Прозаические миниатюры

Всю ночь неустанно в моем саду пел соловей. Спасибо тебе, славная пташка за твое усердие, за твою щедрость, за твои прекрасные мелодии. Пусть тебе поется и живется долго.
Взошло солнышко и озарило мир улыбкой теплой и светлой. Спасибо тебе, солнышко. Свети еще ярче на радость себе и миру.
Тропинка резвая между деревьев вьется. Дубы могучие и липы стройные над ней склоняются и что-то шепчут гуляющей в лесу девчонке. Девчонка симпатичная, веселая. Она радуется травам и деревьям, песням птиц и звону ручейка, что рядышком бежит.
В полях пшеница колосится и обещает добрый урожай. В сосновой роще дружно выросли маслята. В песочнице играют шумно дети.
Прекрасен мир, прекрасна жизнь! Но нет тебя, мой друг, и слезы на моих глазах.

11 июня 2007 г.

Тихий вечер, последние дни лета. Я вернулся из командировки и шагаю в тишине вечерней деревенской улицы. Дорожная сумка одежды и гостинцев здорово режет руки. Быстро идти не выходит, тащусь, как утка находу, перекидывая сумку из одной руки в другую.

Из проулка выныривают две фигуры и вальяжно, с долей усталости, идут и разговаривают. Я скоро догадываюсь, что это наёмные пастухи, муж и жена. Так-то в деревне коров сгоняют в общее стадо и пасут поочерёдно, двор за двором. Да вот стадо измельчало, и пасти приходится по два раза в месяц. И проще нанять на это дело по таксе — спиртное, закуска и три копейки, чем брать на работе дни за свой счёт...

Пастухи, я понял, были подчехлёнными, но без лишка, чтобы завтра спозаранку не подвести людей и коров.

Однако шли они медленно, и расстояние между мной и их спинами сократилось настолько, что я стал разбирать, о чём они говорят.

По сути, мужик ругал бабу за то, что она плохо справляется с женскими обязанностями по дому и готовке:

— А мясо? Где мясо, которое я от Сергея принёс?
Опять собаке скормила?

— Не знаю, не скормила, наверно, в погребе лежит.

— Смотри, а то будешь (ну вы догадались) сосать!

Они молча прошагали метров десять, и мужик угрожающе добавил:

— И без соли!

‎Склад суров,
‎И нет предела!
"‎Ну что готов?"
"‎Как вы посмели?"
‎Энергия внутри,
‎Просит наружу!
"‎Явись, ко мне старик!"
"‎Что мне делать нужно?"
‎Сквозь бездну
‎Страхов, хаоса;
‎Невзирая на их вид,
‎Я заглянул поглубже...
‎Где вдали сиянье тускло
‎Вынуждало подойти!
‎И вдруг - я провалился.
Нелепое осознания,
Оттого что фон тогда теснился,
А значит истина за ним...
‎Город маленький
‎И тусклый свет,
‎Такой для тайны,
‎Чтоб защититься от всех!
‎Но предо мной осознанье,
‎Два мира тьма и тайна!
‎И в этой тайне тишина,
‎И на потолке сияние.
"‎Что там за синевой,
‎Башен хрустальных?"
"‎Свет тусклый, золотой,
‎Что же ты скрываешь?"
‎Мне захотелось узнать тайну,
‎И я нашёл ответ, там, в здании.
‎Колонна ввысь и "купол-шар" -
‎Это архетипические символы!
‎Внутри мудрец,
‎Улыбку не скрывает;
Знаешь, ведь наперёд!
‎Я подошёл к нему...
‎- Как перестать растрачивать жизненную силу?
‎- Это драгоценное создание...
- Божественное топливо,
‎- Чтобы в нужное русло вкладывать!
‎- Вот зачем оно нужно...
‎Все стало ясно -
‎И внезапно для меня;
‎Озарение напало,
‎И все тревоги - пустота...

Вода была такая чистая, что мы всем городом пили её из одного стакана в автомате газированную на фруктах за три копейки!
А, если не было денег, то пили простую газировку по одной копейке!
Замечу, что из одного того же стакана! Финал: никто с детства не болел, а даже радовался жизни, выпив вкуснейшей газировочки!
Мы пили также газировку из бутылки - одну на всех, кто играл во дворе... Никто не вытирал горлышко бутылки, а терпеливо ждал своих глотков в очереди; как правило, всем хватало тем, кто ждал рядышком.
Это 1960 год. Мне 6 лет. Дружба воспитывала каждого.
Мы знали про волшебные слова. Мы не дерзили, а советовались со взрослыми.
Нас приучали вести себя на улице культурно. И никаких драк!
Клумбы с цветами были обязательными для каждого двора. Аллеи пролегали на несколько километров! Миниатюрные литые оградки охватывали всё пространство.
Нравилось, что вдоль аллеи росли деревья по струнке, где- то умещались маленькие клумбы с цветочками. Расставлены скамейки...
Аллея уводила в городской сад, который был назван - Горсад.
Это был центр растущего моего родного города.
Строились дома, фабрики, заводы, больницы, школы, кинотеатры!
Первый фонтан появился в Горсаду! Праздник для жителей города был великолепным!
В воскресенье, а ранее, был всего один выходной день; всей семьёй мы пришли к фонтану...
Солнечная погода радугой украшала пышные струи воды!
Этот фонтан и сейчас существует. Люди старались сделать свой городок замечательным!

Вечер тянулся густой и вязкий. На улице Ленина, в городке N, в четырёхкомнатной квартире, больше похожей на музейный зал, горел приглушённый свет.
Мать, замерев, стояла у двери детской, прижав холёную ладонь к лакированной деревянной двери. Софья Андреевна, управляющая банком, женщина с идеальной осанкой и вечной полуулыбкой, вслушивалась в звуки из комнаты единственного сына. За дверью десятилетний Аркадий, любимый сыночек и надежда семьи, с упоением пел. Пение его напоминало хриплое мяуканье кота, борющегося с соперником за подругу.
— Миша, Миша, подойди скорее сюда. Только тихо, ради бога, а то наш зайчик услышит! — прошептала она, не оборачиваясь.
Михаил Иванович, глава городского совета, грузный мужчина, чувствующий себя хозяином жизни везде, кроме собственного дома, на цыпочках подкрался к супруге. Он тяжело вздохнул, проклиная про себя дубовый паркет ручной работы. Цена этому паркету была баснословная, а одна половица, как назло, оказалась предательски скрипучей. Ступив на неё, Михаил Иванович вздрогнул.
— Что там, Сонечка? — спросил он, заглядывая в затуманенные глаза жены.
— Аркашенька репетирует.
Лицо Софьи Андреевны светилось выражением глубокого, почти карамельного умиления.
— Он станет знаменитым певцом, я уверена. Ты только послушай, как он тянет ноту, — продолжила она с благоговением. — Помнишь, в Большом театре мы слушали «Онегина»? Не правда ли, вылитый Ленский? Похож ведь?
Михаил Иванович коротко кивнул. Как там пел этот мифический Ленский, он не помнил. Всю оперу он продремал. Но спорить с женой было себе дороже. Из-за двери донёсся очередной надрывный звук, удивительно напоминавший кошачий стон…
* * *
Кошмар под названием «музыкальный гений» накрыл школу, когда Аркаша перешёл в восьмой класс. Его увлечение переросло в непрекращающееся стихийное бедствие для учебного заведения. Любой конкурс, смотр или просто дискотека превращались в бенефис одного актёра. Золотой ребёнок, прознав о выступлении, тут же выдвигал свою кандидатуру, и шансов у прочих конкурсантов не оставалось никаких. Талант сына Михаила Ивановича и Софьи Андреевны был в городе N аксиомой, не подлежащей обсуждению.
С набором детей для ансамбля «гениального» сына, своих родителей, вышла особая мука. Даже за «автоматы» по всем предметам и щедрые обещания, ребята не горели желанием трижды в неделю слушать завывания Аркаши. Первая четверть прошла впустую. Директор школы, немолодая уже женщина с нервным тиком, вздрагивала от каждого телефонного звонка, боясь услышать в трубке ледяной голос Софьи Андреевны с вопросом, почему до сих пор не собран ансамбль для Аркашеньки.
Выход искали всем педагогическим составом. Подключили «образование». На очередном внеочередном совещании, когда воздух в кабинете сгустился от безысходности, слово взял вечно помятый физрук.
— А чего мы мучаемся? — лениво протянул он, почесав нос. — Давайте съездим в интернат и наберём там каких надо. Этим-то, детдомовским, деваться некуда, ухватятся за возможность учиться в лучшей школе города.
В едином порыве весь женский коллектив школы обнял и расцеловал опешившего физрука. За предложение ему пообещали гору спортивного инвентаря, да не «когда-нибудь», а на днях. Пообещали премию и грамоту от школы…
Правда, новость о наградах не вызвала на его широком, видавшем виды лице ровным счётом никакой эмоции, пожалуй, только премия.
Завуч, музычка и штатный психолог отправились в интернат. Сопротивления «отборочная комиссия» не встретила, ни среди притихших, глядящих в пол детей, ни тем более со стороны усталой директрисы интерната. К вечеру список из четырёх фамилий лежал на столе единственной элитной школы города. Директор быстро подписала приказ о зачислении, приказ об организации ВИА с нелепым названием «Голоса будущего» и распорядилась подготовить репетиционную.
Убедившись, что письмо родителям Аркаши, по совместительству спонсорам школы, составлено в самых изысканных тонах, а сам мальчик уведомлён о начале репетиций уже с понедельника, директор наконец выдохнула.
— Всё, я до вторника в бессрочном отпуске, — бросила она секретарю, хватая пальто. — Меня ни для кого нет. Особенно если позвонят… сами знаете откуда.
С чувством выполненного долга и проблеском наконец обретённого покоя она отбыла в неизвестном направлении, оставив школу разгребать последствия этой идеально организованной катастрофы.
К понедельнику репетиционная сияла свежей побелкой. Завхоз лично проследил, чтобы со стен убрали всё лишнее, а розетки были надёжно заземлены — мало ли что. После уроков Аркаша и четверо молчаливых, словно тени, ребят из интерната собрались на первую репетицию. Новоиспечённые участники ВИА «Голоса будущего» мялись у стены, с опаской поглядывали на гору новенькой аппаратуры, блестевшей хромом и чёрным пластиком.
Приехала и Софья Андреевна. Она вплыла в репетиционную, наполнив помещение ароматом дорогих духов и властной уверенности. Благоговейно, почти со слезой глядя на ненаглядного отпрыска, она медленно, оценивающим взглядом экзаменатора прошлась по застывшим участникам ансамбля. Дети из интерната втянули головы в плечи — от этого взгляда хотелось провалиться сквозь свежевыкрашенный пол. Оставшись довольной осмотром, словно принимала парад, Софья Андреевна царственным движением склонилась и поцеловала Аркашу в макушку.
— Ну, зайчик, твори. Мама в тебя верит, — проворковала она.
После чего, цокая каблуками, со спокойной душой отбыла — руководить, подписывать и повелевать. Руководство школы, наблюдавшее за её отъездом из-за штор учительской, облегчённо выдохнуло. Казалось, гроза миновала.
«Гений» переключился на группу со всей страстью своей необузданной натуры. Теперь вся школа безошибочно знала, когда идёт репетиция. Из подвала, отведённого под творчество, доносились нестройные, душераздирающие аккорды и заунывные стенания, в которых невозможно было отличить вой перегруженного усилителя от вокала самого Аркаши. Впрочем, у этого кошмара обнаружился и побочный плюс: возможность участия в конкурсах открылась и для других, действительно талантливых учащихся. В копилку школы наконец-то посыпались заслуженные награды, а довольные учителя потихоньку возвращались в нормальный образовательный процесс.
Так бы всё и катилось по накатанной, если бы не указюка сверху. Заскучавшее без внедрения бредовых инициатив министерство образования разразилось циркуляром, который перевернул школьный уклад с ног на голову. В начале ноября, сразу после осенних каникул, на электронную почту школы упало распоряжение, мгновенно повергшее в шок весь коллектив, родителей и учеников, а директора — отправило прямиком на больничную койку с подозрением на инфаркт.
Бумага на бланке с гербовой печатью была лаконична и беспощадна. В ней чёрным по белому, казённым языком, не терпящим возражений, значилось:
«Каждое учебное заведение обязано отправить творческий коллектив с театральным или музыкальным номером на всероссийский новогодний фестиваль, посвящённый, объявленному Президентом «Году защиты детей». Положение фестиваля прилагается».
Ниже, от руки, наискось, размашистым начальственным почерком было приписано красным карандашом: «САМ обещал быть! Опозорите район — уволю к чёртовой бабушке!»
Ситуация складывалась патовая. Школа оказалась зажатой между двух огней: с одной стороны — безжалостный пресс районного начальства с «САМИМ» в довесок, с другой — Аркашенька с его непотопляемыми амбициями и тенью влиятельных родителей за спиной. Директор, сбежав из-под капельницы прямо в домашних тапочках, провела экстренное совещание в своём кабинете. Вид у неё был загнанный, под глазами залегли свинцовые тени, но голос звучал решительно, как перед расстрелом.
— Значит так, голубушка, — обратилась она к трясущейся музычке, прикуривая дрожащими пальцами уже третью сигарету подряд, хотя курить в кабинете запрещалось категорически. — Медведя, говорят, можно научить кататься на велосипеде. А вы уж извольте «гениального» отпрыска, наших единственных спонсоров, научить хотя бы попадать в ноты. А со звукооператорами и записью… договоримся как-нибудь.
Она выпустила струю дыма в приоткрытую форточку и добавила, понизив голос до свистящего шёпота:
— Будут проблемы — бегите к Романовой. Она завуч по воспитательной части, хватит ей отсиживаться в сторонке. Ситуация чрезвычайная. Всё, идите. И чтоб к Новому году у меня был готовый номер, а не кошачьи вопли!
Музычка вышла из кабинета на ватных ногах. Она прекрасно понимала расклад: они с Романовой становятся разменной монетой в этой игре. Если номер провалится на глазах у высокого начальства — накажут их. Если Аркашеньке что-то не понравится, и он пожалуется маменьке — уволят их же. Выбора не было. Приняв ситуацию как стихийное бедствие, сравнимое разве что с наводнением, несчастная учительница музыки обречённо отправилась в подвал — туда, где в репетиционной уже нарастали жалобные стоны ВИА. Сочетание звуков напоминало предсмертную песнь раненого животного.
* * *
Дни до часа «X» летели, словно курьерский экспресс. Переставшая спать музычка в панике пускала в ход все мыслимые и немыслимые способы. Она колдовала над Аркашей с упорством алхимика, пытающегося добыть золото из свинца. Подключили школьного психолога, который часами ставил мальчику дыхание, попутно выполняя роль жилетки для остальных участников группы, — дети из интерната вздрагивали от каждой резкой ноты «звезды» и замыкались в себе.
Романова, завуч по воспитательной части, металась между репетиционной и кабинетом директора. Проявив недюжинные дипломатические способности, она исхитрилась выклянчить у местного именитого поэта-песенника материал, максимально подходящий под специфический, мягко говоря, голос Аркаши. Стихи поэт написал туманные, мелодию подобрал в диапазоне трёх нот — самое то для школьного «соловья». Заламывая руки в жесте вечной мольбы, Романова ежедневно докладывала директрисе:
— Складывается всё более-менее удачно! Группа сыгралась, я бы даже сказала — идеально! И у Аркадия… наметился прогресс! Он уже почти не фальшивит на припеве!
Она переводила дух и добавляла уже тише, с мольбой в глазах:
— Конечно, нам бы побольше времени на подготовку… Знаете, хоть бы недельку ещё…
Но времени-то как раз и не было.
Убегающие в лихой скачке дни неумолимо приближали назначенную дату. Мандраж пропитал стены школы, переживали все. Болельщики репетировали кричалки, оформители рисовали плакаты с яркими лозунгами. Музыканты до блеска начистили инструменты, сценические костюмы, расшитые блёстками, уже висели в кабинете директора. Казалось, спокойно не спал весь городок N.
Вечером, после финальной репетиции, когда за окнами уже сгустилась морозная декабрьская тьма, Аркаша сидел в своей комнате и с сосредоточенным лицом гения прослушивал минусовку на айпаде. Огромные наушники сжимали его виски, глаза были полузакрыты. Что-то не давало ему покоя. Какой-то один момент в песне, один-единственный такт, казался нашему «гению» недостаточно пронзительным. Ему вдруг почудилось — нет, он был уверен! — что в проигрыше необходимо взять ноту повыше. Такую высокую, чтобы зал ахнул. Чтобы САМ, сидящий в первом ряду, немедленно прослезился и спросил: «Кто этот невероятный мальчик?» Аркаша вдохнул, расправил плечи и, дождавшись нужного момента, с силой выдал задуманное…
Софья Андреевна в этот момент сидела в столовой. По громкой связи она обсуждала с подругой предстоящий фестиваль, перебирая мысленно все платья своего гардероба и примеряя то бриллиантовые серьги, то изящную нитку жемчуга.
— Ты понимаешь, Ларочка, церемония такого уровня требует… — щебетала она в трубку, но вдруг осеклась.
Из спальни сыночки-корзиночки донёсся резкий, какой-то нечеловеческий звук — петушиный крик на пределе возможностей, сорвавшийся в невероятную высоту фальцет, а за ним последовал душераздирающий, полный безысходности плач.
Бросив телефон прямо на стол, даже не нажав отбой, Софья Андреевна в ужасе вскочила и, путаясь в длинном домашнем халате, бросилась в комнату сына. Она распахнула дверь и замерла на пороге, прижав руки к груди.
Аркаша сидел на кровати, сгорбившись, обхватив голову руками. Плечи его вздрагивали от рыданий. Айпад валялся на полу, экран его уже погас.
— Что?! Что случилось, миленький мой?! Роднуличка моя, Аркашенька! — запричитала она, кидаясь к сыну и обнимая его вздрагивающие плечи. — Скажи маме, тебе плохо? Ты заболел?!
Аркаша поднял на неё опухшее, залитое слезами лицо. В этом лице сейчас не было ничего от «гения» — это был потерянный, испуганный ребёнок, загнавший сам себя в ловушку собственного тщеславия.
— Я… я не могу… — прорыдал он. — Эта нота… я сорвал голос… я НИКОГДА её не возьму! Я опозорюсь, мама! Я опозорюсь перед всеми!
Всю ночь в квартире на улице Ленина горел свет. Софья Андреевна, забыв про маникюр и приличия, висела на телефоне, безжалостно будя сильных мира сего. Михаил Иванович, багровый от напряжения, обзванивал свой собственный список — нужных людей из министерства, знакомого профессора консерватории, какого-то таинственного фониатра, лечившего оперных звёзд. Родители, словно два генерала перед решающей битвой, бросали в бой последние резервы связей и влияния, чтобы их милый ребёночек, их единственный, ненаглядный сынок, не был высмеян и опозорен перед лицом «САМОГО».
Утро наступило серое, припорошенное колючим снегом. Софья Андреевна, проведя ночь без сна, сидела в кресле перед зеркалом, и приглашённый по срочному вызову стилист священнодействовал над её лицом, замазывая тональным кремом следы ночных тревог. Под тракторный храп мужа, доносившийся из спальни, она вглядывалась в собственное отражение и видела в нём страх — тот самый, который не спрятать ни за какой пудрой.
Вдруг в проёме двери гостиной возник Аркашенька. Он стоял босиком на холодном паркете, в помятой пижаме, и вид у него был такой, словно за одну ночь он прожил целую жизнь и постарел на десять лет.
— Как ты, родненький мой? — бросилась к нему мать, отстранив стилиста.
Аркаша молчал. Немая сцена затягивалась, наполняя гостиную тревогой. Стилист замер с кисточкой в руке, боясь дышать. Наконец мальчик одними губами, почти беззвучно, произнёс то, чего Софья Андреевна боялась больше всего на свете:
— У меня… пропал голос.
Врач, светило областной медицины, доставленный к десяти утра с эскортом, словно член правительства, после тщательного осмотра вынес приговор. Он говорил сухо, пряча глаза от умоляющего взгляда матери:
— Полностью сорвал связки. Петь категорически нельзя. Более того — идёт мутационная ломка голоса, и это физиология. Пройдёт время… возможно, месяц, возможно, год. Но не факт, что в ближайшем будущем наступят улучшения.
Аркаша не плакал. Слёзы кончились там, на кровати, вместе с сорванной нотой. Он сидел на стуле, глядя в одну точку перед собой, и молчал. Он сломался. Изнутри, без внешних трещин. Так ломаются фарфоровые куклы, когда их роняют на каменный пол, — снаружи целы, а внутри уже груда осколков.
На фестиваль семья не поехала. Впервые за много лет школа осмелилась выдохнуть без оглядки. Песню спел тот самый паренёк из интерната — щуплый гитарист с печальными глазами, которого никто никогда не воспринимал всерьёз. И случилось то, чего не мог предугадать никто: простой, без претензий на гениальность и надрыва, чистый мальчишеский голос тронул зал до слёз. Ансамбль «Голоса будущего» взял приз зрительских симпатий. Директор, узнав об этом по телефону, расплакалась.
* * *
Аркаши не было в школе всю третью четверть. Родители увезли сына в Европу — к лучшим фониатрам, лучшим педагогам, в лучшие клиники. Городок N обсуждал это событие целый месяц. К началу четвёртой четверти он вернулся. Но вернулся совсем другой. Тихий. Почти незаметный. Часто пропускал уроки, ссылаясь на плохое самочувствие. На репетициях не появлялся ни разу. Ребята из группы — те самые детдомовцы, которых когда-то набрали по разнарядке, — неожиданно для всех звали его, передавали записки, но Аркадий в репетиционную больше ни разу не заходил.
* * *
Прошли годы. Школьные обиды растаяли, как тень в полдень, город N почти не изменился, разве что на улице Ленина построили пару новых магазинов. На встречу одноклассников, организованную в ресторане бывшего ДК, народ собирался шумно — объятия, смех, удивлённые возгласы «Как ты изменился!». Все ждали Аркашу. Одни с тайным злорадством, другие с искренним любопытством. Никто не знал о нём толком — социальные сети «звезда» не вёл, слухи ходили самые разные.
Он приехал без опоздания. В обычном сером костюме, чуть помятом, без налёта былого превосходства и дорогих аксессуаров. Подстрижен скромно, без стилиста. Постарел рано, но глаза — спокойные, ясные, без прежнего лихорадочного блеска.
Оказалось, всё просто и по-человечески грустно. Отец, Михаил Иванович, со скандалом ушёл из семьи — к молодой секретарше из горсовета, банально и пошло. Мать, Софья Андреевна, уволилась из банка. Теперь она пытается заниматься бизнесом, каким-то интернет-магазином, но дела идут, как она сама говорит, «не так, как хотелось бы».
А Аркаша играет в театре. В обычном кукольном театре. И ему, как выяснилось, это нравится. Он сидел в углу стола, вертел в руках салфетку и негромко рассказывал бывшим одноклассникам, как оживляет деревянных марионеток, как заставляет их говорить разными голосами, смеяться и плакать.
— Знаете, ребята, куклы, они ведь тоже живые, — сказал он вдруг тихо, и лицо его осветилось той самой улыбкой, какой у него никогда не было в детстве. — Просто не каждому дано это услышать.
За столом повисла тишина. А потом захмелевший физрук, тот самый, поседевший и всё ещё работающий в школе, неожиданно поднял рюмку и произнёс тост, который оборвал все смешки:
— За настоящую мечту. Она всегда исполнится, если превратить её в цель. Даже сквозь кукольную ширму.

— В давние времена, о которых даже старики не помнят, вся эта земля принадлежала предкам нашим испокон веков. Вольно могли и стар, и млад, любого зверя ловить в благодатных лесах, а рыбу — в водах Великой реки. И границы тогда были шире, и за ними лишь земли таких же как наш, вольных народов.

Умолк старик, погрузившись в невесёлые мысли. Его изборозденное морщинами лицо казалось похожим на пропечённое яблоко, но при этом не отталкивало слушателей, стайки мальцов, рассевшихся вокруг. Чумазая, костлявая, в одеждах, более похожих на лохмотья, ребятня, разинув рты, ждала продолжения. Нипочём был и холод земли, едва подсохшей после дождя, и прохладный осенний ветерок.
А старик всё молчал, перебирая в памяти истории, слышанные от деда, которому их поведал его дед. Сейчас все они больше похожи на сказки, но ведь было же время…

— И жил в те времена молодой воин, прозваный Нэпэйшни, что означало храбрый и сильный, из любого поединка победителем выходил. И не ведал он страха, а сила его была такова, что мог руками дерево крепкое с корнем вырвать и через Великую реку бросить с одного берега на другой. Одно только имя его приводило в ужас врагов, и заставляло трепетать девичьи сердца.
Но вросла в душу Нэпэйшни ясноглазая Пэпина, что прекрасна была, как виноградная лоза, растущая вокруг дуба. И была эта дева дочерью Накпэны, не зря так зовущимся ибо был старик злым и алчным. Не по нраву пришёлся отцу Пэпины храбрый Нэпэйшни, и затаил он недоброе в своём сердце.
В открытую не мог отказать воину Накпэна, и потому ночью безлунной отправился к камням у подножия Чёрных скал. Там злодей всю ночь жёг траву и листья чёрного дерева мугембе, творя заклинание. Потому что был отец Пэпины колдуном.

А на рассвете, когда небо окрасилось багровыми всполохами, вернулся в селение. Когда к нему вновь явился Нэпэйшни, то Накпэна сказал, что согласен отдать ему Пэпину, но с одним условием — если смельчак отыщет и принесёт ровно сорок прекрасных белоснежных жемчужин, не больше и не меньше — для бус невесты.

«Что может быть проще?» — подумал обрадованный Нэпэйшни и, попрощавшись с Пэпиной и её отцом, собрал в дорогу нехитрый скарб, а затем отправился на поиски подарка для девушки. Но, оказавшись возле Чёрных скал, на берегу Бескрайнего моря, загрустил герой. Призадумался о том, где и как будет искать моллюсков, хранящих в себе перлы. Зашёл он в море и попытался нырнуть как можно глубже, но не смог долго находиться под водой, не то, что разглядеть там хоть что-нибудь. Опечалился ещё больше молодой воин. Вышел на берег и огляделся.
И вдруг увидел Нэпэйшни синелапых олуш, ковыляющих по каменистой гальке. И вспомнил он, что эти неуклюжие и забавные птицы — лучшие ныряльщики на свете.

Попросил герой помощи у птиц. Те лишь возмутились — где это видано, чтоб птицы людям помогали. Но одна олуша спросила, зачем человеку нужна жемчужина, и Нэпэйшни рассказал ей об условии шамана. Сжалилась птица, согласилась помочь молодому воину. Прыгнула со скалы в море один раз и вынырнула с небольшой раковиной в клюве. Подплыла к берегу и отдала улов Нэпэйшни. Посмотрел на раковину тот — мала она, значит, и жемчужина в ней небольшая. Однако поблагодарил герой птицу, не желая обидеть. Но птица прыгнула со скалы второй раз и принесла на берег раковину побольше. А затем забралась на самую высокую скалу и прыгнула в третий раз. Долго не было олуши. Нэпэйшни зашёл в море, встревоженный. И тут птица вынырнула на поверхность и поплыла медленно к берегу, неся в клюве что-то тяжёлое. Это был огромный моллюск, которого олуша отдала Нэпэйшни.

— Как мне отблагодарить тебя, добрая птица? - спросил молодой воин, а затем произнёс, – Обещаю, что на этом острове никто и никогда не будет охотится на олуш.
Попрощался Нэпэйшни и отправился к Чёрным скалам, присев в их тени. Раскрыл Нэпэйшни ножом раковины одну за другой и сосчитал жемчужины — их оказалось ровно 39. Но не впал в уныние юноша. Кто знает, может сердце шамана смягчится?

И тут Нэпэйшни заметил кострище. Приглядевшись, он, с удивлением, обнаружил в золе незатухший уголёк.
Нэпэйшни присел рядом и, наклонившись, подул на него. Вдруг вспыхнуло пламя и из него выпорхнула огненная птица. Набросилась она на молодого воина, стала клевать, обжигая. Выхватил нож Нэпэйшни и стал отбиваться. Но чем сильнее ярился воин, чем больше сил прилагал для борьбы, тем мощнее становился противник. И вот, израненный и измученный боем Нэпэйшни упал на землю, как подкошенный. Пришло вдруг озарение к парню — не только физической силой врага одолеть можно.
Замер Нэпэйшни, заставив себя успокоиться. Огненная птица прекратила нападки и тоже замерла в воздухе над человеком. Стараясь сохранять спокойствие, Нэпэйшни стал вглядываться в своего визави, стараясь рассмотреть его как можно лучше, представить себя искрой, частью пламени раствориться в нём. Тотчас тело охватил жар, который, к удивлению парня, не сжигал, а согрел его от макушки до кончиков пальцев на ногах. По-другому уже воспринял Нэпэйшни духа огня, принявшего форму птицы. Уважением исполнился он. Поблагодарил противника, признав поражение. А, почувствовав вновь прилив сил, встал поклонился духу огня. Птица взвилась и ухнула в кострище, весело заплясав костерком.
Обнаружил Нэпэйшни, что раны его чудесным образом затянулись, снова удивился,да и домой поторопился, недобрым предчувствием охваченный.

И вот уже близко поселение, пройти всего-ничего, пару лиг — ан нет. Выскочило навстречу Нэпэйшни страшилище, подобно которому не видал он никогда, и не слыхал о таком даже. То ли гиена-переросток, то ли ящерица уродливая. Чешуйчатая, да с тремя головами. Кинулась гадина на Нэпэйшни, зубами в три ряда сверкая, да хвостом-бичом размахивая. Но не устрашился парень молодой да горячий. Выхватил верный скиннер, и бросился на тварь. Начался бой не на жизнь, а на смерть. Сильна гадина, да только человек не сдавался. Изловчился молодой воин и пырнул тварь ножом в левый глаз, да и провернул хорошенько. Аж потекла слизь из отверстия, вместе с мозгом. Отбросил в строну мерзкое чешуйчатое тело Нэпэйшни, да упал на землю. Так его и нашли охотники. Узнали. Тварь увидав, подивились и сожгли, от греха подальше. Сделали носилки из подручных средств, благо деревья да трава в округе имелись, и отнесли Нэпэйшни в поселение.

Ох, и радости ж было у Пэпины. Совсем отчаялась она своего жениха увидеть. Все дни и ночи выхаживала героя своего. Да и он уж как рад был, что позади всё оказалось. Нет, в любой бой, с любым противником сразиться готов был Нэпэйшни. В честном поединке. Но тварь та всё из мыслей не выходила.

Да только выздоровел воин, как и свадьбу сыграли. Всё поселение гуляло, радовалось счастью Нэпэйшни и Пэпины.
Одна печаль — отец невесты невесть куда пропал бесследно.

"Ждите моего приползновения",
написала Смерть в своём блоге
и ушла на пенсию.

Перенаселение было против.
Армагеддон заржался вусмерть.
Апокалипсис вообще решил не вмешиваться...

Хлеба в тот год стояли — глаз не отвести. Золотые, густые, колос к колосу, и каждый налитой, тяжёлый, к земле клонится. Ветер пройдёт — и волна по полю, будто живое дышит. Жаворонки заливаются, стрекозы над межами вьются, крылышками на солнце переливаются.

Вся семья в поле — отец, мать, старшие братья. Жнут, вяжут снопы, на телегу складывают. Фомка тут же, крутится под ногами, то стрекозу поймает, то колосок надломит, зёрнышко на язык положит — сладкое, молочное.

— Тятя, а почему хлеб золотой?
— Потому, что солнце его любит.
— А почему колосья разные — один толстый, другой тонкий?
— Потому, что земля разная.

Фомка кивает, но глаза уже дальше смотрят, туда, где поле сливается с небом и в мареве что-то будто пляшет. Ему бы всё знать, всё понять.

Ближе к полудню жара стала злая. Солнце в самую голову печёт, дышать нечем. Отец вытер пот, оглянулся.

— Сворачивай. До вечера хватит. Тенька переждём.

Собрали серпы, сели в тени под телегой, кто на мешки, кто прямо на землю. Мать развязала узелок, достала хлеб, лук, кринку с водой.

— Фомка, — строго сказала она. — Ты смотри, в поле не бегай. Полдень — час недобрый. Полудница ходит. Кого застанет в поле — защекочет до смерти. Слышишь?

Фомка кивнул. Но в глазах у него было не страшно, а любопытно.

«Что за Полудница? Откуда она берётся? И как это — защекотать до смерти?»

Он сидел смирно, пока все не начали клевать носами. Отец захрапел первым, мать прислонилась к колесу, братья разлеглись кто где. Жарко, тихо, воздух горячим тягучим сиропом еле колышется.

Фомка потихоньку встал. Оглянулся — никто не видит. Сделал шаг, другой и побежал в поле, прямо в ту самую высокую рожь, где марево дрожит и солнце стоит как раз над головой.

Решил: только одним глазком глянет и назад. Греха не будет, коль никто не заметит.

Прошёл чуть — оглянулся, домочадцев не видать, только лошадкина голова видна: то пропадёт, наклоняясь за очередной порцией травы, то подымится, тряхнёт гривой, отгоняя надоедливых слепней. Фомка дальше идёт, по скошенному.

Заприметил стрекозу, большую, золотистую — слюдяные крылья переливаются на полуденном солнце. Фомка за ней, та от него, отлетела чуть, прицепилась за стебель и качается, вертит лупатыми глазищами — дразнит. Фомка шапку снял и красться стал, намереваясь поймать. А разбойница уже пропала, виднеется вдалеке, да не одна — уже две дрожат в раскалённом воздухе, покачиваются. Побежал за ними, да куда там.

А вокруг синими головами выглядывают васильки. Решил Фомка мамке цветов нарвать.

Потянулся к одному, к другому — и вдруг почувствовал, что стало тихо. Совсем тихо. Даже стрекозы умолкли. Даже ветер перестал. Солнце висело прямо над макушкой, и тени под ногами не было — только маленькая, чёрная, прямо под пятками съёжилась.

Фомка оглянулся. Позади — рожь, высокая, стеной. Впереди — рожь, тоже стеной. Откуда пришёл, куда идти — неведомо. Фомка побежал, сердце скачет, что заяц петляет. Поле под уклон, и в самом его конце что-то белело. Сначала подумал — платок обронили. А белое зашевелилось и пошло к нему. Не быстро, ровно, будто плыло над колосьями.

Фомка хотел бежать, но ноги не слушались. Хотел крикнуть — язык прилип к нёбу. И тут он вспомнил мамкины слова: «Полудница ходит. Кого застанет — защекочет».

А белое всё ближе. Уже видно — девка, молодая, красивая, волосы распущены, глаза светлые, и в руке серп, длинный, изогнутый, блестит на солнце. И чем ближе она подходила, тем выше ростом становилась, росла на глазах. Фомка ни жив ни мёртв стоит, пот ручьём течёт, а в ушах стрекот кузнечиков — всё громче и громче.

Она остановилась напротив, склонила голову набок, посмотрела на него — и вдруг улыбнулась.

— Стало быть, боишься меня? А что же мамку с тятькой ослушался?

Фомка хотел сказать, что не боится, но язык не повиновался. Она опустила серп, присела перед ним на корточки и стала ростом как обычная девка.

— Зачем пришёл? — спросила тихо.

— Стрекозу… — выдавил Фомка. — И мамке цветов хотел.

Она засмеялась — звонко, по-девичьи, но смех этот по полю разошёлся сухим треском.

— Цветов, говоришь. А знаешь, что в полдень в поле нельзя?

— Мамка говорила. А я подумал — только одним глазком…

— Одним глазком, — повторила она и вздохнула. — Эх вы, люди. Всё вам одним глазком. А полдень — час мой. Кто в этот час по полю ходит — тот мой становится.

Фомка попятился, но ноги увязли в стерне.

— Не боись, — сказала девица. — Я тебя забирать не стану. Больно ты простой, Фома. В тебе злобы нет, один интерес. За такой душой охотиться — себя не уважать.

Она протянула руку, провела пальцем по его щеке — холодным, как вода из ключа.

— Но чтоб помнил, да старших слушал, будет тебе от меня наука. А коли забудешь — я приду. И тебя заберу, и память о тебе. Станешь для людей пустым местом.

Фомка кивнул, не в силах вымолвить слова.

— Ну, прощай, — она наклонилась и поцеловала его в лоб. Губы у неё были сухие и горячие, как сама полуденная жара.

В тот же миг Фомке стало душно, голова закружилась, ноги подкосились. Он упал в рожь и провалился в темноту.

---

Очнулся уже под телегой. Мать сидела рядом, всплакивала, обмахивала его лопухом. Отец хмурый стоял, крутил цигарку.

— Очухался, — выдохнула мать. — Слава тебе, Господи.

— Что со мной? — спросил Фомка. Голос был слабый, чужой.

— В поле нашли, почти бездыханного, — сказала мать. — Хорошо, тятька тебя нашёл, а то бы пропал.

Фомка хотел рассказать про Полудницу, но язык не повернулся. Только ощупал свой лоб — там, где она поцеловала, кожа была чуть шершавая.

Дома, глянув в зеркало, он увидел: всё лицо усыпано мелкими рыжими пятнышками. Мать ахнула.

— Откуда это у тебя?

— Не знаю, — прошептал Фомка.

А бабка, которая зашла проведать, поглядела и сказала:

— Конопатинки это. К солнышку, значит, душой прирос. — И посмотрела хитро.

Фомка промолчал. Только с того дня в полдень он всегда находил себе дело в тени. И если кто звал его в поле в этот час — он крестился и отказывался. А на лице его конопатинки так и остались — россыпью, будто солнце поцеловало.

Сказ о том, как молодец сапоги потерял,
а любовь нашел

В некотором царстве, однотретьем государстве, что на самом краю земли, разлилось озеро огромное, да такое огромное, что никто и не ведал, есть ли у того озера берег другой, ибо край озера сливался с горизонтом, и ни одна живая душа тот берег не посетила. Да и добраться до озера путь неблизкий.

И был на том озере остров Бурьян — будь он окаян. Виден остров тот только в погожий день, да и то лишь со зрением единичка. Ходили о Бурьяне сказания разные, одно удивительней другого:
о волшебной ели, что в шишках своих молодость хранит, и кто ту шишку добудет да съест — зубы потеряет, а молодость вернёт;
о грибе-мухоморе, что, заварив водой кипящей маленький кусочек да выпив, придут к тебе знания всей земли от края до края;
о кладе, что запрятан в пещере, и кто найдёт его — про бедную жизнь забудет навсегда.

Но слухи ходили, что не просто попасть на остров, да и непросто найти: охраняет сокровища магические Баба-Клюка. И даже кто и попадал на остров Бурьян — живым не возвращался, да и мёртвым не видели.
Но хоть и опасен был путь к острову Бурьяну, поток желающих завладеть сокровищами не иссякал.

Ну, сказка-то своим чередом идёт, а дело не делается...

Стоял туман густой, как кисель, на расстоянии вытянутой руки пальцев не видно. Проснулся на берегу молодец возраста неопределённого, с мечом да в кольчуге, но без сапог. Как на остров попал — не помнит, а помнит лишь, что зовут его Козинак Марципанович.

Протёр глаза — лучше не стало. Почесал затылок — ни одна мысль не пришла под кудри светлые, что он здесь делает. Ёлки кругом да бурелом непролазный сквозь туман мерещатся. Встал, потянулся, хрустнул позвоночником — аж голова закружилась. Начал думу думать: за какой это надобностью его в место незнакомое занесло и как выбираться к людям, ведь человек без общества жить не может, с ума сходит от мыслей разных.

Сделал шаг.

— Вот напасть! Сапоги-то где? Как я по чаще лесной пойду — обдерусь да покалечусь. Кто сапоги спёр — чирий им на задницу!

Глядит Козинак по сторонам — туман рассеиваться начал, зябко стало, а на берёзе кривой сапоги висят.

— Вот они где! — обрадовался Козинак.

Вытряхнул он из сапог жуков да муравьёв, что заползли в поисках жилища комфортабельного. Надел на ноги, поёжился да двинулся в чащу.

«Найду хоть одну живую душу — узнаю, где я и как выбраться к людям».

Долго ли, коротко пробирался Козинак Марципанович по кустам да колючкам, исцарапался весь. Смотрит — полянка, а на ней избушка чудная на курячьих ногах.

«Вот тут и спрошу».

Кое-как нашёл дверь, что настолько со стеной сливалась — с первого раза и не заметишь. Постучал. Тишина.

«Нет никого, что ли?»

Дёрнул за кольцо. Открылась дверь со скрипом.

— Можно войти? — заглянув в полумрак избушки, громко сказал Марципанович и от голоса своего аж сам напугался.

Но тишина в ответ.
Залез внутрь, глядит, щурится. Видит: у окошка дальнего, за печкой, старушка сидит, травки перебирает и насвистывает что-то под нос крючковатый.

«Да это ж Баба-Клюка, не иначе, — мелькнула мысль. — Так, значит, я на острове Бурьяне».

Удивился Козинак.

— Здравствуйте, бабушка, — начал молодец.

Не ответила старуха. Окинула взглядом так, что аж жар пошёл из нутра Марципановича, и протянула ему руку костлявую. Смотрит молодец, а на ладони морщинистой три камушка: два чёрных круглых, а один белый, рябой, квадратный.

— Это мне?

Бабка кивнула, но ни слова не сказала.
Взял он те камушки, а она ему на дверь показывает.
Понял Марципанович, что тикать надо не оглядываясь.
Бочком да пятясь, двинулся Козинак к двери, и уж выходя, услышал тихий голос, будто из могилы:

— Исполнят дары мои три желания, но крепко подумай, какому желанию ты рад будешь, если исполнится, да и камушки не перепутай. Каждый по-своему волшебный!

— А как узнать, какое желание какому?

— Придёт время — узнаешь.

И так вдруг страшно стало Козинаку, что выскочил он из избы и побежал куда глаза глядят, чуть снова сапоги не потерял.
Бежит по кустам да бурелому, а в голове воспоминания мелькают, как картинки, но что означают — не понимает. Лишь бы подальше от старухи страшной.
Часть II

Но куда идти, Козинак Марципанович понятия не имел.

Вроде как домой нужно, а дом где?
И ждёт ли кто?

«А не обследовать ли местность?» — подумалось молодцу.

Ведь когда пришёл он в себя у берега, ни лодки, ни ладьи, ни плота захудалого не было. Может, и не по воде он добрался сюда. Может, и не остров — это вовсе. И вдруг ошибся Марципанович в догадках своих.

Да и жрать больно охота, а день, как назло, к закату собрался катиться. В лесу глухом да на голой земле недолго и простатит хапнуть, а от старцев слыхал он, что болячка та больно неприятная. «Неужто память возвращается? — подумал он. — Вот, досада, нет, чтоб дорогу домой вспомнить, про болячки вспоминается».

— Пойду-ка я по тропиночке, что меж кустов да ёлок проглядывает еле-еле, — решил он вслух. — Авось не зверюга зубастая протоптала, а кто поприятнее.

И пошагал Козинак по тропинке неприметной. Глядит по сторонам в оба — ни малейшего намёка на людей. Уж к сумеркам совсем день докатился, солнышко красное за ели высокие последними лучами цепляется, а лес всё гуще становится, чернее, будто стены вокруг смыкаются.

— Ну и дуралей я везучий наоборот, — проворчал Марципанович, спотыкаясь о корягу. — По ходу, не ту дорожку выбрал.

Глядит, а между ёлками что-то белое мерещится, словно облако к земле прижалось. «Ну, точно какая-то зараза, — подумал он, — и не посмотреть, что там, никак нельзя: любопытство вверх берёт». Подкрался Марципанович, за ёлками толстыми прячась, выглядывает.

Что за чудо расчудесное? Печь русская, белёная, посреди леса стоит, а из трубы дым валит, да такой духовитый, что желудок у Козинака чуть вперёд хозяина к печке не прискакал. Пахло томлёным мясом, лавровым листом и печным теплом.

Секунды не прошло, как уж рука к заслонке потянулась. От печки так жаром и пышет, щёки румянит.

— Жаркое телячье иль щи? — размечтался Марципанович, сглатывая слюну. — А мне бы и то, и то подошло...

Дёрнул заслонку. А внутри чугунок шкварчит, да так благоухает — запах для голодного мужика покруче всяких парфюмов заморских будет... мясцом да картошечкой.

Стал Козинак ухват искать, чтоб чугунок из печи вынуть. Туда-сюда глянул — нет ухвата.

— Да что за незадача! — ворчит. — Авось за печку упал.

Сунул нос за печку — и чуть кондратий его не хватил. Вместо ухвата сидит за печкой старичок, глазюки топорщит злые такие, из бороды косматой торчат и нос картошкой. Сам маленький, росточком в два кота, не больше, но вид грозный.

— Ты что же это, мил человек, на мой ужин покушаешься, у хозяина, не спросив? — проскрипел старичок, сверкнув глазом. — Управы нет на нахлебников! Вот я тебя сейчас ухватом поподчую!

— Да ты что, дедушка! — попятился Козинак. — Я же хозяина и искал. Всё вокруг излазил. А ты чего спрятался-то?

— А кто ж тебя, ирода, знает, зачем ты пришёл? — ответил дед, вылезая из-за печи и отряхивая с бороды золу. — Может, не с добром? Когда солнце за горизонт падает, добрых гостей вряд ли занесёт. А ты какой — добрый аль злой?

— Добрый, дедушка, добрый! — закивал Марципанович.

— Ну, раз добрый, присаживайся да рассказывай: куда путь держишь, откуда топаешь и за какой надобностью поздним вечером по лесу бродишь.

Присел Марципанович на чурбачок берёзовый, да и поведал старику всё, что вспомнил. Слушал дед молодца, лицо вроде и злое, а глаза подобрели, лучики морщинок к вискам побежали.

— Ладно, давай ужинать, — махнул рукой старичок. — А то, как брюхо твоё урчит — ажно мне страшно становится. Подкати-ка чурбачок к столу. А то я гостей не звал, посадочных мест только одно.

Смотрит Козинак — стол у ели пушистой стоит. На столе лампадка мерцает тёплым огоньком, а на полотенце, петухами красными вышитом, каравай чёрный дымится, коркой хрустящей блестит.

— Помру, дедушка, от голода сейчас! — взмолился Марципанович. — Я и вспомнить не могу, когда последний раз что-то в рот попадало.

— Да несу уже, нетерпеливый какой!

Сели трапезничать. У старика и ложки под его размер — маленькие, на чайные похожи. Старик одну ложку в рот отправит, а Марципанович — десять, только треск за ушами стоит.

— Ну и троглодит! — покачал головой дед. — Такого не прокормишь. Правда, кормилица? — и он с улыбкой печке подмигнул.

Печка в ответ огнём пыхнула весело, словно согласилась.

— Чайку ещё, на малинке лесной, небось хочешь? — ехидно спросил старик, щурясь.

— Не откажусь.

— Иди сам да налей. И мне не забудь. У печки найдёшь, не ошибёшься.

Пока наш герой чай готовил, в котелке воду грел да в заварник травы душистые кидал, дед жаркое доел, ложку о полу рубахи вытер, каравай в полотенце завернул и достал откуда-то корзинку с баранками румяными.

— Ну, а теперь погутарим, — сказал старик, отдуваясь и поглаживая бороду. — На сытый живот и разговор бойче пойдёт. Вижу я: ты, милый друг, дорогу к людям ищешь. Дам я тебе три совета. Но взамен возьму с тебя слово. Если не послушаешь меня и сделаешь наоборот, то отдашь мне самое дорогое. А от меня не спрятаться: если ослушаешься, я тебя даже за краем земли найду. Согласен?

Что делать оставалось Козинаку Марципановичу? Согласился. Ударили по рукам. Ладошка у деда маленькая, сухая, но хватка железная.

Старик и говорит:

— Первое. Утром, как солнце позолотит верхушку самой высокой сосны, раздевайся до исподнего и лезь на ту сосну. Только смотри на саму маковку. Поздароваешся с Солнцем-Батюшкой и попросишь благословения найти дорогу домой. И если солнце подмигнёт тебе — только не прозевай, — то ты ему в ответ три раза поклонись.

— Второе. Что Баба-Клюка тебе дала, зазря не трать. Крепко подумай. А белый в крапинку храни до последнего. Он самый-самый. Я б на её месте тебе камешек этот не дал, но, видно, ты ей приглянулся. Баба есть баба: на кудри да на молодость твою купилась. Но что с неё взять? Дура.

— Ну и третий совет. Встретишь ты на пути своём Лихо Лесное. Ох и вредное, да мерзкое то Лихо. Вот с ним-то будь поаккуратнее. Попросит оно тебя загадки ему загадать. Тут красотой взять не получится, только умом да хитростью.

Есть у тебя ум-то?
А то я что-то не разглядел.

И вот если всё, что придумаешь, оно отгадает, то задай ему вопрос про сапоги. Почему ты без них проснулся и что они на берёзе делали.

— А как же я узнаю, правильно ли Лихо Лесное ответит, если я сам ответа не знаю? — растерянно спросил Козинак.

— А вот и думай в дороге над ответом, что тебе ещё делать? — усмехнулся старик, хитро сощурившись. — А теперь давай-ка спать ложиться, а то за полночь уже. Не будем нечисть разговорами привлекать, она у нас больно любопытная.

Улеглись спать. Козинак на полати залез, а дед за печку шмыгнул. Лежит Марципанович на полатях, на звёзды сквозь ели раскидистые таращится, а сон никак не идёт. Думу думает горькую: как он в передрягу такую попал, за что страдает? Где-то вдалеке ухнул протяжно филин. А из-за печки храп доносится — дед спит сном далеко не стариковским, будто кузнечные меха работают.

«Утро вечера мудренее», — подумал Марципанович, закрывая глаза. И с этой мыслью провалился в сон — тёмный и глубокий, как вода в том самом озере.
Всю ночь спал Марципанович неспокойно, ворочался с боку на бок, хоть и был в уюте под одеялом пуховым, согретый ровным, ласковым теплом печи-матушки. Снились ему сны странные, жуткие, от которых мороз по коже пробегал и волосы на загривке дыбом вставали, но в памяти те сны не остались — только ощущение беды неминучей, надвигающейся, словно грозовая туча.

Но один сон всё ж запомнился молодцу крепко, будто и не сон то был вовсе, а то ли игра воображения больного, то ли явь горькая.

Приснилось Козинаку, будто пробирается он по лесу мрачному, непролазному. И уж больно нужно ему пройти, да сплелись деревья стволами узловатыми да ветками корявыми в стену непроходимую, частую. Ломает Марципанович сучья с треском, пригибает к земле сырой стволы, что потоньше. Весь исцарапался в кровь, рубаху в клочья изодрал, лицо паутиной облепило.

А под ногами слизь болотная чавкает, хлюпает, всё в сапоги к нему норовит забраться, холодными щупальцами за голенища цепляется, совсем как живая, тварь подколодная.

И вышел он наконец к гранитной скале отвесной, высоты немалой. Да такой, что верхушка её в тучах чёрных, косматых прячется, и не видно — то ли небо там, то ли край света. А у самого подножия скалы — колодец без ворота, не по-русски, не по-людски сложенный. Сработан тот колодец не из брёвен сосновых, а из камня дикого, что из скалы самой, будто слёзы каменные, выпали. Зарос колодец мхом седым да поганками бледными, ядовитыми. Только ведро, что у сруба стояло, было прям как новое — блестит оцинкованным боком, верёвка старая пеньковая аккуратной бухтой лежит.

И так Марципановичу пить захотелось — смертно, до рези в горле. Понимает молодец головой, что не стоит из этого колодца пить, что быть беде неминучей, да не удержался. Схватил ведро и в колодец бросил. Верёвка в руках старая, трухлявая, а ведро новое, тяжелое. Знак, не иначе. «Что-то не так», — промелькнула мысль, да только жажда была такая, словно углей жарких в брюхо кинули да кочергой там ворошат.

«Эх, была не была! — подумал он с отчаянием. — Помру от дизентерии лютой, так мне, дураку, и надо. Не слушал в своё время старших, всё наперекосяк делал. Помру — не заплачет никто, всё равно никого не помню. Клюка только разве что всплакнёт по старой памяти. Старик-печник говорил, что вроде запала она на меня… Вспомнил! Она ж, родимая, мне камушки волшебные дала, авось пригодятся».

Сунул Козинак руку за пазуху, стал шурудить, искать. Да куда ж они завалились-то? За подкладку, что ли? Ищет, ищет, извернулся весь, как червь дождевой на крючке, никак найти не может.

А брюхо, еще пуще огнем горит. «Что ж я съел-то такого? Всё вроде свежее было, или дед меня отравить решил? Или жука какого навозного, пока через бурелом лез, ненароком проглотил?»

— Да вот же! Один нашёлся! — вскрикнул от радости Козинак, нащупав в самом низу нательной рубахи гладкий, как большая горошина, камешек.

Достал. Глянул. Ну так и думал. Чёрный.

Набрал он воды студёной из колодца, да и плюхнул туда камушек, что Баба-Клюка дала. Забурлила вода, мутью пошла, поднялся от неё запах зловонный, серный, будто сотня нечистых разом выдохнула. И в миг очистилась вода, стала прозрачной да светлой, как слеза младенца, как в самом чистом роднике. Чудеса, да и только.

Поднёс Марципанович ведро к губам, чтоб испить, глянул вниз — да так и застыл, чуть ведро из рук не выронил. Увидел он в отражении на глади водной не своё лицо молодецкое, а смотрел оттуда старик косматый, суровый, с белой бородой до пояса. И губами тот старик шевелит, только голос идёт не от отражения, а прямо в голове у Козинака гулким эхом раздаётся.

— Я, — говорит старик голосом, похожим на шум ветра в печной трубе, — забрал память у тебя не просто так, по глупости твоей да из-за тщеславия горького. Загубил ты душу красавицы словом недобрым. Но есть ещё у тебя один шанс всё исправить и душу её исцелить. Только придётся тебе самое дорогое отдать.

— Да вы сговорились, что ли?! — не выдержал Марципанович, аж плюнул с досады в сторону. — Старик один уже взял с меня слово: «самое дорогое отдай». Теперь ты туда же! Я вам что, Кащей Бессмертный или принц Персидский? У меня окромя портков, да и те в здешних зарослях подраны, и нет ничего. А ну меч ещё! Но вам-то, братья-пенсионеры, меч мой булатный на что? Картошку чистить?!

— Ну вас, вымогателей!..

И хотел уж Козинак ведро бросить оземь да уйти прочь, но взглянул напоследок в воду — а там дивчина в сарафане алом, глазу не оторвать, красы неземной, неописуемой. Стоит та дивчина на берегу озера с чёрной водой, ветер косы ей русые треплет. И в глазах её — тоска смертная.

— Да и куда ж ты собралась, дура-девка?! — неожиданно для самого себя заорал Марципанович диким голосом. — Неужели топиться?!

Заметались вдруг мысли неясные в голове у молодца. И вспомнил он, словно молния в темноте сверкнула, как обидел девицу недобрым, гордым словом, как посмеялся над ней зло, крикнув вослед, что недостойна она, дочь кузнеца простого, сына дворянского любить.

«Да я-то что ж, и вправду сын дворянский, что ли?» — горестно подумал он.

И вдруг снова появилось в воде лицо старика, но уже подёрнутое рябью.

— Я тебе всё сказал, — прогудел голос. — Понимай как хочешь.
Трансляция завершена.

Исчез лик, только рябь по воде кругами пошла, и стало в ведре темно.

И так стыдно, так тошно стало Козинаку, хоть сквозь землю провались. «Напьюсь — помру, — решил он с горькой обидой на самого себя. — Да и ладно».

Испил он из ведра. Вода студёная, аж зубы ломит, но сладкая чуток, как родниковая на Пасху. Улёгся Марципанович прямо на траву сырую, руки на груди сложил, помирать собрался. Закрыл глаза, ждёт костлявую, а смерти всё нет и нет.

Открывает глаза — а над ним уж солнышко ясное ночь прогоняет, лучами тёплыми по лицу гладит. А сам он, как ни в чём не, бывало, на печке тёплой под одеялом лоскутным лежит. И пахнет гречневой кашей с маслицем, а рядом кот мурлычет.
Доброе утро, лежебока, — негромко молвил старик, подкидывая в печь берёзовых дровишек. Те весело затрещали, пуская по округе сухой, ласковый жар. — Мухи уж на обед слетаются, роса в поле высохла, а ты всё нежишься, бока проминаешь.

Он покосился на печь, откуда слышалось сонное ворчание.

— Али что худое снилось? Кричал во сне, ворочался, ровно медведь в берлоге.

С печи свесилась взлохмаченная голова Козинака. Вздохнул он тяжко, сползая с печи.

— Ох, дедушка, и не говори, — молвил он, хлопая глазами. — Слезая с полатей — одно горе. А снилось такое… то ли сон, то ли явь, уж и не пойму. Ты прости, старик, коли спать не давал. Пора мне. Домой надобно. Правда, куда идти и зачем — ума не приложу, но сердце птицей из груди рвётся, в дорогу зовёт. Пойду. Благодарствую за гостеприимство.

Сунул Марципанович босые ноги в сапоги, прихватил меч свой верный, поклонился старику в пояс.

— А покушать на дорожку не хочешь? — хитро прищурился дед. — С пылу с жару.

— Пойду, дедушка. Нужно мне, — мотнул головой молодец.

— Ну, раз решил — отговаривать не буду, — развёл руками старик. — Но помни советы мои, я их тебе не зря давал. А главное знай: на острове Бурьяне ты неспроста очутился.

Поклонился молодец и старику, и печке-матушке, что бока ему грела, да и зашагал по узкой тропке, на которую дед сухонькой рукой указал. Уж почти скрылась печка за частыми кустами да колючими елями, как услышал он сквозь птичий гомон слова, тающие в воздухе, словно утренний туман:

— Помни, Козинак… Не просто так… Не просто… Ты на остров попал... Не забывай об этом.

«Да помню, хрен забудешь», — подумал молодец, нахмурив брови, и шагу прибавил.

Идёт он час, идёт другой. Солнце над головой встало, припекает не по-детски, по-взрослому жжёт макушку. Тропинка вьётся, что лента алая в девичьей косе. Жара такая, что воздух дрожит, будто кисель.

«Да что ж за дела такие, — мучил себя мыслью Козинак, вытирая пот со лба, — то клин, то палка. Не остров, а сущее наказание!»

Глядь — а по лужку ручей звенит, студёный, прозрачный. Бежит по камушкам, на солнце брильянтами переливается, так и манит усталого путника.

«Испью хоть водицы студёной, — обрадовался Марципанович. — Жаль, от кашки с маслицем отказался. Ну, дурак — он дурак и есть, чего уж теперь. Предлагали ведь по-хорошему… Надо ж было выпендриться».

Встал он на одно колено, пригоршней зачерпнул, да пока ко рту нёс — вода меж пальцев обратно в ручей убежала. Незадача. Положил меч на траву. Двумя руками черпанул — и снова мимо рта. Вода будто живая, ускользает.

«Самый что ни на есть дворянский рукожоп, — обругал сам себя Козинак. — Нет бы маменьке с папенькой мне дело какое ремесленное привить, так нет — клависин… И что мне с этим умением теперь, скажите на милость, делать? И какого нечистого я про клависин сейчас вспомнил?»

Не стал он больше экспериментов ставить с ладонями. Встал на четвереньки, словно зверь лесной, попу выпятил и губами к воде потянулся. А ручей возьми, да и обмелей в тот же миг. Чертовщина, не иначе. Только с пятой попытки удалось ему наконец испить воды ледяной.

Встал Козинак, аж в голове закружилось — не то от жары, не то от воды. Поднял меч и потопал дальше, чертыхаясь и спотыкаясь о корни.

Идёт, по сторонам глазами крутит и всё в толк взять не может: вроде всё как должно быть, а будто не так. Вот горлица лесная в мышиную нору залезла, только хвост снаружи дрожит. На сосне в вороньем гнезде заяц сидит, ушами водит. А уж как увидел молодец, что по небу сизому волки клином на юг полетели, так и встал как вкопанный.

«Я с ума схожу, — прошептал он пересохшими губами. — Пора на лечение в Пятигорск, точно».

Не может такого быть, но глаз ведь не обманешь, и солнце ещё высоко. Тряхнул Марципанович головой. «Напекло, может… А жрать охота — мочи нет».

Глядь — у края болота вроде малинник алеет. Пробрался он поближе, а на кустах, шипы растопырив, вместо ягод рыбка вяленая на веточках висит, на ветру покачивается.

«Точно перегрелся», — подумал Козинак, набивая карманы вяленой плотвой.

— Слава Творцу, дальше тропинка в ельник ныряет, остыну, — успокоил он сам себя. — Авось всё нормализуется.

Но путь по чаще лесной легче не стал. То там, то тут странные вещи мерещились молодцу. Может, от голода у него игры разума начались? Рыбка вяленая — баловство одно, брюхо пустое, а пить снова хочется, да так, что язык к нёбу прилипает.

Неожиданно из-за мохнатых ёлок изба вынырнула знакомая, на курьих ногах. «Да быть не может! — ахнул Козинак. — Баба-Клюка! Я что, тропку перепутал?»

А Клюка уж в дверях стоит, подбоченившись, клюкой по ступеньке постукивает.

— Заходи, чего стоишь, как не родной? Глазами зыркаешь, будто лешего увидал. У меня изба-то на курьих ногах: где хочу, там и паркуюсь! И щи с крапивой да с петушиными гребешками поспели.

Залез молодец в избу. Глядит — а за накрытым столом сидит… не пойми что. Вроде мужичок, а вроде и шерсти немытой клок большой, глазищами хлопает разноцветными.

— Знакомься, — указала бабка на гостя. — Ряха это.
Ряха, а это кавалер мой нынешний — Козинак. Я думаю, милок, ты не против, что я тебя так кличу?
И улыбнулась беззубым ртом Клюка.

— Да называй как хочешь, бабуль, лишь бы покушать, — взмолился Марципанович, усаживаясь на лавку.

— А он кто вообще? — шёпотом спросил Козинак, косясь на бесформенного соседа.

— Ряха — дух Бардака, — пояснила бабка, помешивая щи. — Где он появляется, там и вещи с мест сходят, всё кувырком становится, али правда на ложь похожа, а ложь на правду. Но ежели ты ему приглянулся — он в помощи не откажет. От любого врага защитит, так голову супостату заморочит, что ты из любой передряги победителем выйдешь. Я тебе его в помощь призвала. Ты только не серчай на него за то, что с тобой сегодня приключилось. Ряха не со зла, шалить любит. Что взять, натура такая. Не соскучишься с ним, зуб даю. Не смотри, что последний. Кстати, с тебя камушек мой волшебный, что в сапоге прячешь, а я тебе — Ряху. По рукам?

— Возьму, коли так, — вздохнул Козинак, понимая, что, если уж бабе - Клюке, что в голову взбрело — не отвертишься.

«А мне это "не пойми что" может и сгодится куда, — утешал он себя мыслью, уплетая щи. — Мне ведь ещё с Лихом Лесным встречаться. Вот пусть Ряха с ним и разбирается, а я в сторонке руководить буду».

Пока щи хлебали да пирогами заедали, Ряха молча сидел, только ложкой сверкал. Но как стали в путь-дорогу собираться, он вдруг и говорит голосом скрипучим, словно немазанная телега:

— Камушек-то волшебный хозяйке за меня отдай. Помнишь, обещал?

«У него ещё и память хорошая», — вздохнул про себя Марципанович, уже успевший пожалеть о том, что согласился.

— Возвращаю. Раз надобность есть, — буркнул он, протягивая черный круглый камень старухе.

Попрощался он с бабой - Клюкой, поклонился, поблагодарил за угощение и в путь двинулся. Сзади Ряха семенит, ножками сучит.

А Марципанович его подгоняет:

— Давай быстрей, не отставай! Я тебя ждать не буду, домой пора! И без того дел невпроворот!

— Не остров, а лабиринт какой-то проклятущий, — ворчал Козинак, ускоряя шаг и глядя, как солнце за верхушки сосен цепляется.
Путь всё длился да петлял. Козинак и сам не заметил, как с головой в свои думы ушёл. Воспоминания, словно цветные лубки на ярмарке, вспыхивали одно за другим, унося его в родную сторону. Вот он видит свой дом — крепкий, с наличниками резными, будто кружево. А за столом, в саду, что благоухает белой яблоней, сидят матушка с батюшкой. Пьют чай из медного самовара пузатого, бубликами да баранками по бокам увешанного. Улыбаются они светло и рукой машут — будто ему, Козинаку. Но сердце подсказывало: то не явь, то лишь память душу греет. Смахнул молодец украдкой горькую слезу, а перед глазами уже новый образ плывёт, будто в дрёме.

Берег озёрный, гладь серебрится, и стоит у воды девица в сарафане алом, как зорька утренняя. Только теперь от той картинки иные чувства пошли: не гордость колючая и не презрение холодное, а трепет — будто бабочки в животе крыльями бьют. Видит он, как поправляет она непослушную прядь русую, как косу девичью плетёт да ленту алую вплетает заботливо. И такая тоска Козинака взяла, такая истома до дрожи в коленях, что захотелось ему тут же обнять её, прижать к груди и вдыхать аромат её волос — а пахнут они спелыми вишнями да травой луговой, скошенной на закате.

И вновь сменилось видение. Глянул на него из тёмной воды колодца, что у отвесной скалы, старик седобородый — как отражение его собственной совести. И будто наяву услышал он те слова, что бросил девице в сердцах — горделивые да обидные.

«Как же я мог, болван? — стукнуло в висках. — Ведь люблю же её пуще жизни! Мне домой надобно, немедля. Всё исправить, в ноги поклониться…»

— Эй, ты чего, Марципанович, уснул на ходу, что ль? — проскрипел за спиной голос, словно несмазанное колесо. — Али лунатишь?

Вздрогнул Козинак, очнулся от наваждения. Огляделся по сторонам. Лес вокруг стоял редкий, прозрачный, холмы горбились, поросшие ивняком, и где-то рядом словно вода шумела — не грозно, а убаюкивающе.
Невыносима чесалась спина, словно орда блох носилась туда-сюда, топая миллионами маленьких ножек. Ряху попросить почесать Козинак не решился. «Домой, в баньку! Нагулялся я без гигиены по самые кокошечки. Так не долго и лишай какой поймать по лесам шастая».

— Где это мы? — спросил Марципанович у Ряхи, что топтался рядом и шумно дышал.

— У Сон-реки, — отозвался попутчик, поёжившись. — Тут вот какая загвоздка вышла. Надобно нам на тот берег, да только реку эту ни вброд не перейти, ни птицей не перелететь. А у единственного моста караулит Лихо Лесное. Охраняет он мост не просто так — бережёт он тайны острова Бурьяна. И не приведи господь, коли осерчает — заставит тебя память сон-травой отбить. А ты, мил человек, и не ведаешь, что меж этих берегов не водица журчит, а Сон-трава струится. Коснёшься её — и станет в голове твоей чистый лист, ни крошечки воспоминаний. Будешь как младенец несмышлёный, жизнь с нуля начинать. Готов ли ты к такой доле? Или пойдём удачу пытать, авось пропустит нас Лихо Лесное и жизнь твоя при тебе останется?

Задумался Козинак. Вот оно, значит, какое испытание.
«Живым остаться, да прежней жизни лишиться? Или... живым остаться, да к родным воротиться, к зазнобушке своей ненаглядной? Прощения у ней вымолить, семью создать, детушек народить, хозяйство справить. Дело какое ни есть завести. Да, я ж на клавесине могу для купцов заезжих играть, петь звонко, плясать лихо — не пропадём!»

Повернулся Марципанович к попутчику и молвил тихо, но твёрдо:
— Идём к Лиху. Была не была. Раз другого пути нет, пойду на поклон. Может, и ты, Ряха, чем подсобишь? Не просто ж так со мной тащишься.

— Ну, раз решился — твоё право, — кивнул Ряха, хитро блеснув глазом. — Я, как обещал, помогу. Только пойдём поутру. На рассвете Лихо Лесное подобрее да покладистее бывает, нам шансу больше. Заодно и сделаем, как дед-печник советовал: дорогу верную у солнышка-батюшки спросим. Готов на заре на самую высокую ель в исподнем лезть? — подмигнул Ряха.

— Готов, куда ж я денусь, — вздохнул Козинак.

Разбили путники лагерь у трёх сосен. Козинак валежнику насобирал, огонь развёл знатный. Ряха, откуда ни возьмись, достал краюху каравая румяного да грибов охапку собрал. Сварили похлёбку наваристую, поужинали. А после улеглись на еловый лапник, что Ряха пушистым ковром накидал. Провалился Марципанович в сон, как в чёрное озеро, глубоко и бездонно. И снились ему поля пшеничные, золотом налитые, девица в алом сарафане, да дым над трубой дома родного.

Утром, едва солнышко край золотой из-за горизонта показало, разделся Козинак до исподнего да полез на самую макушку могучей ели. Сделал всё, как дед-печник велел. А вниз спускаясь, чуть было не сорвался — хорошо, сук крепкий попался. Но молодец и этому не удивился: с везучестью у Марципановича с детства не задалось. Зато с верхушки он такое узрел, что дух захватило! Увидел он совсем недалече озеро чёрное, гладкое как зеркало, а у берега ладья с парусами расписными. Да так ясно всё виделось, что даже показалось за утренней дымкой — берег родной мелькнул с маковками той самой церквушки, где его малого крестили.

Спустился, перекусил с Ряхой вяленой плотвой, что по карманам Козинака распихана была, да остатками краюхи, и двинулись они к мосту.

У моста сидело Лихо Лесное. Огромное, страшное, лохматое, будто копна сена, ручищи — что наковальни кузнечные. У ног дубина лежала толщиной со ствол столетней сосны. Вид грозный, аж боязно смотреть.

— Ты, молодец, к нему иди, — зашептал Ряха, прячась за спину Козинака, — а я за тобой постою да подсказывать буду. Только виду не кажи, что боишься, не то он осерчает и мигом дубиной тебя в блин тонкий раскатает.

Увидел Козинака Лихо Лесное — глазища кровью налились, ноздри раздулись. А Марципанович не оробел. Поздоровался почтительно, в пояс поклонился.

— Дозволь, хозяин моста, слово молвить, — начал Козинак. — Разреши мне на ту сторону перейти. Я тебя повеселю, ибо скучно, поди, тебе одному на берегу сидеть? Хочешь, загадку загадаю? Отгадаешь — убьёшь меня или в Сон-траву бросишь. А не отгадаешь — разрешишь по мосту пройти. Согласен?

Нахмурился Лихо Лесное, аж туча на небо набежала. Подумал-подумал, бровями лохматыми повёл, но кивнул одобрительно.

— Ну, слушай мою загадку, — начал Козинак. — Кто на тебя из колодца, что у скалы гранитной, глядит, но сам не человек?

— Моё отражение, — выдохнул Лихо басом, аж листья с деревьев посыпались.

— А вот и неправильно! — осмелел Козинак. — Водяной это. Ну что, я пойду?

Лихо аж зарычал от досады:
— Давай ещё!

— Хорошо. Тогда ответь: почему я, очнувшись на берегу острова Бурьяна, без сапог оказался?

Думал Лихо, думал, аж пар из ушей пошёл. Время неведомо сколько текло. Наконец мотнул косматой головой, словно медведь, и рявкнул:
— Не знаю!

— А вот почему! — вдруг из-за спины Козинака, словно чертёнок из табакерки, выскочил Ряха,
— Я пошутил! — и ну скакать по Лиху Лесному, как белка по ёлке.

Заревело Лихо, закрутилось на месте, хочет юркого Ряху поймать, а тот ловко уворачивается, по плечам да по спине прыгает. И кричит пронзительно:
— Беги, Марципанович! Беги, не оглядывайся! Я его удержу!

Понёсся Козинак по мосту резвее ветра. Доски под ногами гнутся, перила шатаются, а он бежит, сердце в груди колотится. В один миг на другом берегу очутился. Правда опять сапоги потерял.

Стоит, еле отдышался. Расправил плечи, оглянулся на тот берег и крикнул что было мочи:
— Спасибо тебе, Ряха, за подмогу! Век тебя помнить буду добрым словом! И тебе спасибо, Лихо Лесное! Хороший ты, только одинокий шибко. Тебе бы семью, да детишек малых — вмиг подобреешь!

И побежал Марципанович прочь, к озеру чёрному, назад ни разу не оглянулся.
А я домой…


Босиком-то идти быстро не получалось: то на острый камень наступит молодец, то о корягу запнётся. Но то и дело Марципанович проваливался не столько в лесные рытвины, сколько в анализ сложившейся ситуации. Всё никак в толк взять не мог Козинак: как так выходит? Сидя на высокой ели, откуда он озеро увидал, берег с ладьёй расписной казался совсем рядом — рукой подать. А вот уж полдня минуло, и хоть шагал он шагом прогулочным, чуял, что путь к заветному берегу ещё долог. Чудеса, да и только! То ли глазомер подвёл Марципановича, то ли обманчивая перспектива сыграла злую шутку, то ли остров чудной снова шалит.

«Как же хочется домой попасть», — вздыхал Козинак.

Радовало его одно: тропинка становилась всё шире да глаже. И по краям её, будто подсказки верного пути, знаки виднелись. Вот платочек синенький, на берёзке повязан. Чуть дальше прошёл — лавочка резная стоит, спинка у неё в виде двух сплетённых лебедей, словно кого-то дожидается. А ещё дальше камень точёный виднеется, гладкий, на солнце поблёскивает.

«Дойду до камня — передохну, — решил Марципанович, вытирая босые ноги о траву. — Мне б Бабу-Клюку сюда с её избушкой самоходной. Избушка шустрая, с комфортом до места нужного доставила бы в момент. А может, и обувку какую у Клюки выцыганил бы, а то босиком неприятненько».

Долго ли, коротко ли, но вот и камень чудной совсем рядом оказался. Да только не камень — это вовсе, а целый монумент! Формой — как яйцо куриное, огромное, высотой аршин семь, не меньше. И весь исцарапанный письменами, рунами ведовскими. И не простые те письмена, к коим путники привычные, вроде: «Здесь был Вася» или «Дуня плюс Ванька равно любовь», или ещё чего похлеще, в виде рисунков похабных. Нет, тут резы древние, глубокие, словно сама природа их вырезала, а внутри линий слабый золотистый свет пульсирует.

Стал Козинак вокруг камня ходить, письмена магические разбирать. А начертано на камне было немало: как на острове Буяне себя вести, что можно, что нельзя и какие наказания за деяния, закону противоречащие, положены. Словом, целая инструкция для неразумных гостей. Но одна сносочка, что под широким листом лопуха у подножия камня спряталась, особенно заинтересовала молодца. Гласила она:

«Встретив Птицу Гамаюн, можно все тайны мироздания постичь и ответы найти на все вопросы. Да только избранным показывается она. А призвать её можно, лишь имея помыслы чистые да душу светлую, незамутнённую».

«Хотелось бы на все вопросы найти ответы, — подумалось Марципановичу, почёсывая затылок. — Да где сыщешь ту Гамаюн? Так и останусь в неведении».

А усталость от событий дня уже давала о себе знать. Ноги гудели, глаза от жары пот заливал.

«Прилягу-ка я, отдохну чуток в тенёчке, — решил Козинак. — Солнышко нынче припекает так, что кабы опять голову не напекло. Хотя давеча я не от солнышка чуть умом не тронулся, а из-за ряхиных проделок. Ну да бережёного бог бережёт».

Прилёг Марципанович у подножия камня, в мягкую траву, в густую прохладную тень, да и задремал незаметно. Сколько спал — неведомо. Вдруг слышит сквозь сон: хлопанье крыльев, да не голубиное, нежное, а мощное, шумное, не меньше лебединого. Открыл глаза, но не шевелится, дыхание затаил. Смотрит — а на самую верхушку камня, опускается Птица-Девица. Оперение её огнём горит, переливается алым и золотым, каждое пёрышко — словно язычок пламени. Хвост длинный, струящийся, почти до самой земли достаёт, по траве волочится.

И так захотелось Марципановичу тронуть этот дивный хвост, погладить перья жаркие. Только руку он протянул, как вдруг вспыхнуло всё вокруг светом радужным, ярким до рези в глазах. На секунду зрения молодец лишился, а когда прозрел — услышал он пение, нежное и сладкое, словно мёд липовый льётся в самое сердце. И почувствовал Козинак, как стало его вверх поднимать, всё выше и выше, а по телу тепло разливается.

«Умер я, что ли?» — мелькнула мысль.

Открыл глаза — а он уже выше камня воспарил! На самой макушке каменного яйца, гнездо виднеется, свитое из веток серебристых да пуха небесного, вроде тех, что аисты вьют. А в гнезде — Гамаюн, ослепительной красоты Птица-Девица с лицом девичьим, кротким и мудрым, крылья широко расправила, и от них свет льётся неземной.

— Красота-то какая… — неожиданно для себя вслух выдохнул Марципанович.

И вдруг замолкла Гамаюн, оборвала свою песнь. В тот же миг исчезла невидимая сила, что держала молодца в воздухе, и стал он падать с небес мешком, беспомощно кувыркаясь. Но Птица Дивная, не дав ему разбиться, поймала Козинака, обняв жаркими крыльями, и положила бережно, словно птенца неразумного, в своё серебристое гнездо.

Пропал дар речи у Марципановича. Стоит он в гнезде, рот открывает, словно рыба, выброшенная на берег, а сказать ничего не может — только ресницами хлопает да на красоту неземную глядит. А когда перевёл дух и сердце в груди угомонилось, поклонился он Прекрасной Гамаюн в пояс, едва из гнезда не вывалившись.

— Благодарствую, Птица Дивная, за спасение моё, — вымолвил он наконец голосом дрожащим.

Улыбнулась Дева Дивная улыбкой кроткой, озарившей всё вокруг, и молвила голосом, подобным перезвону серебряных колокольчиков:

— Знаю я, Козинак, что не по случайной случайности попал ты на остров Буян. И ждёт тебя жизнь счастливая по возвращению в дом родной, полная чаша и покой на сердце. Но должен ты запомнить крепко-накрепко: ни одна живая душа не должна узнать о том, что с тобой здесь приключилось. Ни словом не обмолвись, ни взглядом не выдай. И даже если совсем не будет мочи терпеть — молчи, стисни зубы и молчи. Ибо если проговоришься хоть единой живой душе — исчезнет остров Бурьян навеки, и все, кто помогал тебе в пути, канут в небытие. И волшебства мир лишится. А без чудес станет он серым и пресным, как постный день. Пропадёт у людей вера в невозможное, а человек без веры — что дерево без корней, всё равно что мёртвый.

Она склонила голову набок, и в глазах её блеснула печаль.

— Но, а сейчас пора тебе, добрый молодец. Отчалит скоро ладья расписная от берега в родные края, и, если опоздаешь — век здесь куковать будешь. Поторопись. И босиком больше не ходи — поранишься.

— Благодарствую за научение, Птица Дивная, — снова поклонился Марципанович. — Век твои слова помнить буду, никому не выдам тайны великой. Пойду я. Только вот как спуститься-то? Высоковато будет, ежели самому прыгать.

Улыбнулась Птица-Дева, и в улыбке той было столько тепла и света, что у Козинака на душе разом полегчало. Запела она снова песнь прекрасную, и звуки те словно мягкие ладони подхватили молодца под руки. Воспарил Козинак над гнездом и, как пёрышко лёгкое, плавно закружился в воздухе, опускаясь на травку зелёную, мягкую.

Коснулся он земли босыми пятками, и в тот же миг смолкла песня. Вскинул он голову — а на камне уж нет Гамаюн. Только лёгкое сияние в воздухе тает как искорки от ночного костра.

Прихватил свой верный меч Марципанович, что на траве все время лежал и поспешил к берегу, пока ладья не уплыла.

Идёт скорым шагом, а сам головой крутит, удивляется: как это он сумел гравитацию земную победить? На высокий камень без рук и верёвок подняться да так же плавно спуститься? То ли чудо небывалое, то ли физика. Но думать долго некогда было — впереди, за соснами, уж вода блеснула, и парус, словно крыло чайки, на ветру затрепетал.
Козинак торопился. Невероятная тоска тянула домой — так тянется подсолнух к солнцу, так спешит река к морю. День клонился к закату, и длинные тени от сосен словно указывали путь. Ещё чуть-чуть — и он сядет в ладью, и понесёт его попутный ветер к родному берегу, к семье, к милому порогу. Попросит он прощения у любимой, упадёт в ноги, и если простит она его, если скажет заветное «Да» — сыграют они свадьбу весёлую, и заживёт Козинак счастливой мирской жизнью, богоугодной и ладной.

Вот уж слышит Марципанович плеск волн о берег, и доносит ветерок пока ещё неразборчивые, но живые голоса людей. И душа его летит быстрее тела — туда, к воде, к спасению. Так бы и побежал Козинак сломя голову, да ноги-то босые. «А Гамаюн предупреждала: не поранься», — одёрнул он сам себя и сбавил шаг.

Привела тропинка молодца на поляну лесную. Усыпана поляна цветами дивными, невиданными — колышутся они под ветром, словно живое море. Играет ветер с головками цветов, окрашенных во все оттенки синего: от нежного аквамаринового, до густого небесно-голубого, что в самый ясный полдень над головой сияет. Замер Козинак, залюбовался картиной, глазу и сердцу приятной. Солнце, что за ели уже наполовину спряталось, играет лучами с цветочными волнами, и от этой красоты мурашки побежали по спине Марципановича, слонами затопали. Так загляделся он, что не заметил приближающихся тяжёлых шагов за спиной.

— Ну что ж ты, милок, всё босиком бегаешь? Опять обувку потерял, бедолага?

Вздрогнул Козинак, обернулся резко — а за спиной, прямо на цветочном ковре, стоит Избушка на курьих ногах. Лапами переступает, землю роет от нетерпения. А в дверях сама Баба-Клюка стоит, улыбается во весь свой щербатый рот.

— Что? Не ожидал меня снова лицезреть? — засмеялась она скрипуче, но ласково. — А я вот не удержалась, не смогла не попрощаться по-доброму. Да и Изба моя так к тебе прикипела, что по следу твоему неслась, как Ferrari! Я аж к лавке пристегнулась ремнём безопасности, по-честному тебе говорю — за весь век такое первый раз. Заходи давай, угощу напоследок. Не уйдёт ладья без тебя к родным берегам, не переживай, я уж колданула немного.

Забрался Марципанович в избу, где пахло сушёными травами и свежим хлебом. Бабка на стол начала собирать, щебечет, новости рассказывает: про то, как Лихо Лесное осерчало, что ты его провёл, и теперь по всему острову рыщет, кулаками трясёт; про Ряху, что Лихо успокаивал и с дюжину раз его в Дурака выиграл, а один раз проиграл — намеренно, чтобы тот не вовсе лютовал; про весточку от деда-печника с приветом и пожеланием пути доброго; и даже про Водяного не забыла.

— Передал Водяной привет тебе, — Клюка хитро прищурилась, помешивая взвар, — и намекнул, что скоро вы с ним увидитесь. Ты топиться не собрался, надеюсь? — с улыбкой повернулась она к Марципановичу.

Так за разговорами ладными, сердцу приятными, и поужинали. Уж первая звезда на ночном небе зажглась, когда спать улёгся молодец на тёплую печку. А бабка говорит:

— Ты спи, милый друг, а я работёнку одну доделаю.

И села у оконца, за печкой — точь-в-точь как увидел её Козинак в самый первый раз. Только не травки целебные перебирала бабка в тот вечер, а носок разноцветный вязала, спицами постукивая в такт сверчку запечному.

Проснулся утром Марципанович, только рассвет забрезжил розовой полоской над лесом. Спалось ему, как в родном доме на пуховой перине. Встал молодец, потянулся, глянул вокруг — нет нигде Клюки. А на столе, на вышитой скатерти, крынка парного молока, оладушки румяные горкой, да носочки лежат вязаные. А рядом записка, корявым почерком писанная:

«Прощай, добрый молодец. Словом плохим не поминай, а я прощаться не люблю — сердце старое щемит. Оставляю тебе подарочек — носочки. Сносу им не будет, носи на память добрую да на здоровье крепкое. Дают они силу молодецкую, так что в опочивальне с зазнобой своей не снимай подарка моего.»

И смайлик, подмигивающий нарисован, угольком выведен.

«Неправильно как-то уходить, не оставив память о себе», — подумал Козинак. Пошукал по карманам — глядь, а там перо Гамаюн лежит, всеми цветами радуги переливается, светится. Как оно попало в карман — Козинаку неведомо. Положил он пёрышко на стол, приписал в записке слова добрые и Клюке, и всем, кого встретил на дивном острове Бурьяне, про пёрышко на добрую память замолвил и три смайлика-сердечка нарисовал.

Поклонился избушке в пояс, погладил тёплое бревно у двери и двинулся к берегу, пряча набежавшие слёзы. Ноги приятно грели бабкины носочки — мягкие, тёплые, будто сама печка ступни согревает. «Жаль, сапоги потерял», — мелькнуло в голове, но тут же и вылетело.

Ладья уж паруса расправила, снасти натянулись, и кормчий весло в воду опустил — отчаливать собрался.

— Заберите меня с собой, люди добрые! — закричал Марципанович, размахивая руками и выбегая на песок.

Удивились рыбаки — встретить человека на острове, что они всегда считали безлюдным. Сел Козинак на ладью, отдышался и рассказал рыбакам складную выдумку: мол, выбросило его на остров без памяти страшным штормом, лодка затонула, а сам он чудом спасся. И бродил по острову дни и ночи, людей искал, и что самим богом они ему посланы во спасение. Поверили рыбаки, закивали, заохали.

Доставили его до берега родного без приключений. Встретили родные Козинака с объятиями распростёртыми, и слёзы радости катились по щекам матушки с батюшкой — ведь за время отсутствия сына чего только не передумали они страшного, каких только картин не рисовало им воображение в бессонные ночи.

Но не стал долго засиживаться в родных стенах Марципанович. Обнял родителей крепко-крепко, пообещал скоро вернуться с добрыми вестями, натянул сапоги и побежал искать красу свою ненаглядную. А долго искать и не пришлось. Стояла девица у самого берега, смотрела невидящим взором на чёрную гладь озера, и слёзы горькие, одна за другой, падали в воду, расходясь кругами по неподвижной глади.

— Прости меня, дурака, за всё прости, родная! — взмолился Козинак, падая рядом с ней на колени прямо в прибрежную грязь. — Очнись, подними очи ясные на меня!

Но молчала девица, даже глазом не повела в его сторону, словно окаменела.

— Всё сделаю для тебя, любовь моя, чтобы жизнь тебе вернуть! А не люб я тебе — не буду мешать, не буду хвостом ходить, лишь бы ты была счастлива. Хоть слово молви!

Молчит девица, а слёзы ещё пуще катятся по бледным щекам.

— Нет мне жизни, если у тебя жизни нет! — в отчаянии выкрикнул Марципанович. — Дядька Водяной, помоги! Забери меня, а зазнобе моей верни радость, верни жизнь!

И только хотел он в чёрную воду кинуться с головой, как глянул вниз — а вместо его отражения старик глядит из глубины, с белой седой бородой до самого пояса, с глазами, что два омута.

— Стой, — говорит старик глухо, будто из бочки. — Не нужна мне жизнь твоя, молодец. Есть у тебя другой подарок, что мне надобен. Сам знаешь какой! Готов отдать — верну я в душу девицы красной, радость и жизнь. Решайся?

— Я за неё жизнь готов отдать! Конечно, забирай! — не раздумывая ни мгновения, выпалил Козинак.

Порылся он по карманам дрожащими руками, отодвинул вяленую воблу, что ещё с острова таскал, и в самом уголке, на донышке, нащупал то, о чём и думать забыл, — камушек Бабы-Клюки, квадратный, белый в крапинку, тёплый на ощупь. Размахнулся и бросил его в чёрную воду, прямо рядом с лицом Водяного. Упал камень без всплеска, без брызг — будто в кисель погрузился, только круги пошли медленные. И исчез образ старика, растворился в тёмной глубине.

Повернулся Козинак к девице, обнял её трепетно, прижал к себе крепко да ласково — и почувствовал вдруг, как подалась она к нему всем телом, прильнула доверчиво, и плечи её задрожали.

И услышал он сквозь душившие его слёзы тихий, родной голос:

— Давно простила я тебя, глупенький… Мил ты мне, что мочи нет. Жизни нет без тебя.

Так и стояли они, обнявшись, пока луна не взошла над лесом и не нарисовала серебряную дорожку по чёрному зеркалу озёрной воды. И знали они оба в тот миг — ни минуты не смогут друг без друга, отныне и навеки.

Скоро и свадебку сыграли. Пир стоял на весь мир — столы ломились от яств, мёд рекой лился, гости плясали до упаду, и даже жених на клавесине играл, вспоминая с улыбкой, как ругал себя за это бесполезное умение. Ан нет, пригодилось — для души, а может и не только…

И я, ваш покорный рассказчик, там был, мёд-пиво пил. Так накидался, что не понял, как на острове Бурьяне оказался…

Почему-то без сапог.

КОНЕЦ

Странник отправился в путь
У него было видение,
Сердце стучится в грудь
Нет сомнения.

Горы высокие
Вы его тайны скрываете,
Море глубокие
Вы его пленяете.

Всем песни расспевает
Под ними засыпает,
Но однажды забывает
В каких он годах.
Увидев в воде отражения себя он вспоминает,
Прожив свою жизнь он превратился в сатирика.

Каждый день он думает
Кто он, был ли велик,
Каждый день вспоминает
Почему он старик.

Неужели все вокруг
Для него обман,
Но в один из дней, вдруг
Он вспоминает неизлечимые раны.

Был у него соловей
Соловей прекрасно пел,
Он называл ее своей
Но однажды Соловей улетел.

Прекрасная песня Соловьиная
Страник не забудь никогда,
Это песня у него в памяти
И в памяти и в душе всегда.

Странник был весь в раннах
По ранам текла кровь,
Не было смысла жизни
Просто улетела любовь.

Появились слухи и разговоры
Он все это терпел
Потому, что были вздоры
Не его удел.

Начались грозы,
И в ночь прохладную
Появились слёзы,
Он вспоминал свою отрадную.

Что однажды из ручья
Принесла его волна,
Маленького Соловья
В ночь, когда восходила Луна.

Но ее лаская
Уходила маленькая жизнь,
И все это понимая
Странник дал ей вторую жизнь.

Солнышка красная
От Странника далеко,
С рассветом ясная
Соловей улетел высоко.

Не ходил Странник ни куда,
Шумела река
Стоял рядом у ручья,
Ждал Соловья.

Вокруг него тишина
Нечего не слышно,
Появилось в небе Луна,
Но нет Соловья.

Не дождался он рассвета
Погасли в глазах свет,
От Соловья , ответа
Нет, нет.

На травке лежав,
Грусть его сердце точит
Терзает и сжирает его,
Проходит несколько ночей
Теряет он силу свою.

Все больше появились туманы далёкие,
Не исчезли его раны глубокие.

Не дождался он рассвета
Погас в глазах свет,
От Соловья ответа
Нет нет.

Странник отправился в путь
У него было видение,
Сердце стучится в грудь
Нет сомнения.

Горы высокие
Вы его тайны скрываете,
Море глубокие
вы его пленяете.

Девочка Маша была мечтательницей и фантазёркой. И было ей всего 8 лет. Кто в её годы не мечтал и не фантазировал?
Вот как-то, играя во дворе своей хрущёвки-трёхэтажки, нашла Маша странную пластмассовую коробочку. Такая плоская коробочка, ничем особым не приметная и банального чёрного цвета. Только выступы на её боках были странными, что очень завораживало и давало повод фантазировать без преград. Скорее всего, это была часть какого-то более крупного объекта из пластмассы. Да какая Маше разница, что это на самом деле! Для неё это было сокровищем. Почти Миелофоном! Кто помнит советский фильм для детей "Гостья из будущего"? Вот-вот. И самое важное, что коробочка та открывалась и закрывалась. Подумаешь, выступы сверху!
Помчалась Маша с находкой домой. Отмыла коробочку от насохшей грязи. Подумала-подумала и решила написать письмо в будущее. Благо, никто помешать сосредоточится не мог - родители на работе, сестрёнка в детском саду. Пиши себе - не хочу. И получилось у неё примерно следующее...
"Здравствуйте, уважаемые и дорогие люди из будущего! Я Маша. Мне 8 лет. Учусь во втором классе средней школы имени В.И.Ленина. Дедушка Ленин - это тот дедушка, который подарил нам Советский Союз. В Советском Союзе жить очень хорошо. Все люди добрые и честные. Нас учат и лечат бесплатно. У нас есть квартиры и все родители ходят на работу. Там они получают зарплату каждый месяц. А ещё в школе у нас есть октябрята, пионеры и комсомольцы. Они тоже очень честные и добрые. Они уважают старших и помогают строить коммунизм. Поэтому собирают макулатуру и металлолом. И я тоже им всегда помогаю потому, что тоже скоро стану октябрёнком. Это очень почётно.
Наверное у вас давно уже коммунизм? Ведь дедушка Ленин и его друзья обещали, что скоро на всей планете наступит коммунизм. Это когда все люди станут ещё лучше и добрее. А ещё, совсем исчезнут преступность и война. И все люди на земле станут дружить и любить друг друга. Хорошо, что у вас это всё уже есть. За это я вас люблю заранее и всех крепко обнимаю. И для меня вы ещё больше уважаемые и дорогие. Ваша Маша из 1973 года 20-го века, ученица второго класса."
Девочка Маша запечатала письмецо в почтовый конвертик, не заботясь проверить грамматические ошибки в тексте. А они там, конечно же, были. Но разве это главное? Конверт она сложила в несколько раз. И умница! - даже упаковала его в полиэтиленовый пакетик, чтобы предохранить от сырости. Не знала тогда Маша, что полиэтилен быстро разлагается. Драгоценное письмо она утрамбовала в волшебную коробочку и плотно её закрыла. Вышла Машенька во двор и, оглянувшись, не видит ли кто, закопала коробочку сбоку дома.
И не важно, что сама Маша на долгие годы забыла об этом письме. Главное, что она сразу была уверена, что письмо обязательно дойдёт до адресата. И если ты, уважаемый и дорогой читатель, прочитал его, то ведь дошло! И поэтому я тоже тебя заранее ещё больше уважаю и люблю. И крепко обнимаю! Всем Мира, Добра и Любви!

Помнишь, Том, тот сентябрьский день, когда мы впервые встретились с тобою? Ты был маленьким черным комочком месяц от роду. Ты еще ничего не понимал, но уже тогда в твоих коричневых глазах был виден ум. Мы ехали в маршрутном такси, ты лежал на руках у Никитки, и мы все боялись, что ты не выдержишь долгого пути и кое-что сделаешь. Но ты оказался молодцом. Ты вытерпел, ты не подвел.
Но зато сколько луж наделал потом в доме. А в один прекрасный день
вдруг сразу повзрослел и стал исправно проситься на улицу.
Помнишь, как ходили мы с тобой по нашему саду, где созревали яблоки и цвели розы? Ты с удивлением открывал этот мир, радовался каждой травинке, каждому цветочку, каждой букашке, а я радовался вместе с тобой.
Помнишь, как требовательно будил ты меня ранним зимним утром, когда за окном еще было темно, и приглашал меня на прогулку? В сумерках мы шли по снежной тропинке мимо пруда к роднику. Ты весело бежал впереди, временами возвращался назад и с восторгом прыгал мне на грудь, выражая тем самым все свои чувства, все свои мысли. О, как мы были счастливы!
Помнишь, как ты, совсем еще юный и неопытный, «загулял» и не вернулся домой ночевать С утра пораньше под проливным дождем я пошел тебя искать и нашел насквозь промокшего в компании бродячих собак. С какой нежностью нес я тебя домой, как радовался, что ты нашелся. А ты вины своей совсем не чувствовал, с удовольствием поел и лег спать.
Помнишь, как ездили мы с тобой в лечебницу? Ты не хотел заходить в кабинет к ветеринару и упирался изо всех своих сил, когда я пытался тебя туда завести. А врач, между прочим, оказался очень хорошим специалистом и человеком. Он поговорил с тобой, внимательно проверил твое здоровье. К счастью, ничего серьезного не нашел, и жизнь продолжалась.
Помнишь ли ты, Том? Да мало ли о чем можно вспомнить. Сколько счастливых минут и часов было у нас за эти четыре года. Ты все понимал, ты все знал. Глядя в твои умные глаза, разве мог я поверить в то, что у собак нет души. Ты был как человек, только не мог говорить. И ничего, увы, не сказал в нужный момент. Если бы ты это сделал, все, быть может, было бы по-другому. По-прежнему встречал бы ты меня с ликующим визгом у калитки, когда я возвращаюсь с работы. По-прежнему ложился бы рядом со мной на диване и подставлял бы теплый живот, чтобы я его чесал…
Да, ты не мог сказать. А я в суете повседневных дел не обратил должного внимания, не придал серьезного значения твоей хандре. И вот теперь я без тебя. И вот теперь я плачу. Прости меня, мой Том. Конечно, ты простишь, ведь ты добрый, умный и понятливый пес. Но прощу ли я сам себя?
Но ты, дружочек, не грусти. Будь счастлив.

3 июня 2007г.

Сегодня 24 июля 2009 года. Я иду по улицам небольшого, но уютного и красивого городка, в котором провел детство и юность, в котором оставил частичку своего сердца и в котором не был почти тридцать лет.
Не бог весть как далеко до Вольска – каких-то сто пятьдесят километров. Казалось бы, нет проблем – сядь в автобус и хотя бы денек побудь в дорогом для твоего сердца местечке. Я всегда помнил город моего детства, всегда хотел его снова увидеть. Но, как обычно это бывает, мешали бесконечные дела, бесконечная суета…
И вот я все-таки опять в милом моем городе. Здравствуй, Вольск! Здравствуй, друг! Прости, что с таким опозданием приехал на встречу с тобой.
Город за это время сильно изменился. Похорошел. Приубрался. Посветлел. Повсюду магазины с красивыми витринами и вывесками. Обустроенная набережная. Сверкающий золотом куполов храм там, где когда-то был пустырь.
Понимаю, что все это только фасад, а за фасадом, как и по всей России, совсем другое: бедность и потерянность большинства людей. И все же я радуюсь за свой город; радуюсь за то, что он стал хотя бы внешне уютней и привлекательней.
Иду по берегу Волги, по тем местам, куда несмышленым мальчишкой приходил купаться в сопровождении дедушки Пети, которого, конечно, давно уже нет, но которого я до сих пор вспоминаю с теплыми чувствами. Он, как, впрочем, и бабушка Феня, многое сделал для того, чтобы мое детство было безоблачным и веселым. Сразу ожил в памяти один случай. Как-то, только-только научившись плавать и воспользовавшись тем, что дедушка на пару минут ослабил бдительность, наблюдая за мной, я доплыл до стоявшей у причала баржи и зацепился за якорь. Довольный, я помахал рукой дедушке, надеясь на похвалу за свое геройство. Дедушка от изумления на мгновение застыл с открытым ртом, потом испуганно вскочил и бросился к воде с криком: «Ты сумеешь добраться обратно? Плыви немедленно!» Я доплыл, получил небольшую взбучку, но не обиделся – дедушка Петя даже бранил по-доброму. А по пути домой он, остыв, сказал: «Молодец! Ты уже хорошо плаваешь!» Правда, тут же добавил: «Так далеко заплывать больше не смей!» Но я все равно был на седьмом небе.
Припомнился и другой случай, более серьезный. Я смело зашел в воду, а там оказалась глубокая яма. Я сразу с головой ушел на дно, не успев даже крикнуть. Хорошо, что вовремя подоспели дедушка и старший брат Веня. Они вытащили меня из глубины, обалдевшего и успевшего нахлебаться воды. Так что спасибо вам, родные, за спасение жизни, а то бы я сейчас не шел снова здесь, вдоль Волги. Берег знакомый и в тоже время совсем другой. Нет ни пляжа, ни пристани, ни многочисленных лодок и катеров. Бурная жизнь куда-то ушла. Но сейчас мне не хочется думать о плохом.
Раздеваюсь, захожу в теплую воду. Здравствуй, Волга! Здравствуй, родная! Признай меня, смой с меня всю телесную и душевную грязь! Я плыву по быстрому течению и сливаюсь в единое целое с рекой, с горами, что окружают город со всех сторон, со всей окружающей природой.
Не без труда припоминая дорогу, иду привычным для меня когда-то маршрутом: от Волги в гору по улице Водопьянова до ее пересечения с улицей Чернышевского. Сердце бьется от волнения все чаще и чаще. И вот он – двухсемейный деревянный дом на углу. Дом, в котором жили дедушка и бабушка и в котором я провел столько счастливых дней. Дом и тогда был уже не новый, а сейчас и тем более постарел, обветшал. Даже удивительно, что он до сих пор стоит, и в нем живут люди. Может быть, ждал меня, поэтому изо всех сил и крепился?
Здравствуй, мой дом! Как здорово, что ты по-прежнему стоишь на своем месте! Как здорово, что мы снова встретились!
Со двора выходит мужчина.
- Скажите, пожалуйста, Александр Ергаков здесь живет?
- Таких у нас, кажется, нет.
Называю пришедшие на память семьи, жившие в соседних домах - Федотовы, Кондрушины, Коноваловы…
- Были такие, - отвечает мужчина. – Но одни уехали, другие умерли.
- Ну, а Ергаковых помните?
- Нет, таких не знаю. Я вообще-то здесь недавно живу.
Увы, но на свидание со знакомыми и друзьями я пришел слишком поздно. Из дома доносятся голоса. Жизнь продолжается. Но это уже другая жизнь – не моя и не моих знакомых по детству и юности. Как быстро промчалось время, но в то же время кажется, будто прошла целая вечность.
Я спускаюсь по улице Чернышевского. Теперь здесь асфальт и чистота, а когда-то была пыль и грязь. Иду по центру. Смотрю на новые здания, на яркие вывески и витрины, но душа моя не в этом городе настоящего, а в том городе прошлого, каким я знал его когда-то. Она среди старых домов и улиц, среди людей того далекого времени.
День пролетел незаметно. И вот я опять в автобусе - возвращаюсь домой. Я вновь и вновь вспоминаю Вольск. Все увиденное мне кажется уже далеким и нереальным. И мне снова хочется вернуться туда, где я только что был. Мне хочется снова все увидеть и узнать, только подробней, точней, детальней. И я говорю:
- До скорого свидания, Вольск! Нам с тобой еще многое надо сделать, нам еще о многом надо поговорить, многое вспомнить!

3 августа 2009 г.

Я иду по старой узкой улочке. Темными глазами оконных стекол смотрят на меня с обеих сторон деревянные одноэтажные домики, словно призадумались о судьбе своей. Вокруг- ни души. Только одинокий черный пес лежит у калитки, покрашенной в бледно- зеленый цвет, и внимательно смотрит на меня: мол, кто ты такой и зачем тебя, чужака, занесло сюда? Звал ли тебя кто или явился не прошено.
- Привет, собачка! – говорю я. – Как дела? Никто меня, конечно, не звал в ваши края по той простой причине, что никому я здесь незнаком и сам никого не знаю. Ты уж прости, что покой твой нарушил.
Пес пару раз лениво гавкнул и скрылся за полуоткрытой калиткой. Я иду дальше. Людей по-прежнему нет, и кругом тишина, словно вся улица невзначай погрузилась в сон в разгар не по-осеннему теплого дня. Улица закончилась, упершись в железную дорогу, по которой последний поезд, судя по толстому слою ржавчины на рельсах, прошел не меньше двадцати лет назад. Рядом – невысокая березка с облетевшими листьями. В ее неподвижности, как и в глазах пса, - вопрос: что ты за гость, зачем сюда пожаловал?
- Молода ты еще, березка,- отвечаю я, - ничего не знаешь, поэтому и спрашиваешь. А вон, видишь, на той стороне могучий дуб стоит, немало лет ему, и он, мне кажется, все помнит.
Я перехожу через железную дорогу и останавливаюсь у дуба.
- Привет, старина! Как жизнь протекает? О чем мечтаешь – думаешь?
Вдруг, откуда ни возьмись, прилетел легкий порыв ветра, всколыхнул листву дерева, и услышал я в шелесте прекрасные слова:
- Здравствуй, Владимир! У меня все хорошо. А как поживаешь ты, где так долго пропадал?
- Ты и вправду помнишь меня?- спрашиваю я.
- Конечно, помню, и родителей твоих тоже помню.
И забилось сердце в моей груди еще чаще, застучало громко на всю задремавшую улицу. Я еще раз и еще раз читаю с волнением священную для меня табличку с названием улицы – Хрущевская. Я иду обратно и каждый сделанный мною шаг отзывается в сознании горячей мыслью о том, что именно по этой земле я когда-то делал первые в своей жизни неуверенные шаги. Я всматриваюсь в окна домов и думаю: « В одном из них я жил и рос вместе с родителями, которые тогда были совсем молодые, а теперь стали совсем старыми. И он, этот дом, помнит всех нас. Вот песочница под яблоней – может быть, мама выводила меня за руку в ней поиграть».
Полвека минуло с тех пор. И впервые за это время я оказался здесь – в городе, на улице, где родился. Сердце в груди трепетно бьется от того, что вот сейчас, в эти минуты и секунды, я прикасаюсь к своим корням, к своим истокам. Полвека – как это много и как это мало!
Я вновь и вновь смотрю на приземистые домики, на разноцветные дощатые заборы, на чахлые кустики возле них и ощущаю свое родство, свое единство с ними. Волнение постепенно сменяется чувством покоя, умиротворения и глубочайшего счастья. И приходит понимание того, что я, блудный сын, после долгих трудов и скитаний вернулся в свое лоно. И не все ли мы - странники в этом Мире и не суждено ли всем нам, пройдя дорогами земными и небесными, однажды очутиться снова там, откуда в путь отправились когда-то и где находится начало всех начал?
Я еще раз возвращаюсь к старому дубу и говорю:
- До свидания, дружище! Спасибо тебе за добрые слова. Живи долго. Мы обязательно еще увидимся.

1апреля 2007 г.

Моя мама любит красоту, причём во всех её проявлениях. Недаром, в детстве у меня были очень красивые игрушки, особенно – куклы. Каждая – со своим индивидуальным лицом. Подарки, обычно, становились сюрпризами, именно поэтому я помню, как мне их преподносили. Например, ярко-рыжего, почти золотого, мишку Лохматку. Его посадили на детский стульчик, освещённого лучами вечернего солнца, прямо перед дверью. Я пришла из яслей и увидела его, восхищению не было предела. Видимо, моих родителей это умиляло. Немецкую куклу Лару мне показала в раскрытой подарочной коробке мама, вернувшаяся с ней из Ленинграда, прямо на улице. Лара была изумительно хороша – в чудесном голубом лыжном костюме с карманами, расшитыми красными мишками, в кокетливой шапочке, отороченной каким-то белым мехом. До сих пор помню, как моё маленькое сердце буквально замерло в груди. Пару раз родители пытались меня осчастливить в игрушечном магазине. Они ставили мои ножки на скамеечку перед прилавком и говорили: «Выбирай всё, что хочешь!» До сих пор ощущаю свою ошалелость от разнообразия увиденных богатств. Естественно, я выбирала самую большую, самую румяную куклу в ярком кричащем платье. Скорее всего, мои покупки не совсем нравились моей утончённой маме, и подобные эксперименты быстро прекратились.
Одевали меня тоже очень красиво. С ранних лет я знала, где находится ателье. Да, да, мне шили платья на заказ. Например, у меня в пять лет было шерстяное платье в крупную складку цвета морской волны, отороченное белой норкой. Норку на шее, на самом видном месте, я выщипала, но всё равно наряд был превосходен. Наверное, я странно смотрелась среди детей, одетых как попало, когда каталась с ними на горке в ослепительно белых цигейковых шубке и шапочке, в прибалтийских крагах и шарфе, украшенных затейливыми узорами или закапывала «секретики» в пышных платьях с кокетками и воланами. Ведь моя мама любила красоту. Бабушка смотрела на мир проще. Часто на каток она отправляла меня в очень старом, даже кое-где рваном пальто, изношенной пуховой косынке и тёплых штанах с начёсом. Поверьте, от этого я не была менее счастлива.
Мама научила меня любить искусство, особенно, литературу и живопись. Не думайте, специально со мной не беседовали об их достоинствах, просто дома об этом говорили, и было полно книг, читай сколько хочешь. Книги также представляли собой маленькое сокровище с чудесными иллюстрациями. Я сама научилась отличать Чарушина от Сутеева, а Билибина от Конашевича и Дехтярёва. Это был волшебный мир, который раскрывался во всей своей полноте внутри моего детского существа. А ещё к моим услугам были красочные издания, погружающие душу в необъятный мир искусства – журналы, альбомы, репродукции в больших папках, тщательно систематизированные и подписанные отцом. Оба родителя преподавали, кроме своих основных предметов, историю культуры в старших классах. Уже потом, гораздо позже, мною создавались методики анализа портретов, икон, живописных полотен религиозного содержания, анализа храмовой архитектуры, программы по искусству, писались исследования, которые одерживали победы на конкурсах различного уровня.
Сердце моей мамы всегда было открыто для красоты. Послевоенное детство оставило отпечаток на её душе. У нас на даче много самых разнообразных игрушек – медведи, куклы, собаки, зайцы... Конечно, есть внушительная библиотека, а на полках с книгами – киндерсюрпризы. Всё это дело рук мамы, которая ребёнком была лишена всего, что должна была иметь, как дитя. Да, она знает, что такое голод, нужда, болезни и нищета. И тем не менее, я на всю жизнь запомнила, что, если бы было возможно, она дала право Дантесу убить себя вместо Пушкина.

У меня был знакомый армянин, уже больше года обосновавшийся в нашем городе – простой открытый парнишка родом из небольшого села под Дилижаном. Житьё-бытьё у нас ему нравилось, только уж очень сильно он тосковал по своей матери, которую нежно и горячо любил. Накопив деньжат, Артурик решил в самое ближайшее время навестить родные края. Поездку он подгадал к самому маминому дню рождения и стал задумываться о подарке. Ему хотелось преподнести что-нибудь необычное, запоминающееся, что обязательно обрадует и развеселит родительницу, и в его голову пришла гениальная идея – купить обезьяну. Вскоре парень и действительно приобрёл желаемое. Это был вполне взрослый яванский макак по имени Гоша.
Вскоре Гоша и его хозяин отправились в свой достаточно далёкий путь. В Москву они приехали на поезде ранним утром, ночью питомец мирно спал, нежно обняв Артурика за шею. Всё началось, когда наши путешественники спустились в метро. Молодой человек стал замечать, что вокруг толпятся люди, а он передвигается легко и свободно. Дело в том, что обезьяна, ехавшая у него на плече, плевала в лицо прохожим, раздавала всем подзатыльники и даже сорвала с какого-то мужчины шляпу. Народ старался держаться от этой парочки подальше, избегая подобных инцидентов.
Кое-как наши странные попутчики добрались до съёмной квартиры знакомых, и парень пошёл покупать билеты в Армению. Макака он не решился взять с собой, помня о его нахальном поведении. Вернувшись через несколько часов обратно, горе-хозяин застыл в ужасе и изумлении. Гоша сидел на серванте и держал в руках тяжёлую вазу из чешского хрусталя. Внизу на ковре при свете люстры красиво сверкали и переливались осколки битого стекла. Ни увещевания, ни окрики, ни угрожающие жесты не помогли. Гоша с нескрываемым удовольствием разбил дорогостоящий сосуд и запрыгал, издавая победные звуки.
Но самые главные события развернулись во всей своей красе, когда путешественники прибыли на место. К удивлению Артурика, мать не особенно осчастливилась появлением в своей жизни яванского макака, но её тёплые объятия, гостеприимно накрытый стол, немного смягчили этот факт.
Четверорукого друга отпустили в сад, где на гнущихся ветках красовались румяные персики и золотистые созревшие абрикосы. Семья села за праздничный ужин, разговоры и расспросы продолжались до позднего вечера, пока на распахнувшейся синеве неба не стали показываться первые звёзды.
Промелькнула короткая тёплая ночь, молодой человек блаженно потягивался под мягким стёганым одеялом, около своего лица он ощутил мохнатую морду обезьяны и тут же услышал чей-то громкий голос, резкий и пронзительный. Прислушавшись, он понял, что это тётка Ануш. Обычно сдержанная и приветливая, она говорила о чём-то быстро и раздражённо. Артур вошёл в кухню и увидел Ануш со сбитым на сторону платком и солидным синяком под глазом. Вскоре парень понял всё: около родительского дома шла узенькая тропинка, по которой местные ходили за водой к ближайшему колодцу; макак, сидя в тенистой кроне дерева, страшно обрадовался появлению женщины и начал прицельно бросаться в неё сочными и тяжёлыми, как гранаты, персиками. Под его горячую руку попались ещё несколько старушек, но они пострадали не так сильно.
Вскоре вся семья во главе с избитой тёткой, спустилась в сад. Зрелище, которое они увидели, было не для слабонервных. Около каждого плодового дерева в изобилии лежали надкусанные плоды – остатки гошиного пира. Урожай был полностью уничтожен, из глаз матери потекли горькие слёзы.
Печальная процессия побрела к распахнутой настежь теплице. Картина, которая предстала перед глазами, расстроила присутствующих ещё больше.
Почти все растения были варварски выдраны с корнем, ярко-красные помидоры и синие баклажаны валялись в живописном беспорядке.
После того, как потрясённый сын отпоил родителей корвалолом и валерьянкой, дом на некоторое время затих. Обезьяну заперли в кладовке, из которой лишь изредка доносились тихая возня и шуршание. На всех снова снизошёл умиротворённый покой. К вечеру мать с отцом вышли на улицу, чтобы обрядить скотину и вот, что они увидели: на коренастом чёрном баране, вцепившись в его свалявшуюся шерсть, во весь опор вокруг двора скакал Гоша; животное, выкатив глаза, мчалось так, будто бы от этого зависела его жизнь; макак с быстротой молнии мгновенно перескочил с барана на корову, которая стояла поблизости и ошалело смотрела на эту невидаль; корова, неуклюже вскинув задом, проявила не меньшую прыть и стала нарезать круги до тех пор, пока это не надоело самому седоку.
При разбирательстве выяснилось, что хулигана отпустил из плена маленький племянник, захотевший поиграть с обезьянкой. Гоша незамедлительно сбежал от него, учинив вышеописанное безобразие. А корова оказалась стельной. Не пережив потрясения, она разрешилась от бремени мёртвым телёнком.
На следующий день Артурик собрал чемоданы. Домочадцы, опуская глаза, простились с ним, и он уехал, так и не насладившись заслуженным отдыхом. Какова была дальнейшая судьба Гоши, я точно не знаю. По-моему, парень продал его такому же любителю экзотики.

Любимая мною императрица Мария Федоровна, принцесса Дагмар Датская. Не просто для меня - принцесса, императрица, августейшая вдова, но и пример истинной Женщины - неукротимого духа и невероятной свободы сердца.
Она всегда поступала, как должно, но потом оказывалось, что это и выбор сердца, выбор души... Истинный выбор.
В ее сдержанных дневниках, написанных на стародатском ( и записи часто с трудом поддаются расшифровке!) до последнего момента искренне внимание ко всем деталям жизни: дождь, опадающие розы, их аромат, скрип гальки под ногами, волны у берега, Внимание к людям - она помнила фамилии всех, кто ее посещал, с кем она сама была знакома, кого навещала в госпиталях и на скромных приемах, на кораблях или в церквях., кому писала или отвечала.....

Ее огромная переписка хранится в архивах, не полностью изученная, ее дневники только частью переведены на русский, ее альбомы фотографий атрибутированы тоже - лишь частью.

О ней теперь часто пишут, что она была агентом датчан, символом коррупции в России, что шпионила в пользу немцев, и только потому осталась жива.
Читать этот бред полуграмотных хейтеров я порою и совсем не могу., но - неволю себя, чтобы знать настроения читателей.
Как и считать ее несуществующих любовников. Будь это князь Шервашидзе, Александр Барятинский или кто то еще, теперь и не упомнишь... И не стараюсь помнить.
Просто упорно читаю и изучаю документы о ней, статьи. И это помогает мне держаться и в нынешние времена.
Надеюсь, что и Вам тоже...

­Близкие контакты третьего рода

С тётушкой Лизз первый раз мы сталкиваемся ещё в метро, но оба делаем вид, что незнакомы. Мы лишь два отдельных шарика в бесконечном броуновском движении молекул и частиц. Столкнулись мы и также разлетелись снова. Но мое внимание следует теперь за тётушкой Лизз, между нами протянута невидимая нам нить из взглядов и странного молчания. Мы знакомы и не знакомы,точно две кошки, днём быть нам в одном месте, может быть, кивать друг другу при встрече, а ночью и даже утром, не узнаем мы друг друга.
Между нами нет контакта, но есть странная связь. Невидимая связь, которая держит на расстоянии и не даёт разойтись нам вовсе.
Тётушка Лизз в толпе пассажиров, она идёт к эскалатору. Я не обгоняю тётушку, иду следом. Мы поднимаемся, а затем снова спускаемся, теперь по каменной лестнице, пахнущей мышами и чем- то ещё. Вот- дорога, у легковых машин сейчас утреннее легковое сумасшествие. Тётушка поднимает свой капюшон, отгораживается от лишнего, от всех шумов, от дороги, пассажиров, от меня. "Ах, оставьте меня вы все! Надоели!"- Как бы говорит этим она. Затем тётушка ищет промежуток в движении транспорта, потоке бегущих машин. Перехода здесь нет, мы оба рискуем и я следую за ней.
Нам с тётушкой не оборвать невидимую связь, мы спешим в одно известное нам двоим место. Место, куда слетаются к нам ангелы и черти. Ангелы действительные, вполне осязаемые, черти- совсем мнимые.
Ангелы сообщают нам столь необходимое, нужное вот именно сейчас. То, без чего и не жить нам вовсе, но погибнуть...
Тётушка снова впереди. Она целеустремлённа, её не обогнать, да и не нужно. Пусть, обгоняет меня. Мы с ней не спринтеры. Мимо проходит дорога, автобусы, трейлеры. "ВТБ везёт" и прочее... Тётушка торопливо забегает в какой- то магазинчик, видно, купит она пирожки с яблочным повидлом. Повидлом, из которого технология уже откачала в позапрошлом году все его соки, снабдив взамен того обильным сахаром и лимонной кислотой, сделанной из жирной нефти.
Связь меж нами кажется оборвалась, но не совсем. Уже переводя дух в коридоре, у лифта, я снова вижу тётушку Лизз. Мы с ней успели. Опаздывать нам никак нельзя!
Я поднимаюсь по лестнице, по чистой и светлой лестнице, а тётушка тем временем поднимается в лифте.
На пятом этаже я снова слышу шаги тётушки за моей спиной. Нам с ней в разные комнаты, но торопиться теперь не нужно.
Шаги преследуют меня, я жду, когда будет очередь свернуть тётушке, а мне идти дальше уже одному. Её комната раньше моей.
Прохожу до нужной мне двери, потом осторожно оборачиваюсь. Это не тётушка, просто шаги у сотрудника звучат совсем похоже. Мы дошли.

4.2026.

«Взяв на себя несчастный труд весны,
Безумцем становился невростеник»
М. Цветаева


Я пошла по мосту. Мне не было страшно. Опять. Как может мне быть страшно? Ведь я ни чем не рискую, кроме жизни. А опасности жизни тут нет...
Мостик был загорожен маленьким заборчиком. Сквозь пелену слёз или из-за плохого зрения я его просто не заметила. А Геля сказал: "Ну нам же на тот берег нельзя".
Почему? Я вгляделась в сумерки.
Тихо покачивалась гладь, дрожали отражения. "Надо же, мостик, словно плавает! По шейку ему воды". Я почувствовала себя мостиком. Стою на мысочках на песчаном дне и, слегка колыхаясь, держу равновесие, касаюсь подбородком водной глади, а волосы растекаются где-то рядом и не тонут.
Чем я рискую?
Промокнуть? А если она холодная? Не может она быть холоднее воды в Кунийоке...
Жаль, что этого не случится. Я представила, как становлюсь на миг частью воды и колеблющихся отражений - от неожиданности. Проломить мостик. Это, пожалуй, самое грустное, что может произойти. И он останется сломанным.
А идти домой мокрой? Как бы это было здорово, если бы я была с Мишей... Мы бы смеялись.
Я подняла глаза. Вода тихо колыхалась. Зеркальный стол, через который идёт мостик.
Я ступила. Не думая. Стараясь не думать. Я так делаю уже давно. Я привыкла. Мне стало досадно. Я уже привыкла, а его всё нет!!!
Я делала так на крыше, я делала так на скалах, я делала так в гулких аудиториях, в отношениях с ненужными, казалось бы, мне людьми. Я делала так всегда. От боли.
Но привычка не бояться страха не сделала меня сильнее. Я лишь стала её заложником.
Я шагнула на мостик. Зеркальная гладь расступилась, давая мне дорогу, и я пошла по сухим доскам напрягшего шею мостика. "Потерпи, потерпи, родимый", - про себя приговаривала я машинально. Я дошла до середины. Теперь вода была кругом меня, сияющие светлые пятна окон общежитий сплошным ковром расстилались между деревьев. Как удивительно... Опять что-то новое... Каждый раз... Сколько бы я не привыкала, к этому не возможно привыкнуть.
Боже, да ведь пруд разлился! Вот от чего так! Это тот же наш снег... "Но скоро над миром настанет апрель, холодные реки, проснувшись, покинут свои берега..." Наш снег. И горе тому, кто не ведал холодных ветреных рассветов зимы, чья кожа на лице не обветривалась от нескончаемой метели.
Пела какая-то весенняя птица, за тоненькими спичками одинокой секции ограды металась почти уже скрывшаяся в темноте фигурка Гельмута.
Ах, вот так и в жизни его. А для Миши я, хоть под поезд кинься, всё равно буду такой вот фигуркой за заборчиком. Позвать его? Какая пошлость...
Я подняла глаза. Вода, улыбаючись, смотрела на меня. На мгновение всё забылось. Я повернулась. За спиной - то же. Деревья и вода. И в воде - деревья. Пролетела утка, с эхом от кряканья и плеска приземлилась где-то в темноте между тем берегом и мной. Мне захотелось плакать.
А ведь кто-нибудь сейчас обязательно подумал бы: "Что за безрассудство, стоять посредине хлипкого мостика. Как нарочно это делает!" Нарочно, не нарочно... а я всё равно уже настоялась. Обернулась, и, тоже по привычке (сама удивляясь её появлению), сказала спокойно: "Гель, пошли!" Длинная фигурка радостно обежала заборчик и, будто прячась от кого-то, крупными шагами стала преодолевать мост. Я отвернулась и быстро пошла вперёд. Тоже привычка. Моё ли это? Я ли здесь? Ау, сосны, слышите ли? Я так хотела к вам, а попала в "бабы-начальники". На другом берегу островком лежал последний снег.

Слёзы высохли. Внутри всё утишилось. Я поплакала, и каждая моя слезинка превратилась в лягушку на пруду.
Лягушки сбежались на свет фонарика Гельмута. Они шевелили брюшками, ворчали и заинтересованно скучковывались вокруг нас.

Весна — это не просто время года, это настоящая симфония пробуждения, где каждый звук, цвет и запах кричат о жизни! Солнце, будто старый друг, выбирается из-под одеяла туч, и его лучи, словно золотые нити, начинают пришивать весну обратно к нашей планете. Помните, как в детстве мы ждали этого момента? Когда воздух переставал быть ледяным колдуном, а превращался в ласковый ветерок, который щекотал щеки и уносил с собой последние остатки зимней спячки.

И вот оно, самое главное — природа начинает свой грандиозный фейерверк! Первые подснежники, эти маленькие храбрецы, пробиваются сквозь ещё холодную землю, как будто говорят: «Ну что, заснули там все? Время тусоваться!» А деревья? О, деревья — это вообще отдельная история! Они сбрасывают свои серые зимние одежды и облачаются в зелёные, сочные наряды, будто готовятся к самому главному модному показу года. И этот нежный, едва уловимый аромат распускающихся почек — разве это не чистое волшебство?

Птицы, эти неутомимые певцы, возвращаются из тёплых краёв, наполняя воздух своим звонким щебетом. Они устраивают настоящие концерты, соревнуясь в мастерстве, будто только что окончили консерваторию птичьего пения. А люди тоже преображаются! Зимняя апатия куда-то испаряется, словно дым. Хочется двигаться, жить, творить, смеяться до слёз и прыгать до потолка! Весна — это время, когда даже самый унылый скептик невольно улыбается.

Весна — это когда каждая лужа превращается в зеркало, отражающее счастливые лица, а каждая птичка — в маленького дирижёра, задающего ритм всему миру. Это время, когда хочется взять краски и разукрасить серые будни в яркие цвета, когда даже обычная прогулка по парку становится захватывающим приключением. Так что, друзья, давайте бросайте все свои зимние заботы, раскиньте руки и окунитесь в этот весенний праздник жизни с головой!