Прозаические миниатюры

Погожий августовский выходной, мы с другом Димкой приглашены на день рождения в 17:00, а сейчас ещё только 14, и мы бесцельно слоняемся по городу.
На дворе 96 год, у меня есть Sega Mega Drive 2 — это я не чтобы похвастаться, а чтобы читатель понимал, что видеомагнитофон уже был не чем-то недостижимым. И вот мы проходим мимо кинотеатра «Юность», лучшие годы которого пришлись на «Зиту и Гиту», а теперь он уже кажется каким-то пережитком прошлого.
Мы изучаем афишу, и оказывается, что через 15 минут будет дневной киносеанс и, о боги, будет фильм «Один дома 2». По скольку раз на брата мы на тот момент его уже видели, я не берусь даже предполагать, но почему-то это показалось нам хорошим вариантом скоротать время.

Кинозал классический для тогдашних провинциальных кинотеатров: два прохода по бокам рядов откидных кресел, и эти ряды плавной волной поднимаются кверху. Со знанием дела у нас билеты на самый верх, и когда мы их так легко купили за считаные минуты до начала, то думали, что, возможно, будем смотреть кино в гордом одиночестве. Однако зал был наполнен едва ли не на половину.

Свет плавно погас, и сеанс начался. Зал смотрел «Один дома 2», а тишина была такая, словно это был какой-то старый идейный фильм о покорении полюса или что-то в этом роде. И только один зритель смеялся над каждой шуткой. Можно придумать много объяснений тому, почему он так истово реагировал на шутки, на которые остальные реагировали, как на что-то приевшееся, но...

Так продолжалось от силы с полчаса, и зал замер в ожидании момента. И вот очередная смешная сцена, опять одинокое "ха-ха-ха". И вдруг громогласный единый голос рассерженной толпы громко произносит:

— Заткнись, сука!

Продолжение уже смотрели при всеобщем молчании, изредка нарушавшемся копошением отдельных зрителей.

Монолог о работе Акушера, исполнение в стиле Михаила Жванецкого.

Господа... Я скажу вам как акушер с сорокалетним стажем: человек рождается вопреки. Не благодаря медицине, не благодаря Минздраву, и уж точно не благодаря акушерскому набору за две тысячи рублей. Вопреки! Тишина, три часа ночи, родзал №3, на стене часы стрелка идёт так медленно, будто ей тоже не доплачивают за ночные. И тут крик, первый самый главный, он ещё не умеет говорить, он ещё не знает, что такое НДФЛ, ипотека и первый канал, но он уже орёт на эту жизнь! Требует! И правильно делает. Я его держу скользкого, фиолетового, сердитого и думаю: «Ну привет, земляк. Добро пожаловать, тут, конечно, не курорт, но климат терпимый, если вовремя надевать шапку».

А за дверью стоит папа, Боже мой, этот папа... Весь девятый месяц он читал форумы, он знает слово «эпидуральная» лучше, чем таблицу умножения. Он пришел на партнерские роды в стерильном халате, с айфоном наготове, готовый запечатлеть «великое таинство». На тридцать второй минуте схваток великое таинство подкосило его самого. Лежит на кушетке в коридоре, бледный, как наша больничная простыня. Наша санитарка тётя Тоня отливает его нашатырем и ворчит: «Иди вон, отсюда, интеллигент, не мешай женщине работать!». И ведь права тётя Тоня, Роды это работа, тежелая, мокрая, честная работа, где нельзя перенести дедлайн на понедельник. Мы разучились слушать природу, понимаете? Сейчас все хотят по графику, чтобы в пятницу лечь, в субботу родить, в воскресенье выписаться, а в понедельник уже выставить сторис с розовыми шариками. А ребёнок, он не читал ваш гугл-календарь! Он сидит там, внутри, тридцать девять недель, сосёт палец и думает: «Куда спешить? Там холодно, там надо платить за коммуналку, подожду-ка я до пятницы». И вот этот момент... Самый страшный и самый прекрасный. Когда женщина кричит: «Всё, доктор, я больше не могу, убейте меня!». Я улыбаюсь. Жестокий человек? Нет. Просто я знаю: раз кричит «не могу» значит, сейчас сможет. Это пик. Это финишная прямая. Женщина в родах это же вообще не про слабость. Это стихия. Это как Енисей в половодье, попробуй останови.

Мужчины думают, что они сильный пол, потому что могут поднять штангу. Ха! Вы попробуйте вытолкнуть из себя новую жизнь, когда у вас из обезболивающего, только честное слово дежурного врача и стакан кипяченой воды! А потом наступает эта секунда, полная, абсолютная тишина, когда всё уже случилось, но крика её нет. Секунда, за которую я успеваю постареть на год, я чищу ему носик, протираю... И уа-а-а! Одеяло вселенной захлопывается, поехали. Я кладу его маме на живот, и всё. Куда делись крики? Куда делись слёзы? Она смотрит на него так, будто ей только что выдали ключи от рая. А папа в коридоре, придя в сознание, уже звонит маме и теще: «Алло! Мы родили! Три шестьсот!». Мы родили, понимаете? Мужчина всегда говорит «мы родили», даже если всё это время он просто профессионально бледнел в углу, ну и пусть говорит, нам не жалко. Я выхожу на крыльцо, четыре утра, Челябинск. Воздух... ну, какой есть воздух, такой и вдыхаем. Закуриваю, пальцы чуть-чуть дрожат, cорок лет в профессии, а они всё равно дрожат. Потому что к этому нельзя привыкнуть, нельзя привыкнуть к тому, что ты только что держал в руках... начало. Не деталь, не отчёт, не кирпич, а целого человека. У него внутри уже заложены его будущие стихи, его первые двойки, его несчастная любовь, его поездка на море... Всё там, в этом маленьком кулёчке.

Мы так много спорим, так много суетимся, строим какие-то великие планы... А величие оно вот здесь, в родзале, без пиджаков, без галстуков, в смешных бахилах и с мокрыми глазами. Берегите матерей, господа, они делают то, что не под силу ни одному правительству, они продолжают этот мир. А мы... мы просто постоим рядом, с зажимом и добрым словом.

После Чернобыльской аварии школьников из пострадавших районов Беларуси стали отправлять на отдых по турбазам, санаториям и курортам. География поездок была разнообразной и не ограничивалась рамками своей страны. Был славный 93-й год, и шесть классов из нашей школы отправили летом в Адлер.

Поселили нас в гостинице, до моря было рукой подать. Классная, её муж и две чьих-то мамки как сопровождающие следили за нами и за тем, на что мы тратим деньги, которыми снабдили родители. А тратить их было куда: от жвачек и шоколадок, так хорошо знакомых по рекламе «Баунти — райское наслаждение», до каких-то игрушек, которые не продавались в ларьках нашего города.

В номере нас было четверо, но выделить стоит только одного — Димку Борисова. Он был оторвой, учился плохо, но, как говорится, был за любой шухер. Мы быстро съели харчи, которыми нас снабдили в дорогу, да и жара не особо располагала к их хранению. Трижды в день нас водили кормить в столовую, которая была недалеко от гостиницы. В фойе столовой мы все обратили внимание на большое тропическое растение, которое хоть и росло в кашпо, но, похоже, чувствовало себя великолепно, потому что на нём висело два больших белых цветка, а из центра торчал сантиметров на семь мясистый отросток жёлтого цвета. Между собой мы порешали, что это не что иное, как банан на ранней стадии. Нет, мы, конечно, видели бананы на картинках, кто-то, может, и ел настоящие, но в число этих «кто-то» не входил никто из нас четверых. Ещё больше уверяло нас, что это таки банан, такое явление, как сушёные вьетнамские бананы, — вот их мы все пробовали. И размер сушёных был таким подходящим под этот жёлтый пестик цветка, что сомнения были развеяны.

Примерно к концу второй недели пребывания мы уже, бывало, проводили время просто в бездельных ожиданиях похода в столовку. И вот как-то раз, сходив на обед и вернувшись в номер... Ну кто бы мог на него подумать — Димон достаёт из кармана эту хрень и заявляет:

— А у меня банан!

Мы воодушевились, а он, кривляясь, стал изображать идущую по пляжу героиню рекламы «Баунти», потом несколько даже небрежно откусил «банан» и произнёс:

— Райское наслаждение!

Наша реакция последовала мгновенно, и она была одним синхронным воплем трёх глоток:

— Дай мне!

И он дал... Второй и третий, а это был я, — участники «райской трапезы» повторили за ним слоган о наслаждении, но последний, которому уже некого было обманывать, выплюнул и сказал:

— Фу, бля!

На вкус это было как меганеспелая хурма, ну да это было бы полдела. Эта хрень вязала рот так... Вдобавок к этому чувствовалось, что язык словно распухает и немеет.

Мы понимаем, что дело пахнет задницей, и мчимся к классухе. Все четверо говорим уже нечленораздельно, скорее мычим как Герасим. В общем, написали, что поели «банана», и вот. Минут через двадцать нас уже пытал врач со скорой, мы всё рассказали, и он куда-то ушёл (как потом сказала классная, звонил какому-то знакомому ботанику, консультировался по этой хрени). Вернувшись, он нам всем шлёпнул по уколу, а классухе написал, чего купить в аптеке.

Всё почти прошло к вечеру того же дня, кроме оскомины на языках. Дня три мы ещё полоскали рот и шипели как гуси...

По ту пору у деда ещё был чёрно-белый телевизор «Рекорд», но уже, как говорил он, — на полупроводниках. Днём, понятное дело, он его не смотрел — хватало, помимо работы в колхозе, и своих забот по хозяйству.
Зато вечерами он смотрел программу «Время» про, как он говорил, Адама Хусеина, ну и, конечно, Санта-Барбару. Причём её начало он смотрел и за себя, и за бабушку, которая, подоив колхозных коров, доила ещё и свою.

Минут пятнадцать начала серии он как на перемотке ей рассказывал. Это меня забавляло в том плане, что некоторые имена героев он коверкал, а некоторые были просто неподвластны его языку. Нет, Си-Си он говорил отлично, хоть это имя ему казалось смешным до абсурда. Зато Тиджей у него был Сижэем, Джулия — Жулией, и так далее. Некоторые персонажи были лишены имён и стали: жонкой Си-Си, этим доктором, тем полицейским и так далее.

Вроде бы ничего особенного, мало ли как люди в возрасте говорят. Попробуй убеди их, что велосипед — это правильно, а лисапет или вилисапет — нет. С новыми для слуха словами всё ещё веселее, ведь их они не встречали по жизни в печатной форме, потому доводилось слышать в сельмаге: — А твоя дочка хоть квартиру уже притивилизировала?
Так вот, не так смешно было слушать, как дед именовал героев, как видеть то, что он пытается натягивать их шкуру на свой быт.

Так он стал называть свой дом и хозпостройки имением. А превратившись в хозяина имения, стал говорить бабушке: — Посмотри, вот Си-Си, у него тоже имение, и он же не просит у жонки: «Дай мне на бутылку»… У него в зале стоит графин и стакан, когда захотел — налил и пошёл… — Так в тым и промблема, что ты бы от графина этого не отошёл бы, пока не выдул…

А время между тем было такое, что и сигареты, и водка продавались по талонам. Зато в магазин привозили в пластмассовых бутылочках лосьон и зубной эликсир. Табак ещё пока в деревне не выращивали, потому, когда заканчивалась купленная по талонам астра, дед курил самокрутки с грузинским чаем.

Это было так диковато, но и смешно, когда, затянувшись сидя на крыльце самокруткой, «владелец имения» шёл ужинать. А за столом он ритуально открывал пластиковую бутылочку, которую называл «фанфурик», переливал содержимое в стакан и, посмотрев на этикетку, выпивал со словами: «Пускай там всё почистит».

Если история про моего деда показалась многим моей выдумкой, хоть и является чистейшей правдой, то посмотрим, что вы скажете об этой.

Наш трудовик, кроме того что был мастером на все руки, был предпринимателем, который уговорил директора купить многофункциональный деревообрабатывающий станок и делал на нём балконные рамы. Это было очень модно в те времена — застеклить балкон. Но главное — он был ещё и художником.

Рисовал он масляными красками, и ими же можно было поднять себе успеваемость, если ты вдруг ленился шоркать лысым напильником по костылю с железной дороги, превращая его в молоток. То есть принёс пару тюбиков краски — и играй себе в фантики от жвачек с такими же «трудягами». Рисовал он в основном пейзажи, иногда для этого выезжая на природу, или фотографировал что-то такое, а потом перерисовывал. Нужно признаться, выходило у него здорово. Была у него и такая черта: он любил, бахвальствуя, нам объяснять свои картины. Например, у него было нарисовано деревенское подворье ночью: луна светит, из трубы деревянного дома дымок, и всё в сумерках, и одно окошко горит. Что тут, казалось бы, объяснять.
— А почему они ночью печку топят?
— Сдаёмся, почему?
— Самогонку гонят.

К трудовику в гости часто захаживал физрук. Однажды он увидел, что тот с фотографии рисует картину, где в центре старый высокий дуб с гнездом, и в гнезде два аиста. Сюжет такой близкий сердцу: семья, забота о детях, гнездо... Картина была (это важно) примерно семьдесят на пятьдесят сантиметров. Так она понравилась физруку, что он выпросил продать её, хоть это рисовалось на подарок завучу.

Тёща физрука увидела её и, можно сказать, обалдела.
— Игорь, попроси, пусть ещё такую нарисует, я заплачу, сколько скажет.

Просить рисовать даже не пришлось, ибо Николаич на чуть меньшем холсте уже малевал её, так как завуч всё ещё была без подарка. С большим трудом физрук выкупил и эту — она как раз поспевала по срокам к тёщиному юбилею.

Физрук был ещё молодым и гораздым на приколы. Потому, когда в его руках оказалась чуть меньшая копия картины, которую нужно было припрятать как сюрприз для тёщи, в голове его родился изуверский прикол над женой.

Когда жена утром уходила на работу, он менял картины. Таким образом в один день висела маленькая, а на следующий — большая, и всё повторялось. Это длилось с пару недель.

Однажды, ложась спать, жена подошла к картине и говорит:
— Игорь, ты будешь смеяться, но картина то растягивается, то сжимается...
— В смысле?
— Она то маленькая, то чуть больше...
— Да ну, это ты устала просто.

В один из выходных он уехал на рыбалку, а жена затеяла грандиозную уборку. И случайно за шкафом нашла вторую картину. По возвращении физрука ждал мегаскандалище.

Женщина готова была разорвать его. Он говорил, что это просто шутка. А она обвиняла его в том, что он хотел, чтобы у неё крыша поехала. Шутка ли — то мало, то велико.

Откуда я это знаю? Да сам же физрук и рассказал, только не мне, а трудовику. Я у Николаича был любимым учеником, всех остальных из класса он называл «мазурики». Вот он мне и поведал.

Дед мой был ходоком ещё тем. Трактористы в деревне считались завидными женихами.

Дело было уже в старости. В деревню приехал батюшка, и в одном из домов устроили временно дом молитвы. Бабуля стала его упрашивать сходить на покаяние, мол, скоро помирать.

— Иди сама, мне не в чем каяться...

В итоге она пообещала ему бутылку водки. Пошли. В доме ровным рядком сидели такие же старики, в основном бабули, конечно. Дед решил не дожидаться долго (бабушкам всегда есть о чём поговорить) и, как только кто-то вышел, шагнул за занавеску к батюшке. Коротко познакомились.

— Ну, дорогой Евстрат Корнеевич, можете покаяться.

— В чём?

Батюшка, понятно, был готов к такому ходу разговора и стал подсказывать:

— Ну, может, вы выпиваете?

— А разве это грех?

— Ну, по праздникам можно, но чтобы другие от этого не страдали.

— Ну, выпиваю, курю, а что ещё?

— Ну, может, вы в жизни прелюбодействовали?

— А что это такое?

— Ну, жене изменяли...

— А, да...

Дед словно проснулся и сказал это громко. Хоть и прежде всю их беседу было слышно остальным присутствующим. Но на этом его возгласе дом спешно начали покидать бабули, ушла добрая половина, чтобы не дожидаться, когда дед начнёт перечислять их по списку.

Те же запахи и звуки уже доводили до тошноты. В теле душно, как в забитом летнем автобусе, — хочется выйти. А потом возвращаешься, снова и снова, — бесконечное повторение того, что должно стать забытым.

Дни безмолвным криком сливаются в нечто единое и нескончаемое, и непонятно, когда это началось. Время проносится мимо, а я стою на месте, растекаюсь по полу, а потом вновь обретаю форму кого-то пообещавшего оставаться собой, но уже не помнящего, что это значит.

И сколько раз это произошло?

Здесь главное — продолжать, и, возможно, даже получится убедить себя, что мне это нравится.



Мне это нравится.

Здравствуйте, проходите, проходите, не стесняйтесь, здесь уже никто никуда не торопится.
Знаете, у меня ведь потрясающая работа, никаких дедлайнов, никаких планёрок, никто не требует «эффективного менеджмента» и «креативных решений». Мои клиенты самые стабильные люди в мир абсолютный штиль, полная предсказуемость.

Каждое утро я открываю эти ворота и думаю, господи, как же много суеты там, за забором. Там люди бегут, толкаются, строят карьеру, берут ипотеку на сорок лет, ругаются из-за парковочного места… А потом приходят сюда, и оказывается, что все их великие проблемы легко помещаются в два метра земли, и парковочное место здесь выдают раз и навсегда, бесплатно. Я ведь тут не просто за порядком слежу, я тут… главный свидетель человеческого финала, и знаете, что я вам скажу? Смерть она ведь страшная эгоистка, но какая честная! Привозят вчера одного, на дорогущей машине, кортеж, венки размером с триумфальную арку, все в чёрных очках, плачут по прейскуранту, лежит в гробу из красного дерева. И что? Лежит точно так же, как дед Митяй из которого сектора, которого мы хоронили в прошлый четверг под гармошку и бутылку водки. Земля-то у всех одинаковая, червей бренд древесины не интересует, у них свой госстандарт.

Люди всю жизнь копят, собирают, гребут под себя, «Это моё, это я заработал, это мой статус!» Слушайте, я здесь работаю пятнадцать лет, ни разу! ни разу! я не видел, чтобы к гробу приделывали багажник. Никто ничего с собой не унёс, максимум любимые часы или золотые коронки, да и те иногда… ну, неважно. Человек приходит в мир с пустыми кулачками и уходит с раскрытыми ладонями, как бы говоря, «Всё, ребята, я всё оставил, ничего не взял». Самое интересное это родственники, о, это отдельный спектакль! стоят у свежей могилы, плачут, «На кого ж ты нас покинул?!», а в глазах калькулятор. Уже делят трехкомнатную на проспекте, один на другого косо смотрит, потому что тот венок подешевле купил. Живые так боятся мёртвых, а надо бояться живых! Мёртвые… они ведь тихие, они не предадут, не подсидят на работе, не напишут донос, они просто лежат и ждут, когда про них вспомнят. А вспоминают, кстати, редко, в первый год ходят часто, во второй на годовщину и Радоницу. На третий если мимо проезжали, а через пять лет… трава по пояс, фотография выцвела, дождями смыло имя. И лежит там какой-нибудь бывший доцент, или бандит из девяностых, или великий артист, и они теперь абсолютно равны перед этой травой.

Знаете, о чём я жалею? Что нельзя людей сюда водить на экскурсию, не тогда, когда уже в белых тапках, а в самый разгар их дурацкой суеты. Вот повздорил ты с женой из-за немытой чашки, приди, посиди на лавочке у девятого сектора, пойми, что эта чашка такая глупость. Начальник наорал? Начальник тоже тут будет, в соседнем ряду может, даже чуть ниже по склону, где в ливень затапливает. Мы так отчаянно откладываем жизнь на потом, «Вот заработаю денег тогда отдохну, вот куплю дачу тогда буду счастлив», а «потом» может не наступить, «потом» это мой профиль.

Здесь, на кладбище, очень хорошо понимаешь, жизнь это не то, что ты накопил, это то, что ты успел отдать, и сколько раз ты успел улыбнуться просто так, оттого что солнце светит. Ладно что-то я заговорился, а у меня там в одинандцатом секторе ограда покосилась надо поправить, живым-то всё равно, а мне перед жильцами неудобно. Вы идите, идите обратно, живите, только, пожалуйста… не торопитесь сюда. У меня мест на всех хватит, я подожду, а вы пока… дышите, слышите? Дышите глубже, там, за воротами, воздух пока ещё бесплатный...

Эта мудрость, подобно вечному компасу, указывала путь сквозь лабиринты человеческих отношений. В ней заключена глубокая истина: искренность рождается из доверия, а не из принуждения. Когда мы избегаем вопросов, лишенных истинного намерения узнать, мы тем самым ограждаем себя от тенет обмана, которые неизбежно возникают, когда правда становится неудобной.

В суетливом мире, где слова часто становятся инструментами манипуляции, а намерения скрыты за пеленой вежливости, следование этому правилу становится настоящим искусством. Это не призыв к молчанию, но к избирательности. К тому, чтобы выбирать, что слушать, и когда слушать, чтобы не утонуть в потоке фальши. Ведь порой самый мудрый ответ — это тот, что не был произнесен, а самый честный взгляд — тот, что не был встречен вопросом.

Есть сферы, где это правило особенно актуально. Например, в искусстве, где художник творит, не объясняя своего замысла, позволяя зрителю самому отыскать смысл. Или в дружбе, где молчаливое понимание ценится выше пустых уверений. Когда ты перестаешь искать ответы там, где их искать не следует, ты начинаешь видеть истину, скрытую за внешним фасадом. И это видение, не обремененное ложью, становится твоим самым ценным достоянием.

Эта мудрость ведет к самопознанию, освобождая от бремени чужих ожиданий и стереотипов. Когда мы перестаем задавать вопросы, которые могли бы выставить нас в невыгодном свете или заставить других лгать, мы тем самым создаем пространство для искреннего самовыражения. Это позволяет нам услышать не только слова других, но и свой собственный внутренний голос, который часто заглушается тревогой о том, что подумают другие. Такая внутренняя гармония становится фундаментом для подлинных, а не поверхностных отношений.

В деловой сфере, где репутация и доверие играют решающую роль, это правило также приобретает особое значение. Предприниматели, которые избегают назойливых расспросов и предпочитают давать партнерам свободу действий, часто строят более прочные и долгосрочные связи. Вместо того чтобы выпытывать детали, они создают условия, в которых информация раскрывается естественным путем, благодаря взаимному уважению и прозрачности. Это подход, основанный на понимании того, что истинное сотрудничество зиждется на доверии, а не на контроле.

Более того, эта мудрость учит нас ценить паузы и моменты тишины. В нашей культуре, где постоянное общение и обмен информацией считаются нормой, умение остановиться и прислушаться к себе и к миру вокруг становится редким и ценным навыком. Пауза между вопросом и ответом может быть наполнена глубоким смыслом, позволяя сформулировать более точный и честный ответ, или же вовсе избежать необходимости отвечать, если вопрос кажется неуместным или провокационным.

"Не спрашивай, и не услышишь лжи" - это не просто тактический прием, а философия жизни. Это призыв к осознанности, к развитию интуиции и к построению отношений на основе подлинного доверия и уважения. Следуя этому правилу, мы учимся видеть мир без искажений, слышать правду, даже когда она не произнесена вслух, и находить свой собственный путь в лабиринте человеческих взаимоотношений.

”Здесь ничего не осталось, никаких следов...” - тот, которого называли Индиговый Сумрак внимательно всматривался в край ледяной пустыни.
”Оно всех уничтожило, как и в других мирах” - отозвался тот, которого называли Идущий Сквозь Страх.
Два бесплотных Духа, Хранители Храма Первозданного Огня блуждали по планетоиду, но Разрушитель и на этот раз их опередил.
”Давай спустимся под землю, может что-нибудь отыщется в пещерах” - Идущий Сквозь Страх указал на темнеющие вдали низкие горы.
”Что ж, поищем остатки цивилизации, изредка от них остаются артефакты” - согласился Индиговый Сумрак.
Белое светило восходило на линии горизонта, освещая мёртвые камни и нетронутый снег. Когда-то здесь зеленели деревья, текли реки и пастухи гнали к водопою огромные стада. Города манили резными башнями, существа влюблялись и плодились, новые поколения так же, как и их предки воспевали белую звезду. Пока не пришёл Разрушитель.
”Каким именем он называл себя в этом мире?” - спросил Индиговый Сумрак.
”В этом мире он называл себя Бог-Творец”- Идущий Сквозь Страх рассыпался на мельчайшие частицы и спустя несколько мгновений материализовался у на вершине унылой горы. Немного помедлив Индиговый Сумрак закрутился вихрем, превратился в ледяную звезду и скрылся за линией горизонта. В оглушающей тишине послышался еле уловимый звон каменных колокольчиков, постепенно нарастая и превращаясь в слова странной погребальной песни...

До вас здесь уже были многие,
Утратив им данную сущность,
Властитель скалистых отрогов,
Взял в плен лебединые души.

Кристаллы рождённые в Вечности,
Для сумрачных духов сокрыты,
Цена вопиющей беспечности,
Надгробий могильные плиты.

Услышьте же нас, Первозданные!
Пришедшие в мир утомлённый,
Пещеры с постыдными тайнами,
Хранят непрестанные стоны.

Владыка, спустившись из космоса,
Внушающий через пророков,
Елеем змеиного голоса,
Что всюду незримое око.

От стал нам тираном-правителем,
Весь род поклонялся Плеядам,
Огонь негасимый похитили,
В наш разум заползшие гады.

До вас здесь уже были многие,
Бегите...Хотя уже поздно,
Когда-то здесь жили двуногие,
Поверив обманчивым звёздам.

В чёрной пропасти неба пролетела комета. Песня прекратилась, звон колокольчиков умолк. Очертания хрустального города возникли призрачным миражом, заколебались и исчезли. Идущий Сквозь Страх и Индиговый Сумрак стояли на вершине горы перед разбитым алтарём разрушенного храма.
”Он сделал Жизнь Смертью, а Смерть неизбежностью” - из глаз Хранителя полился светло-зелёный свет.
”Мы найдём его и сожжём в Изначальном Огне” - Идущий Сквозь Страх долго смотрел на яркие звёзды, нависшие над планетоидом и в его взляде отражалась непоколебимость, во взляде, никогда не ведающем, что такое страх.
Два духа-андрогина заиграли на хризолитовых флейтах и Осколок СветоТьмы, именуемый Разрушителем в одном из захваченных им миров уловил своим искусственным сознанием неизмеримо древнюю, ни на что не похожую, но неизбежно гибельную для него мелодию.

(На сцене или в студии два кресла, в одном сидит журналист с диктофоном, в другом женщина средних лет в строгом сером брючном костюме. Никакого пафоса, усталый взгляд человека, который слишком много работает с бумагами и людьми, на столе между ними стоят два стакана воды).

Журналист: (включает диктофон) Спасибо, что согласились, я знаю, как трудно вас поймать, с чего начинается ваш рабочий день?
Смерть: (улыбается уголками губ, берёт стакан) С графиков, люди думают, что моя работа это спонтанный хаос, но самом деле это чистая логистика, огромные массивы данных. Каждое утро Я получаю списки, инфаркты, аварии, старость, несчастные случаи, катастрофы. В среднем около 150–170 тысяч человек в сутки, моя задача сделать так, чтобы каждый тайминг был соблюдён секунда в секунду.
Журналист: Вы сами приходите к каждому?
Смерть: Физически это невозможно, Я это система, как операционная система в вашем смартфоне, Я везде и нигде конкретно, вы видите меня как образ, когда процесс уже запущен. Мои «пальцы» это тромб, отказавшие тормоза, вспышка на солнце или просто изношенное сердце, я не толкаю под колёса, Я просто фиксирую точку, где траектория жизни пересекается с неизбежностью.
Журналист: Вам бывает кого-то жалко? Детей, например? Или молодых?
Смерть: (вздыхает, смотрит сквозь журналиста) Если Я начну чувствовать, система рухнет, представьте себе хирурга, который плачет над каждым надрезом, он никого не спасёт эмпатия в моей работе это профнепригодность. Но если честно... тяжелее всего не с детьми, дети уходят легко, они часто даже не понимают, что произошло, просто засыпают. Хуже всего с теми, кто отчаянно цепляется за жизнь, зная, что оставил здесь слишком много грязи, вот этот страх в их глазах... он пахнет очень тяжело, металлом и липким потом.
Журналист: Как люди чаще всего реагируют на ваше появление?
Смерть: Банально, первые три секунды отрицание, «Это ошибка», «Не может быть», «Я ещё не успел», потом ступор, и только у единиц облегчение. Это обычно глубокие старики или онкобольные на терминальной стадии, они смотрят на меня как на старого друга, который принёс обезболивающее. Знаете, это лучший момент в работе, когда ты понимаешь, что ты не ужас, а избавление.
Журналист: А что вас раздражает в людях больше всего?
Смерть: Ваше поразительное легкомыслие, вы тратите годы на обиды, глупые ссоры, прокручивание в голове чужих слов. Вы живёте так, будто у вас в запасе девять жизней, как у кошек, в когда Я прихожу, оказывается, что человек так и не успел пожить, он копил на квартиру, терпел нелюбимую работу, ждал «подходящего момента»... и всё, момент прошел. Мне приходится забирать пустой черновик вместо красивой истории, вот это по-настоящему обидно.
Журналист: Существует ли что-то после? Куда вы их ведёте?
Смерть: (качает головой) Моя юрисдикция заканчивается на границе, Я проводник, таможенник, если хотите, Я беру за руку, вывожу из разрушенного или остановившегося тела и довожу до двери. Что за дверью не моя работа, у меня нет туда допуска, Я разворачиваюсь и иду обратно, к следующему по списку.
Журналист: Вам никогда не хотелось уволиться? Найти замену?
Смерть: А кто согласится? (смеётся тихим, сухим смехом) Это бессрочный контракт, без отпусков и больничных, пока существует жизнь, существую и Я, Мы сиамские близнецы, без меня этот мир задохнулся бы от перенаселения, болезней и дряхлости за пару веков. Я даю жизни ценность, если бы вы знали, что будете жить вечно, вы бы никогда не встали с дивана. А так у вас есть дедлайн, и этот дедлайн заставляет вас любить, писать картины, сочинять музыку, писать книги и строить города.
Журналист: Что вы скажете нашим читателям напоследок?
Смерть: (встаёт, поправляет пиджак) Не проверяйте тормоза на прочность, не откладывайте важные слова на завтра, и главное не бойтесь меня, бойтесь умереть задолго до того, как остановится ваше сердце.

(Смерть кивает, делает глоток воды и выходит из студии, журналист смотрит на диктофон таймер идёт, но на записи слышна только абсолютная, звенящая тишина).

Вы думаете, что технологии меняют суть войны, но они меняют лишь радиус разлёта человеческой плоти, я убивал задолго до того, как вы придумали слово «грех». Мой первый шрам от кремнёвого наконечника, застрявшего между рёбер, когда мы сошлись с другим племем стенка на стенку из-за туши мамонта в обледенелой долине. Мой последний шрам выжженное плазмой плечо, которое теперь заменяет титановый протез с нейроприводом. Между этими двумя ранами лежат тысячи лет, и все эти тысячи лет я не отдыхал ни единого дня. Камень, бронза, сталь, порох, атом, плазма я менял оружие, но никогда не менял ремесло.

Эпоха камня и бронзы: Лицом к лицу.
В самом начале всё было честно, война пахла сырой землёй, потом и диким, животным страхом. Мы знали в лицо каждого, кого лишали жизни, я помню, как тяжело опускается каменный топор на чужой череп этот глухой, влажный треск ни с чем не перепутать. Мы дрались за пещеру, за огонь, за кусок сырого мяса, это была чистая ярость выживания.
Потом вы изобрели металл и строй, я стоял в греческой фаланге под Троей, притиснутый щитом к товарищу, задыхаясь от пыли и глядя на стрелы, затмившие солнце. Я шагал в легионах Рима, выкашивая галльские племена, и рубил мечом в степях под знамёнами Чингисхана. Тогда нам казалось, что мы несём цивилизацию, порядок или волю богов. Но когда под копытами коней хрустят кости, а великие города превращаются в пепелища, богами там и не пахнет, пахнет гарью и гниющими трупами.

Век пороха и окопов: Конвейер смерти.
Когда появился порох, война потеряла остатки благородства, она стала массовой, глупой и оглушительной. Больше не нужно было учиться владеть мечом годами достаточно было дать крестьянину мушкет, и он мог убить рыцаря с сотни шагов. Я помню Ватерлоо и Бородино, помню, как земля дрожала от пушечного гула, а дым был таким густым, что солнце казалось каплей крови. Но настоящий ад начался в двадцатом веке, когда вы превратили убийство в промышленный конвейер. Грязь, вши и хлорный газ в окопах Первой мировой под Ипром, где люди харкали собственными лёгкими. Ледяной кошмар Сталинграда, где мы зубами вырывали каждый метр разрушенного дома. А потом ослепительная вспышка над Хиросимой, тода я впервые испугался, не за себя, я-то бессмертен. Я испугался, что вы, смертные, наконец-то нашли способ уничтожить эту планету под моими ногами.

Цифровой шторм и звёздный пепел: Безликая бойня.
Но вы выжили, и просто перенесли бойню на новый уровень. Сначала война стала стерильной, в двадцать первом веке я сидел в подземном бункере, пил кофе и кликал мышкой, отправляя беспилотники взрывать цели на другом конце земли. Кровь на экранах казалась пикселями, но умирали наперекор всему по-настоящему.
А посмотри, где я сейчас, мы на орбите колонизированного ледяного гиганта в глубоком космосе. Мой тактический шлем транслирует миллионы терабайт данных прямо в зрительную кору, вокруг меня экзоскелеты, боевые дроны с искусственным интеллектом, рельсотроны и орбитальные бомбардировки, способные за секунду испарить мегаполис. Мы десантируемся на поверхность чужого мира, чтобы выжигать квантовым оружием клонированных солдат, выращенных в инкубаторах. И всё ради чего? Ради контроля над залежами редкого газа.

Итог вечности.
Знаете, что самое жуткое за все эти тысячи лет? Дубина дикаря превратилась в кинетическое оружие судного дня, копьё стало лазерным лучом. Но мотивы? Мотивы не изменились ни на йоту. Вы убиваете из-за страха, жадности, гордыни, из-за куска земли, нефти или редкого минерала. Меняются только декорации и скорость, с которой вы способны превратить живое в мёртвое я хоронил империи, я видел, как целые цивилизации стирались из истории. И каждый раз, когда звучит приказ к новой атаке, я закрываю глаза и снова слышу тот первобытный, дикий крик у костра. Человечество так и не вышло из той тёмной пещеры, мы просто научились взрывать звёзды вместо того, чтобы греться у огня, и пока жив хотя бы один из вас, моя война никогда не закончится...

Выбирая честность и не схлёстываясь в споре, человек, как правило, оказывается в весьма… замысловатой позиции. Это сродни попытке пробраться через густой лес, вооруженным лишь компасом, который, как назло, показывает на север, даже если вам отчаянно нужно на юг. С одной стороны, есть некий благородный флёр, некая аура неподкупности, которая, безусловно, впечатляет тех, кто ценит высокую мораль выше сиюминутной выгоды. Мол, вот он, человек принципов, не купишь, не сломаешь, не обманешь. Красиво, не правда ли?

Однако, реальность, как известно, дама с куда более прагматичными взглядами. Эта самая честность, будучи, безусловно, добродетелью, часто оказывается неудобным спутником в лабиринте человеческих взаимоотношений. Ведь мир – это не идеальный полигон для отработки этических доктрин. Это бурлящий котёл, где правду зачастую мешают с полуправдой, логику – с эмоциями, а чистую выгоду – с альтруистическими порывами. И вот вы, со своим незапятнанным компасом, пытаетесь выстроить что-то прочное, что-то значимое, а вокруг – виртуозы маневрирования, скользящие по грани допустимого с такой грацией, что даже их промахи выглядят как продуманные шаги.

И вот вы стоите, с честным взглядом и открытым сердцем, а вам предлагают «небольшую» корректировку фактов, «чуть-чуть» приукрасить действительность, «обойти» пару-тройку малозначительных формальностей. И каждый раз, когда вы отказываетесь, чувствуя, как по спине пробегает холодок – не от страха, нет, скорее от удручающего понимания, – вы отдаляетесь от тех, кто, кажется, легко и непринуждённо покоряет карьерные вершины или обретает головокружительную популярность. Ваши оппоненты, не обременённые моральными дилеммами, уже давно наслаждаются плодами своего, скажем так, гибкого подхода к истине, а вы всё ещё стоите у подножия горы, сверяясь со своим предательски честным компасом. Иронично, не так ли? Ведь в мире, где цинизм столь популярен, искренность порой становится самой редкой и, увы, самой уязвимой валютой.
Дополнить текст
Это и есть та самая замысловатая позиция, о которой я говорю. Вы оказываетесь на пьедестале, столь же сияющем, сколь и оторванном от реальности. Вас уважают, возможно, даже восхищаются, но редко понимают, и уж тем более редко – приглашают в свои ряды те, кто жаждет быстрой добычи. Ваша честность становится не просто добродетелью, а своего рода броней, которая, увы, не пропускает и возможности, которые могли бы быть достигнуты путем компромисса.

И вот, дилемма кажется неразрешимой: либо оставаться верным себе, обрекая себя на вечную борьбу с ветряными мельницами, либо немного поддаться, смазав шестеренки механизма, чтобы движение пошло быстрее. Но каждый такой сдвиг, каждый компромисс – это маленькая трещина в фундаменте вашей непорочности, которая может стать началом лавины. И тогда возникает неизбежный вопрос: где та черта, за которой честность перестает быть добродетелью, а превращается в саморазрушительную одержимость?

В глубине души, каждый, кто выбирает этот тернистый путь, осознает его парадоксальность. Общество, пропагандируя идеалы, на деле часто вознаграждает более прагматичных, более "жизненных" индивидуумов. Ваши принципы, эти маяки в тумане, могут привести вас в тихую гавань, но она может оказаться гораздо скромнее, чем бурлящие порты успеха, куда с легкостью доплывают те, кто умеет играть по правилам, которые сами же и устанавливают.

И в этом, пожалуй, кроется главная ирония. Мы стремимся к идеалу, к безупречности, но мир, в котором мы живем, зачастую требует гибкости, умения адаптироваться, искать обходные пути. И вот человек, вооруженный компасом, который не лжет, но и не помогает найти кратчайший путь, оказывается один на один с реальностью, где самые ценные сокровища – в руках тех, кто готов пройти через любые, даже самые сомнительные, тропы.

Возможно, истинное мастерство заключается не в безупречной честности, а в умении балансировать между ней и прагматизмом, находя в себе силы не идти на сделку с совестью, но при этом оставаться живым, эффективным и, главное, способным достигать своих целей, пусть и не всегда самым прямым путем. Это искусство, достойное пера настоящего мастера, и путь, который, возможно, стоит того, чтобы его пройти, несмотря на все его запутанности.

Все принцессы выходят замуж за принцев. Это она слышала с детства. От маменьки и папеньки, от нянюшек и дядюшек, от строгих занудных гувернанток.
— Вы же принцесса, ваше высочество, так положено. Баста.

И вот она стоит у алтаря — белое безе в сахарной вате. С фатой, которая запуталась в короне. А рядом, конечно же, принц: белозубая улыбка, ровный идеальный пробор и медаль за спасение ежа из горящего леса.

Священник вопрошает:
— Готовы ли вы, принцесса, взять в мужья этого принца? Шах и мат.

Принцесса открывает рот и... тут в её голове происходит короткое замыкание.
— Зачем? А если я не хочу? — думает она.
Она даже порозовела, потому что в её голове никогда не было своих мыслей. Тадам.
Вся королевская библиотека трещит по швам. Кто? Кто подкинул сюда эту крамолу?

Она смотрит на принца. Он улыбается ей сорокозубой улыбкой. Она не может вспомнить, как его зовут. Его плащ развевается от ветра, которого нет. У неё чешется под корсетом и щекочет. Его конь бьёт копытом в такт менуэту.

— Согласны ли вы? — повторяет священник, потеет и начинает нервно теребить крест.

Принцесса делает глубокий вздох.
— Нет, — отвечает она. — Я могла бы, — смягчает она ответ, — если бы сегодня был вторник. А сегодня — среда.

В зале гробовая тишина. Королева удачно падает в обморок — прямо на подушки, которые специально подложила фрейлина. Король хватается за сердце.

Улыбка принца сползает на бок вместе с пробором.
— Но так положено, — шепчут его губы.
— Кем положено? — спрашивает принцесса. — Мной? Нет, мной не положено. И в среду я выхожу замуж за...

Она обвела взглядом зал.

— ...конюха.

Со звоном падает и катится корона с головы принца. Рослый парень останавливает её ногой. Конюх. Он ест пирожное, по форме напоминающее эклер с масляным розовым кремом.

— А можно я доем? А то у вас всё долго.
— Конечно, — кивает принцесса и хватает его за руку, пытаясь рвануть к выходу.

Принц пытается остановить их, но, запутавшись в плаще, спотыкается и, падая, увлекает за собой священника. Тот, падая, цепляет алтарь, с него слетает Библия и, раскрывшись на середине, показывает картинку с летающей коровой.

— Это знак! — кричит кто-то из гостей.
— Какой, к чёрту, знак?! — орёт король. — Я только что потерял дочь!
— А я корону! — хрипит бывший принц из-под священника.

Конюх, доев эклер, нагибается, поднимает корону и...

— Неееет! — кричат гости, бывший принц, король и принцесса. Королева продолжает лежать.

Но корона уже венчает нечёсаную вихрастую голову без пробора, но с застрявшей соломой в непослушной чёлке.

Финита. Нет конюха, нет свадьбы. Королевское слово нерушимо. Расходимся.

Вчера встретил соседа Лёшу, человек уникальных способностей, дар божий, или проклятие, смотря с какой стороны посмотреть. Алексей умеет превращать воду в водку, силой мысли, причём, заметьте, бескорыстно, для себя не берёт ни капли, ему нельзя язва. Вот в чём трагедия, человек владеет ключами от рая, а у самого диета. Овсянка на воде, из которой он случайно, засмотревшись в окно, может сделать сорокоградусную жидкость.

Процесс выглядит буднично, берётся гранёный стакан, наливается вода из-под крана, обычная жидкость, с хлоркой, Алексей садится напротив, смотрит на стакан три минуты, взгляд тяжелый, как чугунный радиатор, раньше у него уходило пять минут, сейчас набил руку на три. Через минуту вода начинает тихонько подрагивать, через две по комнате разносится едва уловимый, родной до боли аромат. Через три на поверхности появляется характерная маслянистая плёночка, всё чистый продукт готов, сорок градусов, без сивушных масел, по ГОСТу.

Сначала Алексей пытался на этом заработать, бизнес открыть, но наше государство такие таланты не прощает. Пришли хмурые люди, спросили лицензию на спиртзавод, Алексей говорит, «Завод это я», ему не поверили, сказали «Покажи оборудование», Алексей показал на свою голову, осмотрели, оборудования не нашли, но на всякий случай опечатали водопроводный кран. Теперь Алексей ушел в подполье, работает на дому, работа тяжелая, вредная, к вечеру от постоянной концентрации мысли у него левый глаз косит, а правое ухо дёргается. Но люди идут, несут воду, кто в чайнике, кто в грелке, кто в трёх литровой банке, трехлитровая банка это тяжело, это сорок минут непрерывного гипноза.

Алексей после неё два часа лежит пластом, дышит через раз, жена Алексея несчастна, мечтает о простом женском счастье, хочет чай попить, обычный, чёрный, с лимоном, а не получается. Алексей за завтраком задумается о политике, посмотрит на закипающий чайник… и всё, опять заварка сбилась в градус, опять утреннее чаепитие превращается в проводы в армию. Вчера заходил к нему, попросил сделать пол-литра, исключительно для компресса, Алексей сел, уставился на банку, вдруг за окном раздалась сирена, скорая помощь проехала, Алексей вздрогнул, мысль соскочила.
В итоге получилась не водка, получился ликёр «Бейлиз», девяносто градусов, густой, как сгущёнка, и пахнет гуталином. Пить нельзя, поджигать страшно, пришлось вылить в унитаз, он три дня после этого блестел как новый и тихонько подпевал «Подмосковные вечера».

Вот так и живут, гений среди нас, человек, способный спасти экономику любой отдельно взятой страны, сидит на кухне в растянутых трико и выцветшей майке, и ждёт когда заживет язва. Страшная сила мысль человеческая, главное направлять её в правильное русло. Чтобы вода оставалась водой, а водка… водка пусть будет в магазине, там хотя бы лицензия есть.

Сарайное чудовище

Это случилось ранним летом , в конце мая, когда начинаются каникулы и со всей страны в деревни и посёлки съезжаются тысячи, а то и миллионы мальчишек и девчонок
-Вот прошу тебя сходить в сарай, третий день, а ты нивкакую -не унималась бабушка
-Ну, куда я пойду, там чудище
-Ну, откуда там оно-бабушка поглядела на внука и пригладила его кудрявые белобрысые волосы на бок, и открыла его веснушки на лбу -ты мое золото- произнесла она и полотенцем провела по каплям пота на челу
-Большое такое-внук показал его размеры руками- представь,вот от той яблони до куста рябины -и пальцем указал на куст, ещё не спелой, зелёной рябины
-Фантазёр мой-бабушка взяла полотенце и вынула из-под лавки кота-иди помой его, а я пойду с чудовищем разберусь, с твоим
-Не ходи я тебя прошу-захныкал мальчик и вынул из-за пазухи цветок-на,держи, не ходи, это тебе-и протянул уже несколько покорёженный временем цветок
-Чтож ты мне раньше его не отдал? Горе ты мое-бабушка взяла цветок и вставила его в свои седые волосы
Время помотало ее по свету , и седина появилась к сорока годам. Ее внук был от дочери, она достаточно рано выскочила замуж, к годам двадцати, а старший сын погиб на войне, в Сирии.
Вез гуманитарную помощь и подорвался на мине.Сорок семь лет ему было. Старшие внуки часто ее посещали с дедом, но младший был один из любимых, ему всего одиннадцать лет. Столько возможностей для открытий, А он боится какого-то чудовища.
-Почему это мне не ходить?-бабушка посмотрела на внука удивлённым взглядом-Объясни мне
-Потому что я тебя люблю, и не хочу твоей гибели, как у дяди Миши-внук перестал плакать, выпрямил спину, сел ровно и сказал- как он там, на небе?
Бабушка посмотрела высоко ввысь и чуть не выплеснула слёзы
-У Бога все хорошие люди счастливы, он знаешь ли герой, мой, Мишка, царствие тебе небесное-и начала перебирать подол платья-а к чудищу я скажу чтобы оно тебя не трогало, хорошо? -и протянула внуку свою маленькую ладошку.
Внук взял медленно ее ручонку и начал гладить, приговаривая
-Спаси и сохрани,Господи, бабушку, дай ей сил на борьбу с нечистой силой-и сжал руку так крепко , что глазки зелёные и маленькие у бабушки забегали по кругу
-Полно тебе, хватит сидеть, надо идти , ты пойдёшь со мной?-бабушка сняла с себя крест и покрестила внука, говоря- Отче Наш, Иже еси на небесах! Да святится имя твоё
И продолжил внук за ней тихонько напевая своим голосом, очень звонким, ещё не сломался голос у него значит.
-да приидет Царствие Твое;
да будет воля Твоя и на земле, как на небе;
хлеб наш насущный дай нам на сей день;
и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;
и не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого.
Ибо Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святого Духа, ныне и всегда, и во веки веков.
Аминь.
Закончив читать Отче наш, бабушка встала с лавки и пошла к сараю. Внук остался на скамейке и молча наблюдал за ней.
Она открыла сарай и ахнула
-Что там- с волнением спросил внук-есть оно?
-Да, их тут море-бабушка села на корточки, подгибая платье-смотри
Внук подошёл тихонечко к двери и стал держать бабушку за руки
Тень стояла огромная у двери
-Это оно?- и внук медленно отшагнул назад -не ходи туда, я тебя прошу
Бабушка шагнула в сарай и вынесла лопату , тень пропала
-Вот и все -она показала внуку лопату-воот и чудище твоё , а ты, плакать начал-и положила лопату на дорожку
-Это Бог, он согнал чудовище?-спросил с улыбкой внук
-Бог всегда помогает -ответила бабушка и обняла внука -только верь в него всегда
28.07.2026​

— Васёк, тебя Егорыч зовёт. — Шпиндель сильно запыхался, когда подходил к укромному месту, где загорали Витёк с Васькой. Две пары сапог, густо облепленных уже схватившейся и пустившей трещины глиной, стояли рядом со скамейкой, развёрнутые носами в направлении дома.

— Чего хотел? — не открывая глаз, лениво поинтересовался Васька. Он лежал на лавке, закинув ногу на ногу, и грел конопатую физиономию под майским солнышком.

— Дак ясно чего, заявка на тебя. — Шпиндель перевёл дух и присел на корточки.

Витёк оживился, предвкушая.

— Стопэ, заявка только на Ваську, — обезвредил Шпиндель алчные мысли Витька.

Васька приоткрыл глаз:

— В смысле?

— Егорыч сказал, что клиентка просила, чтобы только Василий Петрович пожаловали.

Шпиндель сделал серьёзное лицо и тоненьким голоском произнёс:
— «Только того, рукастого, с рыжими волосами. И чтобы без свиты».

Витёк поперхнулся:

— Без свиты? Это она про нас? Мы — бригада! Костяк! Единый механизм! Он без нас как без рук!

— Да нет, Витёк, он-то как раз с руками, — было видно, что Шпиндель тоже испытывал обиду.

— Да вы чё? А они, чё там, в край оборзели?

Васька натянул носки и уже совал ноги в сапоги:

— Да я щас положу конец этому безобразию.

— Да ладно тебе, Васёк, не кипишуй. Раз Егорыч просил — сходи. Тем более он сказал, что голос у барышни — чистый мёд, да и адрес знакомый. — И Шпиндель заржал, громко и раскатисто.

Васька, натягивавший второй сапог, замер.

— Это ты о чём щас? — он с подозрением прищурился.

— Да о том, что умеешь ты, Вася, задеть нежные струны тонкой женской души. Это как же она на тебя запала с первого раза? Чтоб её так насквозь проняло?

Витёк, до которого наконец дошли сальные намёки Шпинделя, расцвёл в улыбке, обнажив прокуренные зубы:

— О-о-о, когда так сердечко ёкает, тут, конечно, лучше без свиты. Ясен пень, чтоб никто не мешал лирике. Ты, Вась, не торопись, ещё и смеситель проверь.

— Да ну вас, дебилы... — Васька взъерошил копну рыжих волос, взял потёртый дипломат и закинул его через плечо. — Ну, пошёл я...

— Идите, Василий Петрович, скатертью дорожка! — весело крикнул Шпиндель ему в спину. — Если что — кричи! Мы рядом!

Васька только махнул рукой и бодро зашагал по направлению к Фонтанке:

— Вот же суки, только б стебаться...

Солнце припекало затылок, ветер трепал рыжие вихры, Васькин шаг был лёгок, а на душе было странное, щемящее тепло.

───

Васька нажал на звонок. Тот задребезжал громко и противно, прогоняя лёгкость мыслей, — и Васька тут же представил колючий взгляд «кобры».

Дверь открылась сразу. Будто ждали.

Но на пороге стояла не та женщина.

Совсем не та.

Васька от неожиданности сделал шаг назад — и чуть не споткнулся о собственный дипломат.

— Ой, только не уходите! — перед ним стояла девушка лет восемнадцати-девятнадцати, в мокрой футболке, с длинными тёмными волосами, рассыпавшимися по плечам, с веснушками на носу и зелёными испуганными глазами, в которых читалось безграничное доверие. — Василий Петрович? Я так вас ждала. Мне сказали, что у вас руки такие, как надо, и вы ими можете, и...

— Не-не-не, я на такое не подписывался! — выпалил Васька, пятясь назад.

— На какое ещё на такое? Я не понимаю.

— На оргии всякие! Это без меня! Насмотрелись, блин, порнухи про сантехников! Приходит мужик с разводным ключом, типа кран чинить, а там — опа! — сплошной разврат! На телефон ещё наснимают, и нате — ты в труселях прямёхонько на ютуб, и вся страна ржёт!

По мере того как Васькина речь расцветала всё новыми подробностями, лицо незнакомки заливала краска, сползая с кончиков ушей на щёки, и даже её веснушки запульсировали багрянцем.

— Да вы чего? Как вы только могли про меня такое подумать! — возмутилась она. — Я просто хотела, чтобы вы кран починили на кухне! У меня там вода течёт... к соседям.

— Ай, да ну вас. — Она развернулась и, шлёпая босыми ногами по паркету, поспешила на кухню.

Васька осторожно просунул голову через дверной проём и прислушался. Кроме шума воды со стороны кухни, ничего слышно не было. Приплыли. В прямом смысле.

Васька вздохнул, стянул сапоги и в одних носках, прижимая заветный чемоданчик к груди, словно щит, поплёлся на кухню.

На кухне его глазам предстала мрачная картина. Под раковиной стоял полный таз, в который с завидным постоянством, словно стук метронома, падали тяжёлые капли воды. Пол был мокрый, тут же валялись два больших мохровых полотенца, пытавшихся безуспешно справиться с потопом.

— Видите? Течёт, — в её глазах уже дрожали слёзы. — Я пыталась вентиль закрутить, но он не поддаётся...

— Ладно-ладно, — Васька почувствовал себя последним кретином, а всё из-за дебилов, что остались выпаривать сало на лавке за котельной. Бригада, чтоб их.

Он полез в дипломат, вытащил оттуда ключ, быстро перекрыл воду, и капанье прекратилось.

— Ну вот, пока так. Сейчас буду разбираться. А ты, вы... простите, короче, недоразумение вышло.

— Да ладно, мама сказала, что вы добрый, и руки у вас золотые.

— Мама?

— Ну да, она сейчас в командировке, а мне вот так повезло. Меня, кстати, Мариной зовут.

— Василий Петрович.

— Да, я знаю. И что, Василий Петрович, часто на вас девушки покушаются?

— Бывает, — буркнул Васька и полез под раковину, чтобы пресечь дальнейшие расспросы.

Васька уже минут десять как работал: крутил, продувал, наматывал, как вдруг краем уха услышал странный звук. Кажется, это щёлкнул и пару раз провернулся замок входной двери. Потом наступила тишина. Гнетущая.

— Марина? — позвал он, выползая из-под раковины.
— Мариночка?

Никакого ответа. Тишина. Густая, липкая, настораживающая. Васька стоял посреди кухни, прижимая разводной ключ к груди. Грациозностью стойки он сейчас напоминал оленя, ноздри которого раздувались, почуяв охотника, и готовившегося сорваться с места при малейшем шуме. Только Ваське бежать было некуда — пути отступления перекрыты.

Из гипнотического ступора его вывела упавшая в таз запоздалая капля: «бульк».

Васька перевёл взгляд, посмотрел, как задрожала поверхность воды в тазу.

— Ерунда какая-то... — пробормотал он, чувствуя, как в районе пояснично-крестцового отдела позвоночника скапливается напряжение и собирает трусы в гармошку. — Может, показалось...

Васька поспешно принялся собирать разбросанный инструмент, кидая его в повидавший жизнь дипломат. Звонко щёлкнули замки на его немолодом теле, Васька вскочил, готовый бежать.

— Твою мать!

И замер.

В дверях стояла она. Чёрный шёлковый короткий халат едва прикрывал бёдра, но почти не скрывал вызывающе полную грудь. Волосы мягкими волнами спадали на плечи, подчёркивая белизну тонкой шеи. Взгляд у «кобры» сейчас был томным, горячим и по-прежнему властным.

Васька сглотнул.

— Вы же в командировке?

— Закончилась, — она сделала к нему пару шагов, халат колыхнулся, обнажая соблазнительное бедро. — Управилась быстрее, чем рассчитывала. Хотела тебя застать. И, как видишь, застала.

— А Марина? — Васька всё ещё делал попытки спастись.

— Какая Марина, Василий Петрович? Ты о ком?

— Дочь или кто она там...

— Племянница, хорошая девочка. Студентка, будущая актриса.

— А потоп? Тоже не настоящий? — робкий, но шанс.

— Потоп — был, — она кивнула в сторону раковины. — Мы его вместе устроили. С племянницей. Вентиль пришлось ослабить, не впустую же тебе ездить.

Она подошла вплотную. Так близко, что Васька почувствовал запах её духов — терпкий, дорогой, с нотками вишни и табака. Одурманивающий.

Она стояла так близко, что почти касалась его грудью.

— Я подумала, что если мужик может собрать дорогой немецкий смеситель без инструкции, значит... — она провела пальцем по небритой Васькиной щеке, растягивая слова, — значит... он справится и с более сложным механизмом.

Она взяла его за подбородок и заставила смотреть ей в глаза. Кобра. Васька хотел что-то сказать, но её взгляд путал мысли, проникал в мозг и открывал клапана. Система работала исправно. Васька мысленно закричал, но Шпиндель с Витьком его не слышали.

— Хороший мальчик, — она взяла его за руку. — Идём.

Васька как загипнотизированный перешагнул через верного друга — дипломат и позволил увести себя в темноту коридора.

Знаете это чувство, когда просыпаешься, а уже устал?
Не в том смысле, что не выспался. В другом.
В смысле — устал быть собой.
Будильник воет, как заводской гудок,
Приветствуя новую смену на фабрике твоей никчёмной жизни.

Я сижу в офисе. Перебираю бумаги.
Бумага — это кожа деревьев. Мы убиваем деревья, чтобы печатать отчёты.
Я убиваю леса. Я серийный убийца лесов.
И мне даже не снятся кошмары. Мне вообще ничего не снится.
Потому что я не сплю.

хожу в спортзал. Вокруг люди с бутылками воды.
Вода фильтрованная, потому что из-под крана — это для бедных.
Мы покупаем воду в пластике.
Пластик не разлагается тысячу лет.
Значит, моя жажда бессмертна. Приятно осознавать.

Я включаю телевизор. Там реклама.
«Ты достоин большего». Диван. Ковёр. Стул. Книжный шкаф из шпона.
Вещи, которые заполнят пустоту, пока я не стану пустотой, заполняющей вещи.
Я купил диван. Я сижу на нём и думаю: а достоин ли я просто закрыть глаза и не видеть этот диван?
Нет. Не достоин.

Говорят, есть люди, которым по-настоящему больно.
Им ломают кости в подвалах. У них отнимают дом. Их бьют.
Я им завидую.
У них есть враг. У них есть причина встать.
А у меня есть только химчистка моих рубашек.
Я смотрю на чек из химчистки и думаю: «Вот он, мой список достижений».
Пятно от соуса барбекю. Выведено. Блестяще.

Я вытираюсь полотенцем. Полотенце куплено со скидкой.
Я — скидочная версия человека.

Завтра я пойду на работу.
Буду кивать.
Буду заполнять таблицы Excel.
Мои клетки обновляются, а «я» остаюсь прежним.
Каждые семь лет тело полностью заменяет себя.
Но тоска остаётся прежней.
Видимо, она вшита не в белок. Она вшита в протокол существования.

Может, действительно стоит начать драться.
Не с кем-то. А с этой серой пеленой, что застелила мир.
Врезать ей по морде.
И пусть рука провалится в пустоту —
Зато я хотя бы попытался сделать выпад.

Я сижу на кухне. Четыре утра. Передо мной чашка.
В чашке кофе. Остыл, разумеется.
Я смотрю на пенку. Пенка похожа на карту неизвестного континента.
Я мог бы встать, вылить кофе, пойти в душ.
Вместо этого я просто пролетаю сквозь стену и оказываюсь под душем.
Чашка осталась на кухне. Я слышу, как она стынет дальше.
Не помню, вставал ли я. Наверное, нет. Я уже давно не встаю в прямом смысле.

Вода течёт. Я смотрю на плитку.
Плитка белая. Швы серые. Серый — это цвет компромисса между грязью и чистотой. Серый — это я.
Инструкция к человеку:
Вдыхаешь. Выдыхаешь. Платишь по счетам. Не привязываешься.
Я привязался только к гравитации.
Но и та сегодня какая-то ненадёжная.
Встаю с кровати — оказываюсь на потолке.
Смотрю на люстру. Пыль. Везде пыль.
Мы все состоим из звёздной пыли и квитанций ЖКХ.

Завтра на работу. Может, пройду сквозь турникет, не прикладывая пропуск.
Может, протеку сквозь стул и стекло до самого подвала, где сидят и ждут своего часа все невыпитые чашки кофе.
Они меня понимают.
Мы — сообщество. Клуб. Но о нём нельзя говорить.

Тишина.
Звук капающего крана.
Я возвращаюсь на кухню. Чашка на месте. Кофе всё ещё тёплый.
Значит, прошла секунда.
Показалось. Просто показалось.
Наверное.
Доброй ночи, старина.

Раннее утро, солнечный свет только-только набирает силу. Липкий июльский зной отступил. За окном - шум дождя, а в открытое окно врывается приятный прохладный ветерок, нежно ласкающий душу. Проснувшись, сердце читает Иисусову молитву. Преодолевая лень, встаю с постели, зеваю и иду умываться.
После молитвы выхожу в сад с чашкой ароматного кофе. Дождь закончился. Утро и я дышим приятной свежестью. Алиса, белоснежная кошка ангорской породы, трётся у ног, нежно заглядывая в глаза. В голове звучит женский голос: «Как долго я тебя ждала…» Улыбаюсь. Кормлю чревовещательницу вкусняшкой, делаю желанный глоток, чувствуя приятный запах корицы. Вторит знакомый голос: «Как долго я тебя ждала». Уже не смешно.
- Кто бы это мог быть? - думаю я. - Неужели в гости пришла муза?
Та, которую, не скрывая душевных мук, я ждал вчера с самого утра. Та, которая изводила меня целый день мятежной строптивостью, капризами и безразличием, сегодня решила удостоить своим вниманием: не умолкая, твердит на ухо одну и ту же зацикленную фразу.
Смиряюсь, принимаю происходящее как благоволение свыше. Зная вкусовые пристрастия подруги, наливаю чашечку чая с жасмином, приглашаю за стол, открываю комп и, вдохновлённый, набираю: «Как долго я тебя ждала…»
Откуда ни возьмись появляется гармония чувств, красок, образов, музыки; понимаю - пришло время творить.

Как долго я тебя ждала,
Пытаясь всё начать сначала.
Чинила белые крыла,
Встречала зори у причала.
Перед глазами она - единственная, трепетная, одинокая, сердечная душа, не теряющая надежды на счастье. Гордая, весёлая на людях и совершенно одинокая, беззащитная дома, роняющая слёзы на подушку, с трепетом ожидающая любимого, прислушивающаяся к каждому шороху утомительной ночи и совершенно обессиленная под утро.

Как верила в счастливый час:
Подашь сигнал в окно легонько!
Ночами не смыкала глаз,
С тоскою речь ведя тихонько.
Все её мысли - только о нём, о том, кому она открыла своё сердце настежь, согревая божественным теплом любви. Между буднями и делами подолгу задерживая свой взгляд на минутах былого блаженства. Переступив черту и согрешив перед Богом, она чиста перед любовью, бережно хранимую в своём сердце.
Как всё мечтала - задушу
В объятьях чувств, безмерно крепких!
Пусть перед Богом согрешу,
Перед любовью откровенна.
Проходят годы… Появились морщинки у глаз. Солнечный свет всё ещё радует, но уже не кажется таким ярким и весёлым. С каждой промозглой осенью чувства притупляются, истончаются под бременем испытаний и, отрываясь, словно паутина от ветки, теперь уже существуют где-то далеко, отдельно от души и тела. Пронизывающий холод, в воздухе пахнет зимой.
- Тебе кажется странным? - спрашиваю я у музы, слегка прикоснувшейся к моему плечу.
- В жизни часто очень важное, значимое происходит неожиданно - как, собственно, время встреч и расставаний, - отвечает она.

Но ты пришёл, я – холодна,
На сердце ветрено и пусто.
Быть может, долгая зима
Убила пламенное чувство.
Продолжить или оставить так? Хочу посоветоваться с музой. Но увы, мелькнула тень на стене, она упорхнула - жасминовый чай остыл. Алиса, сидя на подоконнике, смотрит в лазурную небесную даль, туда, где восходит солнце. До конца не понимая происшедшее, чувствую себя удовлетворённым, словно встретил по дороге светлого, доброго, чудного человека, правда, очень одинокого.

Как долго я тебя ждала,
Пытаясь всё начать сначала.
Чинила белые крыла,
Встречала зори у причала.

Как верила в счастливый час:
Подашь сигнал в окно легонько!
Ночами не смыкала глаз,
С тоскою речь ведя тихонько.

Как всё мечтала - задушу
В объятьях чувств, безмерно крепких!
Пусть перед Богом согрешу,
Перед любовью откровенна.

Но ты пришёл, я – холодна,
На сердце ветрено и пусто.
Быть может, долгая зима
Убила пламенное чувство.

В далеком королевстве, где зима царила девять месяцев в году, жила принцесса Алена. Она была прекрасна, как первый снег, и добра, как весеннее солнце, но сердце её оставалось холодным, как ледяной дворец, в котором она обитала. Её отец, король Борис, сокрушался: "Никто не может растопить лед в её душе! Ни принцы, ни графы, ни сыны рыцарей – все они лишь восхищаются её красотой, но не понимают её грусти."
Алена любила гулять по заснеженным садам дворца, но не среди люда, а под покровом ночи. Однажды, в самую темную и морозную ночь, когда луна пряталась за облаками, она наткнулась на странное зрелище. В центре замерзшего розария, среди голых ветвей, расцветал один-единственный цветок. Он был не похож ни на что, виденное ей прежде – лепестки его отливали серебром и синим льдом, а сердцевина светилась мягким, золотистым светом.
Завороженная, Алена прикоснулась к цветку. В тот же миг она услышала слабый голос: "Я – Лео, дух замерзшего сада. Проклятие наложено на меня злой колдуньей, и я могу существовать лишь в одну морозную ночь в году, пока не найду истинную любовь."
Алёна каждый год ждала этой ночи. Она приходила в розарий, рассказывая Лео о своей жизни, о своих мечтах, о своей тоске. Она говорила о том, что не хочет титулов и богатств, а лишь понимания и тепла. Лео слушал, и казалось, что с каждым словом принцессы лед вокруг цветка немного тает.
Год за годом их дружба крепла. Алёна приносила Лео истории из мира людей, а Лео показывал ей чудеса замерзшего сада – танцующих снежинок, поющие льдинки, сказочных существ, живущих в хрустальных пещерах. Она влюбилась в его мудрость, его доброту, его печальную красоту.
Но каждый раз, когда рассвет начинал окрашивать небо, Лео слабел, его свет тускнел. "Скоро, скоро я исчезну…" – шептал он.
В одну из таких ночей, когда Лео был особенно слаб, Алена решилась. «Я люблю тебя, Лео,» – призналась она, со слезами на глазах. «Не как принца, не как духа, а как… как частицу моей души.»
В тот же миг, случилось чудо. Цветок Лео засиял ослепительным светом. Старый розарий расцвел буйным цветом, покрылся листьями и тысячами благоухающих роз. А сам Лео преобразился – перед Аленой стоял молодой человек, прекрасный, как утреннее солнце.
Проклятие было снято. Любовь принцессы Алена растопила лед не только в сердце Лео, но и в самом королевстве. Зима отступила, уступив место долгожданной весне.
Король Борис, пораженный чудом, благословил их союз. Алена и Лео правили мудро и справедливо, принося счастье и процветание в свое королевство. И каждый год, в самую морозную ночь, в розарии расцветал один единственный цветок - напоминание о том, что даже в самой холодной зиме, любовь может сотворить чудо.