Прозаические миниатюры

Вот и пришла настоящая зима. Листья дрожат на ветках. Желтые, зеленые листья красиво смотрятся на снегу. А какая прекрасная рябина под снегом. Зима живописна. Снежные дороги. Засмотришься. Ветер, холодно. 30 октября мы вечером ходили пройтись по городу, и в парке гуляли. Так тихо было, спокойно, по-осеннему, без снега. Не было никаких предположений, что завтра все будет иначе. А сегодня морозно. Дети радуются, для них в любую погоду снег - забава. С наступлением зимы приходит и ощущение праздника. Почему, не знаю. Даже если чувствуешь себя неважно, то все равно в душе какая-то радость есть. И эта радость благополучно действует на здоровье. Скоро будут горки делать - детям развлечения. А рядом с детьми и сам душой отдыхаешь.
Пью чай с лимоном, читаю Пушкина. Вот говорят, какая разница, какой был писатель в жизни, главное – это его творчество. Сама жизнь писателя – это да, его личное дело и дело его взаимоотношений с Богом. А вот то, что был ли он христианином или нет, это для меня важно. Пушкина я люблю не только за его творчество. Но и за то, что, несмотря на сложности и некоторые лишения в жизни, он не роптал на Бога, а прошел достойный путь, путь от поэта-бунтаря до поэта-христианина, защитивший честь своей семьи как настоящий мужчина. Будучи при смерти со всеми примирился и всех простил, исповедался и причастился.
Чем отличается русский от европейца? Милосердием. Чем мы русские отличается от других народов? Вера, язык, история и культура. У каждого она своя, а у нас в основе всего всегда было православие.
Культура иностранца воспитывает гедониста. А у нас главное – это спасение души. Поэтому наша русская классическая литература и говорит о спасении, о милосердии, о любви к ближнему. Любовь - это когда душой любишь, она выше страсти, поэтому и принимаешь человека как несовершенного со всеми недостатками.
В ближайшее время буду снова смотреть фильмы и старые и новые. Весну на Заречной улице люблю посмотреть, некоторые другие советские фильмы. В общем сказать, наступают холода и морозы.

*****************

ПОЛНЫЙ ЗВЕЗДЕЦ!

*****************

Вот наконец и лето наступило! Ярко светило солнце, ветер пригнал откуда-то с юга массы горячего воздуха.
И все деревья сразу же покрылись листьями. В них весело защебетали птицы. А вскоре на старой берёзе появилось гнездо, сделанное из веток, тряпочек, кусочков ваты и прочего мусора.
Большая серая ворона отложила в него яички и уселась на них. С большим достоинством и недоверием она поглядывала на мальчишек и девчонок, что играли во дворе.
–Интересно, а когда воронята у неё появятся?–спросил ребят мальчик Петя Презерман, пацан лет десяти, что стоял под деревом и смотрел, как ребята постарше гоняют туда-сюда мяч.
Он только что выбежал из-за стола во двор, наскоро поцеловав любимую бабушку в морщинистую щеку.
–Ох, презик, отстань ты от нас!–закричали ребята.–Не отвлекай, видишь, мы никак не можем гол забить.
И в самом деле, не получалось им забить гол в ворота, сделанные из старого кирпича и пустой консервной банки. На воротах стоял местный чемпион Мишка Задрыга. Он всё готов был сделать, чтобы гол не пропустить. Для этого он даже смело падал на асфальт, ловя мяч. В результате весь живот, колени и даже кепка были у него в пыли. На колени он примотал скотчем какие-то тряпки, так что ноги и штаны были целыми, а руки защищали спортивные перчатки. Если ты подумал, что фамилия Задрыга у него настоящая, то ты ошибся. На самом деле фамилия у него была Ершов, а Задрыга-прозвище. А прозвали его так за привычку постоянно дрыгать правой ногой. Стоит и дрыгает, как будто ему ногу сводит, или собирается он, ногой помахав, кого-нибудь пнуть под зад.
Иногда он и в самом деле давал поджопник кому-нибудь, кто рядом стоял. Старшим ребятам он, конечно, такого не делал, но мелким часто попадало от него. Поэтому малыши не любили с ним водиться. И Петька тоже не любил.
Ну вот постоял он, постоял, посмотрел, как старшие играют и решил дальше пойти. Далеко уйти ему не удалось: к нему тотчас подбежал дворовый кот Рыжик. Петька при случае всегда угощал его кусочком колбаски или рыбьей головой. Поэтому Рыжик его по-своему любил и уважал. Как увидит Петьку, так сразу и бежит к нему поласкаться. И сейчас Рыжик стал тереться о Петькины ноги.
–Рыжик, да ну тебя, отстань ты от меня! Нет у меня ничего, нет и всё. Ты что, не понимаешь что ли?!
Кот умильно смотрел на Петьку, жмурясь от яркого солнца и шевеля хвостом.
Петька взял кота на руки и прижал к груди. Вся его футболка тут же украсилась рыжими волосами.
–Футы-нуты, ножки гнуты! Да ты весь лезешь! Смотри, что ты наделал: ты же мне всю футболку испачкал. Теперь меня бабушка ругать будет. Эх, ты, чучело рыжее!
Тут Петьке в голову пришла интересная мысль: а не посадить ли Рыжика на дерево. А что, залезет он на него и посмотрит, что там в гнезде делается, скоро ли птенчики вылупятся.
Взял он кота в охапку и потащил к дереву. Кот недоумённо посмотрел на Петьку, как бы не понимая, что от него друг хочет. Петька поднатужился и подсадил кота на ствол, а потом ещё и подпихнул его под зад, типа, давай, Рыжик, лезь в высоту. Ждёт тебя там сюрприз.
–Ну ты и здоровенный вообще стал, Рыжик, килограмм, наверное, восемь весишь!–проворчал Петька.–Прямо рыжий бегемот какой-то. Лезь давай, лезь!
Рыжик весь собрался, крепко вцепился когтями в кору и стал довольно быстро лезть вверх. По мере того, как он поднимался, ворона смотрела на кота всё более подозрительно.
Коту, видимо, и самому захотелось добраться до гнезда, поэтому он лез и лез вверх.
В конце-концов вороне надоело наблюдать, как какое-то незваное рыжее чудовище пытается добраться до её гнезда. Она вылетела и громко закаркала. Рыжик уши прижал, наблюдая за вороной. Следить ему было трудно, ведь он брюхом плотно прижимался к стволу и не мог вертеть головой. А ворона как будто это поняла и стала подлетать к нему всё ближе и ближе. Наконец, она спикировала прямо на кота и со всей своей немалой силой долбанула его по голове!
Рыжик взвизгнул от боли и попытался схватить ворону правой лапой, но промахнулся. Левая лапа у него заскользила по стволу, и Рыжик упал на землю. Удивительно, но в воздухе ему удалось перевернуться и упал он удачно: прямо на все четыре лапы упал.
Не обращая никакого внимания на Петьку, Рыжик побежал прятаться под ближайшую машину.
–Рыжик, рыжуленька, с тобой всё нормально? Ты не ушибся там?–жалостливо спросил Петька, присев на корточки и пытаясь разглядеть кота в темноте.
Кот тяжело дышал, закрыв глаза. Было видно, что ему тяжело досталось. Потом он отвернулся от Петьки и стал лизать лапку.
–Так ты и разговаривать со мной не хочешь?–обиделся Петька.–Ну и чёрт тогда с тобой, бегемотище!
Петька встал, отряхнул пыль с колен и стал думать, что ему делать дальше.


Чуть поодаль на великах и самокатах катались ребята.
Недавно во дворе гастарбайтеры из Средней Азии уложили новый асфальт. Он жирно блестел под яркими солнечными лучами и казался чёрной дорогой или озером. Вот по нему они и катались, весело шурша шинами.
Петька подошёл к ребятам и опять спросил:
–Эй, пацаны, кто знает, когда птенцы вылупятся?
На что получил скорый ответ:
–Петька, отстань ты, нахрен! Не видишь что ли, у нас соревнование. Мы чемпиона выбираем и никак не можем решить, кому первое место присудить. Машка Сорокина на велике быстрее всех была, а Колька Сидоркин на самокате.
–Гы, дураки вы все!–засмеялся Петька.–Как говорит мой батя: "Тоже мне блином Ньютона!" Машка чемпион среди велосипедистов, а Колька среди самокатчиков! И все свободны!
–Чё ты сказал? А ну повтори! Какой ещё такой блином нютона?! Щас ты сам у нас блин схлопочешь!–обиделись ребята.
Сашка Растудыкин с 9-й квартиры попытался было схватить Петьку за рубашку, но не смог. Петька, предчувствуя что-то такое, ловко вывернулся и отскочил в сторону. Ребята махнули на него рукой и не стали связываться.
Тогда Петька вздохнул и пошёл дальше. На встречу ему ехала на велосипеде Милана Курочкина, по прозвищу Фифа Заморская. Она жила в другом городе и приезжала в гости к бабушке и дедушке на лето. Обычно она жила два месяца, а в начале августа за ней приезжала мама.
Она держала себя несколько особняком. Ей недавно исполнилось 12 лет, и она считала себя взрослой барышней. С ребятами местными играть не любила. Вот и сейчас она каталась в гордом одиночестве на красивом ярко-красном китайском велике.
Петька подошёл к ней и совсем было уже хотел задать свой коронный вопрос про птенчиков, как она его перебила, гордо заявив:
–Петька, отвали! Не приставай, малявка, мне не с руки с тобой вообще общаться. Я ДЕВУШКА, а ты...малявка!
На это Петька сразу и не нашёлся что ответить.
–Девушка она. Хм, что бы это значило?–подумал Петька, шмыгнув носом.–Не пизди мне тут, девушка она. Видали такую девушку на обочине без трусов. Батя говорил, что нынче все девушки шлюхи и эти, как их...ДАВАЛКИ! Вот!
Услышав такие слова, Милана покраснела и заорала:
–Петька, ну ты и гад, я щас бабушке всё расскажу, что ты обзываешься! Вот она тебе задаст!
Петька обрадовался, что сумел Фифу разозлить, и стал прыгать на одной ноге и орать:
–Давалка, давалка, Миланка ДАВАЛКА и...ШЛЮХА!
Услышав, как Петька обзывает Миланку, ребята засмеялись и стали показывать на неё пальцем.
Миланка бросила велосипед и в слезах побежала домой.
Петька слегка струхнул, он ещё никогда не доводил до слёз Фифу и не знал, что из этого может выйти, поэтому он решил от греха подальше убежать куда-нибудь.
На конце улицы, почти у самого леса, недавно построили новый стадион с железными воротами и с настоящей сеткой. Пока он был новым, ЖКО тщательно следило за порядком: запирало вход на стадион на большой блестящий замок, подметало поле, убирало пустые бутылки из под пива и окурки, что бросали зрители, да и участники футбольных матчей тут и там.
Петька обошёл пустой стадион, подёргал замок, потом подышал на него. Обычно от этого он покрывался влажным туманом, который потом медленно таял, но сейчас почему-то ничего не получилось.
Петька вздохнул и пошел к маленькому пруду, который местные прозвали Конским. Вполне возможно, что в стародавние времена в нём купали крестьяне коней, но сейчас коней в округе и днём с огнём было не сыскать, одни только машины заполняли дворы.
На берегу пруда сидел с удочкой местный
бомж по прозвищу Дядя Гадя, полный лысоватый мужик лет пятидесяти в черных спортивных штанах со вздувшимися коленками и в драной футболке с надписью: НЕ ВЛЕЗАЙ–УБЬЁТ на груди и с изображением голого черепа с ножом в зубах на спине! Трудно сказать, почему его так прозвали, но кличка прилипла, и мало кто теперь помнил, что когда-то и у него было имя и даже фамилия. И работал он стоматологом в местной больнице.
Если бы кому-нибудь в голову пришла странная мысль спросить его, а как твоя настоящая фамилия, то он бы и не нашёл, что ответить.
Была, да сплыла, чё тут вспоминать–то.

Дядя Гадя сидел на большом валуне, дымя папироской. На его небритом отудловатом лице играла довольная улыбка. Изредка он дёргал удочку, поплавок выпрыгивал из воды, дядя Гадя ловко ловил крючок с извивающимся червяком, зачем-то плевал на него, а потом снова закидывал удочку в воду. В воде испуганно метались головастики, прячась в камышах. Почти у самого берега, с другой стороны пруда, деловито сновали две утки. Они что-то выискивали, ныряя с головой в воду. Местные любили их подкармливать. Куски хлеба часто тонули, опускаясь на дно пруда. Вот и пища малькам и более крупной рыбе. Удивительно, но в таком маленьком водоёме водились довольно большие караси и ерши. Как они туда попали-Бог весть. Местные любили в нём рыбку половить, отдохнуть с бутылочкой пива на берегу, поболтать о том о сём.
Сегодня Дядя Гадя ловил рыбу в гордом одиночестве. Петька тихо подошёл к нему со спины и втянул воздух носом. На него пахнуло тяжёлым запахом давно не мытого мужского тела: кислым потом, табаком и ещё чем-то неприятно знакомым.
Тут у Петьки зачесалось в носу, он не удержался и чихнул. Дядя Гадя вздрогнул и обернулся.
–Вот зараза, Петька, это ты? Ну ты меня и напугал. Я чуть удочку не выронил в воду. А вот выронил бы, так ты бы и полез её доставать. Ты что там задумал? Подкрался тут со спины, как охотник на медведя или мент на бомжа. И ещё палку где-то нашел. Петька, ты что решил меня этой дубиной по башке ёбнуть?!–заржал Дядя Гадя.–А ещё друг называется.
–Да это я так, ничего...просто пришёл проведать и спросить как дела!–ответил Петька, смущаясь. Этим летом дед подарил ему перочинный ножик. И теперь Петька с большим энтузиазмом вырезал из прутьев палочки для прогулок. Вырежет и подарит кому-нибудь на память. Да не просто вырежет, а покроет узором сверху донизу. Художественная вещь получалась.
Первую тросточку Петька подарил деду, вторую бабушке, а третью решил подарить старому другу. Вырезал он палку и спрятал в кустах на берегу пруда. А то ведь увидит кто и привет-свистнет сразу же.
–Дядя Гадя, дарю тебе подарок: тросточку для прогулок в лесу!–торжественно заявил Петька и протянул бомжу изукрашенную резьбой палку.
–Ну надо же, какая красота!–удивился Дядя Гадя.–Да ты прямо художник, Петька, мастер народного промысла. Да, давно мне никто таких ценных подарков не дарил. Не забыл ты друга, Петька, молодец, чё!
Тут Дядя Гадя глубоко вздохнул и смахнул непрошенную слезу рукой.
–Садись Петька, на вот тебе удочку. Крепче только её держи, не вырони. Заслужил. Такой подарок старому другу отвалил. Я у тебя теперь в долгу, Петька.
Потом он встал и взял палку в руку. Дурачась, он прошёлся по берегу, махая тросточкой.
–Да я теперь с ней прямо джентельмен английский, Шерлок Холмс! Не хватает только котелка или цилиндра. Петька, ты знаешь, кто такой джентельмен?
–Неа, не знаю. Зато я знаю, кто такой Шерлок Холмс. Это сыщик. Я кино про него видел. Классная вещь, Дядя Гадя.
–Не то слово, Петька. Супер вещь! Вот вырастешь и сам прочитаешь рассказы про Шерлока Холмса. Очень они интересные!
Тут Дядя Гадя вздохнул и снова сел на валун.
–Дядя Гадя, а можно у тебя спросить?–поинтересовался Петька, передавая удочку другу.–
Мы тут с ребятами спорили, есть ли Дед Мороз на самом деле. Кое-кто считает, что есть. Вот Генка Клюшкин с 5-й квартиры говорит, что в прошлом году его с Новым Годом поздравляли настоящий Дед Мороз и Снегурочка. Он уже спать совсем собрался, даже зубы почистил, как в дверь позвонили. Мать с отцом сразу засуетились, загадочно перемигнулись и бросились дверь открывать.
И в комнату ввалился Дед Мороз, а за ним и Снегурочка с мешком в руке. Генка его от неожиданности даже испугался. Он совсем не похож был на Деда Мороза, который нарисован на бутылке с Кока-Колой. Там он в красном тулупе и в очках. И поясом подпоясан с пряжкой. А этот был в синем тулупе и валенках, да большая длинная борода до пояса. И очков не было. Генка его спросил, а где у Вас, Дедушка, очки, так тот усмехнулся и сказал, что потерял и очки сегодня и мешок с подарками. Тут Генка захотел было заплакать от огорчения и уткнулся маме в живот, как Дед Мороз хрипло засмеялся и сказал, что пошутил, подозрительно икнув при этом. Снегурочка толкнула Деда Мороза в бок и принялась успокаивать Генку, гладя его морщинистой рукой по голове. Тут отец тайком передал Деду Морозу подарок для Генки. Подарок был спрятан в мешок, а потом торжественно вытащен и вручен Генке. Потом Генка рассказал Деду Морозу и Снегурочке новогодний стишок, отец его сфотографировал с гостями, и Генка убежал к себе в комнату подарок рассматривать. Что потом было, Генка не рассказывал. Но думаю, что ничего интересного. А я вот почему-то думаю, что нет никакого Деда Мороза. 3,14здёжь всё это, любят взрослые детей обманывать. Не верю я им. Тебе вот верю, ты мой настоящий друг. Что скажешь?
Дядя Гадя внимательно выслушал Петьку, потом вздохнул.
–Знаешь, Петька, не знаю я, есть настоящий Дед Мороз или нет, я с ним не встречался даже в детстве, но думаю, что должен быть! Обязательно должен! Пока человек верит в Чудо, он счастлив, он верит в лучшее в жизни, а перестанет в Чудо верить-жизнь его станет пустой и скучной! А уж есть он или нет его-сам решай, на это у тебя голова есть, вон она какая у тебя большая и ушастая.
Дядя Гадя ласкоо потрепал Петьку по голове, взъерошив давно нестриженные волосы.
–Дядя Гадя, а у меня ещё вопрос есть!–усмехнулся Петька.
–Ну у нас сегодня день вопросов и ответов!–засмеялся Дядя Гадя.–Валяй, Петька, задавай свои вопросы, чё там тебе спать не даёт спокойно.
–А кто такие...Бляди и Шлюхи?!
От неожиданности Дядя Гадя даже поперхнулся и заржал, выронив удочку. Она совсем было уже упала в пруд, но ему ногой удалось придавить её конец.
–Ну, Петька, ты даёшь. Откуда ты такие слова-то узнал, от кого слышал?
–Да батя как-то ругался на кого-то. Я так понял, что это какие-то нехорошие тётеньки.
–Ну правильно ты понял, чё. Когда-то в далёкие времена блядями называли женщин, которые искали себе мужей. С одним поживёт она, не понравится, так она к другому пойдёт. Разборчивые больно! Одно слово–бляди! Вообще-то не так и просто найти свою половинку, Петька. Я вот искал, искал, да так и не нашёл в итоге. Один жизнь прожил без жены, без детей. Эх, Петька. Жизнь прожить-не поле перейти!
–А кто тогда шлюхи?
–Ну шлюхи...Шлюхи вообще-то это развратные, распущенные женщины. От нечего делать, от дурости и скуки они вступают в интимные отношения с мужчинами. И сами потом себе не могут они объяснить, зачем они это делают. Ты вообще–то знаешь, что такое интимные отношения?
–Неа, не знаю.
–Ну вот, значит ты ещё мал, Петька. С возрастом сам узнаешь. Блин, устал я на твои вопросы отвечать. Заговорил ты меня, честное слово. И вообще мне кажется, что ты меня не просто так спрашиваешь, не из праздного любопытства. Скорее всего ты кого-то обозвал такими словами. А ну, признавайся, Петька!
–Ага, обозвал Миланку, девчонку одну. Сам не знаю и зачем так сказал. Она побежала бабушке на меня жаловаться!
–Н-да, зря ты так сказал, Петька, ой зря! Вот уж точно–язык враг мой! Слова эти грубые, обидные. Смотри, влетит тебе по первое число. Получишь ты, Петька, ремня хорошего, чует моё сердце.
–Неа, не получу. Меня бабушка только поругает если и в угол носом на полчаса, да ещё спать рано положит. И то не факт.
–А дед?
–А дед постращает, да и всё. Он меня любит. Я у него единственный внук!
Тут поплавок дёрнулся и исчез в воде.
–Ур-ра! Клюёт!–закричал Петька и вскочил на ноги.–Дядя Гадя, тащи рыбу-то, тащи, а то соскользнёт!
–И в самом деле клюёт!–обрадовался Дядя Гадя.–Ты, Петька, не кричи мне тут в ухо. Прямо оглохнуть можно. У тебя не голос, а труба иерихонская!
Он потянул удочку и вытащил окунька величиной с ладонь.
Тут же из кустов выбежал уже знакомый нам кот Рыжик и стал тереться об ноги Дяди Гади, прося поделиться уловом.
–Ага, Рыжик, это ты. Вижу, что жив–здоров. Это хорошо!–обрадовался Петька и протянул руку, чтобы погладить кота по голове, но кот зашипел и попытался цапнуть Петьку за руку.
Было видно, что он ещё на забыл своё давешнее приключение и затаил на Петьку обиду.
Петька надулся было на Рыжика, но потом решил вида не показывать, а то ещё Дядя Гадя станет расспрашивать, что это кот на Петьку обиделся, а рассказывать ему о этом не очень-то и хотелось.
Дядя Гадя снял с крючка окунька и бросил его Рыжику. Тот его мгновенно схватил за голову и, довольно урча, утащил в кусты, где и принялся с удовольствием грызть. Только чешуя во все стороны полетела!
Дядя Гадя достал из консервной банки, спрятанной среди камышей в тени, толстого червяка и ловко насадил его на крючок. Червяк стал бешено извиваться, пытаясь освободиться.
–Блин, бедный червяк. Ему же больно!–воскликнул Петька.
–Надо думать, не сладко ему, хотя...У червяков вроде и мозгов нет, так что болеть там особенно и нечему,- заметил Дядя Гадя.
–Как это нечему болеть, ты посмотри, как он извивался. Ясен пень, что ему больно было,–заныл Петька.
–Петька, кончай хернёй маяться! Что это такое вообще: червяка он пожалел. Я вижу, что тебе точно нечего делать, вот и лезет тебе хня всякая в голову. Червяк для того и живёт на свете, чтобы рыболов его из земли выкопал, в банку положил, да в качестве приманки и использовал,–рассудил Дядя Гадя.
–Вот, если по–взрослому порассуждать, то, если кого и стоит пожалеть, то это телят, да поросят с курами. Им бы на лужайке прыгать и травку щипать, а их на фермах держат в темноте и тесноте. Правда их кормят и поят, но настоящей жизни они не видят до самой смерти. А потом из них сделают колбасу или сосиски.
Дядя Гадя лукаво посмотрел на Петьку.
Петька внимательно слушал друга и у него постепенно портилось настроение.
–Петька, ты любишь сосиски-то?
–Конечно, люблю. Кто же их не любит.
–Ну вот, а ты какого-то червяка пожалел. Петька, шёл бы ты чем-нибудь полезным занялся. В лесу у нас, говорят, много черники уродилось. Вот и сходил бы ты с друзьями в лес, набрал бы черники баночку. Придёшь домой, поставишь на стол, бабушка так и обомлеет, обрадуется, что внук-то у неё добытчиком стал. В семью добро несёт, а не из семьи. Молока в тарелку нальёт, насыплет черники, даст тебе кусок булки. И вперёд! Вкуснятина! Любил я это дело, Петька,–мечтательно заметил Дядя Гадя.
–Какое дело, Дядя Гадя?–спросил Петька.
–Как какое? Чернику любил я есть с молоком, вот какое. У меня тоже бабушка была. И меня она тоже очень любила,–вздохнул Дядя Гадя.
–Мне бабушка строго–настрого запретила в лес одному ходить,–заметил Петька,–ещё там потеряюсь. Хоть он и недалеко от нашего дома, а всё-таки. А друзья за ягодами не пойдут, им бы только в футбол играть. А вот если я не послушаюсь, то ты знаешь, что мне будет?!
–Что?!–Дядя Гадя округлил глаза и надул щёки, пытаясь скрыть улыбку.
–Будет мне тогда...ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ!
–Ах-ха-ха! Держите меня трое, ну, Петька, ну ты меня и насмешил,–заржал Дядя Гадя,–такое нарочно не придумаешь, ей Богу! Полный...ПИ-ПИ-ЗДЕЦ!
Как только Дядя Гадя пытался ещё раз произнести слово ПИЗДЕЦ, его охватывали какие-то колики, дыхание прерывалось. Он даже икать стал.
И Петька, глядя на друга, тоже стал смеяться. И чем больше они смеялись, тем труднее им было остановиться. Вроде они уже и успокаивались, как кто-то снова пытался произнести слово ПИЗДЕЦ. И всё начиналось с начала.
Но всему приходит в этой жизни конец. Дядя Гадя, отсмеявшись, вытер от слёз глаза и посмотрел на Петьку.
–Ну, Петька, спасибо тебе за доставленное удовольствие. Давно я так не смеялся, честное слово. Я прямо помолодел лет на десять!–выдохнул Дядя Гадя.–Мы так с тобой громко ржали, что всю рыбу, надо думать, распугали. Я ещё посижу, может ещё какая-нибудь дурёха клюнет, а ты иди домой. Солнце уже высоко, время обеда. Бабушка тебя ищет, наверное.
–И правда, поздно уже. Побегу домой, а то и в самом деле от бабушки влетит. Она не любит, когда я на обед опаздываю. Вот опоздаю и будет мне тогда...ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ!

Петька бежал и слышал, как за спиной давился смехом его друг, без конца повторяя:

–ПОЛНЫЙ ПИЗДЕЦ! Аха-ха! Б-бу-дет...полный пи-пи-здец!

(конец)

03.08.2020.

Однажды Ленин, Сталин и Троцкий решили пойти на рыбалку. Ленин приехал на "Роллс-Ройсе," Троцкий на персональном поезде, а товарищ Сталин на деревенской подводе с кучером армянином по фамилии Хачикян.
Сидели они уже целый час, рыба не ловилась.Тогда Ленин и Троцкий пошептались и удалились вместе в кусты!
Товарищ Сталин сидел, сурово сдвинув чёрные брови, и слушал, как в кустах что-то двигалось, пыхтело и тяжело вздыхало. Изредка даже доносились какие-то всхлипы и взвизгивания.
"Сон разума рождает Чудовищ!"-подумал товарищ Сталин.Тут у него клюнуло и он с большим трудом вытащил на берег огромную рыбину. Тяжело дыша, она неподвижно лежала на берегу, изо рта у неё торчал не крючок, а пятиконечная звезда.
"А вот и Чудовище!"-подумал Сталин и стукнул её по голове камнем.

28.07.2020

В опале трудно выйти сухим из воды, когда волны осуждения и клеветы готовы захлестнуть с головой. Тебя выставляют виноватым, даже если истина где-то далеко, затерянная в лабиринте слухов и домыслов. Но именно в такие моменты проверяется истинная сила духа, способность сохранить достоинство, когда всё вокруг кричит о твоей вине.

Нелегко сохранять спокойствие, когда тебя тянут вниз, когда каждая ошибка, каждый неверный шаг становятся поводом для громких обвинений. В такие минуты особенно остро чувствуется одиночество, ведь те, кто еще вчера был рядом, сегодня могут отвернуться, боясь быть запятнанными твоим "позором". Но именно этот кризис может стать катализатором для внутреннего роста, для переосмысления ценностей и обретения новой, более глубокой мудрости.

Важно помнить, что опала — это не приговор, а испытание. Это возможность взглянуть на себя со стороны, увидеть свои слабости и сильные стороны, научиться отличать друзей от тех, кто просто искал выгоды. В этой буре можно найти опору внутри себя, обрести стойкость, которая поможет выстоять и выйти из воды, пусть и мокрым, но не сломленным.

Иногда, чтобы не утонуть, нужно принять течение, позволить воде омыть тебя, а затем, набравшись сил, вновь найти точку опоры. Не борьба против всего мира, а мудрое противостояние, умение маневрировать, искать лазейки, сохраняя при этом внутренний стержень — вот что помогает пройти через самые сложные испытания.

Когда всё вокруг рушится, когда кажется, что нет выхода, следует искать свет в самом себе. Вспомнить свои достижения, свои добрые дела, свои намерения. И понять, что истинная ценность человека не в том, как его оценивают другие, а в том, кем он является на самом деле, в глубине своей души.

Опала может стать тем горнилом, в котором закаляется сталь характера. Выйдя из нее, человек становится сильнее, мудрее, и, возможно, обретает новое понимание жизни, где истинное достоинство ценится гораздо выше мимолетной славы или благосклонности толпы.

«Жить за двоих» (повесть)
Глава I. Тьма не бывает вечной
Когда она улыбалась, казалось, в комнате включался свет. И это до сих пор звучит как нелепость: как может зависеть свет от одного человека? Но тогда это было правдой. Её улыбка словно держала на себе целый мир — тонкой, почти невидимой нитью. Стоило ей дрогнуть — и всё вокруг теряло очертания, становилось серым, далёким и чужим.
Даже привычные звуки будто гасли: скрип половиц, шорох ветра за окном, тихий гул улицы — всё стихало, и в этой глухой тишине особенно ясно слышалось, как что‑то внутри надламывается. Боль вырывалась наружу, обнажая чувства, и в эти тяжёлые минуты рюмка водки, гитара и песня спасали от дикой муки беспомощности.
Я ждал её каждый день. После тяжёлого ранения я не мог ходить, и она приносила мне хлеб, молоко, кофе, сигареты — что‑нибудь ещё по мелочи. Мне даже не важно было, что именно: главное — увидеть свет её глаз, поймать её милую улыбку. Она касалась моей одинокой, израненной души, согревала усталое от потерь сердце.
Если оглядываться дальше, только на передовой, среди братьев, я впервые по‑настоящему чувствовал себя нужным. До этого была совсем другая тишина — та, что я знал по детскому дому. Там безмолвие ощущалось как наказание: оно означало, что на тебя никто не смотрит, что ты никому не нужен. Здесь тишина стала иной: она означала, что кто‑то прикрывает твой фланг. Кто‑то молча протянул кусок хлеба. Кто‑то прикрыл, когда я под пулями рвался в бой. Там, среди братьев, не говорили про «нужность». Но я улавливал её в каждом жесте, как чувствуют тепло от печки, когда пальцы уже не гнутся от холода. И этого было достаточно. Хотя, оглядываясь назад, понимаю: этого было мало. Но всё это было бесценным.
Потом всё смешалось: госпиталь, ожидание, долгие дни, когда каждый час тянулся, как вечность. И вдруг всё оборвалось в один миг, будто кто‑то задул свечу, и мир стал чёрным, беззвучным, пустым. Но тьма не бывает вечной. Кто‑то согрел добрым словом, кто‑то молча протянул руку, а кто‑то твёрдо наставил — не для похвалы, а чтобы удержать на краю. Господь слышал мои молитвы и понемногу вытягивал из пропасти.
А потом я увидел Алёнку. В её глазах был тот самый свет, спокойный и настоящий. В нём не было ничего громкого: только надежда, вера и тихая любовь, которые просто держат и не дают сломаться. И я понял: вот ради чего стоит держаться.
Глава II. Одно целое
Снова чувствовалась свежесть воздуха, возвращались оттенки цвета, в голосе слышалась радость. Появилась тяга к жизни: руки вспомнили гантели, захотелось встать на ноги — пусть на протезах, но без коляски.
Всё время крутилась мысль: почему именно сейчас? Может, потому, что впервые за долгое время не чувствовал себя обузой. Или потому, что в её голосе было столько спокойной уверенности, будто она заранее знала: я смогу. А может, просто пришло время, когда боль перестала быть главным чувством, и на её место пробралось другое — желание жить.
По утрам хотелось быстрее проснуться, чтобы не дать тишине снова стать наказанием. Открывал шторы, делал зарядку, хватался за любое дело — лишь бы день стал настоящим. Вскоре сдал на права и стал ходить в бассейн, заново учился шагать на протезах. А главным во всём этом оставалось ожидание встречи со своим лучиком света: он делал все эти шаги осмысленными.
Однажды на мой день рождения Алёнка испекла торт и зажгла свечи. Пламя дрожало от сквозняка, но не сдавалось, и в этом дрожащем свете комната казалась особенно тёплой. Мы смеялись и болтали весь вечер, и мне казалось, что мир снова начал оставлять свои отсветы — только теперь они были не на мокром асфальте и не на стекле, а на её улыбке, на её руках, на этом маленьком празднике, который она для меня устроила.
В тот день я впервые коснулся её руки. Она посмотрела на меня нежно, и что‑то внутри перевернулось: я вдруг понял, что свет может быть не только надеждой, но и домом.
К концу вечера достал орден Мужества. Холодный металл лёг на ладонь, будто снова принёс с собой тот ледяной воздух боя. Рассказал Алёнке про тот страшный день, не сглаживая углов. А потом мы молча выпили за тех, кто не вернулся.
В наших глазах стояли слёзы — и в этих слезах отражался тот самый свет, который делает чувства чем‑то большим, чем простая привязанность. Между нами возникла невидимая связь: будто все отсветы мгновений, все тихие слова и взгляды наконец сложились в одно целое.



В тот вечер она осталась у меня. Целовал её жадно, будто боялся, что всё это исчезнет, будто если отпущу хоть на миг — и этот свет погаснет. Чувствовал вкус её губ, запах волос, и вдруг понял: я не просто дышу. Я снова живу.
Глава III. Почему я?
Утром меня разбудил запах кофе и блинчиков. Я лежал и слушал эту нелепую, бодрую мелодию по радио. И вдруг заметил, как спокойно поднимается и опускается грудь: я не задерживал дыхание от напряжения, не сжимался от каждого звука. Впервые за долгое время не пытался ничего заглушить, не считал минуты до конца дня.
Алёнка принесла завтрак, поцеловала, улыбнулась и убежала. А я лежал, чувствуя, как тепло медленно заполняет комнату — и меня, — и думал: за что мне это тихое счастье?
Невольно вспомнилось, как я увидел Алёнку впервые. Она стояла в дверях, и даже в сером больничном коридоре будто стало светлее. Помню, всё думал тогда: почему из всех голосов я услышал именно её? А теперь понял: потому что в её голосе не было жалости. В нём была тишина — такая, что не давит, а укутывает, как детское одеяло, хранящее близкое сердцу тепло.
Позже я узнал: она уже две недели ухаживала за мной как сестра милосердия. А я всё это время был без сознания — и ничего не помнил. Так и завязалась наша дружба: не с громких слов и не с красивых встреч, а с тишины у кровати. После выписки началась реабилитация, и Алёнка стала приходить ко мне домой. И эта тишина наконец обрела голос. Сегодня он звучал так широко и ярко, что не оставлял места ни тоске, ни печали.
Мы стали жить вместе. Через три месяца Алёнка представила меня родителям. Честно, я боялся. Страх был такой, будто снова вышел на край — только теперь оружием были не пули, а чужие взгляды, это немое «а вдруг не подойду». Но встреча оказалась тёплой и доброй, и в этом тепле я вдруг понял: меня принимают не как героя и не как пациента, а просто как человека, который любит их дочь.
А через полгода мы повенчались, родился сын, и я назвал его Иваном. Не ради пафоса, а просто потому, что это имя звучит твёрдо, по‑русски, и оно принадлежало человеку, который однажды не отпустил мою руку.
Когда Иван подрастёт, мы сходим к могиле. Я расскажу ему всё: и про бой, и про то, как брат хрипел, но тянул меня дальше. И пусть это будет не торжественная речь, а честный рассказ отца. Потому что долг мой простой: жить достойно и вырастить сына человеком, который не станет прятаться от правды.

Мысль 2
Дружба

За все 32 года жизни у меня было всего три друга. Пара знакомых, которые могли бы стать друзьями, но не стали. Не потому, что я не хотел или они. На то были свои причины, неизвестные мне.

Друг Руслан. Я в 7 лет поехал в деревню где-то в дремучих лесах Ленинградской области. Наши дома были на полуострове, который был окружён рекой.
Познакомились мы странно и весело. Установил пост с шлагбаумом в виде палки и за символическую плату в виде листиков пропускал всех, коим был лишь Руслан. Вот такое знакомство.
Это было одно из лучших отрезков времени моей начинающейся жизни. Как оказалось. Мы бегали вокруг работающей лесопилки, катались на лодке, игрались в игрушки, сидели в кабинах старых лесовозов у той же лесопилки и ещё много чего, что скрыл мой разум за 25 лет.
Перед отъездом из деревни в город мы с Русланом обещали вновь встретиться. Когда — уже не помню. Но, к сожалению, это была наша последняя встреча. Больше я Руслана не видел. Это я не приехал. Прости, Руслан. Ты стал мне другом пусть на короткое, но счастливое время.

Друг Стасик. Стасик был другом с раннего детства и по 5-й класс. Жил в том же доме, что и я. Если честно, то не помню, как мы с ним познакомились.
Всевозможные игры во дворе, летние гулянки до поздна, зимой — снег.
Были ссоры, мир. Драки и веселье.
Перед 5-м классом мне позволили завести кошку. Подобрали с улицы. Бэся. Она была пушистая и добрая кошка. Каждое утро будила, забираясь на грудь и мурча.
Была она у нас недолго, месяца три. Гуляла она на улице.
31 августа, перед школой, как обычно, гулял во дворе. Бэся пробежала мимо меня в сторону туда, где она и не гуляла никогда. Чувство тревоги закралось в голову на мгновение, но я не придал этому значения. Бэся домой в тот день не пришла. Как и на следующий.
Число, когда я искал Бэсю, не помню. Помню, что пришёл со школы, помню дождь, что как будто лил слёзы почему-то. В поисках я не заметил, как подошёл Стас.
— Привет.
— Привет. Я уезжаю сегодня.
— Да, а куда?
— В Белоруссию. Часа в 3 уезжаем.
Я только спросил: «Ты не видел кошку?»
В тот день я потерял больше чем кошку.

Спустя пару лет от одного парня я узнал, что они подобрали котёнка с улицы, который ложится на грудь и мурлычет.
Со Стасом увиделись только в 2025 году в соцсети. Общение было скомканное и какое-то, как будто… ненужное?

Друг Л. С Л. мы были родственниками. Очень дальними родственниками. Не помню, когда мы стали дружить. Наверное, с самого раннего возраста. Пошли в одну школу, но в параллели. Со 2-го класса общения стало больше. И мы стали чаще видеться. Наверное, за три месяца летних каникул не наберётся и недели, что мы не общались. В каникулы, выходные. Играли, гуляли. И казалось, так будет всегда?
В 3-м классе Л. переехала (да, это девочка:)) в другой район города и пошла в другую школу. Но общение не прекратилось.
В 5-м классе отмечали у Л. дома. Поиграли в ПК и пошли гулять.
Этот день стал поворотным в моей жизни. Ну, может, одним из поворотных.
В этот день в школу Л. перешёл парень, родители которого приехали вместе с ним в командировку в наш город. Ему понравилась Л.
Ну, понравилась и понравилась, да? Нет. Он жил в том же дворе, что и Л., где, собственно, мы гуляли с ней.
Почему Л. мне крикнула «Беги!», я понял не сразу. Только когда меня догнали трое парней. Начался разговор за жизнь. Кто я, что я делаю рядом с Л. и т. д. Было ли мне страшно? Я был довольно тихим пацаном, и это могло меня напугать. Но я почему-то не испугался. Побеседовав с Денисом, так звали того влюбчивого парня, узнав, что я вроде как родственник, меня отпустили. Л., к слову, убежала домой.
Так началось это, можно сказать, отдаление. Я приходил так же к Л., но в этот раз на прогулках с нами уже был практически всегда Денис. Л., кажется, не хотела с ним общаться, как я помню с её слов. Может, это был обман. Это я уже никогда не узнаю.
День, когда я услышал этот вопрос, был точно пасмурным. Может, весна. Может, шёл дождь.
«Мне Денис сказал, что ты меня любишь».
Да, это спросила Л. — мой друг, родственница и человек, с которым я общался больше всего в тот период.
Зачем он это сделал, я узнаю позже. Пошутил.
Любил ли я её? Возможно, как друга, сестру, которой у меня не было. Но тот вопрос поразил меня до глубины души. Зародил семя хаоса в моих чувствах и сделал, наверное, меня чуточку несчастней. Душа разрывалась между правильностью и неправильностью. Ну, это потом, а в тот момент после вопроса я сказал: «Нет, конечно!».
Может, это была ошибка с моей стороны, может, хаос закрался из-за этой недосказанности. Надо было ответить по-другому, что-то вроде: «Люблю как сестру». Но слов назад не воротишь. Что было в её голове в тот момент, не прочитаешь. И наше общение стало с того дня меняться.
Нет, оно не прекратилось, но была какая-то недосказанность, что ли.
Денис признался, что соврал, зачем он это сделал — я до сих пор не понимаю. Может, хотел меньше общения Л. со мной. Может, на этот шаг его подтолкнуло что-то другое. Мы это уже никогда не узнаем.
Денис уехал с родителями в новый город, в новую командировку, оставив в нашей жизни частичку хаоса. А мы стали жить дальше.
В 7-м классе у меня обнаружили болезнь. Я стал ездить по больницам, общение с Л. заглохло и свелось к единичным встречам. Наверное, у неё изменился круг общения, меньше стало меня в её жизни.
Эти встречи стали неловкими и каким-то обидным грузом ложились на меня.
В каком это было классе, я не помню, может, в 10-м или 11-м. Мы собрались у нашей родственницы на её день рождения. Посидели и, оставив родственников отмечать, пошли гулять. Я точно знаю дату того дня, но не могу вспомнить год. Я точно помню чувство, когда вроде бы говоришь с близким человеком, а сказать как будто бы нечего. Как будто этот человек стал далёким и незнакомым. Это был последний день нашей с Л. дружбы. Когда мы гуляли в последний раз как раньше. Последний октябрьский день, лета в моей душе.
Формальная галочка «вы друзья» в соцсети делает ли вас друзьями? Мне кажется, нет, даже если вы и были когда-то другом с этим человеком: отдалившись на годы от него, вы получаете пропасть.
Л. в моих друзьях, а последний раз общение было в далёком, вроде, 2013-м. Пара фраз и только. Может, этим постом я отпускаю что-то внутри себя. Или, наоборот, возвращаю обратно то, что исчезло в тот последний октябрьский день нашей дружбы.
Дружбе с Л. посвящены такие стихи, как «Пока, подруга», «Терновый куст» и «Дружбы крепкая».

Ползет по молодой травке букашечка. Какое нам до нее дело? Хорошо, если просто не обратим на нее внимание и пройдем мимо, занятые своими заботами. А то ведь еще возьмем и наступим на хрупкое существо, раздавим его равнодушно И если спросит кто-то, зачем это сделали, то даже и ответа не найдем. Просто раздавили – и все, без всяких целей, без всяких мыслей. Автоматически, по инерции.
Но если приглядеться к букашке внимательней, понаблюдать за ее движениями , за ее жизнью, обнаружишь много удивительного - гармонию, красоту, целеустремленность. И все это в крохотной « козявке»!
А если на минуту остановиться, оторвать глаза от земли и взглянуть на сияющее звездами небо, то и тем более захватит дух от величия представшего перед тобой творения, от непостижимой тайны, которая в нем заключена. И ты начинаешь ощущать, что и эти звезды, и деревья, и букашки, и травинки живут в тебе, а ты – в них. А все мы вместе – часть единого замысла. И в этот миг, с души оковы сбросив, ты устремляешься душой и мыслью туда, где в бесконечности пространства звенит неиссякаемый исток добра и света.

12октября 2005г.

Я стою в саду среди тишины раннего летнего утра и смотрю в небо. Небо – чистое, без единого облачка. Таким был и ты, мой милый Том...
О Том, добрый и преданный друг, спутник, единомышленник! Привет тебе, привет! Я уверен, я знаю что ты сейчас где - то там, в небесах, в иных мирах, в иных пространствах. Ты там, где еще прекрасней, чем здесь, на земле, на которой мы в любви и счастье прожили вместе четыре года.
Все рано или поздно кончается. Но все когда-то и начинается вновь. Ты ушел. Ты покинул меня. Тебя, бездыханного, я бережно отнес на руках в ближайший лесок и со слезами на глазах закопал под раскидистым кленом. Но это только твое тело лежит теперь в сырой земле под холмиком, уложенным камнями, а душа твоя по-прежнему жива. Я знаю, Том, мы когда-нибудь снова встретимся.
Но как мне хочется сейчас услышать вновь твой звонкий лай; как хочется взглянуть в твои глаза, увидеть в них любовь и радость; как хочется тебя погладить по мягкой блестящей шерстке и ощутить тепло твоего тела…
Будь счастлив, Том!

10 июня 2006г.

В маленьком городке с вызывающе скучным названием Обыкновенск, где время, казалось, застыло в вечном послеобеденном солнце, жил человек по имени Прокоп. Прокоп был не просто жителем Обыкновенска, он был его неотъемлемой частью, как старая водонапорная башня на окраине или скрипучие качели в парке. А главной, самой навязчивой частью Обыкновенска, безусловно, были асфальтовые дорожки.

Они были везде: петляли по паркам, обрамляли клумбы с одинаковыми, как по расписанию, цветущими тюльпанами, вели к магазинам, где продавался один и тот же хлеб, и даже служили тротуарами у частных домов. И каждая из этих дорожек, словно живое существо, требовала постоянного внимания.

Прокоп работал в городской службе благоустройства, должность, которую он занимал уже лет тридцать, если не больше. Его работа заключалась в бесконечном ремонте. То яма появится, будто черт ее там выкопал, то трещина расползется, словно паутина, то кусок асфальта отвалится, обнажая серую, пыльную землю.

Каждое утро Прокоп, облаченный в ярко-оранжевый жилет, брал в руки лопату, ведро с горячим битумом и отправлялся на свое бесконечное поле битвы. Его верным спутником был старенький грузовичок, который, кажется, знал дорогу к каждой трещине в городе лучше, чем сам Прокоп.

"Вот тут опять," – вздыхал Прокоп, глядя на очередную расплывшуюся выбоину возле памятника Ленину. – "Не успеешь залатать, как тут же новая появляется. Будто на зло."


Со временем Прокоп перестал удивляться. Он научился чувствовать асфальт, предсказывать его капризы. Казалось, дорога шепчет ему: "Прокоп, тут больно, помоги". И он помогал, замазывал, укатывал, приглаживал. Его руки покрывал вечный слой битума, а в носу навсегда поселился едкий запах разогретой смолы.

Однажды, чиня дорожку возле детской площадки, Прокоп заметил маленькую девочку, которая с любопытством наблюдала за его работой. Она принесла ему яркий пластиковый совочек и предложила помочь.

"Это такая важная работа," – серьезно сказала она. – "Вы делаете город ровным, чтобы никто не спотыкался."

Прокоп улыбнулся. Впервые за долгие годы он почувствовал, что делает что-то по-настоящему значимое. Он взял совочек и, шутя, попытался помочь девочке выровнять маленький участок асфальта.

С тех пор что-то изменилось. Прокоп продолжал свой бесконечный ремонт, но в его работе появилась новая осмысленность. Он уже не просто замазывал дыры, он создавал гладкие, безопасные пути. Он видел, как по этим путям бегают дети, как пожилые люди спокойно идут на прогулку, как велосипедисты уверенно едут, не опасаясь сломать колесо.

Иногда, особенно вечерами, когда город погружался в тишину, Прокоп сидел на скамейке возле отремонтированной дорожки и смотрел на звезды. Он думал о том, что, возможно, бесконечный ремонт – это и есть его предназначение. В мире, где все меняется, дороги остаются, и кто-то должен заботиться о них.

Однажды, когда он уже готовился закончить свой рабочий день, к нему подошел мэр города, человек с гладко выбритой головой и очень важным видом.

"Прокоп," – сказал мэр, – "мы решили, что город нуждается в новом, современном покрытии. Мы будем перестилать все дорожки. Это будет грандиозный проект!"

Прокоп ничего не ответил. Он просто смотрел на свои руки, покрытые битумом, на лопату, его верный инструмент. Он понимал, что его бесконечный ремонт скоро закончится, но вместо него начнется новый, еще более грандиозный. И, возможно, в этом тоже есть своя, неведомая ему, логика.

С тех пор в Обыкновенске начался новый этап. Старый асфальт снимали, укладывали новый, блестящий, идеальный. Жители радовались. А Прокоп? Он ушел на пенсию. Иногда он приходил в парк, садился на скамейку и наблюдал за новыми рабочими, которые так же, как когда-то он, с лопатами и горячим битумом, двигались по бесконечным дорожкам Обыкновенска.

Он знал, что рано или поздно, даже самый новый асфальт начнет трескаться и крошиться. И тогда, кто-нибудь, такой же, как он, Прокоп, снова возьмет в руки лопату, чтобы продолжить бесконечный ремонт. Потому что такова, видимо, судьба асфальтовых дорожек. И тех, кто их любит.

На нервах следуя моде, она проверяла телефон каждые две минуты, будто от этого зависело что-то большее, чем просто очередной лайк. Лента пестрела чужими жизнями, и каждая из них казалась чуть более правильной, чем собственная. Она знала, что это иллюзия, но всё равно ловила себя на том, что сравнивает, примеряет, откладывает в памяти чужие удачи.

Утром — очередной онлайн-курс о том, как стать лучшей версией себя. Днём — встреча, где все делали вид, что всё под контролем. Вечером — разговоры о трендах, о том, что сейчас принято, а что уже вышло из моды. Она умела держать лицо и вовремя поддакивать, но внутри что-то тихо сопротивлялось, устало и настойчиво.

Иногда, оставшись одна, она открывала окно и слушала, как шумит город. Там, внизу, люди тоже куда-то торопились, и это немного успокаивало. Она поняла, что устала не от скорости, а от необходимости постоянно соответствовать чьим-то ожиданиям, даже если эти ожидания никто не озвучивал вслух.

Постепенно она начала позволять себе маленькие отступления: не отвечать сразу, пропускать одну встречу, выбирать вещь, которая ей просто нравилась, а не потому что её показали в чьём-то блоге. Это не было протестом. Это было возвращением к себе, шаг за шагом, медленно и без громких заявлений.

Мода осталась, мода никуда не уходит. Но теперь она смотрела на неё спокойнее, как на погоду за окном — можно учитывать, можно надеть плащ, но не стоит всерьёз думать, что ты управляешь ветром.

Она стала замечать, что утро теперь начинается иначе. Телефон оставался на столе, пока она пила кофе, и это казалось почти роскошью. Лента никуда не исчезла, но перестала быть первой. Иногда она всё ещё заглядывала туда, но уже без того нервного нетерпения, с каким проверяют, не случилось ли чего. Ничего не случалось. И это было приятно.

На работе коллеги продолжали обсуждать, кто что купил и куда поедет летом. Она слушала, иногда отвечала, но больше не чувствовала необходимости вставлять своё мнение, если его не было. Кто-то однажды спросил, почему она стала такой тихой, и она честно сказала, что просто устала говорить ради разговора. Ответа не последовало, но и обиды тоже.

По вечерам она всё чаще оставалась дома. Не из принципа, а потому что здесь было спокойно. Читала, готовила что-то простое, иногда ничем не занималась вовсе. Раньше такое время казалось потерянным, теперь — своим. Она не заполняла каждую паузу, не искала, чем бы ещё быть полезной.

Однажды она поймала себя на том, что не помнит, когда последний раз сравнивала себя с кем-то из ленты. Это не было победой, скорее тихим фактом. Жизнь не стала ярче или успешнее по чужим меркам. Она просто перестала быть чужой.

Мода, тренды, чужие ожидания — всё это осталось где-то рядом, шумело, звало. Но теперь у неё был выбор, идти туда или нет. Чаще всего она не шла. И город за окном шумел уже не тревожно, а просто шумел.

Дружба – это способность понимать друга, видеть его проблемы, сочувствовать, сопереживать, помогать по возможности. Помочь можно и словом. Но словом нужно осторожно пользоваться. Словом можно и убить и разрушить, ввести человека в уныние и отчаяние. Нужно быть внимательным по отношению друг к другу. Люди общаются, словно душа с душою.
Но дело в том, что мало кто кого ценит, потому что не так уж и легко терпеть немощи ближнего. Нет ни желания, ни терпения. Все мы несовершенны. Но если друг оказался двуличным и лицемерным, то стоит ли терпеть человека, который угождает несколько людям одновременно. Сегодня он одно говорит, завтра – другое и для других. Богатство не мешает человеку, когда он не зависит от материальных благ. А бедность, как говорится, не порок. А если он раб своих страстей, любви к красивым женщинам, то стоит только посочувствовать. То же касается и веры. Если человек атеист, то общение возможно о мирском, быте и прочих житейских делах. Но если он в своих беседах позволяет переступать черту и оскорблять, пытаясь сломить веру, сеять сомнения и внушать неуверенность в человеке, всячески задевая, то смысла в дальнейшем разговоре нет. Не лучше ли потратить время на чтение художественной классической литературы.
Раньше легче было. Мы друг другу писали письма, звонили – а это целая романтика. Очередь, время, долгожданные минуты.… И уж тем более в деревнях люди друг друга хорошо знали и про нее и про него, потому что деревня, словно одна общая община. То теперь человек живет сам по себе, порой и не знаешь, кто твой сосед. Да и людей с психическими заболеваниями появилось немало. Поэтому общение в интернете это как общение вслепую, только и приходиться, что надеяться на честность человека, что слова сказанные всерьез, не пустые. Но проверить все равно не проверишь.
Приходиться смиряться с современной жизнью и надеяться, что хороший друг все равно когда-нибудь встретиться на твоем пути.

В суете делай шаг. Не тот, что выведет тебя из толпы, а тот, что углубит твою связь с ней. Шаг осмысленный, выверенный, шаг, который несет в себе зерно понимания. В этой бесконечной гонке, где каждый старается быть первым, часто мы забываем о главном – о сути происходящего. Мы бежим, не видя, куда, хватаем, не зная, зачем. И вот тогда, в самый пик этой суеты, приходит время остановиться.

Остановиться не для того, чтобы сдаться, а чтобы обрести точку опоры. Понять, что истинное движение – это не только скорость, но и направление. В суете легко потерять компас, доверившись лишь инстинкту или чужому примеру. Но шаг, сделанный в моменты замирания, – это шаг, продиктованный сердцем и разумом. Это шаг, который позволяет не просто двигаться вперед, но и чувствовать почву под ногами, ощущать пульс жизни, который бьется и в тебе, и вокруг тебя.

Этот шаг – не побег от реальности, а ее принятие. Он означает признание того, что в хаосе есть своя логика, в шуме – своя мелодия. И когда ты делаешь этот шаг, ты перестаешь быть лишь песчинкой, гонимой ветром. Ты становишься частью целого, обретая силу и гармонию. Ты учишься видеть не только препятствия, но и возможности, не только трудности, но и уроки.

В конечном итоге, в суете делай шаг – это призыв к осознанности. Это напоминание о том, что даже в самых напряженных ситуациях есть место для паузы, для осмысления, для обретения внутренней тишины. Этот шаг позволяет выйти из роли пассивного наблюдателя или испуганного участника событий, превращая тебя в творителя своей судьбы, даже когда кажется, что все вокруг выходит из-под контроля.

Она жила одна. В квартире было тихо, и эта тишина не казалась ей ни чужой, ни враждебной — она давно научилась с ней разговаривать. Но в ноябре тишина становилась другой: в ней появлялся сквозняк из воспоминаний, лёгкий, но ощутимый, как будто ноябрь специально приносил с собой эти едва заметные порывы, чтобы растревожить что-то давно уложенное.

За окном ноябрь навевал грусть. Осенняя промозглая погода цеплялась за карнизы, стучала по крышам и стекала по стёклам мутными дорожками, будто пыталась что-то рассказать — о важном, о былом, о том, что когда-то было слишком острым, чтобы об этом говорить вслух. Ливень шептал на своём языке, и ей казалось, что он говорит именно о её ране — не чтобы растравить, а чтобы напомнить: да, она была, и она до сих пор отзывается, но уже не обжигает, а просто живёт где-то под рёбрами, как память.

Она подошла к окну, приложила ладонь к стеклу — и снова почувствовала, как холод медленно сдаётся под её теплом. Не сразу, не охотно, но сдаётся. И ей вдруг захотелось, чтобы где-то ещё, у кого-то, тоже было чуть теплее. Даже если она не знает, как он живёт. Даже если не знает, один он или нет.

«Люблю тебя и за тебя молюсь, — тихо прошептала она, будто эти слова были не признанием, а оберегом. — Мне всё равно, какое время года».

Ей не нужно было, чтобы время года было правильным. Ей нужно было просто иметь право на эту заботу. И она брала это право — тихо, без спроса, без ожидания ответа. Как ангел, который не ждёт приглашения, а просто тихо входит в спящий дом, садится у двери и шепчет: «Я здесь. Пусть тебе будет спокойно».

«Я ангелом войду в твой спящий дом, — мысленно повторила она строчку, и в ней не было ни гордыни, ни желания быть замеченной. — Оберегать тебя не перестану».

Она отошла от окна, заварила чай, села у лампы. Свет был жёлтым, густым, он не пытался разогнать ноябрьскую темноту, а просто удерживал маленький островок тепла. На столе лежала старая фотография — не та, которую хочется прятать, и не та, которую хочется показывать всем. Просто напоминание о времени, когда всё казалось проще, а чувства были громче. Она посмотрела на неё и вдруг поняла, что сейчас её чувство стало тише, но глубже. Как вулкан, который больше не рвётся наружу, но всё ещё горяч внутри.

«И рада буду, если счастлив ты, — подумала она. — Пусть не со мной, а с выбранной тобою. Ведь чувств вулкан мне в миг не остудить… Желаю счастья даже не со мною».

В этих словах не было горечи. Горечь ушла, оставив после себя эту упрямую, тёплую надежду: пусть ему будет хорошо. Пусть кто-то рядом греет ему ладони, наливает чай, смотрит в окно и думает: «Пусть ему будет спокойно». А если пока никого нет — пусть хотя бы её тихая молитва станет тем самым маленьким островком, который не даёт холоду подобраться слишком близко.

Ливень за окном всё шептал и шептал, будто перебирал старые письма. Но теперь она слушала его не как приговор, а как эхо того, что уже прожито. И когда капли выводили на стекле свои невидимые строчки, ей казалось, что это не слёзы, а буквы, складывающиеся в одно простое слово: «береги».

Она допила чай, поставила чашку на стол — на том месте, где свет ложился ровно, без суеты. Потом накинула тёплый свитер, подошла к окну и снова прижалась лбом к стеклу, будто хотела разглядеть сквозь дождь хоть какой-то намёк на то, что где-то всё в порядке.

И вдруг среди тёмных окон большого дома напротив мелькнул слабый, тёплый свет. Совсем крошечный, будто кто-то просто зажёг настольную лампу, чтобы не сидеть в темноте. Он не кричал, не звал, не обещал ничего — он просто был, тихий и упрямый, как маленькая победа над ноябрьской ночью.

Она улыбнулась едва заметно, одними уголками губ, и тихо сказала в темноту:

— Может быть, это ты. А может, и нет. Просто кто-то зажёг свет, чтобы не быть в темноте. И за это спасибо. За эту минуту покоя.

Она и сама понимала, что это просто свет в чужом окне. Не знак, не ответ, не подтверждение. Просто чья-то маленькая защита от ноябрьской тьмы. Но ей было достаточно и этого. Достаточно того, что где-то горит огонёк, и ночь становится чуть менее холодной — хотя бы на один крошечный градус.

Дождь продолжал стекать по стеклу, город дышал своим привычным, усталым ритмом, а она постояла у окна ещё немного — ровно столько, сколько нужно, чтобы дыхание внутри потихоньку выровнялось. Не потому что всё вдруг стало просто, а потому что она позволила себе принять эту маленькую, случайную теплоту — и не требовать от неё большего.

Потом она спокойно сняла свитер — в комнате и так было тепло — и поставила чайник. Пока он тихо набирал звук, она взяла с полки книгу, ту самую, которую читала не ради сюжета, а ради того, чтобы чужие слова на время заслонили её собственные мысли. Села в кресло, подобрала ноги, укрылась пледом, открыла страницу ровно там, где закладка лежала чуть криво, будто сама хотела сказать: «Мы с тобой уже не раз тут останавливались».

Книга была старой, с потёртым переплётом, и строчки будто знали, когда им нужно прозвучать. И в тот самый момент, когда чайник щёлкнул, взгляд сам собой зацепился за одну фразу: «Даже когда мир становится серым, в сердце остаётся свой тихий свет — тот, что не просит славы, а просто греет».

На секунду она замерла, будто слова коснулись её не буквами, а дыханием. И вдруг почувствовала, что эта строчка — словно тихий шёпот, который ложится прямо на уставшую душу и говорит: «Ты не одна в этой тишине. Ты просто умеешь хранить свет». Не громкое оправдание, не призыв к действию, а простое, лиричное подтверждение: да, ты всё делаешь правильно. Ты не погасила в себе тепло — ты бережёшь его, даже когда вокруг становится серо.

Когда она налила себе ещё одну чашку чая, уже не торопясь, не пытаясь заглушить тишину, а словно вплетая этот тихий звук в вечер, ей стало спокойно. Она посмотрела на полоску света от лампы, на тень от чашки, на уголок старой фотографии, на книгу с потрёпанным переплётом — и вдруг почувствовала, как эта минута тишины просто дала ей сил на ещё один вечер. Не на целую жизнь, не на великие перемены, а вот на это: посидеть, согреться, не торопиться, не пытаться всё исправить.

А за окном всё так же шёл дождь, ноябрь держал город в своих прохладных ладонях, и где-то в одном из окон по-прежнему горел тот самый слабый, упрямый свет. И пусть он был не для неё. Пусть он просто был. Этого оказалось достаточно, чтобы вечер перестал быть тяжёлым и стал просто вечером — одним из тех, которые удаётся прожить спокойно. И чтобы одна строчка из старой книги тихо шепнула: ты не потеряла свой свет.

Мужчины смеются

"Мужчины опять смеются и непременно над какой- нибудь пошлостью!"
Да, мужчины иногда смеются и тогда даже, когда женщины и вовсе не смеются, а смотрят строго и осуждающе. Мужчины пытаются растопить синий лёд стеклянной добродетели, застывший на дамских личиках. Ещё немного и этот лёд попортит им глянцевый блеск кожи, щёчки с носиком у них потрескаются, бедняжкам будет больно.
И вот, с благими целями и только с ними, никак иначе, мужчины рассказывают неприличные анекдоты, всякую такую дребедень, не имеющую к нам всем никакого отношения.
Когда же, мужчины общаются между собой, все происходит намного проще. Ну да, всем смешно и всё тут.
Я сам слушал такие анекдоты и даже (О, боже!), рассказывал их, эти пошлости и вот, несмотря на всё это продолжаю оставаться самим собой и я не стал опустившимся на дно негодяем.
Наверно, мы немного разные или дело в лунном свете, влиянии движения звёзд и млечных соков в травах. Но может, женщины просто боятся стать слишком похожими на нас, мужчин. Кто знает?

Она стояла у окна и смотрела вверх, туда, где небо вдруг стало низким, будто кто-то осторожно опустил его поближе, чтобы можно было дотянуться. Луна висела над крышами, круглая и спокойная, как блюдце, поставленное на край стола. Казалось, протяни руку — и коснёшься её края, прохладного и чуть шершавого, будто от времени.

Но сегодня дождь не шептал и не стучал — он кричал. Он хлестал по крышам, барабанил по водостокам, швырял капли в стекло так, что те разбивались в мелкие брызги и тут же сползали вниз мутными дорожками. Ветер гнал воду по переулкам, и казалось, что город не просто мокнет, а спорит с небом, выкрикивает что-то упрямое, громкое, не желающее сдаваться.

В комнате пахло мокрым асфальтом и прелыми листьями, запах пробивался сквозь малейшие щели, смешивался с холодом и становился почти осязаемым. Подоконник был ледяным, и она вздрагивала каждый раз, когда опиралась на него — но не отходила. Ей хотелось стоять здесь, прямо у границы: там, где шторм снаружи, а внутри — она.

Вспышки становились всё чаще, будто буря хотела поторопить мир, сбить их с шага, заставить жить на своей скорости. Ещё вспышка. Ещё. Они мелькали уже не как редкие окна тишины, а как настойчивые удары, будто шторм кричал: «Быстрее! Быстрее!»

Но они не торопились. Когда очередная вспышка выхватывала из тьмы мокрые карнизы и дрожащие стёкла, она чуть наклоняла голову — не резко, не в панике, а спокойно, будто говорила буре: «Я слышу тебя, но мой ритм — другой». А он едва заметно кивал, ровно в такт этой вспышке, будто отвечал: «Мы держимся».

А потом случилась вспышка, какой ещё не было. Такая яркая, что на миг показалось, будто небо раскололось и выпустило наружу весь свой свет. И сразу после неё — тишина. Не пустая, не мёртвая, а будто буря сама выдохнула, опустила плечи и сказала: «Ладно, дай секунду». На несколько ударов сердца дождь замер, ветер стих, и даже стёкла перестали звенеть.

И в эту паузу, когда мир замер, они сказали друг другу самое главное — не криком, не перекрикивая грозу, а ровно в эту короткую, драгоценную тишину.

— Знаешь, — прошептала она, и голос её звучал не как просьба, не как страх, а как обещание, — я не хочу, чтобы это рассыпалось. Пусть будет неровно, пусть будет с дырками, но пусть будет наше.

Он посмотрел на неё спокойно, без суеты, будто тоже чувствовал эту паузу и знал, что именно в ней можно сказать самое важное.

— Тогда мы будем держать это вместе, — тихо ответил он. — Не потому что всё идеально, а потому что мы не отпускаем. Я не отпущу.

Ещё секунда тишины. И снова дождь ударил по крышам, ветер рванул вперёд, вспышки замелькали снова. Но теперь у них было это сказанное в паузе слово — крепкое, тихое, своё. И они снова стояли, не сбиваясь с шага, пока буря пыталась их поторопить.

Она придвинулась чуть ближе и, перекрывая гул дождя, тихо, но твёрдо произнесла:

«В лужах отражаются стихи,
Что природа пишет вновь со мной.
Там про чувства, давние грехи,
Где-то между точкой с запятой.»

Дождь подхватил эти строки и тут же разорвал их на отдельные звуки, разнёс по дворам, по крышам, по мокрым карнизам. Но он их услышал. Не смысл, а интонацию: в этих словах не было просьбы, не было оправдания — была честность, которую можно сказать только сквозь шторм.

За стеклом всё так же бушевал ливень, вода стекала по стеклу мутными потоками, и ледяные дорожки на окне теперь казались не строчками, а трещинами, которые ветер пытается разломить. Но они стояли так, пока город кричал, а луна всё так же спокойно висела в небе, будто знала, что сегодня кому-то очень нужно, чтобы она была совсем рядом — даже если её почти не видно. И каждый раз, когда вспышки мелькали всё чаще, они тихо, упрямо держали свой ритм, помня ту короткую паузу, в которой успели сказать самое главное.

Владея рычагами, не давай советы. Это правило старо как мир и так же просто, как всё, что действительно работает. Тот, у кого в руках власть — над людьми, над обстоятельствами, над чужой судьбой, — чаще всего уверен, что его слово чего-то стоит. И вот здесь начинается тихая катастрофа.

Совет от сильного — не совет, а приказ в мягкой обёртке. Его выслушивают, кивают, благодарят, но не слышат. Слышат не смысл, а вес говорящего. И потому любое неосторожное слово оборачивается против самого советчика: либо его исполняют буквально и во вред, либо не исполняют вовсе — и винят в этом его же.

Мудрый держит рычаги крепко, но молчит. Он знает: у каждого свой путь и своя цена ошибки. Он не отнимает у человека право споткнуться — ведь именно на своих синяках люди учатся ходить. Его сила не в том, чтобы указывать, а в том, чтобы быть рядом, когда дорога окажется трудной.

Есть и другая сторона. Совет, данный сверху, развращает. Он приучает ждать подсказки, гасит инициативу, растит поколение, которое не решается ступить шагу без позволения. Так власть, сама того не желая, плодит беспомощность, а потом удивляется ей.

Держи рычаги твёрдо. Решай, действуй, отвечай за сделанное. Но когда тебя просят совета — спрашивай больше, чем говори. И если уж говорить, то не как хозяин, а как попутчик, у которого за плечами лишь его собственная дорога, а не чужая.

Непринуждённо проникай за барьеры - не потому, что ты их ломаешь, а потому, что перестаёшь замечать. Всякая граница существует лишь до тех пор, пока мы соглашаемся её видеть. Вот почему первый шаг всегда тише, чем кажется: не рывок, а привычка двигаться чуть дальше, чем вчера.

Начни с малого. Задержи взгляд на том, что обычно пролистываешь. Задай вопрос, который не принято задавать вслух. Позволь себе не знать ответа - и не спеши заполнять пустоту удобным объяснением. В этой паузе и рождается движение: мысль, не скованная готовой формой, находит дорогу сама.

Дальше - труднее и честнее. За барьерами, которые ты научился обходить, обнаруживаются другие, внутренние. Их не видно снаружи, но они держат крепче любых стен: привычка соглашаться, страх показаться странным, тихое убеждение, что всё уже решено за тебя. Проникать за них значит сомневаться без раздражения и спорить без злобы. Это работа не на показ, а наедине с собой.

И всё же не превращай проникновение в самоцель. Барьер, взятый ради самого взятия, оставляет после себя лишь усталость. Настоящий смысл в том, что открывается за ним: чужая боль, которую ты наконец расслышал, чужой опыт, который перестал быть абстракцией, собственная жизнь, ставшая шире на один спокойный шаг.

Так движение становится привычкой, привычка — характером. И однажды ты замечаешь, что идёшь легко там, где раньше стоял. Непринуждённо проникай за барьеры не для того, чтобы их не стало, а чтобы за ними стало больше тебя.

Первый шаг редко выглядит как шаг. Чаще это просто чуть более внимательный взгляд, чуть более долгая пауза перед привычным ответом. Никто не замечает перемены со стороны и это хорошо. Всё настоящее начинается без свидетелей, в тишине, где ты наконец слышишь собственный голос, не заглушённый чужими ожиданиями. Не торопи события. Дай себе время привыкнуть к новой ширине, прежде чем двигаться дальше.

Дальше наступает момент, когда привычное «так принято» перестаёт быть ответом. Ты начинаешь проверять вещи на прочность не из упрямства, а из честности. Это неудобно: старое объяснение было удобным, новое ещё не сложилось. Именно здесь многие отступают, потому что пустота пугает больше любой стены. Но пустота это не отсутствие смысла, а место, где он может появиться. Оставь ей немного пространства.

Со временем замечаешь, что спорить уже не хочется так отчаянно. Ты научился держать вопрос открытым, не заполняя его первым попавшимся ответом. Появляется спокойствие, которое легко принять за равнодушие, но это не одно и то же. Равнодушие не задаёт вопросов. Спокойствие позволяет задавать их без спешки и без страха, что ответ окажется неудобным.

И вот однажды ты ловишь себя на том, что идёшь по знакомой улице, а видишь её иначе - просто потому, что больше не проходишь мимо. Барьеры остались, но перестали быть ориентирами. Ты движешься по своей воле, а не в обход или напролом. Это и есть та лёгкость, о которой не расскажешь, её можно только нажить, шаг за шагом, без громких слов.

(Памяти Веолеи)
.

Известный факт, что аристократизм - это, прежде всего воспитание.
5 мая 1764 года Екатерина II подписала указ о создании воспитательного учреждения благородных девиц. Это было первое женское учреждение подобного типа для дворянского сословия, которое ставило целью дать благородное воспитание, образование и ученость.
В 1795 году при институте открылось отделение для мещанских девиц (для недворянских сословий, кроме крепостных крестьян). В 1806 году для института было построено специальное здание. В 1848 году в институте открылся двухгодичный педагогический класс для подготовки учительниц.
Само заведение размещалось в стенах Воскресенского девичьего монастыря в Санкт-Петербурге. Монастырь начал строиться еще при Елизавете Петровне на месте Смольного дворца и был открыт одновременно с Воспитательным обществом. В 1809 г. он был преобразован во Вдовий дом и окончательно упразднен в 1868 г.
Учреждение было закрытого типа. Девочек отправляли с 5-6 лет (позже с 9-10 лет) на воспитание и обучение на двенадцать лет (позднее срок уменьшился), со строгой изоляцией от дома. Свидания с родственниками проходили под присмотром руководства учреждения. С 1860-х годов воспитанницам было разрешено отправляться домой на каникулы, а затем и в праздники.
При обучении особое внимание уделялось изучению Закона Божьего, катехизиса. В учебную программу входило изучение отечественного и иностранных языков, прежде всего французского, а также овладение «дворянскими науками» - танцами, пением, музыкой и др.
Девочек не называли по имени, а по фамилии: «тяжело было им из Ани, Сони и Маши стать сразу Ивановой, Петровой, Семеновой». Девочек одевали в одинаковое платье, в соответствии с возрастом определенного цвета. Обращение к начальнице - «mаmап» было обязательное для институток до 1880-х гг.

Писатель Антоний Погорельский хорошо описал в своем произведении «Монастырка»: «Смольный монастырь сделался для нее как бы новою родиною, в которой сосредотачивались все ее мысли, желания и заботы. Вне монастырских стен одна только тетушка иногда занимала ее воображение, да и та представлялась ей совсем в ином виде, нежели какова была в самом деле. Все местные впечатления давно уже исчезли из ее памяти и уступили место другим картинам, заимствовавшим краски свои от новых понятий, развившихся в ее уме. Тетушка, например, представлялась ей в образе одной инспектрисы, более других ею любимой, а двоюродных сестер она уподобляла тем из своих подружек, которые наиболее ей нравились».
«У нас был тихий и осторожный голос, воздушная и вместе торопливая походка, движения и спокойные, и робкие. Яркая краска беспрестанно разливалась на наших щеках, а приседая, мы наклоняли голову с неподражаемою скромностью».
«Воспитание наше, - писала Е.А. Половцева, - было основано больше на манерах, уменье держать себя соmmе il faut, отвечать вежливо, приседать после выслушания нотации от классной дамы или при вызове держать корпус всегда прямо, говорить только на иностранных языках».
Ведущую роль в воспитании всех этих навыков у институток играли классные дамы, которые должны были постоянно находиться рядом с ними и следить за их поведением.
Внутренний распорядок дня предписывал подъём по звонку рано утром. Затем — умывание (часто холодной водой), одевание в специальные костюмы, молитва и занятия гимнастикой в спортивном зале. После гимнастики девочки переодевались и шли на общую молитву всех институток. «Первое впечатление от Смольного - холод. Температура не выше плюс 16 градусов. Холодно везде: в спальнях, в классах, в столовой».
Институтки были сентиментальными. Достоевский назвал императрицу Марию Александровну «настоящей институткой» (она прослезилась во время разговора с писателем). Институтки были начитанными особами. «Вы в своих кельях, - обращаясь к «монастырке», говорит легкомысленная мать героини повести Николая Остолопова «Евгения, или Нынешнее воспитание», тому лишь учитесь, чтоб книги читать».
Непорочность считалась основой высокой нравственности.
«Я вышла из института, - вспоминала В.Н. Фигнер, - со знанием жизни и людей только по романам и повестям, которые читала.
«Прошло много лет, - пишет одна из мемуаристок, - прежде чем я перестала бояться людей и начала находить удовольствие в обществе».
Воспитанницы женских институтов предназначались для духовного преобразования светского быта, поэтому институт почти не готовил их к практической жизни.
Институтки были не приспособлены к жизни, многое не умели, не знали жизнь. «Тотчас после выхода из института, - вспоминала Е.Н. Водовозова, - я не имела ни малейшего представления о том, что прежде всего следует условиться с извозчиком о цене, не знала, что ему необходимо платить за проезд, и у меня не существовало портмоне».
Институтки обычно воспринимались как дети. Неспроста Князь Мышкин, разговаривая с Аглаей и вдруг увидев в ней ребенка, спрашивает: «Вы никуда не ходили, в школу какую-нибудь, не учились в институте?».

Литераторы восхищались новым типом русской светской женщины, как образец «высокой простоты и детской откровенности», «младенческая непорочность» ее мыслей и чувств, отстраненность от мирской прозы жизни. Однако одной и тем в русской литературе с 1860-х гг. присутствовало также изображение обстоятельств, которые превращают институтку в ее противоположность - проститутку. Литературный контекст падение ангелов.
Слово «институтка» означает восторженного, наивного, неопытного, но также и слабонервного человека.
Институтки по-прежнему исправляют порочных и помогают разочарованным людям обрести жизнь. "Приученные с детства к дисциплине, порядку и заботе о своих обязанностях, они были скромнее, женственнее и семейственнее других".
У аристократов соображения чести были выше жизни, поэтому были распространены дуэли. Аристократов раздражало отсутствие патриотизма.
Аристократки не использовали макияжа, стремились выглядеть естественно. Позиция: вы должны принимать мое лицо таким, какое оно есть. Румяна и губная помада была привилегией купчих. Интеллигенты относились к косметике снисходительно – если, разумеется, макияж был не слишком ярким.

Дать хорошее нравственное воспитание можно только в детстве, наказывая и ограничивая детей в их желаниях, так как чрезмерное баловство не приведет к добру. Детей нужно воспитывать в вере, учить молиться. Свобода возможна только разумная и в меру. Иначе приводит к дурным последствиям, ко злу, а зло – к погибели души и тела.

Там, где горизонт открыт, как книга, и ветер не сковывает, а несет вперед, туда направляй свой взор и свои силы. Не бойся широты, она не пугает, она манит и обещает. В тесноте мысли тускнеют, а души сжимаются, словно старый платок, забытый на чердаке. Простор же – это воздух для идей, это место для вздоха полной грудью, это возможность расправить крылья, которые, возможно, ты и не подозревал, что имеешь.

Конечно, не каждый готов к простору. Кому-то привычнее узкие тропы, знакомые повороты, предсказуемые стены. В тесноте есть своя безопасность, иллюзия контроля. Но истинное движение, подлинное развитие – оно происходит там, где нет преград, где можно разбежаться и взлететь. Не стоить путать тесноту с уютом, а простор с пустыней. Простор – это поле для твоих замыслов, где ты сам выбираешь, что посадить и как взрастить.

Иногда кажется, что путь к простору лежит через лабиринты. И ты идешь, спотыкаясь, нащупывая стены, но только: каждая стена, которую ты проходишь, делает тебя сильнее, а каждый поворот может вывести к широкой долине. Главное – не останавливаться, не позволять страху или усталости заставить тебя свернуть обратно, в привычную, но сковывающую тесноту. Держи в сердце образ того простора, который ты ищешь, и он станет твоим компасом.

Так стремись же, упорно и неуклонно, туда, где просторно. К свободе мысли, к широте души, к неограниченным возможностям. И когда ты окажешься там, вдохни полной грудью, почувствуй, как мир раскрывается перед тобой, и пойми, что всякое усилие стоило того.

Ася стояла перед шкафом. Он был плотно набит: книги стояли в два ряда, корешки смотрели в разные стороны, между ними торчали закладки, записки, открытки. Это не был беспорядок — это была её библиотека, её рабочий воздух: свои сборники, коллективные выпуски, психология, эзотерика, все исписанные пометками, все любимые. Каждая книга лежала там, где ей было удобно жить.

Она не стала обещать себе разобрать его сегодня. Сегодня внутри жило другое: строчка, которая никак не хотела ложиться ровно, и Ася знала — если сейчас полезть наводить порядок, эта строчка исчезнет. А вот дописать её — это и есть её работа.

В кармане тихо лежал камешек. Тёплый, шершавый, знакомый до каждого изгиба. Ася на секунду коснулась его пальцами — не как напоминание «не спеши», а как маленькую опору: «Я знаю, что сделаю. Просто не прямо сейчас».

Она взяла с полки один сборник — тот, где было её стихотворение на третьей странице. Поправила его, чтобы корешок не торчал. Не чтобы навести порядок, а потому что этой книге хотелось лежать ровно.

На столе лежал черновик: несколько строк, исчёрканных и переписанных. Рядом — открытая книга по психологии, страница с пометками на полях, и ещё одна — по эзотерике, с закладкой на середине. Это не про неорганизованность. Это про то, что она одновременно держит в голове несколько миров и ищет, как их соединить в одной строчке.

Дверца тихо щёлкнула, когда Ася её закрыла. Пусть пока так. Шкаф она разберёт позже — может, в тот день, когда потребность в порядке станет такой же сильной, как сегодня потребность дописать строку. И тогда она сделает это быстро, собранно, ровно к сроку. Потому что Ася никогда не подводит.

Из коридора донёсся тихий звук: он пришёл. Не с вопросами, не с делами, а просто с этим своим умением быть рядом и не давить. Он прошёл, глянул на стол, на раскрытые книги, на черновик, и тихо, без лишней суеты, сказал:

— Похоже, сегодня рождается что-то важное. Если хочешь, посижу тут и почитаю что-нибудь, пока ты пишешь. Или уйду на кухню, чтобы не мешать. А если вдруг меня окажется много — скажи, я решу этот вопрос.

Ася чуть улыбнулась, не отрываясь от строчки:

— Посиди тут. Только не трогай сборник — там я как раз до третьего стихотворения дошла.

Он кивнул, взял с края стола книгу по психологии — ту, что лежала с загнутым уголком, — и сел в кресло. Не громко, не суетливо. Просто занял тихий угол комнаты, чтобы ей было спокойнее писать.

За окном на подоконнике лежало пятно света — ровное и тёплое. Ася посмотрела на него, потом на черновик, где наконец-то строчка легла ровно. Она перечитала её дважды, потом аккуратно вывела следующую — и та встала на место, будто ждала этого момента.

— Знаешь, — тихо сказала Ася, не поднимая глаз, — в этой строчке прячется целая глава из той книги по психологии. Про то, как важно не ругать себя за «неидеальный» ритм.

Он чуть улыбнулся, не отрываясь от страницы:

— Значит, строчка работает не только как стих. Она ещё и как конспект.

Ася хмыкнула, почти шёпотом:

— Да. Я вообще всё собираю в строчки. Знания, тишину, даже этот шкаф. Просто не сегодня.

Он ничего не ответил — только чуть подвинул книгу, чтобы свет падал удобнее, и остался сидеть в своём тихом углу. И в этом молчании не было пустоты. В нём было: «Я тут. И я понимаю, что для тебя сейчас важнее строчка».

Ася снова склонилась над листом. Ещё одна фраза, потом ещё. Строчки шли уже легче, будто, сказав вслух про «конспект», она сняла с них лишнюю тяжесть. А когда подняла глаза, увидела, что на краю стола стоит чашка. Тёплая, с паром, который тихо поднимался и растворялся в воздухе. Он поставил её бесшумно, так, чтобы не сбить ритм, и снова сел в кресло, будто и не выходил.

Ася обхватила чашку ладонями, чувствуя, как тепло медленно идёт от пальцев к запястьям. И пока она грела руки, внутри тихо прозвучал её собственный голос — тот самый, который всегда напоминал, зачем она вообще всё это делает:

«Я собираю не ради порядка. Я собираю ради смысла. Каждую прочитанную страницу, каждую строчку, каждый тихий вечер, когда кто-то просто сидит в углу и не мешает. И когда-нибудь я всё это передам — не как учебник, а как историю. Чтобы кто-то, кто сейчас тоже разрывается между шкафом и строчкой, понял: ты не обязан быть идеальным, чтобы быть нужным. Ты уже нужный — потому что ты собираешь по крупицам то, что помогает дышать. И если мои строчки помогут кому-то выдохнуть и сказать себе: «Сегодня я просто допишу эту строку», значит, всё это было не зря».

Камешек в кармане чуть надавил сквозь ткань, будто кивнул: «Ты знаешь свой ритм. И тот, кто рядом, этот ритм уважает».

За окном медленно опускался вечер, но внутри становилось светлее. Потому что настоящая близость не требует громких признаний. Она живёт в этих маленьких совпадениях: в строчке, которая наконец-то легла ровно, в чашке, поставленной без слов, в человеке, который знает: если его вдруг станет «много» — он просто уйдёт на кухню и посидит там, пока ей нужно писать. И это тоже форма любви: не мешать тому, как она создаёт свой мир.