелки — это одно, а реальность — совсем другое. Щас она принесёт отвёртку, увидит, что я не просто так пальцы гну, и успокоится. А если нет — водка спасёт. Либо её, либо меня.

Он хмыкнул и добавил уже тише, глядя на смеситель:

— Ты, фриц, тоже не бойся. Щас дядя Вася тебя пристроит. Будет тебе тёплая ванна и благодарная женщина. Не то что у тебя на родине — суровый немецкий порядок с жёсткой водой.

Шпиндель уважительно вытаращил глаза, Витюха за спиной подавился смехом.
В коридоре послышались шаги — хозяйка возвращалась.

В одной руке она несла отвёртку, в другой — бутылку водки. Всё это поставила на пол рядом с Васькой.

— На всякий случай.

Васька взял отвёртку, повертел в руках, хмыкнул:

— Пойдёт. А это зря принесли, — он кивнул на бутылку.

— Почему?

— Потому. Теперь хошь не хошь придётся работать.

Шпиндель за дверью перекрестился. «Кобра» приняла позу. Но Васька, в технике цигун, плавно выставил руку перед собой, словно запечатывая слова, которые готовы были сорваться с губ взволнованной дамы. Затем медленно закатал рукава, поправил сигарету за ухом и приступил.

Работал он быстро, без лишних движений, иногда бросая короткие фразы:

— Та-а-ак... Это сюда... Ну зачем же так загнул... Это ты зря, фриц... Ну и дела... А мы вот так...

«Кобра», застывшая в дверях и не сводившая глаз со смесителя, который мелькал в Васькиных руках и тихонько побрякивал эксцентриками, попыталась шагнуть вперёд, но была остановлена Шпинделем и мягко выдворена вон.

— Туда нельзя! Техника безопасности!

— Чья?

— Наша! — честно ответил Санёк и зачем-то добавил: — И ваша. А вдруг чего.

Так они и стояли втроём в дверном проёме, заворожённые Васькиной рукозанятостью.

Минут через пятнадцать Васька выпрямился, хрустнул спиной и объявил:

— Всё, готово. Запускаю. Всем молчать.

Взялся за вентиль, сделал театральную паузу, словив дзен, и резко крутанул.

Секунда. Вторая. Тишина. Удар, ещё удар сердца. Так в кино ждут «чёрное золото».

Шпиндель зажмурился. Витюха перестал дышать.

И вдруг — с бодрым шипением в благородный фаянс из крана ударила вода. Чистая, мощная, без единого намёка на протечку. Ни капли мимо. Ни звука дрожи в трубах. Немец работал, как часы.

Васька выдохнул, вытер руки о штаны и повернулся к хозяйке.

— Ну? — сказал он с вызовом.

— Не подвели, — приоткрытым в экстазе ртом выдохнула хозяйка.

Она подошла ближе, потрогала напор пальцами. Проверила переключатель на душ. Потом наклонилась и зачем-то заглянула под раковину — там было сухо. Выпрямилась и посмотрела на Ваську долгим, обожающим взглядом.

Она медленно подошла к Ваське, наклонилась к самому его уху:
— Сколько? — выдохнула она и облизала губы.

Витюха за спиной тихо охнул. Шпиндель начал делать Ваське отчаянные знаки: мол, не продешеви!

Васька не отступил, заворожённо смотря в карий омут глаз «кобры», чувствуя её горячее дыхание на своём небритом подбородке.

К жизни его вернул Шпиндель, грохнув об кафель разводным ключом.

— Цена такая. Работа — пять тысяч. Срочность — две. Моральный ущерб от общения с вашим характером — ещё три.

— Это какой ещё ущерб? — изогнула бровь «кобра».

— Я пока не понял. Но на всякий случай заложил по максимуму.

Хозяйка вдруг рассмеялась. Теперь уже не сухо, не вежливо — а по-настоящему, запрокинув голову.

— А вы мне нравитесь, Василий Петрович. Хорошо. Десять так десять. Но есть одно условие.

— Какое?

— Завтра возвращаетесь и смотрите стояк. Мне кажется, его надо менять.

Васька вынул сигарету из-за уха и наконец-то прикурил. Прямо в ванной. И «кобра» не сказала ни слова.

— Договорились, — сказал он, выпуская дым в потолок.

Шпиндель, выходя из квартиры, шёпотом спросил:

— Эх, Вася, Вася, ты колдун, что ли?

— Нет, Санёк. Я просто инженер по внутридомовым системам жизнеобеспечения.

И бригада, гогоча, скатилась по мраморной лестнице — вниз, или вверх? — к новым открывшимся перспективам.

­Так уж бывает в природе, что по неведомо каким причинам происходит сбой и примерная школьница влюбляется в свою одноклассницу, пишет ей любовные стишки, а потом они вместе ласкают друг дружку в поисках эрогенных зон. Такое же иногда происходит и с мальчиками под влиянием юношеской гиперсексуальности. Но в том случае, о котором я хочу вам рассказать виноваты вовсе не гормоны, а некие причины, неподвластные логическому разумению. Дело в том , что годовалая сучка палевого окраса Злата полюбила всем своим собачьим сердцем токаря третьего разряда Глеба Аркадьевича. Да так полюбила, что день и ночь только о нём и думала. Отвергая все попытки бойких кобельков пристроиться к себе сзади, она упиралась передними лапами в сетку забора из сетки-рабицы и при появлении Глеба Аркадьевича во дворе или огороде неистово лаяла, пытаясь всеми силами привлечь к себе внимание. Токарь был соседом владельцев Златы, шестидесятиоднолетним холостяком, неизменно после работы выпивающим пару флакончиков боярышника, а в выходные позволяющим и "беленькую." Не смотря на это свою работу он делал хорошо, начальство его ценило, да и по характеру был он покладистый и тихий: то ковырялся вечером на грядках, выпалывая сорную траву, то собирал, нарезал и сушил на солнце яблоки, а воскресенье выносил во двор и ставил потёртую радиолу, подключал к сети через удлинитель и опустив иглу на винил слушал хриплый голос Марка Бернеса, опрокинув чарочку и закусывая алычой. Палевая сука Злата подвывала не в такт, за что Глеб Аркадьевич награждал её обрезью просмаленной свиной шкурки или кусочком сала. А бывало, что хватив лишку, Глеб Аркадьевич подходил к сетке и сорвав стебель полыни водил им у Златы по носу, вызывая у той смесь раздражения и восторга.

Не совсем понятно, чем приглянулся Злате доживающий свой нелёгкий век токарь, но собачья её любовь крепла день ото дня, а с появлением течки она совсем потеряла голову. Глеб Аркадьевич же не только на сучек, но и на женщин своего вида давно не смотрел, хотя физически ещё мог бы минут на пять предаться плотской страсти. Курил он дешёвые сигареты, долго и сипло кашлял после перенесённого ковида, но привычки своей не бросал. Да и мог ли он догадаться, что в душе обычной годовалой таксы бушует затяжной шторм? Прошло лето, наступил сентябрь. Токарь взял отпуск, сидел на лавочке и смотрел на проносящиеся в небе свинцовые облака.
"Подохну скоро..." - мелькнула предательская мысль. Родственников у Глеба Аркадьевича не было и даже схоронить его было некому. Налив в рюмку водочки, он поставил на радиоле пластинку композитора Вагнера с отрывком из "Кольца нибелунга", стало ещё более тошно, за метизным заводом уже полил дождь, мужчина унёс радиолу в дом и лёг на кровать. С трудом заснул и уже больше не проснулся. Говорят, что кошки и собаки обладают шестым чувством и видят души покойников. Вот и Злата заливалась истошным лаем, но в ответ лишь вышел её хозяин, дал ногой под зад и истерично на неё прикрикнул. Труп Глеба Аркадьевича пролежал два дня и только на третий случайно увидевшая распахнутую от ветра калитку соседка Акимовна заподозрила неладное. Так и закончился для Глеба Аркадьевича его земной путь. Злата выла всю неделю, пока совсем не охрипла, а потом заболела и слегла в лихорадке. Постепенно молодой собачий организм победил болезнь, воспоминания о Глебе Аркадьевиче стали расплывчатыми, скомканными, а затем и вовсе стёрлись. Пригревало солнце, был погожий октябрьский денёк и Злата наконец уступила ухаживаниям чёрного кобелька Дона. А Глеба Аркадьевича схоронили сердобольные соседи, дом без хозяина быстро пришёл в запустение и сиротливо смотрел на улицу немытыми окнами. И лишь иногда в душе Златы возникал смутный образ Глеба Аркадьевича, она забиралась ночью на кирпичный погреб и тоскливо и протяжно выла на Луну.

«Краски не лгут.
Лгут только те, кто их смешивает.»


Этот избыточно яркий пейзаж был чем-то необыкновенным. Взгляд художника улавливал мельчайшие детали, все переливы растительных красок, их натуральное природное буйство. Закат на краю поля разливался алым — густо, почти не оставляя места синему. Словно кто-то пролил краску, и она медленно растекалась вширь. Кипрей стоял стеной, выше пояса, и ветер шевелил его длинные свечи, увенчанные кистями чуть растрёпанных лепестков. Нет, это не было скучно или однообразно: цвет распадался на оттенки, смешивая малиновый, сиреневый и пурпурный, рождая нечто прекрасное.

Егор стоял на пригорке и смотрел вдаль, и не замечал ничего, кроме этого цвета — сочного, как на губах Киры, когда она улыбалась тогда. Тогда… Он приехал сюда, чтобы забыться, но понял, что этого не суждено: здесь всё напоминало о ней.

Егор приходил сюда третий день подряд и каждый раз просто стоял и смотрел, как догорает закат, как его пламя сжирает ещё один день его жизни — такой пустой без неё. Мольберт так и оставался закрытым, ненужным, чужим. Теперь всё в этом мире было чужим.

Чёртовы мысли. Егор помассировал виски и уже собрался уходить, наклонился, потянул ремень этюдника, как вдруг почувствовал лёгкое движение.

Подобно ослепительному лучу, разрезающему напополам пестроту пейзажа, на поле из ниоткуда появилась лёгкая женская фигурка. Она двигалась, не касаясь земли, как будто её несло ветром, но ветра не было. Она вскидывала руки и опускала их, словно это были крылья. Тело изгибалось плавно, но в движениях чувствовалась сила. Егор не видел её лица, только фигуру — тонкую, почти невесомую, едва заметную в угасающем свете. Но он мог поклясться, что от её тела исходит сияние. Все цветы на поле тянулись к ней, покачиваясь в такт её движениям, а она летала, чуть касаясь стройными ногами голов соцветий.

Она танцевала.

Егор смотрел не дыша. Движения танцовщицы становились всё жарче, всё стремительнее — словно вихрь. Её тело вспыхивало, когда на него ложились огненные краски заката, и тут же рассыпалось золотыми искрами, чтобы снова взлететь вверх. Но вдруг она остановилась, повернула голову в его сторону и исчезла. Испарилась, будто её не было вовсе.

Поле сразу потускнело. И всё же краски никуда не делись, не померкли вместе с видением — они продолжали жить. Егор, впервые за много месяцев после смерти Киры, почувствовал желание снова писать.

───

Егор лежал в кровати и мысленно перебирал увиденное. Странную плясунью. Думал об игре света на её теле — это что-то нереальное, что-то запредельное, не подвластное законам физики. Почему ей так радовались цветы, точно она солнце. Его пальцы покалывало — это было такое приятное и почти забытое чувство. По потолку, в лунном свете, яркими пятнами распускались цветы кипрея. Они качались, шептали, звали его, расступались, приглашая идти вперёд. И Егор шёл… пока не провалился в сон.

───

Кира. Измученное и бледное лицо, почти пропадающее на фоне больничного однообразия и полной стерильности. Её кожа стала прозрачной, с едва заметной синевой у висков, где тонкая паутинка вен просвечивала сквозь неё. Серые больничные стены высасывали краски — обесцвечивали.

Егор старался не смотреть на жену, уставившись взглядом в единственное яркое пятно — кнопку вызова медперсонала. Гладил Кирину холодную руку, податливую, лёгкую, и не отрывал взгляд от красного безжизненного зрачка.

Время тянулось слишком медленно. Минуты… Они собирались из прозрачной жидкости в круглые капли, чуть качались, тяжелели, а потом срывались вниз, в прозрачный ручеёк, ведущий к её руке. Кап… кап… кап… — тихие шаги уходящего времени.

Этот звук гипнотизировал. Настолько, что Егор почти не дышал, в висках стучало, всё плыло. Он, кажется, отключился. Пока не почувствовал, как кто-то трясёт его за плечо — резко, больно. Толкает.

Он вскакивает. В голову проникает резкий и болезненный крик приборов жизнеобеспечения. Белыми чайками кружат врачи.

Егору кажется, что Кира смотрит на него глубокими озёрами глаз. В этих глазах нет страха, только удивление, как будто она видит что-то, чего не видит он. Мышцы её лица расслабились. Кира улыбалась. Уголки губ чуть приподнялись, и в этом движении было столько нежности, столько любви. А на губах, после смерти вдруг ставших яркими, — цвёл кипрей.

Егор закричал…

───

Утро застало его идущим в направлении поля. Мольберт, холст, закреплённый на подрамнике. Он ничего не планировал, боялся растерять появившуюся решимость. Просто шёл. И только дойдя до вчерашнего места, где он видел таинственную танцовщицу, почувствовав запах свежих красок, ещё пахнущих маслом, понял, что действительно готов.

На холст лёг первый яркий мазок.

Она пришла не сразу. Солнце уже выпило всю синеву и допивало малиновый цвет иван-чая. Егор стоял, опустив руки, провожая день. Усталый, но довольный собой.

Тихий шелест, словно ветер погладил травы. Дзынь. Первый золотистый блик. Цветы кипрея потянули заострённые головы к ногам танцовщицы. Егор спрятался в тени мольберта и почти не дышал, боясь спугнуть волшебство.

Она снова танцевала. Медленно, лениво, едва касаясь цветов кончиками пальцев. Дзынь. Золотые блики вспыхивали то справа, то слева, цветы клонили головы, повторяя движения танцовщицы.

Егор писал. Холст быстро покрывался мазками. Кисть летала, ловя движения и воспроизводя их слой за слоем, не выстраивая свет, просто порхая в такт. В этот раз девушка не исчезла — она танцевала, пока солнце не ушло за горизонт. Его последний луч пронзил её стройное тело, оно на мгновение вспыхнуло и рассыпалось сотней тёплых искр. Егор опустил кисть.

На следующий день она пришла снова. И снова. Егор просыпался раньше, чем вставало солнце, наспех ел и шёл на поляну. Поправлял, добавлял цвета, огня, и ждал. Затаив дыхание, ждал её появления. Ждал свою музу. Она появлялась. И танцевала для него. Всё быстрее, всё яростнее. Иногда он слышал её смех. Иногда песню — такую лёгкую, нежную, но без слов. Что-то неуловимое, нечеловеческое.

Егор уже не видел холста, только её целиком — горячую, живую, неуловимую. Теперь она была везде, предлагала себя в каждом мазке, в каждом слое краски, в самом свете, что падал на холст.

Егор улыбался впервые за долгое время. Он снова был счастлив. Очарован.

───

Полотно было почти готово. Оставалась лишь пара завершающих штрихов.

Сегодня она танцевала иначе. Медленно и нежно. Егор чувствовал: каждое её движение было прощанием. И не хотел в это верить. Часто отвлекался, стоял и просто смотрел, как она танцует — для него.

Время заката прошло. Догорев, последний луч коснулся её плеч, и она вздрогнула, подошла к нему. Близко. Настолько близко, что он почувствовал теплоту её тела, запах трав, исходивший от её волос, лёгкое дуновение ветра и что-то ещё — что-то древнее и дикое.

Она прикоснулась к его губам. Поцелуй был жарким, пьянящим. Он потянулся к ней навстречу, но она отстранилась, тая под его пальцами, и исчезла. Навсегда.

Он остался стоять у холста, на котором пламенел кипрей и она танцевала для него. Ей больше нечего было ему дать. А ему — взять. Картина завершена. Она больше не придёт.

───

Москва гудела, как растревоженный улей. Выставка, свет, репортёры, взволнованные лица. А в центре зала — она, его новая картина, его триумф, его победа. Он чувствовал тепло, которое исходило от неё; чёрный шёлк не мог скрыть страсть и ту, что вернула ему желание творить. Совершенная, живая. Его.

Защёлкали вспышки, отражаясь в хрустале бокалов с золотистым игристым. Чёрный шёлк потёк, обнажая его детище…

Тишина лопнула — гул голосов, звон разбитого стекла…

Чёрный хаос жирными мазками покрывал полотно. Густой, маслянистый, словно кто-то выплеснул на него всю свою боль, агонию, размазав грязной тряпкой. В самом центре этого безумия пульсировало пятно, глубину которого невозможно было измерить. И оно жило, дышало.

Егор медленно повернулся к картине, протянул руку и нежно погладил холст…


* Юда – В славянских поверьях (особенно у гуцулов и болгар) Юда — это демон, дух гор и воздуха. Может явиться как красивая женщина, может — как вихрь, как тень на снегу, как свет в чаще. Опасна...

пока ты заходил с цветами
с парадного крыльца
ктото получал ее
на улице бесплатно
на черной лестнице
или в подворотне
доводил до сквирта
зажав в уголке рта окурок
и вытирая сперму о ее волосы
она будет вспоминать об этом
закусив губу
а ты..
ты не забывай присылать ей денег, принц

ты покупаешь в ларьке сигарет
и продавщица загадочно
тебе улыбается
может быть тебя
она представит себе сегодня ночью
чтобы закончить на хрене
своего муженька
содержащего ее худосочную задницу
но ты не узнаешь об этом, правда?
правды нет
ее не существует​

Он сидел на крыше высотного недавно отстроенного здания и смотрел на панораму города, которая открывалась перед ним за мгновения до рассвета. Горизонт уже начинал алеть, но светило еще не вышло из-за горизонта. Ноги он свесил вниз, но глядел в даль, будто хотел объять необъятное, уперевшись руками о край парапета. Он вспоминал.
Вспоминал того, кого должен был защищать. Их счастливые дни. Трудности, которые преодолели вдвоем. Моменты, когда казалось, что всё потеряно, но вместе они справлялись. И вспоминал о том, как всё закончилось.
Он всегда был рядом с Алексеем, не расставался надолго. Но однажды Леша просто перестал к нему обращаться. Почему? Он не знал. Просто резко связь оборвалась, как будто и не было ее. Он потерял Алексея, не мог найти долгое время, а когда нашел, то не узнал его. Это был не Леша, не тот человек, которого он знал много лет.
Он смотрел на него издалека, но больше не видел в его глазах того света, которыми они лучились еще несколько месяцев назад. Они стали пустыми и бесцветными. Жизнь ушла из них. Казалось, что жизнь ушла и из Алексея. Это была оболочка. Пустая скорлупка без ядрышка. Глядя на него, он не видел красок, будто они покинули тело человека, а сам он превратился в черно-белую куклу, которая на автомате выполняла механические действия.
Он помнил, как следил за Алексеем несколько месяцев, пытаясь хоть как-то показать, намекнуть, что он рядом. Но реакции не было. Его забыли. Как плохое воспоминание. Не может же быть, что у него амнезия. Или может? Что случилось? Когда? Как он мог пропустить это? ОН! Это не-воз-мож-но!!
Но, тем не менее, это произошло.
Еще спустя пару месяцев, он видел, как Алексей шагнул с крыши… а он просто смотрел на это и ничего не мог сделать, ведь он стал чем-то забытым… он протянул руку к Леше, но…
После этого он начал скитаться по миру, совершенно бесцельно, жизнь, если это можно было назвать жизнью, была безрадостна, превратилась такую же серую массу, каковой стал Леша. Не приняла его назад и семья. Он теперь обречен быть один-одинешенек на Земле. Неприкаянный. Забытый. Брошенный. Изгой.
После долгих лет скитаний он понял, что должен сделать. И будь что будет. Отчаяние, гнев и злость на семью кипели в его душе. Был лишь один способ прекратить свои страдания. Именно поэтому он сейчас сидел на парапете высотки и смотрел на город. Тот самый город, где он встретил Лешу. Город, который изменился, вырос, стал еще прекраснее. Последний раз улыбнулся каким-то теплым воспоминаниям, а потом его лицо помрачнело, и слезы сами потекли из глаз. Он встал на парапет, когда первый луч Солнца показался из-за горизонта, дождался полного появления желто-красного диска, расправил руки и шагнул за край…
А на крыше остались только изрядно потрепанные, когда-то белоснежные, крылья, теперь окровавленные и серые… отрезанные позабытым ангелом-хранителем, которому больше некого было хранить…

Образ "милого друга" из романа Мопассана будоражит умы разношерстных поклонников литературы на протяжении столетий. А секрет успеха в том, что его история остаётся щекотливо–актуальной на все времена. Мопассан сумел достаточно приоткрыть ширму «Французской жизни», дабы показать нам грязное бельишко светского общества.
«Милый друг» был наделён не только импозантной внешностью и перспективой, но ещё и тончайшим, прозорливым умом вкупе с беспардонным хладнокровием, что позволило ему производить фурор и познавать прелести женских объятий и французских поцелуев. Но не всё так феерично и гладко, как может показаться со стороны.
Дело в том, что путь, пролегающий через тернии к заветным звёздам, был не столько насыщен любовными переживаниями, сколько постоянными эксцессами взаимоотношений. Милому другу не просто так перепадали женские ласки "нахаляву" . Его похождения были сопряжены с конфликтами, он терпел унижения, холодные недомолвки, жгучие уязвления и всяческие прочие испытания и перипетии, которые будто бы неизбежно подстерегали его во время бурных романов.
И невольно создаётся такое впечатление, что "Путь Дона Жуана" – это далеко не весёлый променад под ручку с эффектной барышней и финальной постельной сценой... Увы и ах! Сие достаточно едкое бремя. Ибо его женщины – это даже не испытание соблазном, это скорее – проверка души цинизмом на прочность.
Милого друга неизбежно подстерегают разные низменные приключения, в которые он готов нырнуть, словно в омут с головой, а лучше сказать – в крапиву без одежды.
С одной стороны, кажется, что главному герою очень везёт с героинями бальзаковского возраста, но с изнанки – они доставляют ему столько хлопот и оказывают столь дурное влияние, что мил. друг просто их не ценит, ибо его жизненные установки, которые изначально не отличались благородством, начинают подгнивать изнутри пуще прежнего и подталкивать к весьма хитрым и дурным поступкам. Он, словно учится у своих покровительниц – быть "непойманным вором" и думать исключительно о своих желаниях. А вместо большой любви в его душе поселяется затаенная неприязнь и желание – отомстить еще большей монетой.
И надо признать, что почти все его избранницы – не подарки судьбы, а хрупкие ступеньки для взлета по карьерной лесенке.
Первая дама – куртизанка, которая спустя время встречает милого друга с любовницей и начинает его прилюдно позорить, раскрывая их порочную связь.
Вторая дама – любовница. Бойкая, пышная, взбалмошная и мечтающая о том, чтобы ее ухажер с кем–нибудь подрался ради нее. Скорая на язык, любовница награждает милого друга не только поцелуями, но и кучерской бранью.
Третья дама – предварительная супруга. Несмотря на внешнюю красоту и гордое звание светской царицы зверей, с ней милому другу становится скучно из–за того, что она холодна, словно ледяное изваяние, к тому же он прекрасно осведомлен о ее привычке изменять мужьям с важными шишками чисто в рабочих интересах.
Четвертая дама – зрелая женщина, которая милого друга начинает со временем изрядно бесить, и он глубоко сожалеет, что поспешно её покорил.
Пятая дама – самая юная госпожа, дочь предыдущей женщины. Она так наивна и молода, что мил. друг убеждает ее убежать из родительского дома и вскоре сыграть с ним свадьбу. Разумеется, это далеко не от великой любви к мадмуазель, а опять по расчету, ведь ее родители – «богатенький Буратино и Мальвина».
Но как-то же надо выбиваться в люди?
В общем, личная жизнь оказывается весьма насыщена событийностью. Однако, в ней чувствуется дефицит истинного блаженства и удовлетворения.
Герой не просто ищет богатства, он – постоянно на грани внутреннего опустошения и душевного разорения. Он принимает правила жестокой игры с единственной целью – всех обыграть и завоевать признание любой ценой: коварством, подлостью, обманом, интригами. Его многослойная любовь – это не совсем то самое чувство в классическом понимании. Оно превращается в хищническую борьбу, в состязание без правил, в игры обезьян, в марафон серпентария, где уважение можно завоевать властью, женскую ласку – флиртом и внешним достоинством, где мерилом успешности является филькина грамота, а внутренние переживания скрываются под семью замками и без вложений во что–то видимое и респектабельное не рассматриваются от слова совсем.

Ну, здравствуй!
Сказала я и вылила бокал белого вина в море для Посейдона.
Его подхватили бившиеся о берег волны и отнесли с собой в глубину.
В недры морского царства. Одновременно чарующего и устрашающего.
Солнце уже скрылось за горизонтом и от него остались только вечерняя заря и тишина, охраняемые невидимыми Гесперидами.
В небе зажглась «Венера» и день медленно погрузился в ласковую вечернюю теплоту