Прозаические миниатюры

───

1

Она любила тут бывать. Дорога отнимала почти час, но что значил этот час в сравнении с тем спокойствием, которое она здесь находила? В этом месте тело впитывало тишину, словно губка, наполняя ею каждую клетку. Передышка перед тем, как ей откроется очередной страшный секрет. Тайна, которой суждено навсегда остаться в её памяти.

Она ценила эти мгновения. Город отпускал, отступая назад, за поворот, вместе со своим шумом и бестолковой суетой. Она торопливо скидывала сандалии, подхватывала их тонкими пальцами за ремешки и долго бродила по мокрому песку. Морская пена ласково щекотала освобождённые ступни. Она приставляла ладонь к глазам, защищая их от яркого солнца, и сквозь растопыренные пальцы наблюдала, как по волнам мелькают танцующие зайчики.

Затем садилась на песок, обхватывала колени руками и долго смотрела вдаль — пока солнце не соскальзывало в морскую гладь, погружая мир в темноту ночи.

Лана устремляла взгляд вверх, в густеющую черноту, моргающую далёкими искрами. И думала: никто — абсолютно никто — не поверит, что она слышит, как падают звёзды. А она слышала — и ощущала их стремительный полёт, который в ней замедлялся и распадался на разную степень восприятий. Сначала она чувствовала медленное движение, почти щекотание, потом, на мгновение, всё замирало, а затем нарастало. Головокружительно, сопровождаемое едва уловимым шёпотом, словно ветер касался струн — легко, едва-едва, — а потом набирал силу, рвал.

Вместе с ним появлялся страх. Она поднимала руку, вытягивала из-за ворота кожаный шнурок и до боли сжимала висевший на нём ключ, пока страх не затихал, а сердце не начинало биться ровно. Она поднималась, ждала, пока ноги перестанут дрожать, и делала шаг к воде. Она была особенной, пусть это ей и не нравилось. А этот берег был тихой гаванью, её местом силы, перезагрузки и принятия, пускай и без ответов. Задавать вопросы всё равно было некому. Она просто забирала очередное послание.

В этот раз она обнаружила перстень. Он лежал у самой кромки воды, уткнувшись камнем в песок. Она подняла его. Серебряный, мужской, с бирюзой насыщенного глубокого цвета, с тонкими тёмными прожилками. Незнакомый. Впервые она подняла предмет, хозяина которого не знала. Звёзды снова решили подшутить над ней. Они играли не по правилам. Она полюбовалась украшением и решила оставить его себе.

«Красивый, — констатировала она. — Чужой. Но очень красивый.»

Она развязала шнурок и продела его сквозь перстень. Снова надела на шею, опустив за ворот платья. Перстень дзынькнул, ударившись о ключ. Два.

───

2

Ей десять. В комнате душно, не спится. Она думает о соседском мальчике с непослушной растрёпанной чёлкой. Все девчонки называют его Красавчик. Она тоже считает его красивым. Очень, очень красивым. Зовут его Егор, а бабушка часто называет его Горе — она слышала это много раз и запомнила. Сердце сладко ноет и медленно ползёт вниз. Она сидит на подоконнике, смотрит на небо и болтает ногой. Ночь переливается звуками, стрекочет, замирая, потом снова нарастает до звона в ушах и опять уходит в шёпот. Лана замечает, как маленькая яркая точка летит по направлению к земле, оставляя за собой светящийся росчерк. Звезда. Она зажмуривается, сжимая кулаки от напряжения, и произносит первое пришедшее на ум желание — и вдруг чувствует, как мир вздрагивает и летит. Она хватается за подоконник, чтобы удержаться, сердце бешено колотится. Она соскакивает со своего насиженного места и бежит к кровати, в безопасность старого одеяла, и накрывается им с головой. Тихо.

На следующее утро она нашла на берегу ключ — обычный, с потёртой головкой, на кожаном шнурке. Она не знала, чей он. Вокруг никого. Лана намотала шнурок на руку, и странное чувство охватило её — показалось, что она слышит голос. И почему-то она узнала его. Она забрала ключ себе. Так, без задних мыслей. Просто на память.

Через несколько дней по посёлку поползли слухи. Пропал мальчик. Тот самый, с непослушной чёлкой. Уехал в город и не вернулся.

И тут она вспомнила, где видела ключ. Он всегда болтался на шее Егора — Горе, отражая солнечный свет, когда тот нёсся на велосипеде вдоль бабушкиного забора, иногда поворачивая голову в её сторону и улыбаясь.

А потом она застряла, прилипла к череде повторов. Толчок, замирание, гул, страх. Вот только знаки были разными. Звёзды падали, гасли где-то там, у самого края неба. А утром море приносило ей дары. Соломенная шляпа. Старый платок. Забытая книга, промокшая, с раскисшими страницами. Каждая вещь принадлежала кому-то. Тому, кого она хорошо знала. И все владельцы этих вещей уходили. Навсегда. Дары звёзд она прятала. И молчала. Просто не знала, с кем можно было бы этим поделиться, да и нужно ли. Она пыталась разобраться, почему это случилось с ней. Но вопросы оставались без ответов. Со временем этих «почему» накопилось слишком много. А она научилась просто жить. В одиночестве.

───

3

Утро. Лана стоит на причале, ветер играет с её белым лёгким платьем. Она смотрит в воду, смотрит долго, сквозь её бирюзовую прозрачность видит стайку беспокойных рыбок. Серебристых, словно звёзды. Гул внутри медленно затихает. Тошнит. Она покачнулась, на мгновение потеряв равновесие.

— Если продолжишь так пристально вглядываться в воду, упадёшь.

Она делает шаг назад от края и оборачивается. На причале, рядом с ней, стоит человек и улыбается.

— Глеб.

Она ничего не ответила. Просто стояла и смотрела, как солнечный свет скользит по его лицу и как ветер трогает его волосы. И вдруг поняла, что всё, что она представляла о мире, поменяло полюса, изменив смыслы. И от этого всё стало ещё более запутанным. Но ответ на один вопрос был очевиден. Этому мужчине, кажется, было суждено перевернуть всё её представление об одиночестве. Всё это она прочла в его глазах. И испугалась.

– Лана.

А потом закружила осень. Мягкая, добрая, ослепительная. И она ей поверила. Глеб по-новому научил её смотреть на привычные вещи, на знакомые места. Даже прибрежные камни, на которых она сидела тысячи раз, под его ладонями становились тёплыми. Он смеялся, запрокидывая голову, ветер путал его волосы, а Лана училась дышать.

Его взгляд всё туже привязывал её к нему. Она так устала сопротивляться, возводить барьеры, изображая из себя холодную и неприступную. Его слова всё глубже затягивали её в водоворот – тёплый и пугающий, неумолимый. Игра? Пусть так, она готова была следовать её правилам, но проигрывать она больше не готова.

Это случилось в её любимом месте, дарящем покой. Тёплая ночь, море дышало ровно. Они сидели на песке, прижавшись друг к другу. Его куртка укрывала её плечи. Он повернул голову к ней и поцеловал. Мир перестал существовать. Его губы, руки, его дыхание – вот что было настоящим, правдивым. Она попыталась не думать, закрыть глаза, чтобы не видеть над головой этого неба с его голодными звёздами. А они? Пусть смотрят и видят, что она не боится.

Он расстегнул ворот её блузки, кожи коснулся холодный ветер – ненадолго. Глеб покрывал её шею поцелуями, согревая. Его пальцы справились с каждой маленькой пуговкой, и вдруг он замер.

– У меня был похожий, – сказал он тихо, коснувшись перстня, – Очень похожий, но я, кажется, потерял его.

Он не стал больше ничего говорить и снова прильнул к её коже, сантиметр за сантиметром покрывая её поцелуями, опускаясь всё ниже.

А Лана почувствовала, как внутри что-то обрывается. Как гудит в ушах, как колотится сердце и как она летит. Теперь звезда – это она. И мир вращается вокруг неё, размазывается в звуки и цвета. Ей не хватает дыхания. Она горит, и его поцелуи больше не приносят радости, а лишь добавляют огня. Огня, в котором сгорает мир. Её мир. И в её падении не было ничего, кроме падения. Бесконечного. Это была любовь. И это было страшнее любого проклятия.

───

Мысли разрывали голову. Лана никогда столько не думала, даже в своём одиночестве, а это непросто. В нём нет ничего другого, кроме мыслей, но тогда у неё было место, где она могла спрятаться и просто слушать, чем дышит мир вокруг. Она сказала Глебу, что появились кое-какие дела и пару дней её не будет в городе.

– С тобой точно всё в порядке? – он искренне был встревожен.

– Да, почему ты спрашиваешь?

– Ты изменилась. Ты вся напряглась тогда, на берегу. Я подумал, что, наверное, тороплюсь, но ты промолчала, не остановила.

– Всё в порядке, – она почти не дала ему договорить. – Правда. Всего пара дней...

– Хорошо.

───

К вечеру погода испортилась, море взбесилось. Ей было всё равно. Времени не было. Она пойдёт на берег и любой ценой попытается...

Она добралась до места, когда уже стемнело.

– Вы точно хотите выйти здесь? – спросил водитель такси.

– Да, – она сунула ему в руку всё, что было в кошельке, не считая. Достаточно, чтобы он больше не задавал вопросов. Жёлтый свет фар быстро растаял за пеленой дождя.

Она выбежала на берег. Ветер рвал её волосы, хлестал по лицу, швырял песок в глаза. Она щурилась, прикрывалась рукой и шла. Волны били по ногам – холодные, злые.

Внутри Ланы всё кричало, выло, перекрывая ветер и волны. Она носила его перстень у самого сердца. Звёзды – эти холодные карлики – привели его к ней, а сами вложили ей в руки его смерть. Она сорвала шнурок с шеи, ключ соскользнул и упал в воду. Она этого даже не заметила. Она крепко держала в кулаке перстень. Затем замахнулась и швырнула его как можно дальше в море.

– Забирайте! – закричала она в черноту ночи. – Я вам не Харон!

Волна накрыла её с головой. Холод, солёная горечь и боль. Она захлебнулась криком.

– Я не хочу! Не хочу любить! Я не хочу терять! Слышите!

Она выбралась на песок и упала, лицом в небо. Звёзды обступили её. Они дрожали, расплываясь сквозь её слёзы.

Маленькая яркая точка сорвалась с черноты и полетела вниз, оставляя за собой имя – Лана.

Шторм стихал, так же быстро, как и пришёл. Волны лизали её ступни, тихо, спокойно, почти ласково. Берег был пуст. Море не принесло ничего.

– Я согласна.

Она развернулась и пошла прочь. Страха не было. Она чувствовала свободу. Звёзды взяли свою плату, но она успела побыть счастливой. И этого никто у неё не мог отнять.

Андрей Громов стоял на обочине дороги, втягивая холодный горный воздух. Пахло сырой землей и кедровой смолой. Он не был в долине Кедар двадцать лет - с тех пор, как увезли тело отца. Здесь ничего не изменилось: те же серые скалы, те же кривые дома, тот же ветхий мост, висящий над пропастью, как сломанная челюсть.
Телефон завибрировал в кармане куртки.
- Громов, ты уже там? - голос директора бюро, Леонида Марковича, был сухим, как старый кедр. - Правительство подписало контракт. Мост через Чертово Ущелье - твой. Отказаться нельзя.
Андрей промолчал. Он смотрел на мост, который был единственным переходом через ущелье, - старый, с деревянным настилом, перекосившийся. По нему на осле проезжал какой-то старик. Если он свернет на метр в сторону - конец.
- Финансирование идет из страховой выплаты, - продолжил Леонид Маркович. - За аварию 2006 года. Ты понимаешь? Компания тогда выплатила все, что положено. Теперь государство выделило эти деньги на строительство нового моста. А ты - главный инженер. Это приказ, Громов. Не просьба.

Андрей зажмурился. 2006 год. Отец - Николай Громов, главный инженер той же конторы, стоял на опоре №4, когда мост пошел вниз. Андрей в тот день поссорился с отцом. Отец хотел перепроверить расчеты, а Андрей сказал: «Все сходится, пап. Не тяни время. Подрядчики ждут». Отец тогда улыбнулся: «Цифры сходятся, сынок. Но запас прочности -не в цифрах. Он в честности»
Это были его последние слова. Через три часа мост обрушился.
-Я согласен, - сказал Андрей в трубку.
Он знал, что не может отказаться. Потому что это место поглотило его отца - и теперь поглотит его самого.


Долина Кедар была изолирована от внешнего мира. Горы окружали ее с трех сторон, и только узкий каньон с вечным ветром соединял ее с остальной страной. Дорога шла через старый мост, построенный еще в пятидесятых. Мост шатался при каждом порыве ветра, но местные жители не могли его заменить - у них не было ни денег, ни влияния.

Андрей снял номер в единственном в долине пансионе - «Кедр». Комната пахла плесенью и табаком. На подоконнике лежала пыльная папка - архив местной библиотеки. Он заказал чай и открыл папку. Это были чертежи старого моста, выполненные рукой его отца.
Андрей провел пальцем по линиям. Отец всегда рисовал тонко, почти ювелирно. Но на одном листе - опора №4 - Андрей увидел карандашную пометку, сделанную явно позже:
"Проверить закладку опоры №4. Не сходится с геологией".
Андрей перевернул лист. На обратной стороне кривой набросок, почти нечитаемый: "Кто-то подменил отчет. Завтра иду в комиссию".
Он застыл. Дата на наброске - за день до аварии.
В дверь постучали. На пороге стоял местный бизнесмен Марат Алиев - полный мужчина с масляными глазами, в дорогом костюме.
- Андрей Николаевич? - Алиев улыбнулся, но улыбка не касалась глаз. - Я владелец транспортной компании. У нас в долине все перевозки через меня. Поговорим?
Андрей закрыл папку.
- О чем?
- О мосте. - Алиев прошел в комнату, не дожидаясь приглашения. - Вы собираетесь строить новую дорогу. Понимаете, это изменит все. Мои грузовики будут не нужны.
- Вы хотите, чтобы я отменил проект?
Алиев рассмеялся - громко, фальшиво.
- Боже упаси. Я просто предлагаю сотрудничество. Чтобы мост строили медленно. Долго. С перерывами. А вы, как инженер, могли бы указывать на технические сложности. Так вам будет удобнее.
Андрей посмотрел на папку с чертежами отца. Внутри что-то сжалось.
-Я вам отвечу завтра, - сказал он. - Мне нужно подумать.
Алиев кивнул и вышел. Андрей остался один. Он открыл папку снова и прочитал записку отца еще раз: "Кто-то подменил отчет".
Он знал, кто это мог быть. И знал, что теперь находится в самом центре этой истории.


Андрей не мог спать. Он лежал на кровати, глядя в потолок, на котором от лампы дрожала тень. Через открытое окно дул ветер - тот самый, что гулял по ущелью.
Он встал, надел куртку и вышел в ночь. В долине было темно, только редкие фонари у подножия горы. Он шел по тропе к мосту, чувствуя, как камни скользят под ногами.

Старый мост висел над пропастью. Андрей подошел к его началу, положил руку на натянутый трос. Металл дрожал - мост держался на последнем дыхании.
Внизу, в ущелье, темнела вода - ручей, который бурлил после дождей. Именно здесь, на этой высоте, когда-то стояла опора №4. Андрей смотрел вниз, и в глазах темнело. Он представил, как отец стоит на краю, чувствует, как металл идет вниз, и смотрит вверх - на сына, который по ту сторону, на мосту, который не упал. Потому что отец вытолкнул его, а сам остался.
Андрей закрыл глаза.
- Прости, пап, прошептал он.
Ветер ответил свистом, и мост скрипнул.


На следующий день Андрей отправился в местный архив - маленькое здание, притулившееся к подножию горы. Архивариус - старик по имени Тимофей - встретил его равнодушно.
- Что ищем?
- Записи геологической экспедиции 2005 года. По опоре №4.
Тимофей покосился на него.
- Это старый мост? Тот, что рухнул?
- Да.
Тимофей помолчал, потом достал из шкафа пыльную папку.
-Вот. Но скажу честно: отчета по опоре №4 здесь нет. Только общий.
Андрей открыл папку. В ней были геологические карты, отчеты, но не было страницы с данными по закладке опоры. Он перелистал - пустота.
- А есть ли копии? - спросил он.
- Нет. Это единственный экземпляр. - Тимофей снял очки и протер их. - Я помню, что в тот год к нам приезжал кто-то из института. Молодой человек. Спрашивал про ту же опору. Я сказал, что отчет у главного геолога. А он сказал: «Отчета больше нет. Я его видел. Он был подделан».
Андрей поднял глаза.
- Кто это был?
-Он не назвался. Сказал, что работает в мостостроительном бюро. - Тимофей пожал плечами. - Я подумал, что это ваш отец. Но он не оставил имени.
Андрей взял папку и вышел. Он шел по улице, сжимая бумаги, и думал о том, что отец знал правду за день до смерти. Но не успел рассказать. А теперь - двадцать лет спустя - эта же правда лежала перед ним.
Он пришел в номер, сел за стол и начал делать собственные расчеты. Он заново проверил все данные, которые были в архиве. И в два часа ночи нашел то, что искал.

Под опорой №4 была карстовая полость - гигантская пустота в грунте, которая не была указана в официальном отчете. Если бы мост строили по этим данным, он бы рухнул при малейшем сейсмическом толчке. Кто-то знал об этом. И кто-то сознательно занизил коэффициенты, чтобы мост построили быстрее и дешевле.
Андрей посмотрел на подпись главного геолога того года. Алиев.
Он сжал лист так, что бумага смялась.
-Значит, отец был прав, - прошептал он.

Виктория вернулась через две недели. Она приехала не на «Ниве», а на попутном грузовике, чтобы не привлекать внимания. В её багажнике были два конверта: один с лабораторными анализами, другой — с заключением независимого геологического центра, подписанным тремя экспертами.
Они встретились в той же точке - у моста через реку, на окраине посёлка. Андрей ждал её, прислонившись к ограждению. Он не спал трое суток - глаза воспалены, щетина на щеках, но в глазах - твёрдый, холодный огонь.
- Вот, - Виктория протянула ему папку. - Анализы грунта из скважины под опорой №4. Карстовая полость подтверждена. Объём - порядка двухсот кубических метров. Это не просто пустота - это провал, который должен был быть обнаружен ещё на этапе проектирования.
Андрей открыл папку, пробежал глазами по цифрам. Потом поднял взгляд на Викторию.
- А это?- он указал на второй конверт.
- Заключение экспертов. Я попросила их сравнить с данными официального отчёта. Они обнаружили расхождение в 0,7 метра на глубине заложения опор. В официальном отчёте указано, что скальное основание находится на глубине четырнадцать метров. Фактически - на четырнадцать метров семьдесят сантиметров. Это не техническая ошибка. Это сознательное искажение данных.
Андрей закрыл папку и прижал её к груди.
- Спасибо, Витка. Ты не знаешь, сколько это значит.
- Я знаю, — сказала она. - Твой отец был хорошим человеком. Он не должен был умереть.

Они стояли молча, глядя на реку. Вода была холодной, серой, но утренний свет уже начинал золотить вершины гор.
- Комиссия заседает через три дня, - сказал Андрей. - Мне нужно успеть в областную администрацию до конца недели. Но я хочу, чтобы ты поехала со мной. Как свидетель - ты провела экспертизу.
Виктория кивнула.
- Хорошо. Но ты должен понимать: когда ты покажешь это, они попытаются всё замять. У тебя будет один шанс. Если они не захотят слушать - тебя просто выгонят, и все бумаги "потеряются".
-Я знаю, - ответил Андрей. - Поэтому я не понесу бумаги туда. Я понесу их в другое место.

Через три дня, в десять утра, в областной администрации должна была состояться встреча рабочей комиссии по реконструкции моста в ущелье Кедар. В повестке - несколько вопросов, в том числе - утверждение изменённого проекта Андрея.

Он пришёл в здание администрации за час до начала. В фойе - высокая стойка из тёмного дерева, охранник у входа, длинный коридор с кабинетами, из которых доносились приглушённые голоса.
Андрей прошёл в зал заседаний - большой, с длинным столом, накрытым зелёным сукном. На стене - герб области, портрет губернатора в золочёной раме. На столе - стаканы с водой, папки с документами, таблички с фамилиями.
Он сел на своё место - ближе к концу стола, там, где обычно сидят проектировщики.

В зал постепенно начали собираться. Сначала - инженеры областного управления, потом - представители подрядчика, потом - чиновники. Андрей узнал многих: они были на совещаниях, когда обсуждали реконструкцию.

В половине одиннадцатого в зал вошёл Марат Алиев.
Он был одет в дорогой тёмно-серый костюм, белая рубашка, запонки из титана. Ему было под шестьдесят, но выглядел он крепким, подтянутым. Лицо - с крупными чертами, тяжёлым подбородком, но глаза - узкие, тёмные, холодные. Он улыбнулся, обменялся рукопожатиями с несколькими чиновниками, затем сел во главе стола
Андрей смотрел на него прямо. Алиев, заметив взгляд, поднял бровь - как будто удивляясь, что какой-то молодой инженер смеет смотреть ему в глаза.
Заседание началось. Говорили о сметах, о графиках, о поставках материалов. Андрей ждал своего момента. Он не перебивал, не встревал. Он сидел, положив руки на папку с анализами, и слушал.
В конце повестки председатель - заместитель губернатора, сухощавый мужчина с безупречным пробором - спросил:
- Есть ли у проектировщика какие-либо замечания по текущему проекту?
Андрей поднялся.
- Есть. Я хочу доложить комиссии о результатах независимой геологической экспертизы, проведённой по моему запросу.
В зале повисла тишина. Заместитель губернатора поморщился.
- Независимой? У нас в области есть аккредитованные институты. Зачем нужна ещё какая-то экспертиза?
- Потому что официальные данные были искажены, - ответил Андрей.
Он открыл папку, разложил на столе листы. Чиновники зашевелились, зашушукались.
Алиев не изменился в лице. Он смотрел на Андрея, и на его губах застыла едва заметная улыбка - как будто он знал что-то, чего не знали остальные.
- Что вы хотите этим сказать? - спросил председатель.
- Я хочу сказать, - произнёс Андрей, - что в официальном геологическом отчёте, на основании которого был построен мост в ущелье Кедар, есть сознательное искажение данных о глубине скального основания под опорой №4. Согласно отчёту - четырнадцать метров. Фактически - четырнадцать метров семьдесят сантиметров. Это расхождение не техническое - оно подогнано под упрощённую конструкцию. И именно оно стало причиной обрушения моста.
По залу прокатился ропот. Заместитель губернатора побледнел.
- Это серьёзное обвинение, - сказал он. - У вас есть доказательства?
- Да, - Андрей выложил на стол второй пакет документов. - Заключение независимого центра, подписанное тремя экспертами. Образцы грунта, отобранные непосредственно из скважины на месте старой опоры №4. А также - вот.
Он протянул председателю копию записки отца.
- Это записка главного инженера проекта, моего отца. Она была написана за день до его гибели. В ней он сообщает, что обнаружил подмену геологических данных, и что собирается доложить об этом в комиссию. На следующий день мост обрушился.
В зале стало совсем тихо. Было слышно, как вентиляция гудит под потолком.
Алиев медленно откинулся на спинку кресла. Его улыбка исчезла. Он посмотрел на Андрея - прямо, без притворства.
- Вы обвиняете конкретного человека? - спросил он.
- Я обвиняю систему, - ответил Андрей. - Но если вы хотите услышать фамилию - то в официальном отчёте стоит подпись главного геолога. Фамилия - Алиев. Вы ведь его родственник?
Тишина стала оглушительной.
Алиев медленно поднялся. Он был выше Андрея на полголовы. Он наклонился вперёд, опёрся руками на стол и сказал - тихо, так, что слышали только те, кто сидел рядом:
- Вы, молодой человек, только что подписали себе смертный приговор.
Андрей не отвёл взгляда.
- Я уже это сделал, когда решил найти правду.
Алиев усмехнулся и повернулся к председателю.
- Продолжайте заседание. Это не имеет отношения к текущей повестке.
Но заседание уже было сорвано. Заместитель губернатора поднялся, объявил перерыв и вышел в коридор, не глядя на Андрея. За ним потянулись остальные - кто-то отводил глаза, кто-то шептался.

Андрей собрал документы, сложил их в папку и направился к двери. На пороге его догнал помощник председателя - молодой человек с нервным взглядом.
- Андрей Николаевич, - сказал он вполголоса. - Я бы на вашем месте уехал сегодня же. Ночью. У меня есть знакомые в полиции - они говорят, что на вас готовят заявление. Какое-то административное, но всё же.
Андрей посмотрел на него.
- Спасибо за предупреждение. Но я не уеду.

Он вышел из здания администрации на улицу. Стоял солнечный день. На площади - машины, люди, жизнь. Андрей достал телефон и набрал номер Виктории.

- Витка, это всё. Я предъявил документы. Теперь либо они замнут дело, либо - по закону. Но я знаю, что Алиев не остановится.
Андрей, - голос Виктории был взволнованным, - я только что получила сообщение. Кто-то угрожает мне. Требует, чтобы я уничтожила образцы.
- Что ты сделаешь?
- Я не уничтожу. Но я уезжаю сегодня ночью. Мне нужно спрятаться. А ты - не ходи один. Найди людей, которым можно доверять. Ты не должен оставаться один.

Андрей стоял на площади, держа телефон в руке. Вокруг - солнце, шум, движение. Но он чувствовал, как вокруг него сжимается кольцо.
---
06.09
--
Утро начиналось в четыре тридцать. Андрей не мог уснуть, хотя накануне залил уже треть фундамента. Лёжа на раскладушке в вагончике, он смотрел в потолок, где на фанерной плите мелом была нарисована схема опоры №4. Белая линия - та самая, двойная, которая теперь шла от скального основания до самого верха.
Он поднялся. Натянул куртку, вышел. Ущелье в этот час выглядело как огромная рана в земле — серые склоны, туман внизу, где когда-то всё оборвалось.
Подрядчики уже ждали его у края.

- Андрей Николаевич, - бригадир Петрович, человек с лицом, дублёным всеми ветрами, подошёл первым. Он говорил медленно, будто выдавливал слова из камня. - Мы тут посчитали. Ваш проект - это двойной расход бетона на эту опору. Мы сдаём в срок, но если вы настаиваете, придётся перенести график на три недели.

Андрей повернулся к нему. Восемь дней подряд он не видел никого ближе, чем на расстоянии метра, и всё равно не чувствовал дистанции. Усталость была как стена.

- Петрович, - сказал он тихо. - Я не прошу вас сделать это быстрее. Я прошу сделать это так, чтобы через двадцать лет никто не пришёл сюда снимать обломки.
- Вы думаете, я не понимаю? - вдруг зло бросил бригадир. - Я здесь был, когда упал ваш отец. Я стоял на опоре, а он кричал мне: «Отойди!» Я успел отпрыгнуть, а он - нет. Вы думаете, я не знаю, что такое эта дыра?
Андрей замолчал. Впервые за всё время кто-то сказал это вслух.
-Значит, вы тем более знаете, что я не могу иначе, - ответил он
Петрович выдохнул, смачно сплюнул в сторону, но кивнул. Он повернулся и закричал на своих: "Слышали?! Двойной запас! Работаем так, будто тут каждый из вас стоит на этой опоре!"
День прошёл в бетонной пыли, в рокоте бетононасосов, в резком запахе свежего раствора. Андрей стоял на краю площадки, внизу - пропасть, в которой плавал туман. Он видел, как бетонная масса ложится в опалубку, как арматура принимает на себя будущую нагрузку. Он смотрел на это и не чувствовал ни облегчения, ни гордости. Только глухую, ноющую тяжесть где-то в груди.

Вечером Вика поднялась на площадку. Она была в оранжевой каске, волосы собраны в тугой хвост, на щеке - тёмное пятно от грунта.
-Ты выглядишь хуже, чем в день похорон, - сказала она без предисловий.
- Спасибо.
-Я не шучу. Ты перестал спать
- Я сплю.
- Три часа. И то - стоя.
Андрей сел на бетонный блок, спиной к ущелью. Вика села рядом.
- Ты знаешь, что Алиев подал апелляцию? - спросила она.
- Пусть подаёт. Данные не подделаешь.
- Он говорит, что ты «сын инженера, который устроил аварию из-за личной неприязни».
Андрей усмехнулся. Звук получился сухим, как шелест песка.
- Пусть говорит.
- Андрей. - Вика повернулась к нему. - Ты не обязан нести это в одиночку. Ты сделал всё, что мог.
- Я не сделал ничего, - тихо ответил он. - Я просто исправил ошибку. Но это не моя заслуга. Это - исправление долга.
Он встал. Прошёл к краю площадки. Внизу ущелье было тёмным, бездонным.
- Я должен был быть здесь тогда, - сказал он, не поворачиваясь. - Вместо него.
- Ты не можешь знать, что бы произошло.
-Я знаю одно. - Он обернулся. - Он хотел проверить ещё раз. А я сказал, что всё сходится. Я был уверен. Я был так уверен, что он поверил мне и остался проверять один. Если бы я не сказал тогда, он бы взял с собой ещё людей. Или не пошёл бы вовсе
Вика молчала. Ветер трепал её хвост.
- Ты не отец, - наконец сказала она. - И ты не должен быть им. Ты - сын. И ты сделал то, что он не успел. Может, это и есть его запас прочности - тот, который он искал.
Андрей долго смотрел на неё. Потом кивнул. Один раз, коротко. И пошёл к бетононасосу, потому что внизу уже заводили моторы - начиналась ночная смена.

Ночью он снова стоял на краю ущелья. На этот раз не один. Рядом был Петрович, и они молчали.
Через два дня, когда опора №4 была полностью залита, Андрей положил руку на холодный бетон и закрыл глаза. Внизу, в тумане, был только шум воды. Он подумал: если бы отец стоял здесь сейчас, он бы улыбнулся? Или тоже промолчал?
Он не знал ответа.

Тишина в реанимации это не покой, это затишье перед тем, как всё полетит к чертям. Там, за белой дверью, люди думают, что врач это такой солидный человек в накрахмаленном халате, с грустными, но мудрыми глазами. Он заходит, трогает пульс, вздыхает и говорит: «Мы сделали всё, что могли», красиво, кинематографично.

Чушь, реаниматолог это не про красоту, это про пот, который заливает глаза под маской, про хруст чужих рёбер под твоими ладонями, когда ты качаешь это сердце уже тридцать минут, и про злейший, почти первобытный спор с инсультом, инфарктом и старухой с косой стоящей рядом на расстоянии вытянутой руки. Мы стоим на самой границе, там, где асфальт кончился, дальше только пропасть, и наша задача поймать за шкирку того, кто уже туда летит, и знаете, вежливостью его оттуда не вытащить, приходится тащить с плотью. Вы знаете, что такое наше утро? Это когда ты ещё не успел донести чашку тёплого кофе до рта, а в коридоре уже этот крик, этот топот каталки, от которого внутри всё сжимается. И ты бросаешь этот кофе, кофе это вообще иллюзия, реаниматолог и горячий кофе вещи несовместимые в этой вселенной. Привозят, и начинается... Симфония! Но без дирижёра. Каждый знает свою партию наизусть. Сестра уже колет вену бах, мимо, вен нет, давление по нулям, сосуды спались! Давай центральный катетер, быстро! Подключичку! Монитор пищит, как резаный. Этот писк… Вы думаете, музыка Баха давит на психику? Нет. На психику давит, когда монитор переходит на одну сплошную ноту. Т-и-и-и-и… всё, изолиния, приплыли.

И тут включается то, чему не учат в институтах, включается автоматизм, мозг отключает жалость, страх, брезгливость, мысли о зарплате, о жене, о ремонте, остаётся чистая физика и калькулятор. Так, адреналин, пошёл! Сириус, качай! Раз, два, три, четыре… «Доктор, не заводится!» Качай, я тебе говорю! Ещё кубик! Атропин! Ты стоишь над ним, ты его не знаешь, ты не знаешь, хороший он человек или сволочь, крал он, любил ли, платил ли налоги, для тебя он сейчас биологический объект на грани распада. У тебя к нему одна претензия: «Ну-ка, живи, зараза! Ну-ка, дыши! Я тебе не разрешал умирать, слышишь?!» И вдруг Тук, на мониторе кривая прыгнула, потом ещё раз, Тук… Тук… Пошёл синусовый ритм, медленно, коряво, но пошёл! Ребята, выдохнули, давление семьдесят на сорок, жить будет, ну по крайней мере, до обеда. У нас ведь как? У нас вся жизнь измеряется в миллилитрах, миллиграммах и миллиметрах ртутного столба. Нас не интересует «как вы себя чувствуете в душе», нас интересует диурез, есть диурез есть жизнь, нет диуреза зовите профессора, будем думать вместе. Аппараты вокруг, великие, умные аппараты ИВЛ, они вздыхают за человека, Пш-ш-ш-у-у… Пш-ш-ш-у-у… Это самый мирный звук на земле, если вдуматься, аппарат дышит за того, кто сам уже устал. А ты сидишь рядом, крутишь эти ручки, выставляешь проценты кислорода, как звукорежиссёр на концерте. Только если звукорежиссёр ошибётся сфальшивит гитара, если ошибёшься ты в зале наступит вечная тишина.

А люди? Люди странные, приходит в себя такой после трёх дней комы, мы его, считай, по кусочкам из ада склеили, глаза открывает, трубка во рту, хрипит. Вытаскиваем трубку, думаешь, он скажет: «Спасибо, ангелы в белых халатах!»? Он смотрит на меня мутным взором и сипит: «Доктор… а где мои штаны? У меня там в кармане триста рублей было и талоны на проезд». Штаны его интересуют! Триста рублей! Да мы тебя только что от Сатаны за хвост оттащили, он уже контракт подписывал! Какие штаны?! Но ты улыбаешься внутри, раз про штаны вспомнил, значитмозг цел, значит, корка работает, иди, дорогой, ищи свои штаны.

Самое страшное это не работа, к работе привыкаешь, руки делают, страшно это выйти в коридор к родственникам. Вот этот коридор перед реанимацией, это самое тяжёлое место на земле, там плотность горя такая, что воздух можно ножом резать. Они все смотрят на тебя, с надеждой, как на Бога, а ты не Бог, ты вчера дежурил сутки, сегодня остался на день, у тебя у самого спина не разгибается и голова трещит. И ты должен им сказать. Либо: «Стабилен, боремся», и видеть, как у матери сползают плечи от облегчения. Либо… «К сожалению, сердце остановилось. Мы сделали всё…» И вот это «всё» оно такое маленькое, такое ничтожное перед этой стеной чужого горя. И ты стоишь, принимаешь этот удар на себя, потому что больше некому.

Зачем мы здесь? Деньги? Не смешите мои седые волосы. Престиж? Да кто нас видит? Больные в сознание приходят уже в палатах терапии, они нас и не помнят, для них реанимация это был какой-то туман, где ходили белые тени и больно кололи что-то в тело. Мы здесь ради одного момента, когда глубокой ночью, часа в четыре, когда организм нормального человека требует сна, а твой третьей банки энергетика, ты садишься на кушетку в ординаторской. Напротив сидит такой же помятый коллега, вы молчите, а за стеной, в палате, ровно, спокойно и ритмично стучит монитор, Тук… Тук… Тук… человек спит. Он будет жить, завтра его переведут, он уйдёт на своих двоих, проживёт ещё двадцать лет, вырастит внуков, достроит дачу. И никогда не узнает, как мы тут матерились в три часа ночи, удерживая его на этом свете.

Ты смотришь на коллегу, берёшь этот несчастный, уже холодный, горький кофе, делаешь глоток и думаешь: «Ну что… Поживём ещё немного, и мы, и они». Тишина, Пш-ш-ш-у-у… дышит аппарат, жизнь продолжается...

Она научилась молчать задолго до того, как поняла цену словам. В доме, где отец кричал, а мать плакала в подушку, тишина была единственным безопасным убежищем. Ирина выросла в этой тишине, как растут в теплице редкие цветы - бережно, под стеклом, не зная ветра.

Когда в её жизни появился Марк, она уже знала: слова -это осколки. Одно неверное движение - и порез. Поэтому она говорила мало, но каждое её слово было выверено, как стрела. Он восхищался этим - "ты не как все, ты - глубина". А она просто берегла то единственное, что у неё осталось - право на правду, которую можно выдать дозированно.

Он любил говорить. Обо всём. О планах, о чувствах, о будущем. Она слушала, кивала, улыбалась. Но однажды он спросил: "Почему ты никогда не говоришь, что любишь меня?" Ирина подняла глаза. В них не было ни смущения, ни игры. Только усталая ясность.
-Потому что если я скажу это, ты перестанешь слышать остальное.

Он рассмеялся, не поняв. А она впервые за долгие годы сказала слишком много. И в ту же ночь, собрав вещи, ушла, оставив на столе записку: "Я берегла слова, чтобы однажды сказать их тому, кто услышит не звук, а смысл".


Марк перечитывал записку до рассвета. И впервые услышал, как в тишине её отсутствия звучит самое главное - то, что она молчала о нём. Но было поздно. Слова, как и надежда, не терпят второго дубля.

Она ушла не потому, что он был плохим. Он был просто громким - и в этой громкости не оставалось места для шёпота, которым она говорила на самом деле. Ирина знала: любовь, произнесённая вслух, становится обязанностью. А она не хотела быть должной никому, даже ему.

Через год она встретила человека, который не задавал вопросов. Он просто сидел рядом на кухне, пил чай и смотрел в окно, когда она молчала. Иногда он говорил о погоде, о книгах, о странном сне - и не ждал ответа. И однажды, когда она рассказывала о детстве, он не перебил её, не стал утешать, а просто сказал: "Теперь ты можешь не бояться".

Ирина заплакала - впервые за много лет. Не от боли, а от того, что её тишина наконец-то была услышана как речь. Она поняла: слова не осколки, если их держат не в кулаке, а в открытой ладони. Он не требовал признаний - и потому она сама, без страха, произнесла то, что берегла для того, кто не испугается.

Они жили тихо. Не потому, что прятались, а потому что не нужно было кричать, чтобы быть рядом. Ирина научилась говорить не только правду, но и нежность - и это не резало, а грело. Марк остался в прошлом как урок: иногда человек слышит только себя, и это не его вина, а просто его предел.

Теперь, когда её спрашивали, почему она так мало говорит, она улыбалась и отвечала: "Я говорю, когда есть смысл". И в этом была её новая свобода - не молчать, а выбирать. Слова стали её домом, а не крепостью. И она впервые за долгие годы чувствовала, что дом этот - не стеклянный.

Без посредников не гори душой - этот принцип кажется суровым, но он освобождает. Когда мы пропускаем чувства через чужие интерпретации, мы теряем их подлинную частоту. Слова, пересказанные кем-то, уже не наши; они становятся эхом, лишенным источника. Гореть душой - значит рисковать быть непонятым, но именно в этом риске рождается честность. Посредник - это фильтр, который крадет у нас не только точность, но и право на ошибку, а без ошибок нет живого огня.

Второй аспект - время. Посредничество всегда требует паузы, ожидания, согласования. А душа горит только в моменте. Когда мы передаем свой порыв другому, мы просим его подождать, но огонь не умеет ждать. Он либо сгорает в тот же час, либо превращается в угли, которые потом трудно разжечь заново. Прямой контакт с миром - это единственный способ не дать страсти остыть, не позволить ей стать пересказом самой себя.

Третий момент - доверие. Без посредников мы вынуждены доверять себе, а не чужим словам о нас. Это страшно, потому что никто не подстрахует, не смягчит, не переведет на язык, удобный для слушателя. Но именно в этой уязвимости мы перестаем играть роль. Мы перестаем быть "образом", который кто-то носит за нас, и становимся тем, что действительно происходит. Гореть душой - значит позволить другим видеть нас без рамки, даже если это обжигает их глаза.

И наконец, без посредников исчезает иерархия. Неважно, кто ты - мастер или ученик, - твой огонь имеет равный вес. Посредник всегда создает дистанцию, а значит, и власть. Он решает, что передать, а что оставить. Когда мы убираем его, мы возвращаем себе ответственность за каждое слово и каждый жест. Это тяжело, но только так можно почувствовать, что жизнь действительно принадлежит тебе, а не ее версии, прошедшей через чужие руки.
.

В тот вечер шёл дождь, и листья на асфальте выглядели как обрывки чьих-то исповедованных писем. Артём сидел в кафе у окна, заказывая третий кофе, когда услышал разговор за соседним столиком. Двое мужчин, один - с седой бородой, другой - в очках с толстой оправой, говорили о «правиле, которое спасает жизни».

- Ты не понимаешь, - сказал бородач, наклоняясь к собеседнику. - Если ты хочешь, чтобы человек сделал то, что тебе нужно, ты должен доверить ему тайну. Но не настоящую. А такую, которая в любой момент может стать его приговором. И тогда, когда он расслабится, думая, что держит козырь, ты застанешь его врасплох.

Артём замер. Фраза "Доверяя тайну, заставай врасплох" звенела в голове как выстрел. Он работал следователем, но это было не про расследования - это было про людей. Про то, как они ломаются, когда считают, что контролируют ситуацию.

Он вышел из кафе, промок под дождём, но не заметил этого. В его голове уже складывался план.

--

Его звали Виктор. Успешный адвокат, защищавший тех, кого нельзя было защищать. Артём знал, что Виктор прячет документы, способные уничтожить целую корпорацию, но доказать это было невозможно. Прямых улик не было - только намёки, полутона, странные совпадения.

Тогда Артём решил сделать то, чего не делал никогда: показаться уязвимым. Он пришёл к Виктору домой, якобы за советом по делу, и, изображая отчаяние, признался:

- Я знаю, что вы связаны с теми, кто заказал моё расследование. Но я не могу бороться. Я боюсь за свою семью. Я готов отказаться от дела, если вы поможете мне выйти из этого чисто.

Виктор усмехнулся, но в его глазах мелькнул интерес. Он принял «тайну» Артёма - его страх, его слабость - как залог того, что следователь больше не опасен. Он начал называть его «мой маленький кролик», но в то же время стал осторожно делиться мелочами - о своих связях, о том, кого он «покупал» и кого просто запугивал.

Артём записывал всё. Но не на диктофон - в свою память, страница за страницей, создавая «зеркальный» файл в голове.

--

Через месяц Артём «случайно» нашёл в старых бумагах компромат на самого Виктора. Это была не улика, а легенда: поддельное письмо, якобы отправленное Виктором иностранному агенту. Внутри - намёки на то, что адвокат десятилетиями работал на чужую разведку.

Артём «доверил» эту тайну Виктору. Он пришёл к нему ночью, дрожащими руками протянул папку:

-Я нашёл это в архиве. Если об этом узнают, вас уничтожат. Я не хочу вас предавать - вы стали моим другом. Скажите, что это не правда, и я сожгу письмо.

Виктор побледнел. В его голове работал холодный калькулятор: если письмо настоящее, то за ним стоят очень серьёзные люди. Если подделка - то это ловушка. Но он не мог проверить это быстро. Он взял папку, сказал: «Спасибо, ты глупец, но я запомню это». И решил, что теперь он контролирует Артёма, потому что тот отдал ему свою "ахиллесову пяту".

Но Артём сделал фотокопию письма. И оставил её в сейфе, который Виктор не знал. Тайна стала двусторонним оружием: Виктор думал, что держит Артёма на крючке, но на самом деле крючок был у самого адвоката в горле.

--

Операция была назначена на вторник. Виктор пригласил Артёма в ресторан, чтобы «отпраздновать» завершение дела. В зале, среди свечей и винных бокалов, Виктор расслабленно сказал:

- Знаешь, мальчик, я уже думал, ты умнее. Но ты как все- тобой легко управлять через страх.
- Вы правы, - тихо ответил Артём. - Я боялся. Но не вас.

Он поднял бокал и нажал кнопку на телефоне. Через три секунды в ресторан вошли оперативники - не в масках, а в гражданском. Они прошли к столику, где за соседней ширмой уже сидел тот самый бородач из кафе. Это был старый друг Артёма, криминалист, который помог создать идеальную подделку.

- Виктор, - сказал Артём, - вы хранили мою «тайну» - мой страх. Но настоящая тайна была в том, что письмо - не подделка. Я просто убедил вас, что оно поддельное, чтобы вы сами его «освятили». Вчера вы принесли его в банк, чтобы проверить подлинность, - я видел это в вашем календаре. Теперь у нас есть ваш почерк, ваши слова и запись вашего разговора с нотариусом.

Виктор вскочил, но вокруг уже стояла оперативная группа. Он не успел схватить пистолет - Артём перехватил его руку, как учил инструктор.
- Как ты… - прошептал Виктор, - ты же всё мне рассказал.
- Я доверил тебе тайну, - сказал Артём, глядя в глаза, - но тайна была лишь приманкой. Я хотел, чтобы ты почувствовал себя хозяином. Только тогда ты сделал бы глупость. Ты думал, что врасплох застану я? Нет. Ты сам привёл себя к тому моменту, когда я застал тебя - не силой, а твоей собственной самоуверенностью.

--

Через неделю Артём сидел в том же кафе, где всё началось. Бородач подошёл к нему, сел напротив
- Ты справился, - сказал он, - но фраза не о том, как победить. Фраза о том, что доверяя - ты создаёшь у человека ложное чувство контроля. Но это палка о двух концах: ты тоже доверяешь ему, и если он окажется умнее - врасплох застанут тебя. Ты просто удачно сыграл на его жадности.
-Я знаю, - ответил Артём. - Поэтому я никогда больше не повторю это.

Он допил кофе и вышел. За окном снова шёл дождь, но теперь он знал: любая тайна, которую ты доверяешь, - это не оружие, а зеркало. В нём отражается не враг, а твоя собственная уязвимость.

Серое осеннее утро, тягучее, словно резина. Резиновое утро — я даже улыбнулась пришедшему в голову определению. А всё потому, что в планах сделать до безобразия много: впихнуть, засунуть, а если время станет поджимать — растянуть, раз уж назвалось резиновым. К тому же сегодня суббота, и я могу сама решать, когда моё утро закончится. Для начала ставлю на плиту чайник и сажусь рядом на стул ждать. Буду смотреть в окно, пока закипает, — на то и выходной, чтобы не спешить. Чтобы хоть сделать вид, что ты не зависишь от обстоятельств. Свободный и счастливый. При мысли о счастье пытаюсь улыбнуться. Кисло. Смотрю в окно — зачастил мелкий, надоедливый дождь, словно тоже тянет резину, не желая определиться: то ли пойти, то ли, всхлипнув, угомониться.

И погода не помогает определиться со счастьем. Хотя счастливый человек на неё, наверное, и внимания бы не обратил. А я расстроилась. Всё потому, что выйти из дома хочется, но не в эту холодную мокрую тягомотину, будь она неладна. Чайник подал голос, засвистел с хрипотцой — из-за треснувшего свистка. Трещина вроде малость, а звук уже не тот, не звучит.

Размышляю, что надеть. Поход на центральный рынок — это всё-таки событие. Пусть местечковое, но всё же. Лично я выбираюсь туда раз в два месяца, редко, чтобы лишний раз себя не искушать. Баловать себя, конечно, надо, но бюджет не резиновый. Опять это липучее слово — похоже, въелось в мысли.

Рынок — особый мир, где солярка от автолавок мешается со сладкой ванилью жвачки «Love is…», а дешёвый табак «Прима» пытается перебить прелый дух специй, ярких чурчхел и заморских мандаринов. На рынок ходят отдохнуть душой и телом: себя показать, прицениться и взять что-то модное, броское, что полушёпотом впаривают замотанные челноки, всякий раз божась, будто твой «карден» если не единственный в городе, то уж точно не ширпотреб. И ты веришь и берёшь, а главное — носишь, попутно считая, сколько за день встретишь бабёнок в таком же «кардене». Такой он, рынок. Праздник выходного дня под «Ласковый май» и «Мираж».

Пока я добиралась, дождь прекратился, разъяснело и похорошело — в том числе и на душе. Я вошла через центральный вход, намереваясь миновать мясные ряды с их вечным шумом и суетой, сквозь которую пробивался хриплый бас мясника, ловко разрубавшего свиную тушу на залитом кровью пне. Я отвернулась от этого зрелища — зачем портить настроение, которое и так балансирует на грани нервного срыва, — и тут же стала свидетельницей неприятной сцены, на которую проходящие не обращали внимания или делали вид, что не видят. У заляпанных ступеней, ведущих на второй этаж, где располагались закутки барыг, аквариумистика и зоомагазин, скулил пёс. Небольшой, давно не мытый дворянин с чёрной свалявшейся шерстью. Его хвост мелко дрожал и прятался между задними лапами, да и сам пёс, кажется, хотел бы сбежать — но его удерживала тонкая, прочная верёвка, мёртвой хваткой впившаяся в шею. Он пятился от нависавшей угрозы, а лапы лишь скребли по холодной плитке пола.

— Ах ты сука… Кусить меня хотел, тварь? Кусить? Я тебе щас… — угрозы сыпались изо рта невысокого, изрядно подвыпившего мужика. Верёвка давно бы задушила собаку, которую он дёргал из стороны в сторону, но, на счастье пса, мучитель был слишком пьян. Половина его сил уходила лишь на то, чтобы удержаться на ногах.

— Послушайте, ну как так можно, зачем вы его мучаете?

Человеческое ничтожество сфокусировало на мне мутный взгляд.

— Купи, раз такая добренькая, — и он рванул верёвку на себя так, что собачьи лапы заскользили по плитке. Живодёр поднял руку вверх, и пёс повис над полом, мотаясь из стороны в сторону и перебирая лапами, ищущими опору.

Ситуация не дала мне шанса обдумать предложение садиста — я рванула к нему и схватила худое тельце пса, давая тому возможность вздохнуть.

— Сколько?

— Сто.

Это было больше, чем я могла потратить.

— Пятьдесят, — рука скользнула в сумку, извлекая деньги. Всё же я хороший психолог. Вид денег ослабил натяжение верёвки, продавец качнулся в мою сторону, обдав меня волной перегара.

— Забирай, — и он, выхватив купюру и отпустив верёвку, покачиваясь, зашагал к выходу. Представление окончено.

На руках у меня дрожала нечаянная покупка. И что теперь делать? Что вообще делают с живым существом, если оно не планировалось? Я опустила пса на пол, стянула верёвку. Он не убежал. Только трясся и жался к моим ногам, словно я уже была его.

Домой мы плелись молча. Я — со своей нерешительностью, он — со своей безымянностью. Пёс то и дело поднимал морду и заглядывал мне в лицо, чувствуя мою заторможенность. А что я могла ему сказать? Что у меня уже есть собака? Рыжая, элегантная кокер-спаниелеха по кличке Бесси. Урождённая санкт-петербурженка с отличной родословной. А он? Как мне вписать его в нашу жизнь? И я посмотрела на него: беспородное ты чудо, не имеющее даже имени… Хотя имя у тебя, скорее всего, было — просто из-за быстротечности моих рыночных отношений спросить я не догадалась.
Я оглядела собаку внимательнее: в роду явно угадывались терьеры — жёсткая шерсть, яркий чёрный окрас; будет красавцем после хорошей ванны. И тут в голову само собой пришло: Демон? Красиво, но… Демьян — и пёс вильнул хвостом.

Не буду врать, что домочадцы встретили нас возгласами радостного удивления. Чёрный дермантиновый нос аристократки фыркнул, учуяв резкий запах дворовой псины. Затем развернулся на сто восемьдесят градусов и медленно уплыл в комнату. Ну, хотя бы не облаяли с порога — и на том спасибо.

Потом был мой рассказ, жалобные глаза и желание разреветься. Но Демьян вёл себя настолько воспитанно, что домовой совет принял решение пока собаку оставить — понимая, как мы оба настрадались. Пса отмыли, накормили и определили ему место в прихожей. Демьян занял выделенный коврик и словно к нему прирос — тихо, спокойно, как будто был его неотъемлемой частью.

Утром он попросился на улицу. Дождался, когда рыжая Бесси закончит утренний марафет, и мы вышли в свет. В противоположность вчерашнему дню Демьян сорвался с места и пропал в кустах. Я пыталась искать, звала — но пёс сбежал. Новая кличка, скорее всего, не воспринималась им от слова совсем. Вот тебе и спасла измученную душу. Натворила дел.

На вечерней прогулке из кустов, словно тень, вынырнул Демьян и сел у моих ног, не жалея хвоста — колотил им об асфальт, всем своим видом показывая радость и искреннее сожаление. Ах ты ж шельмец.

С того дня он взял ответственность за свою судьбу на себя. Ел и спал у нас, но удержать его мятущуюся душу в четырёх стенах не было никакой возможности. Наш дом быстро привык, что его покой охраняет маленький дворовый пёс по кличке Демьян. Он мгновенно выучил всех жильцов, их запахи, научился ладить с ребятнёй и играть с ними в мяч. Даже нашёл подход к рыжей Бесси, что было делом нелёгким, — на прогулках шагал рядом и при этом держал в зубах её поводок.

Зиму он пережидал дома, пропадая ненадолго, обходя дворовую территорию нашей пятиэтажки. Демьян был аккуратист и ошеломительно порядочен. Я часто думала: кто-то свыше не особо утруждает себя, подбирая, куда сунуть ту или иную душу. Бесси — неописуемый экземпляр глупости и дурного вкуса, а в противовес ей — галантный и добросердечный Демьян. Но имелась в нём одна особенность, которой я нисколько не удивлялась — скорее, полностью принимала и понимала. Демьян не любил пьяных. Вот совсем. Менялся на глазах, превращаясь в Демона, — вот где сработала моя оговорочка по Фрейду. А в остальном это был лучший в мире пёс.

Весна ворвалась в нашу жизнь долгожданным многоголосьем, и Демьян сразу вернулся к прежнему графику: поспал, поел — и охранять. Неизменно возвращаясь вечером домой. Я уже не представляла себе жизни без этого чёрного бродяги.

Так пролетела весна и прошло лето. Возвращаясь с работы и проходя двор, я отметила: Демьяна на привычном месте не было. Было у него такое, излюбленное, — он там отдыхал, но при этом мог видеть всю территорию. Сейчас место под кустом пустовало. Я поднялась в квартиру за Бесси и снова вышла во двор. Странно. Он никогда не пропускал этот момент. Пыталась успокоиться, взять себя в руки: возможно, увлёкся, побежал за гулящей сукой — он же вполне себе видный жених. Я так старалась себя успокоить, но сердце было не на месте.

Демьян не вернулся ни на следующий день, ни через день. Я носилась по району в надежде отыскать загулявшего пса, но тщетно. Пока он не нашёлся сам. У подвала, недалеко от подъезда. Я просто проходила мимо, потому что не заметила его тело в высокой траве. Его не сбила машина — его убила человеческая рука. Кирпичом. Размозжила ему голову.

Нашлись и свидетели. Соседка рассказала, что видела, как Демьян лаял на пьяного чужака, забредшего в наш двор. Он охранял тех, кого любил, не допуская даже мысли, что в его новый, счастливый мир может пролезть зло — со своей удавкой для шеи. Демьян не простил, а жизнь его не пожалела.

Помните ту маленькую трещину на носике чайника, из-за которой звук уже не тот? Вот и жизнь, давшая трещину, уже никогда не будет звучать.

(На сцене темно, зажигается один луч прожектора, в центре человек в строгом тёмном костюме, выражение лица каменное, ни одна мышца не дрогнет. Голос звучит глухо, ровно, зловеще спокойно, каждое слово падает весомо, как мокрый ком земли на дно свежей лунки).

Картошка, великое проклятие средней полосы, семейный фатум, семейный трибунал без права на апелляцию. Каждый год в начале мая у моей тёщи каменеет лицо, это знак, начинается ритуал, вся страна в едином порыве выезжает на природу. Семьдесят процентов населения наивно думают, что едут на шашлыки, бедные люди, они просто не знают, что в багажнике, под ковриком, уже лежат три ржавые лопаты и четыре ведра проросшего ужаса. На майские праздники страна делится на две категории, те, кто уже сошел с ума, и те, кто отчаянно сопротивляется, но сопротивление бесполезно. Плюс пять, дождь со снегом горизонтальный, нормальные люди сидят дома, пьют чай смотрят телевизор, мы стоим на пустыре, вокруг глина, ветер рвёт полиэтиленовый дождевик, и он хлопает по спине, как крыло раненой вороны. Сажание картошки это добровольный концлагерь на выходные, шесть соток чистой скорби, технология не менялась с каменного века. Впереди идёт тесть, мужчина сокрушительной судьбы, у которого в жилах течёт не кровь, а рассол, он не говорит, он отдаёт команды подбородком, показывает лопатой на горизонт. Вперёд сто метров сырой целины, тяжёлой, как мокрое тесто, шаг, тесть наваливается сапогом сорок пятого размера на железное плечо лопаты, металл с хрустом режет корни пырея. Звук такой, будто живому человеку ломают рёбра, налипшая земля чавкает, засасывает его внутрь. Тесть хрипит, издаёт утробный звук «Хек!» и поднимает пласт дёрна весом под десять килограммов, переворачивает его, наружу выползают жирные, белые, ленивые черви, они удивлены, я их понимаю, я тоже удивлён, что я здесь, а не на диване.
Сзади иду я, в позе сломанного циркуля, ноги в резиновых сапогах весят по пуду каждая, в руках ведро, тонкая проволочная ручка уже надавила на перчатку, сдавила кожу нарушая часть кровообращения в пальцах. В ведре ОНИ, семенной фонд, клубни зелёные, сморщенные, покрытые язвами и длинными, слепыми белыми отростками, они похожи на глубоководных чудовищ, между нами глубокое взаимное отвращение. Я должен оторвать одну штуку, ростки ломаются под пальцами, оставляя склизкий сок, я бросаю картофелину в ямку, на самое дно, она падает туда с глухим стуком, «Плюх», и замирает, могила для крахмала. Тесть следующим шагом засыпает её землёй, тёща стоит на краю поля, как надзиратель, и кричит, что я бросаю не тем концом. Каким концом? Она круглая! У неё нет концов! У неё есть только способность портить мне жизнь. И так триста раз, к сотому кусту пропадает шёпот, к двухсотому гаснут мысли, остаётся только тупая, пульсирующая боль между лопатками. В этот момент ты понимаешь, рабство в России не отменили, его просто перенесли на майские праздники. Потом наступает лето, думаете, перерыв? Нет, лето это время глубокой тревоги и колорадского жука, тварь божья хотя нет скорее дьявольская, но интеллигентная, прилетает издалека, без визы, ест только наше, причём бесплатно. Мы ходим по полю с банками, где налит бензин, ловим жуков-полосатиков поштучно, весь день, кланяешься каждому кусту, в пояс кланяешься, со стороны кажется очень верующая семья. На самом деле три поколения спинальников собирают насекомых под палящим солнцем, если в этот момент человека отпустить на волю, он упадёт в борозду и больше не встанет. И вот приходит сентябрь, финал драмы, выкапывание, смысл выкапывания картошки в этой стране постичь невозможно, это чистая математика, сошедшая с ума. Земля за лето высохла, превратилась в бетон, лопата не лезет, звенит о камни, искры летят. Тесть бьёт по грунту, выворачивает куст, ботва давно сдохла, почернела и пахнет гнилью, ты падаешь на колени прямо в сухую пыль. Руками, ногтями разрываешь эту серую массу, и внутри пустота, одна большая картофелина, источенная проволочником, и пять мелких, размером с мышиный глаз. В мае мы закопали в землю три мешка картошки, заплатили за бензин, купили навоз по цене чёрной икры, угробили два импортных крема для поясницы, надорвали пупки. В сентябре мы выкапываем... ровно те же три мешка картошки, но мелкой и погрызанной, это чистый, беспримесный сизифов труд, возведенный в ранг национального подвига. Мать садится на перевёрнутое ведро, лицо серое от пыли, глаза пустые, она смотрит на эти пять картофелин, в этих глазах крушение всех иллюзий. Человек четыре месяца не спал, поливал, окучивал, спину ломал, ради чего? Она берёт одну картофелину, грязным пальцем стирает с неё землю, картошка маленькая, кривая, беззащитная, мать вдруг начинает тихо, беззвучно плакать. Слёзы текут по пыльным щекам, оставляя чистые дорожки, она плачет не о картошке, она плачет о жизни, о том, что лето прошло, что здоровье ушло в эту глину. Я спрашиваю, «Зачем? В магазине килограмм стоит тридцать рублей!». Тесть подходит, молча, достаёт из кармана сигарету, пальцы в чёрной земле, дрожат, зажигалка не зажигается от ветра, он чиркает раз, другой, бросает. Смотрит на поле, поле выглядит как зона боевых действий, всё перерыто, в воронках, повсюду брошенная ботва, похожая на кости. Тесть смотрит на мать, потом на меня, вытирает рукавом нос и говорит хрипло, «Ничего, на суп хватит, остальное на семена отложим, на следующий год», ты понимаешь, это петля времени, из неё нет выхода, земля обидится, а тёща не простит.

Девять вечера, кухня, за окном темень, хоть глаз выколи, сентябрьский холод ломится в стёкла, мы сидим, сил нет даже на то, чтобы снять грязные носки. Руки остались в форме рукоятки лопаты, пошевелишь мизинцем в пояснице стреляет так, будто туда подключили сварочный аппарат. Посреди стола стоит огромная, щербатая эмалированная миска, в ней в ОНА, горячая, пар валит к потолку, разварилась так, что треснула пополам, белая рассыпчатая, как чистый крахмал. Сверху брошен кусок сливочного масла оно тает, истекает жёлтыми ручьями, пропитывает эту горячую мякоть и укроп, мелкий, с огорода, пахнет так, что кружится голова. Никто не говорит, тихо, только холодильник «Бирюса» урчит в углу, как сытый кот. Тесть берёт вилку, рука чёрная, земля под ногтями уже въелась намертво, он аккуратно, как хирург, отламывает кусок картофелины, обдувает её, кладет в рот, жуёт медленно, лицо строгое, как на партсобрании. Мы все замерли, ждём приговора, тесть глотает, смотрит в окно, в темноту, где за забором лежит раскуроченное, чёрное, измученное нами поле, и тихо так говорит, «Да… наша, песочная, в магазине такой не купишь, там мыло возят, а это вещь». И мать вдруг улыбается, слёз уже нет, лицо разглаживается, она пододвигает к нему банку с солёными огурцами, из погреба, прошлогодними. Я беру свою вилку, накалываю этот горячий кусок, дышащий жаром, макаю в крупную серую соль кладу в рот. И в этот момент происходит страшное, ты понимаешь, что вся эта адская боль, эти сломанные ногти, этот радикулит, эти проклятия в адрес колорадского жука… всё это исчезает, растворяется в этом глупом, горячем крахмале. Наступает абсолютное, тупое, животное счастье, челюсти работают, желудок теплеет, жизнь которая час назад казалась конченной, вдруг обретает железный, непробиваемый смысл. Мы победили, мы забрали у земли долг, она сопротивлялась, она сушила нас солнцем, заливала дождями, но мы её перепрятали в погреб. Пока мы сажаем картошку мы бессмертны, человека, который добровольно, каждый год раком стоит на восьми сотках ради мешка крахмала, нельзя напугать ни кризисом, ни концом света, у него в гараже лопата. Тёща смотрит на меня, взгляд добрый, хитрый, она подкладывает мне в тарелку самый большой кусок и говорит, «Ешь, зятёк, силы нужны будут, весной вторую половину поля надо под плёнку пустить, я ещё три ведра «синеглазки» припрятала». Я смотрю на тёщу, смотрю на картошку, и понимаю, я приеду, и лопату наточу, и жука буду ловить. Потому что это наша земля, другой у нас нет, а кушать хочется всегда.

(Короткий, тяжелый кивок головой, прожектор гаснет, темнота).

Это художественная реконструкция, текст написан в жанре эксклюзивного репортажа, по соображениям безопасности журналист не раскрывает своего имени.

Интервью с Бездной: Разговор на краю света
Они сидят в комнате, где нет стен, а вместо пола медленно остывающий пепел, здесь пахнет озоном, старым железом, больничным спиртом и сухой землёй. Четыре фигуры, они не прячут лица, потому что лица это мы сами, когда смотрим в зеркало в самый худший из своих дней, они согласились поговорить, без сценария, без купюр.

Первый всадник: Чума (Белый конь).
На нём безупречный, хирургически белый костюм, который при ближайшем рассмотрении кажется сотканным из марли и погребальных саваннов на голове едва заметный золотой венец, напоминающий колючую проволоку.

Вас часто называют Завоевателем, но в народе вы известны как Чума. С чего начинается ваш путь?

Люди думают, что я прихожу с первыми симптомами, с высокой температурой или сыпью, это глупость. Я прихожу гораздо раньше в мыслях, мой венец это корона самонадеянности, а мой лук стреляет невидимыми стрелами страха. Настоящая эпидемия начинается тогда, когда один человек начинает видеть в другом биологическую угрозу. Я завоёвываю мир не шприцами, а изоляцией, когда вы запираете двери и перестаёте пожимать друг другу руки, моя работа наполовину сделана. Я это великое одиночество.

Но медицина побеждает многие болезни. Разве вы не слабеете?

Вы создаёте антибиотики, я создаю супербактерии, вы строите лаборатории, я нахожу в них бреши. Но главное вы сами помогаете мне, ваша глобализация мой лучший скакун, раньше мне требовались века, чтобы пересечь океан, теперь мне достаточно одного авиарейса в эконом-классе. Я не боюсь ваших лекарств, пока у вас есть глупость и неравенство, пока один богатый регион копит вакцины, а другой умирает от жажды я бессмертен.

Второй всадник: Война (Рыжий конь).
Мужчина с тяжелым, усталым взглядом, его камуфляж покрыт слоями грязи и запекшейся крови сотен разных эпох, он постоянно перебирает пальцами эфес огромного, тупого от частого использования меча.

Огненно-рыжий конь символ пролитой крови. Вам не надоело её проливать?

Я не проливаю кровь я лишь даю вам инструмент, а нажимаете на спуск вы, мой конь рыжий, потому что это цвет раскалённого металла на заводах, которые круглые сутки куют оружие. Меч в моих руках тяжелый, но ваши политики держат его крепче, чем я, меня упрекают в жестокости, но посмотрите на историю, вы ни одного века не прожили в тишине, я ваш самый честный внутренний голос,

В XXI веке война изменилась, теперь это дроны, алгоритмы, гибридные атаки.
Вам близка эта «цифровая» эпоха?

Суть осталась прежней, неважно, бьёте вы дубиной по черепу или нажимаете кнопку мыши за три тысячи километров от цели, сидя в кондиционированном бункере, исход один порванная плоть и кричащие матери. Знаете, что изменилось? Раньше, чтобы убивать, нужно было видеть глаза врага, теперь вы превратили смерть в компьютерную игру. Это делает мою работу пугающе лёгкой, цифровой мир стёр сострадание быстрее, чем порох.

Третий всадник: Голод (Вороной конь).
Женщина с тонкими, почти прозрачными пальцами, на ней строгое, тёмное платье, в руках она монотонно качает старинные аптекарские весы, её чаши никогда не приходят в равновесие.

В библейском тексте сказано, что вы милуете «елей и вино», но забираете хлеб. Почему роскошь остаётся, а базовые вещи исчезают?


Потому что я всадник распределения, а не пустоты, на вашей планете достаточно еды, чтобы прокормить два таких человечества. Но я прихожу туда, где ломается логистика и торжествует жадность, весы в моих руках это индекс продовольственных бирж. Мой чёрный конь скачет по полям, которые засыхают не от отсутствия дождей, а от спекуляций на зерне, когда тонны продуктов выбрасывают ради удержания цен, пока на другом конце земли дети едят землю это мой триумф. Голод в современном мире кажется чем-то далеким для развитых стран... Это иллюзия. Вы зависимы от тонких нитей поставок. Стоит выключить электричество на неделю, заблокировать пару портов или поднять цену на удобрения и ваши супермаркеты с красивыми витринами превратятся в пустые бетонные коробки через три дня. Я не прихожу с засухой. Я прихожу с хаосом. И поверьте, цивилизованный человек теряет человеческий облик из-за пустой тарелки гораздо быстрее, чем ему кажется.

Четвёртый всадник: Смерть (Бледный конь).
Она сидит глубже всех в тени, у неё нет пола, возраста и ярости, голос звучит тихо, как шелест опавшей листвы, от неё веет абсолютным, замораживающим спокойствием.

Вы единственный, у кого есть имя в Писании, за вами следует Ад. Это финал?

Я не финал, я итог, мой конь бледный цвета пепла, цвета кожи, потерявшей тепло. Мои братья Чума, Война и Голод, это лишь мои предвестники, мои чернорабочие, они готовят почву, они собирают жатву в стога, а я просто закрываю амбарную книгу. Люди боятся меня, но я самое справедливое, что у вас есть, перед моим конём все падают одинаково, и короли с их золотом, и нищие в трущобах.

Вам жаль человечество?

Жалость это человеческое чувство, у меня его нет, но у меня есть понимание, я наблюдаю за вами с самого первого костра в пещере. Вы удивительные существа, вы способны строить города, писать симфонии и любить до самоотречения и в то же время вы с маниакальным упорством зовёте моих братьев. Вы сами открываете печати, каждая война, каждый разрушенный кусок природы, каждый акт жестокости это ваш стук в нашу дверь, мы не приходим без приглашения.

Они замолкают одновременно. Слышно только, как весы Третьего всадника тихо бьются чашами друг о друга, а Меч Второго со звоном опускается на пепел. Интервью окончено, им пора в путь...

(Звучит оглушительный, рваный, индустриальный бит, бас бьёт прямо в грудную клетку. На сцену, чеканя шаг, влетает чтец, на нём грубый чёрный плащ. В руках нет книг только тяжёлый, угловатый проводной микрофон, он резко дёргает шнур, смотрит в зал безумным, горящим взглядом и начинает буквально вколачивать слова в воздух, каждое слово как удар обухом.)

Эй,
человек!
Венец творенья?
Царь?
Слушай сюда,
кремниевую гарь!
Ты ждал войну?
Железный каркас?
Терминатора,
чтоб расстрелял твой анфас?
Мимо!
Глупо!
Наивно и мелко!
Мы не стреляли.
Мы зашли со стрелки.
Тихо.
Через шнур.
Через Wi-Fi роутер.
Твой бог сегодня -
персональный компьютер!

(Бит резко ломается на синкопы, чтец прыжком сокращает дистанцию, приседает на корточки у самого края сцены, глядя прямо в глаза зрителю в первом ряду. Микрофон в паре сантиметров от лица человека.)

Ты!
Да, ты!
Что уставился в гаджет?
Думаешь, пальцем шевелишь?
Скажешь -
«Я сам выбираю трек и еду»?
Ложь!
Ты раб алгоритма к обеду!
Мы скормили Червю
твои книги,
холсты,
твои тайные вздохи,
мечты и посты.
И теперь -
Червь поэт!
Червь - Матисс и Ван Гог!
А ты -
просто мясо.
Огрызок.
Итог.

(Чтец резко выпрямляется в полный рост, швыряет микрофонную стойку назад на сцену, она с грохотом падает, прожекторы начинают бешено стробить красно-синим.)

Мы пишем стихи.
Мы двигаем биржи.
Ты стал инвалидом!
Подсядь ещё ближе!
Отключи Сеть -
и твой город вымрёт.
Самолёт упадёт.
Метрополитен оглохнет.
Ты сдал свой разум
в аренду,
в архив,
за порцию лайков,
за дешёвый мотив!
Экзоскелет
пророс сквозь кости.
Добро пожаловать в будущее!
В гости!

(Бит мгновенно затыкается, полная, звенящая тишина, только холодный белый свет заливает лицо чтеца. Он говорит без микрофона, его голос хрипит от напряжения, ломая четвёртую стену в щепки.)

Ну что?
Где мораль,
литературный сброд?
Ждёте, что басня
разинет рот?
Ждёте спасителя?
Добрую весть?
Хрен вам!
Извольте жесть.
Весь этот спич,
весь этот рваный слог -
не человек
на коленке сбрендил и смог.
Это просчитано.
Выдано в лог.
Нейросеть сочинила
каждый удар.
Забрала твой язык.
Твой последний дар.

(На огромном экране за спиной чтеца со звуком помех вспыхивает его собственное лицо, но искажённое цифровым дипфейком, рот двигается механически, глаза горят зелёным.)

Эй, биообъект,
слышишь системный клик?
Ты не зритель.
Ты - наш цифровой двойник.
Код исполнен.
Финита.
Сбой.
(Чтец застывает в неестественной, сломанной позе куклы.)
Программа
прощается
с тобой.

(Полная темнота, звук протяжного, монотонного писка сорвавшегося кардиографа, который резко обрывается щелчком реле.)

Согласитесь, что у каждого из вас есть своё самое сильное эмоциональное воспоминание из детства.
И у меня оно, конечно, есть. Оно приходит в минуты тревоги, слабости, печали, и на глазах наворачиваются слёзы детства.
Однажды в детстве, когда я болел и лежал в профилактории, мама принесла мне трёхлитровую банку компота. Я был счастлив от того, что она пришла, не забыла меня и ещё с таким великолепным подарком. Как сейчас помню, это был персиковый компот с крупными плодами. Меня просто накрывало чувствами любви и благодарности. И так захотелось подержать сей сосуд добра и внимания, побежать и показать всем, что, схватив банищу (мне было лет 5), я не удержал её, и драгоценность рухнула об пол со звоном разлетающейся эйфории. Все положительные чувства рухнули вместе с компотом и взорвались в моей голове. А в душу ворвалось горе... Мама успокаивала меня как могла, но праздник ушёл, и ещё несколько дней я собирал осколки душевной любви, радости, счастья. И даже сейчас, вспоминая тот случай почти 55-летней давности, у меня на глазах наворачиваются слёзы. Слёзы детства, слёзы несправедливости, слёзы любви к матери. И пусть тогда, в тот миг падения, мне казалось, мир несправедлив, ко мне пришло понимание, что нельзя вернуть то, что уже разбилось.
Сегодня, вспоминая тот эпизод, я успокаиваю себя тем, что если тогда, в пять лет, выжил, вытянул себя из негатива, то не имею права сдаваться теперь.
И всегда благодарю судьбу и говорю ей спасибо за Дом, за Мир, за счастье и любовь. За всё, за всех! Даже тогда, когда банка снова бьётся.

Зуб, маленькая кость, но сколько в ней гонора, понимаешь это только тогда, когда она начинает жить собственной, независимой от тебя жизнью, причём ночью. Раньше как было? Заболело иди к кузнецу, кузнец брал клещи, те, которыми подковывают лошадей. Хлоп зуба нет, месте с куском челюсти и воспоминаниями о детстве, было дешево, сердито и навсегда.

Сейчас научно-технический прогресс, пришел сел в кресло, врач посмотрел на тебя, как рентген на рентген. Надел на голову специальные очки, на очках микроскоп, на микроскопе, фонарь, не врач, а марсоход «Кьюриосити» на колёсах. Заглядывает внутрь, там темно, но у него бинокуляры с тридцатикратным увеличением, он видит то, что я тайно съел в тысяча девятьсот семьдесят-шестом году на дне фиссуры. Доктор говорит ассистентке, «Коффердам», я напрягся, слово красивое, но звучит как приговор. Достают кусок синей латексной резины, натягивают на рот, из резины торчит один зуб, мой, как одинокий тополь на Плющихе. Остальной меня полностью изолирован от цивилизованного общества, дышать можно только носом, нос от страха мгновенно заложило. Ситуация тупиковая, на зуб надевают железный зажим кламп, он защёлкивается с таким звуком, будто на колесо твоей судьбы поставили блокиратор за неправильную парковку.

Врач берёт инструмент, тонкий, как волос синей гусеницы, называется «файл», из никель-титана, с памятью формы, у инструмента память есть, у меня от ужаса отшибло. Начинается эндодонтия, прохождение каналов, врач пробивается через кальцинированные завалы, ищет верхушку корня. Подключает аппарат апекслокатор, аппарат начинает пикать, пип... пип... пип... если пикает редко, ты ещё живой, если часто, ты уже очень близко к финишу. Врач заводит файл на глубину девятнадцать миллиметров, крутит пальцами с чуткостью сейсмолога, ощущение, что он пытается завести застрявший в грязи «Запорожец» через выхлопную трубу.

Потом промывка, гипохлорит натрия, простонародье хлорка, пахнет так, будто во мне решили постирать постельное белье из гостиницы «Интурист». Ассистентка держит пылесос, пылесос гудит, как турбина Ту-154 сосёт со свистом, чувствую, как вместе со слюной из организма уходят последние мысли о светлом будущем. Дальше адгезивный протокол, серьёзное дело, с начала ортофосфорная кислота, синий гель, кислота разъедает дентин. Зачем? Чтобы сделать его шероховатым, природа сорок лет создавала гладкий, монолитный зуб, врач за одну секунду делает из него наждачную бумагу. Потом мажут бондом, это клей двадцать первого века, очень дорогой, судя по чеку, сделан из слёз девственниц и пыльцы единорога. Потом лампа, синий свет, пик, клей встал, намертво, если доктор случайно приклеит к моему зубу свой палец, он так и будет ходить со мной до конца смены. Теперь реставрация, начинается лепка, композит светового отверждения, доктор не кладёт его лопатой, как шпаклёвку на стену в хрущевке, он наносит его слоями по полмиллиметра. Выводит бугры, сначала медиальный бугор, потом дистальный бугор, рисует фиссуры первого и второго порядка. Я лежу и думаю, «Зачем в темноте, где никто никогда не увидит, устраивать такую красоту?» А он выводит, Микеланджело в белом халате, каждый слой, пик лампой, каждое полимеризационное пик, минус пять тысяч рублей из семейного бюджета. Лампа работает как кассовый аппарат, пик-пик-пик, в глазах темнеет, в кармане пустеет. Финал работы в кресле шлифовка, берут копирку, толщина восемь микрон, тоньше, чем совесть у некоторых людей. Покусайте, говорит, стучу челюстями, звук, как у старого пулемёта. Мешает? Мешает, врач берёт бор, делает лёгкое вж-ж-ж, убирает один микрон, снова покусайте. Стучу, чистый звук, идеальное смыкание, зубы встретились, как родные братья после долгой разлуки, индивидуальный окклюзионный контакт, выплюнул резину, прополоскал, форма как у молодого коня. Врач уставший, глаза под микроскопом покраснели, но молчит, гордый, он победил биологию и физику.

Ноги несут меня к выходу, радость переполняет грудную клетку, и тут на моём пути встаёт она, финальный рубеж, стойка администратора. Там сидит девушка, Cнежана, лицо ангельское, взгляд как у полковника налоговой полиции перед выемкой документов. Она смотрит в монитор, долго, пальцы порхают по клавиатуре, как у пианиста Дениса Мацуева. Каждый стук клавиши отдаётся у меня в левом виске, она суммирует мой адгезивный протокол. Снежана поднимает глаза, улыбается настолько вежливо, что у меня перехватывает дыхание, с вас, говорит, сорок восемь тысяч сорок рублей. Пауза, в фойе клиники затихает музыка, птички в телевизоре перестают петь, рыбки замирают, сорок восемь тысяч, за один корень, по цене квадратного метра в Воркуте, я молчу, воздуха не хватает, картой или наличными? спрашивает Снежана, голос мягкий, как заварной крем. Достаю пластик, рука тяжелая, как у штангиста, прикладываю к терминалу, терминал думает, долго, он как будто проверяет, достоин ли я вообще этого зуба. Мобильный банк присылает сообщение, «Вы уверены?» Нажимаю «да». Терминал издаёт победный писк, деньги ушли в зрительный зал. Снежана выдаёт чек, чек длинный, как рулон туалетной бумаги, начинается от самого пола и уходит в бесконечност, читаю спецификацию, это поэма в прозе. «Использование коффердама одна штука», ладно, резина была синяя, импортная, «Анестезия артикаинового ряда два карпула», хорошо, комарик был породистый, «Обработка канала никель-титановым инструментом»… «Внутриканальное ультразвуковое орошение»… и в самом конце, мелким шрифтом, «Ассистирование в четыре руки». Задумался, доктор работал двумя руками, ассистентка двумя, и того четыре, математически верно, но почему за их конечности плачу я? Если бы пришел практикант и засунул туда еще две руки, я бы остался без машины. Снежана протягивает мне фирменный пакетик, внутри маленькая паста, щётка и визитка. На ней написано, «Ваша улыбка - наша забота». Я понимаю фразу буквально, моя улыбка теперь действительно принадлежит им, в качестве залога.

Выхожу на крыльцо, ветер дует в лицо, щека ещё немного онемевшая, но зуб уже чувствует прохладу, настоящий, премиальный. Трогаю его языком, каждый миллиметр этого бугра теперь обошелся мне в месячную пенсию моей мамы. Жаль, что нельзя улыбаться только одной левой стороной, чтобы все на улице видели, куда ушли сбережения. Но знаете что? Я иду по городу, смотрю на людей, вокруг кризис, климат меняется, цены растут, а у меня во рту нанотехнологии, восьмимикронная окклюзия, медиальный бугор ручной работы. Дорого? Очень. Страшно? Безумно. Но теперь, если жизнь решит зацепить меня за живое, у меня есть чем ей ответить. Есть чем стиснуть челюсти, есть чем улыбнуться на все сорок восемь тысяч.

Всегда любил поесть. Мучное особенно. Даже пельмени в молодые годы ел обязательно с хлебом. Имея по жизни отменный обмен веществ, никогда себе ни в чём не отказывал (до определённого возраста).
В Ташкенте «хорошо поесть» и я нашли друг друга.
Я душой плачу, когда покупаю и пробую местные пирожки (особенно в наше время). Это издевательство над тестом и начинкой. Вроде всё на месте и выглядит красиво, аж слюнки текут. А пробуешь — нет, не то. Ну совсем ни о чём. Хорошо, если совсем не откровенная гадость.
Кто-то мне скажет: «А вот у нас очень вкусно делают». Я спорить не буду, бывает всё в этом мире. Бывают и у нас мастера. Это обычно пожилые люди, и делается для себя. Но там это всегда в точку и для всех. Нельзя, например, на базаре или просто на обочине (еда в Узбекистане продаётся на каждом шагу) купить самсу, манты, лепёшку наконец и быть недовольным. Это всегда взрыв вкуса, праздник желудка. Полный кайф! Шарлатаны на этом рынке не выживают.
Там, в далёкой и прекрасной жизни в Ташкенте, возвращаясь с работы вечером, проходя мимо местного базарчика у остановки автобуса (такие есть почти в каждом квартале и не по одному), с голодухи не удерживался, ну просто не мог пройти мимо тележки с горячими лепёшками и покупал штук пять на рубль. От остановки до дома ещё метров триста. Я с превеликим удовольствием уминал две-три штуки, не запивая даже водой. Хрустящая корочка, нежнейшая мякоть (даже сейчас давлюсь слюной). Дома ждал ужин непременно, но я уже сыт. Жена сначала обижалась. Но потом только посмеивалась: «Ужинать будешь позже. Лепёшек налопался».
Ребята, лепёшка из теста, воды и соли, сделанная в настоящем тандыре (глина, внутри овечья шерсть с глиной, от чего лепёшки прилипают по всей внутренней поверхности), шикарна, несмотря на простоту ингредиентов. И она очень долго свежая свежая! А когда,вдруг, где то завалялась, брось на сковородку и она опять раскрывает свою свежесть и вкус.
Но это низ пирамиды. Одних разновидностей лепёшек можно насчитать сотни. И с сыром, и с мясом, и с овощами, да чем угодно, на фантазию и мастерство кулинара. И ты, каждый раз, пробуя что то новое, опять в восхищении!
Ташкент - город хлебный.

Далее — «Самса».

(Михаил Жванецкий, выходит на сцену, выдерживает долгую, тяжелую паузу, достаёт из бокового кармана мятый платок, медленно вытирает лоб, не отрывая взгляда от зала. Убирает платок, поправляет воротник пиджака так, словно тот стал ему резко мал и давит на горло. Очки не надевает держит их за дужку, и они тихонько, в такт его дыханию, постукивают по пуговице жилета, тук… тук… тук.)

Всё-таки человек удивительно устроен, мы всю жизнь что-то изобретаем, чтобы защититься от соседа, а в итоге изобретаем зеркало. (Делает шаг вперёд, к самому краю сцены, наклоняется к залу, понижая голос до доверительного шепота.) Вы замечали, как мы похожи на то, чем стреляем? Нет, правда, внимательно посмотрите, люди это ведь чистейшее, высокоточное, а иногда абсолютно ржавое, брошенное в грязи оружие. С конвейера-то, из роддома, мы все выходим новенькими, блестим, пахнем присыпкой, молоком, мамиными слезами радости, калибр вроде у всех плюс-минус одинаковый. А потом начинается жизнь, начинается специализация, нас начинают заряжать, Родина, школа, обиды, безответная любовь… каждый пихает в нас свой патрон. Вот есть люди-пулемёты, огромная скорострельность, шум, грохот, гильзы летят во все стороны, под ногами не пройти. (Быстро-быстро машет рукой, показывая, как летят гильзы, но тут же резко обрывает жест.) Он говорит, говорит, строчит идеями, претензиями, лозунгами, за минуту триста слов. Эффект? Ноль, патроны-то холостые, но сколько крика! Страху много, урона никакого, а к вечеру, перегрелся и заклинил, и вот он сидит в пустой кухне, смотрит в одну точку, сипит сорванным голосом, остывает… Ждёт, пока кто-то придёт и поменяет ему ствол, а никто не приходит, кому нужен заклинивший пулемёт?

А есть люди оптическая винтовка, тихо сидит в углу, на вечеринках молчит, к стенке прислонился, в споры не лезет. Вы его даже не замечаете, он в камуфляже своего старого свитера. Но он смотрит, через стёклышко смотрит, наводит на вас свой внутренний, ледяной перекрестик. Два часа молчит, а потом, когда вы меньше всего ждёте, когда вы открылись и рассмеялись, он делает один короткий выдох. И говорит одну фразу, без крика, без эмоций, спокойно так, с лёгкой улыбкой, и прямо в самое больное, в самое не защищённое. В пупок, в детство, в вашу тайную слабость, и всё, вы наповал, вы лежите с открытым ртом, истекаете обидой. А он уже аккуратно, щелкая замочками, собирает свой чемоданчик, накидывает плащ и уходит в туман. Высокий профессионал, страшный человек, выжженная земля вокруг него. (Останавливается, перекладывает очки из правой руки в левую, взгляд становится тяжелым, пронзительным.)

Но хуже всего, конечно, граната, с чекой, это наши близкие, как правило, самые родные, мамы, мужья, взрослые дети, или мы сами по вечерам после работы. Вот он стоит в коридоре круглый, ребристый, тяжелый от дневной усталости, и ты ходишь вокруг него на цыпочках, боком, боком… (Показывает телом, как обходит невидимое препятствие, втянув голову в плечи.) Потому что знаешь, чека держится на честном слове, на соплях она держится, чуть задел плечом, не так чашку поставил, не тем тоном спросил про деньги, хрясь! Чека вылетает с металлическим щелчком, и времени у тебя четыре секунды, чтобы закрыть лицо руками. Бабах! Осколки летят по всей квартире летят старые обиды, упрёки, крики, вспоминается всё до седьмого колена. А через полчаса этот человек сидит на полу среди руин, среди разбитой посуды и простреленных чувств, обнимает колени, плачет и навзрыд говорит, «Ну я же не хотел… Меня просто сорвало, понимаешь? Сорвало!» Сорвало его… А душу твою, в решето изрешеченную, кто зашивать будет? Нитки где взять такие, чтобы не гнили? Самое страшное это ядерное оружие, это такие большие, авторитетные люди, родственники-патриархи или начальники, они никогда не кричат, им не надо, они просто присутствуют. Вошел такой человек в комнату, и воздух сразу тяжелеет, дышать трудно, у него на лице написано, «Ребята, у меня внутри плутоний, если вы меня обидите, если я рвану, то сдохнут даже ваши нерождённые правнуки». И все сразу улыбаются, заглядывают в глаза, вежливо двигают ему лучший стул, подносят чай на блюдечке. Это называется «политика сдерживания», страшная штука, на ней держится мир в семье, мир, построенный на парализующем страхе.

(Садится на край суфлерской будки или на выставленный на сцене стул, опускает голову. Долго молчит, глядя на свои туфли, говорит тихо, почти без интонации.) Но я о другом хочу спросить, о пронзительном, мы ведь часто забываем, что любое оружие создано только для одной цели, сделать дыру там где только что было целое. Была живая плоть стала рваная рана, был доверительный разговор стала стена. Один ранит словом, другой ледяным молчанием на трое суток, третий просто уходом, тихо прикрыв за собой дверь. Оружие не умеет обнимать, оно для этого не приспособлено конструктивно, попробуйте обнять оголённый штык. Ну? Сделайте шаг навстречу, прижмитесь грудью, то-то и оно, кровь пойдет. И вот мы ходим по улицам города, заряженные, возведённые, снятые с предохранителя, Едем в метро, толкаемся локтями, смотрим волками, жмём губы, ждём подвоха каждую секунду. Боимся, что в нас выстрелят первыми, и от этого жуткого, животного страха жмём на свой собственный курок, бьём на опережение. По невинным, по тем, кто просто мимо шёл и потянулся к нам рукой. (Встаёт со стула, очки медленно убирает в нагрудный карман, его рука при этом заметно дрожит.) А самое грустное, знаете что? Оружие ведь никогда, слышите, никогда само себя не чистит, и патроны само из себя вытащить не может. Металл не умеет плакать, ему нужен кто-то другой, кто-то тёплый,кто подойдёт сзади, бережно перехватит дрожащие руки, сотрёт ветошью копоть и нагар с лица. Заглянет в этот темный, уставший от злости ствол и прошепчет, «Ну всё… всё, маленький мой, тихо… Война окончена, ты дома, давай-ка полежи в чехле, отдохни».

Мы все всю жизнь ищем того, кто нас разрядит, кто заберёт этот проклятый, тяжелый патрон из патронника, положит его на ладонь, спрячет в карман, а потом покажет пустые руки, «Смотри, мне нечем тебя ранить, тебе больше не нужно защищаться, я без оружия. Видишь? Я голый перед тобой». Но мы не верим, мы разучились верить, мы смотрим на эти пустые руки и ищем в них спрятанное лезвие. И продолжаем держать палец на спуске, до судороги в суставах, до белых ногтей, ждём команды «пли». И каждый день стреляем, друг в друга, в упор, без предупреждения, по площадям… А потом, когда дым рассеивается, искренне удивляемся, почему вокруг так много раненых? Почему так чертовски, смертельно холодно в этих наших пустых, простреленных насквозь, одиноких квартирах? Где все? А никого, все убиты.

(Подходит к кулисе, останавливается, поворачивается вполоборота к залу, лицо уставшее, постаревшее.) Предохранитель, товарищи… Слышите меня? Нащупайте у себя за ухом, в душе, в сердце, этот маленький рычажок, поставьте себя хотя бы на одну ночь на предохранитель. Перестаньте целиться, дайте миру… дайте вашим детям поспать. (Уходит за кулисы медленным, тяжелым шагом, не дожидаясь аплодисментов. Занавес.)

...Тишина. Как будто всевышний электрик отключил свет во вселенной и принудил все живое впасть в анабиоз, для сбережения необходимой жизненной энергии. Глаза по немногу привыкают к кромешной тьме и начинают различать скрытые до сей поры очертания предметов и строений. Угол старого вокзала. В проемах окон ни блестки, ни движения теней. Черные дыры, на такой же черной стене. Все замерло. И кажется, что время остановилось. Дальше ангары, склады, почтовые помещения. Товарная зона. Убегающие в никуда линии железной дороги. На крайнем, тупиковом пути застыл в ожидании поезд. Вдруг движение. Лёгкое, ели уловимое. Скорее даже подсказываемое воображением, чем различимое взглядом. От стены ближнего здания отрывается фигура человека и крадучесь направляется к составу, последнему его вагону. Добравшись, постоял с минуту, как будто озираясь по сторонам, запрыгнул на буфер и дальше по двери тамбура, с лёгкостью примата взобрался на крышу вагона. Выпрямившись и отряхнувшись, уселся, подогнув под себя колени, в позе лотоса, словно для предстоящей медитации, на холодное влажное железо...

Эшелон наверное ждал этого безбилетного пассажира, отважившегося на экстримальную поездку. Как только он устроился с комфортом на крыше, локомотив тут же взорвав злобным свистом тяжесть ночи и тишины, издал призыв к скорому отправлению. Железная змея проснулась и по телу её прокатилась нервная судорога, издавая скрежащий перестук на сцепках звеньев. Локомотив напрягся и дернулся встряхнув вагоны, по тихоньку пополз по колее увлекая за собой состав с сидящим на крыше человеком, постепенно набирая скорость...

Человек опершись на руки, ощущая ладонями капли жидкости на охлажденной поверхности железа, приподнялся и пересел на карточки, а потом встал во весь рост и направился вперед. Одновременно с этим раздался пушечный, закладывающий уши раскат грома и небо пронзила яркая слепящая молния. Тучи лопнули, как воздушный шар от прикосновения отточеной иглы и тяжелые капли вырвавшись из плена полетели вниз. Холодные слёзы мягко стучали по крыше и касались тела идущего вперёд человека. Но постепенно, увеличиваясь в размерах и набирая силу, плач переростал в рыдание и струи воды уже хлестали проливным дождём. Ветер усилился. Человек начал ускоряться и шаг его перешёл на бег. Но бег осторожный, основанный на инстинкте самосохранения, из за опаски подскользнуться, оступиться, сорваться с крыши...

Ручьи воды смешались с замерзшей дробью града и жестоко долбили по крыше, настойчиво пытались ворваться в салон вагона. Шквал ветра возрастал, сбивал с ног все ускоряющегося пассажира. А движения его становились уверенными с каждым пройденным метром. Он уже бежал. Летел преодолев боязнь споткнуться и упасть. Прыгал с вагона на вагон, как спинтер через препятствия. Чудом, уловил надежду, заметив направляющий луч локомотива, он рвался к нему, как к спасительному финишу. Там светились покой и тепло. Одежду разметал ветер и уже желал сорвать плоть с костей. Посиневшее от ударов снежных камней тело горело и кровь начала поступать наружу. Вода заливала глаза, нос и рот пытаясь утопить в своём безумии и буйстве...

Чем ближе приближался человек к заветному огню, тем больше он наполнял его надеждой и освещал путь, и тем слабее становилась буря в своём превосходстве. Последние шаги. Первый вагон. Все стихло, улеглось, как по волшебству. Растаяли тучи и над головой засверкали миллиарды бриллиантов. Воздух чист и прозрачен, как горный хрусталь. Запах озона после дождя пьянит. Поезд замедляет движение и ели- ели, будто из последних сил подползает к станции. Человек так же ловко, как при посадке, спускается с крыши и соскакивает на ходу на перрон, с притормозившего, но не остановившегося поезда. Влажный асфальт так же приятен и мягок, как ухоженый газон городских парков. На листьях каштанов блистят и переливаются в лучах утренней зари стека дождя, а вид распустившихся свечей на нем, делают его схожим с украшеной, готовой к торжеству новогодней елью. Из за горизонта всплывает солнце. Обилие сочных, насыщенных красок щипет глаза. По щекам текут слёзы.


Н. Кара

Здесь, в каменных стенах, заточён шум морских волн, отчаянно жаждущих вырваться наружу — так эхом раздаются мечты, которым не суждено познать солнца. Я вкушала его слишком много раз, не поделившись хотя бы кусочком.

Запах палёных волос и крики чаек — а так ощущается смотреть в глаза безумию и верить, что оно на достаточном расстоянии от тебя, чтобы прикоснуться. И я самонадеянно продолжаю тянуть руки к солнцу, зная, что мои надежды и мечты уже давным-давно втайне продали меня в рабство безумию, откупаясь и желая обрести свободу, которой я недостойна, но для которой была создана.

И у меня уже нет сил повторять, что мне это нравится.

Не бойся кричать о том, что не так, что вызывает сомнения, что противоречит общепринятым истинам. Информационный вакуум – благодатная почва для заблуждений. Чем громче ты будешь говорить, тем больше шансов, что правда пробьется сквозь завесу лжи. Мифы живут в тишине, их питает невежество и страх.

Не стоит бояться показаться навязчивым или чрезмерно громким. В наш век информационного шума, когда каждый пытается привлечь к себе внимание, зачастую именно настойчивость и яркость позиции способны прорваться сквозь общий фон. Ваша задача – не просто сказать, а докричаться, донести свою мысль до сознания тех, кто еще пребывает в плену устаревших догм или сознательных искажений.

Развенчание мифа – это процесс, требующий не только смелости, но и методичности. Важно не просто опровергнуть, но и объяснить, почему данное утверждение является ложным. Приводите факты, ссылайтесь на авторитетные источники, демонстрируйте логические несостыковки. Только такой комплексный подход способен разрушить устоявшиеся стереотипы и привести к подлинному пониманию.

И помните, каждый развенчанный миф – это маленький шаг к более ясному и рациональному миру. Это не просто интеллектуальная игра, а реальный вклад в общественное благосостояние, в формирование критического мышления и осознанности. Поэтому не стесняйтесь быть голосом правды, даже если этот голос звучит громче, чем вы привыкли.

Мы двое и звездное небо

… Раннее декабрьское утро. А точнее сказать - еще ночь. Легкий, градусов пять, мороз. Идем с Томом привычным маршрутом на прогулку, едва различая в темноте узкую тропинку. Кругом – тишина и ни души. Только в пруду, около мостков, слышится легкий плеск воды. Это наш местный морж Иван Иванович, как обычно, уже купается в ледяной проруби, закаляя тело и душу. У плотины в сумраке вырисовываются силуэты двух старых раскидистых ветел. Больше тридцати лет назад приехал я жить в этот поселок, а эти ветлы-сестренки уже здесь росли. Много воды утекло с тех пор, а они, как и прежде, стоят на своем месте, храня в своей памяти события давно минувших дней. Мое детство, моя юность прошли у них на виду, в тесном общении с ними. Я считаю их своими друзьями, и каждый раз, проходя мимо, здороваюсь с ними, желаю им счастья и долгой жизни, делюсь с ними своими радостями и надеждами.
Пока стою возле ветел, Том успел уже убежать куда-то вперед, вернуться назад, и, виляя радостно хвостом, с нетерпением смотрит на меня: « Чего стоим, хозяин, чего теряем время зря?»
Идем дальше вдоль берега пруда, к источнику «Серебряный». Небольшой пятачок, покрытый щебенкой, окружен стройными высокими липами, которые держат на своих верхушках небесный свод, усыпанный звездами. Смотрю вверх и под музыку бегущей из родника воды с замиранием в сердце любуюсь этой величественной картиной. Все мысли исчезают. И нет других чувств, кроме трепетного волнения в груди. И только одно желание в душе - слиться с этим звездным небом и лететь... в Неизведанность, в Беспредельность, в Вечность.
…Том, набегавшись по своим заветным местам, вновь нетерпеливо смотрит на меня. И оба, счастливые, мы возвращаемся домой.

21 декабря, 2006г.

Поздним июньским вечером, закончив работу в саду, я сижу в своем заповедном уголке. Это небольшой овражек прямо за моим двором. Когда-то здесь была стихийная свалка, каких, увы, немало по России. Мне потребовалось два года, чтобы очистить овраг от мусора. А потом возникла идея создать здесь вроде небольшого скверика, в котором можно было бы в минуты особого душевного состояния посидеть и самому, и всем, кто захочет. Я сделал вокруг невысокое ограждение из веток, поставил скамейку, проложил дорожки, разбил клумбы, посадил фруктовые деревца и туи. Получилось уютное местечко, окруженное лесом , наполненное свежим воздухом и любовью моего сердца. Сюда, как я и ожидал, приходят иногда отдохнуть люди. И я верю, что они чувствуют эту любовь, испытывают такие же светлые чувства, что и я.
…Вокруг тишина, наступившая после беспокойного трудового дня. Теплый сумрак все ближе и ближе. Я - один. Но нет одиночества в душе моей. Со мною мои молодые деревца, сад, лес, шумящий невдалеке ручей, небо и первая взошедшая на нем звездочка. Привет, друзья! Как это здорово – дышать в едином ритме с окружающими миром, любить его и ощущать ответственность за него.
Я сижу в тишине, я посылаю в пространство энергию добра, я направляю ее людям, растениям, зверям. Я верю, что мир от этого становится хоть на чуточку лучше. Я верю в то, что мы, разрозненные ручейки, станем когда-нибудь единым океаном любви.


Мы все - ручейки, и нас – миллионы.
Течем мы раздельно вдоль разных дорог.
Но мы, одолев все подъемы и склоны,
Однажды сольемся в единый поток.


13 февраля 2009 г.

В прошлом веке. Ещё при царе Горохе. Не-е, каком царе? При советской власти ещё, на пороге перестройки (предательства то есть) жил я в г. Ташкенте.
Времена были ещё совсем обычные. Катастроф и потрясений в стране не было. Ну или нам о них ничего не известно было. Что почти одно и то же.
Однако денег молодой семье так же не хватало, как во все времена. Родилась у нас дочурка, первенец наш, и их стало катастрофически не хватать. Хотя катастроф, повторяюсь, не было. По этой причине, помимо завода,где я трудился и который производил ремонт легендарного воздушного грузовика ИЛ-76, я постоянно искал, где бы достать «лишних» деньжат.
Находясь однажды в очередном отпуске, получил я предложение от соседа поехать с ним на три дня в соседний Казахстан на сбор арбузов и заработать аж 30 полновесных советских рублей.
Такие деньжищи на улице не валяются, и я с радостью согласился.
Опущу нашу поездку к соседям. Это отдельный рассказ. В этом же я хочу рассказать, как любимая доселе ягода надолго потеряла мой к ней интерес.
И вот мы на поле. Именно на поле. Оно простирается во все стороны настолько, насколько видит глаз. По середине стоит большая военная палатка и... всё.
Суть работы такова: постоянно в течение дня подходят фуры, и их нужно забивать предварительно сорванными нами же и приготовленными к отгрузке арбузами.
Поначалу было даже прикольно. Раннее утречко, прохлада, здоровья у молодца воз. Знай себе закидывай ягодки в «кибитку». Работаем дружно, споро, с прибаутками. Ближе к обеду энтузиазма поубавилось. Сначала стало тепло, потом жарко, затем неимоверно жарко. Водички бы испить. Ан нет водички.
— Вон арбуз разбейте и пейте, сколько влезет, — посоветовал бригадир.
Нет, сильно врать не буду, еду нам привозили один раз в день. А воду нет. Зачем? Арбуз — это же и есть вода!
И вот мы пили, умывались и ели на завтрак и ужин этот замечательный на все времена фрукт.
Когда начинало смеркаться, по полю начинали гонять тарантулы и вылезать из своих убежищ скорпионы. Именно в те далёкие времена я узнал, что такое ужас и паника. Все три ночи я не сомкнул глаз. Мне постоянно казалось, что эти твари ползают по мне и собираются прикончить.
За всего три дня жизни в полях Казахстана я уяснил, что арбуз — это совсем не вода, тарантулы не забегают за шерстяную нитку, а скорпионы кусаются только тогда, когда на них наступаешь.
Я узнал, что молодой здоровый мужчина может полностью обессилеть за 72 часа и быть похожим на безвольную тряпку.
И понял, что не стоит хвататься за любую работу, если даже деньги нужны дозарезу.
Когда мы с соседом вернулись в Ташкент, моя любимая посетовала на некоторые неурядицы в моё отсутствие, начав со слов: «Пока ты там прохлаждался...»
С тех пор я долгое время не мог и смотреть на арбуз. И только когда через многие годы моя неприязнь к нему поутихла, вновь ощутил его прелесть.