Прозаические миниатюры

Удалёнка... Понятно, почему не обошлось без упоминания старорусского слова "уд". В те дни, когда мои выходные совпадают с общепринятыми буднями, я становлюсь невольным свидетелем новомодного обучающего процесса. В силу того, что дочь занимается за моим компьютером, наши локации совпадают, и я частенько валяюсь на диване, в "мёртвой зоне" веб-камеры. Вчера пришлось стать свидетелем корявого воплощения нашим доблестным министерством образования государственной диагностирующей работы по русскому языку. Воплощения настолько бездарного, что даже с моей помощью (в техническом плане) для её выполнения понадобилось потратить два с половиной часа, вместо выделенных семидесяти минут. Например, в PDF-файле работы, некоторые окна, предназначенные для заполнения, были неактивными, а сочинение надо было написать от руки, сфотографировать и прислать учительнице по е-класссу в одном письме, озаглавив файлы нужным текстом.
А сегодня "выбил" для дочки 10 баллов, за рассказанный наизусть стих. Спор с учительницей вышел из-за, по её мнению, неправильно поставленного ударения в этих строках:
"Не глупо ль, что его высоко так ценят,
А я бы, право, был гораздо боле рад
Зерну ячменному..."
По её мнению, правильно было: "высокО" и "цЕнят". Пришлось ей объяснять, что такое стопа и куда приходится икт (на самом деле - тесис, но суть не в этом). Она довольно быстро со мной согласилась. Дочь похвалили. Справедливость восторжествовала.
Насмотревшись на всё это, я сделал вывод, что надо бы детей "подтянуть" в плане выражения мыслей, составления сочинений и подборке синонимов.
Объяснить им, как важен словарный запас, и как гибок наш родной русский язык. А как об этом лучше рассказать, как не на примере облекания некой прозы в стихотворную форму. Начали мы с нуля. Сначала придумали маленький рассказ:
"Улитки.
Улитки бывают разные. Очень маленькие и очень большие. Но у них есть одно общее качество - они очень медленно ползают. И чтобы найти еду, им нужно потратить много сил и времени. Но это не страшно, ведь чтобы вернуться домой и отдохнуть, им нужно, всего лишь, поднять ногу и втянуть голову."
Вот такая шуточная история.
И вот, что получилось из этого в стихах:
"Улитки.
Вы знаете, много улиток на свете:
Большие - как взрослые, крохи - как дети,
Но все они славны особой приметой:
Таскают свой дом и неспешны при этом.
И чтобы найти пропитанье и воду,
Они много сил уделяют походу.
Но в этом ни капельки трудного нет,
Ведь есть у улиток особый секрет!
Когда устают, и окончен их путь,
И после обеда пора отдохнуть,
Достаточно, чтобы вернуться домой,
Вжать голову и подпереться ногой!"

04.03.2021. А. Степанов.

Город, некогда гордый оплот индустриальной мощи, теперь корчился в предсмертных судорогах ржавчины и запустения. Некогда дымящиеся трубы, устремлявшиеся в небеса как титанические пальцы, указывающие на прогресс, теперь изрыгали лишь хриплый кашель ветра, пробиравшегося сквозь зияющие дыры в их проржавевших боках. Улицы, когда-то пульсирующие жизнью, теперь представляли собой лабиринт разбитого бетона и покореженного металла, свидетельство безжалостной поступи времени и безжалостности забытия.

Эхо прошлого настойчиво преследовало каждый шаг, каждый вздох в умирающем городе. Слышались призрачные шепоты станков, когда-то неустанно работавших день и ночь, мелодичные переливы заводских гудков, созывавших рабочих на смену, и громкие голоса бригадиров, отдававшие приказы в какофонии металла и пара. Теперь же тишину нарушали лишь завывания ветра и скрип ржавых конструкций, словно город в агонии стонал о своей утраченной славе.

И в самой сердцевине этого рдеющего пепелища, в тени колоссального, полуразрушенного сталелитейного завода, обитал он – Мастер Забвения. Его настоящее имя давно стерлось из памяти, погребенное под слоями пепла и скорби. Теперь он был известен лишь по своему прозвищу, отражавшему его мрачную сущность и его власть над ускользающими воспоминаниями умирающего города.

Мастер Забвения был живым воплощением города – изможденным, закаленным и полным призрачных воспоминаний. Его лицо, испещренное морщинами, словно карта прожитых лет, отражало бурные перемены, постигшие город. В глазах, глубоко посаженных и тусклых, мерцали отблески былой славы, смешанные с неизбывной тоской по утраченному. Он носил лохмотья, некогда бывшие добротной рабочей одеждой, пропитанные запахом машинного масла и пыли, словно сам стал частью индустриального ландшафта.

Он бродил по руинам, словно призрак, обходя места былой силы и величия. Он касался проржавевших станков, как старых друзей, шепча им истории, которые помнил только он. Он собирал обломки прошлого – сломанные инструменты, покореженные шестеренки, выцветшие фотографии, – каждый предмет был для него ценной реликвией, осколком утерянной души города.

Люди, живущие в разбросанных поселениях на окраинах города, боялись и уважали Мастера Забвения. Они верили, что он был хранителем духа города, последней связью с его славным прошлым. Иногда они приходили к нему, принося скудные дары и прося рассказать истории о том времени, когда город жил и дышал. Он говорил им, его голос хриплый и тихий, о героизме рабочих, о новаторских изобретениях, о праздниках и триумфах, о золотой эпохе стали и пара.

И когда его голос стихал, а последние отблески заходящего солнца окрашивали руины в багровые тона, люди уходили, неся с собой искру надежды в своих сердцах. Надежды, что память о городе не умрет, пока есть тот, кто помнит, тот, кто заботится, тот, кто носит в себе симфонию стали и пара.

как Бог придумал снег?
когда он глядел на белые крылья
ангела или когда звезды вокруг него кружили.
но, вероятней, его Он создал,
когда посмотрел на Адаму и Еву,
и понял, что в жарком райском саду,
им для игр не хватает чего-то такого...
из чего можно слепить круглый шар
и со смехом им бросить в другого.

Таисия, девочка 14 лет, всегда выделялась упорством, аккуратностью и скромностью. Она хорошо училась в двух школах - средней и музыкальной, на игры и подруг времени не было. Бабушка заменила ей все и всех. Таисия ее называла бабочкой за то, что она не сидела на месте, а постоянно порхала по дому, готовила, суетилась. А еще потому, что бабуля очень любила цветы, сажала их под окном в полисаднике и даже в огороде разбила клумбу. А над цветами постоянно кружились бабочки.

У девочки было свое, поистине магическое влечение к книгам. Она не читала их, она их "глотала", причем переживая эмоционально так, как будто описанные события происходят с ней. Классики стали ее настоящими кумирами. Романы. Да, от романов Таисия была в восхищении. Достоевский,
Толстой, Чернышевский... Любимым предметом в школе была литература. Стихи любила читать, но не учить. Зубрить - это было нудно, память была переполнена информацией о композиторах, их произведениях, текстами песен и многим таким, чего требовала школьная программа.

Но в один момент рухнула привычная бешеная гонка за знаньями. Время остановилось. В семье произошло страшное горе. Таисия потеряла бабушку, которая ее растила, воспитывала, отдавала всю любовь внучке, все свободное время, бросалась на выручку, оберегала от всего плохого. Ушел настоящий ангел - хранитель. Таисия не плакала на похоронах, просто не могла. Она все понимала, но отказывалась верить, все казалось страшным сном. Бабушка находилась дома в гробу, а она не подходила к нему: "Там не она, она еще в больнице, она живая". И навстречу морозному февральскому ветру девчушка бежала километра три в эту проклятую больницу, где умер ее родной человек. Она стояла перед грязным желтым зданием больницы, напротив окон той палаты, где лежала ее бабуля, она смотрела на второй этаж и внутренним голосом твердила: "Бабочка моя, бабочка! Посмотри в окно! Бабочка! Ты живая, я знаю, посмотри в окно!"
Но никто не выглядывал оттуда. И она шла, замерзшая, домой, не заходя в комнату, где лежало тело, шла к себе, ложилась одетая, в пальто на кровать и засыпала.

Прошло почти два месяца, слез так и не было, сердце давило, рвалось в груди, тоска волком выла в душе. Стало приходить понимание, что бабушка уже не подойдет, не поцелует и даже невозможно ее увидеть, родную, добрую, милую. Таисия начала вести дневник, но боль внутри он не унял. Она стала вдруг писать стихи и... Они написались сами, словно их писала всегда. Таисия подошла к инструменту, держа в руке листок с только что написанным стихотворением. И вдруг она запела. Голос был сиплый, горький, песня зазвучала, как прощание, как горькое воспоминание о страшном миге, когда разлучила смерть с самым любимым человеком.

Маленький холмик - твой дом,
А цветы - одногодки - твой сад.
Птицы песнями красят твой сон,
И тебя не вернуть мне назад.

Тот жестокий, холодный час
Разлучил нас с тобой навсегда.
Снова в памяти у меня
Восемнадцатое февраля.

Боже, Боже, я очень ждала,
Что помилуешь и сохранишь
Тот заветный цветок для меня -
Дорогую, бесценную жизнь.

Но цветок был поломан и смят,
Для чего теперь ваза с водой?
Не мешают ни снег и ни град,
И лежит он в могиле глухой.

Я во сне бы прижалась к тебе,
Но мешает мне что - то всегда.
Где ты, бабочка, где же ты, где?
И когда ты обнимешь меня?

Голос дрогнул, и по щекам впервые за два месяца боли потекли горячие соленые слезы. Дом наполнился громким плачем: "Почему? Зачем так? Бабочка! Зачем ты улетела, бабочка?"
Ком боли вырвался в этом крике наружу из самой души. Голос горя. Голос страдания. Голос отчаяния. Голос ребенка, разлученного со своей кровинкой!

Так завершилось детство Таисии, через несколько дней ей исполнилось пятнадцать лет. Это был самый печальный день из всех ее дней рождений. Не было бабушки.

Ниже мною приведены 6 основных пунктов правил дуэлей на пистолетах в 19 веке. По каждому пункту оставляю своё имхо.
«1. Противники становятся на расстоянии двадцати шагов друг от друга и пяти шагов (для каждого) от барьеров, расстояние между которыми равняется десяти шагам.»
Ну вот сразу какая-то школьная математика... Начертательная геометрия, право слово! Нам бы, как писал Филатов, "схемку али чертёж" для пущей видимости и удобности восприятия. Короче... Между дуэлянтами 20 шагов... И между ними еще барьеры... На прямой линии, я так понял.
Кстати, вообще, меня сразу настораживает единица измерения расстояния – ШАГ! Что-то из курса физики средней школы не припоминаю таких единиц в СИ. Это шаг чей и кого? Кота в сапогах? Лепрекона или Дуэйна Джонсона из фильма "Широко шагая"? Нет, ясен конь, что шаг – это среднее значение, равное ≈ 1 метру (ну это я так представляю себе, когда меряю шагами комнату, чтобы узнать, сколько мне покупать примерно линолеума).
Но, речь идёт о дуэли, чёрт подери! Это вопрос жизни и смерти! Если уж на то пошло, то здесь каждый миллиметр на большом счету! Тут можно сказать – волосок отделяет участников от смерти... И мерить расстояние примерными шагами в таком серьёзном деле? Вы не перепудрили табаком свои носы, господа-сочинители правил? А вдруг мой противник нарочно будет урезать шаги, а я, как последний лох, буду чеканить расстояние по всем правилам? Кто за этим следит? Секунданты? Возможно... А способны ли они различить малейшую погрешность и где они сами находятся, на каком расстоянии, чтобы, например, пресечь "жульничество"?
Непонятно...
Короче, много вопросов к вам, господа секунданты и стреляющиеся... Ну а как же! Даже если мне светит пуля в сердце, я хочу погибнуть честно по всем правилам, а не из-за какой-то халтуры и неясностей организаторов. Хотя, впрочем, какая разница...
Ну ладно, хрен с вашими шагами, допустим это не имеет особого значения. Плюс минус несколько шагов... Но всё таки. У вас разве нет рулетки? Или вам что-то мешает заранее начертить нужное расстояние с точностью до миллиметра? К чему эти погрешности тогда, когда решается судьба человеческая? Как мне кажется, все должно быть максимально строго, чётко выверено. Ну окей, плавно переходим ко второму пункту...

«2. Вооруженные пистолетами противники по данному знаку, идя один на другого, но ни в коем случае не переступая барьеры, могут стрелять.»
Вот это самый неясный и странный момент, если честно... Тут вопросов сразу намечается тысяча!
Данный знак... Это что за хрень еще?
Это как на школьной эстафете по физкультуре, некто взмахнет красной палочкой, подавая знак дуэлянтам? Но в этом случае, этот некто должен находиться где-то таким образом, чтобы его сигнал одновременно увидели оба дуэлянта. А они стоят, между прочим, друг против друга, то есть смотрят в противоположные стороны... Короче, непонятно опять...
Но предположим, что сигнал этот – звуковой. И, например, по команде секунданта «Готовься, целься, пли» дуэлянты начинают выступать... Ну окей...
Главный вопрос даже не к тому, кто подает сигнал. Вопрос к дуэлянтам: а в каких позах им разрешается стоять перед сигналом? А могу ли я сразу поднять руку с пистолетом и прицелиться издалека, ведь, я выиграю тем самым драгоценное время. Или моя рука должна быть опущена до сигнала?
И вообще, как я – дуэлянт, могу стоять? Боком, полубоком, согнувшись, ноги на ширине плеч, каком кверху? Как? Пардоньте, но моя поза, как живой мишени имеет первостепенное значение для того, кто вознамерился отправить меня к праотцам! И эту стойку желательно как-то прописать более обстоятельно, я не знаю... Ну например, ноги на ширине плеч, руки по швам, до сигнала, пистолет и руку не поднимать. Плечи расправить, голову не опускать и тому подобное...
Идем далее. Могут стрелять...
И тут вступает правило, кто быстрее и точнее выстрелит, тот и победил, но не всё так просто, господа хорошие!
Вы думаете, что «пистолет» – да, да, именно вот эта пиратская хреновина, исправно и точно стреляет, как снайперская винтовка? Нихрена подобного! Ходят слухи, что чуть ли не с пяти шагов можно промахнуться, даже, если ты чемпион мира по стрельбе! А тут 20 метров!
Между прочим, это приличное расстояние. Если ты не Клинт Иствуд, точно попасть в силуэт человека, облаченного в черный фрак и цилиндр, будет весьма непростая задача для тех, кто не упражнялся долгое время в стрельбе.
Кстати, Пушкин стрелял отменно. Но говорят, что Дантес одел кольчугу и прикрывал рукой сердце... Кстати, вот еще упущение! Разве можно одевать кольчугу на дуэль и прикрывать грудь рукой? А может, вообще, одеть бронежилет, шлем или доспехи? И не прикрывать сердце ладошкой, а засунуть голову в землю, или снег, ну как страус! Пусть стреляют в ноги и задницу! Главное, что живой останешься!
Вот если бы все правила до мелочей были обговорены, возможно, и не было б чьей-то роковой гибели... Хотя, спорить об этом нет смысла.
«3. Сверх того, принимается, что после выстрела противникам не дозволяется менять место для того, чтобы выстреливший первым огню своего противника подвергся на том же самом расстоянии.»
Ну здесь вопросов нет. Выстрелил и замри, словно статуя!
Но главным вопросом, я считаю, остается положение, в котором должен находиться дуэлянт. Как, чёрт подери, я могу стрелять? Стоя? Сидя? Лёжа? Из-за спины? Кувырком? Из-под ноги? Впрыжке, как Антонио Бандерос? С колена? Если, например, меня ранили, и я упал, но могу продолжать стрельбу?
Короче, менять место – это одно. А вот менять положение своего тела - это другое.
«4. Когда обе стороны сделают по выстрелу, то в случае безрезультатности поединок возобновляется как бы в первый раз: противники ставятся на то же расстояние в 20 шагов, сохраняются те же барьеры и те же правила.»
Вот здесь не вижу смысла, если честно, возвращаться на старт. Стрельба уже началась! Если не предусмотрена ничья, если дуэль ведется до гибели одного из участников, тогда стрелять уже придется продолжать на поражение. Смысл снова возвращаться к исходной позиции, если честно, выглядит, на мой взгляд, не вполне оправданным.
«5. Секунданты являются непременными посредниками во всяком объяснении между противниками на месте боя.»
Тушите окурки, господа! Да глядите в оба!
6. Секунданты, нижеподписавшиеся и облеченные всеми полномочиями, обеспечивают, каждый за свою сторону, своей честью строгое соблюдение изложенных здесь условий».
Замечу – условий весьма призрачных и допускающих всякие хитрости и бесчестия: кольчугу под пиджачком, левую руку к сердцу, голову в песок, пятую точку впереди туловища и прочее, прочее...
Всё таки, правила для такого "состязания" требуют более тщательного и обдуманного сценария, я так считаю.

Скрипят половицы — жалуются, словно живые. Доски студёные; босиком ступать по ним — всё равно что по льду. Вера старалась двигаться тихо-тихо, и от этой осторожности ноги стыли ещё сильнее, липли к холодному дереву.
Печь почти остыла, а сон всё не шёл — потому что мысли были об одном, сердечном. Неугомонность распускалась внутри жаром, томно и мечтательно. Имя этим мыслям было — Иван. Ванечка. А сами думы принимали очертания его рук, тёплых и шершавых, вспоминали смех, что глушил ворон на крыше, строились вокруг завтрашней встречи у старого вяза за выгоном.

Чтобы никому не мешать вздохами да скрипом палатей под весом неугомонного тела — чтобы спокойно думать только о нём, — она выскользнула в сени, забралась на сенник и утонула в душистом, пыльном ворохе. Здесь, в темноте под самой крышей, пахло летом, и можно было беспрепятственно мечтать. О доме, о ладных детях, о том, как жизнь пойдёт длинной и ясной, как дорога в поле.

И вдруг — тихий топоток. Не мышиный, не кошачий. Такой размеренный, будто кто-то маленький и важный похаживает по тёсаным балкам внизу, цокает, словно копытца у него или подковки на ногах. Вера замерла, сердце в горле застучало пуще прежнего. Она знала — это не кошка. Шишок пожаловал. Лесной дух, чертяка мелкого сословья, пришедший в ночь.
«Смотреть на него нельзя, не добрый он», — прошептала она про себя старое бабкино наставление. Вспомнила и другое: как бабки шептали, будто может он судьбу предсказать, коли захочет. Подойти к нему нужно с закрытыми глазами, ладони вытянуть... И если коснётся пушистым хвостом — быть счастью. А если колючим, жёстким — жди беды. Да где там... Когда сама судьба испытание устраивает, кто же откажется ей в глаза заглянуть.

Топоток приблизился к лестнице. Послышалось лёгкое, почти кошачье, урчание. Вера зажмурилась, протянула в темноту дрожащие ладони, как делают гадающие на суженого. Ждала.
И почувствовала прикосновение. Не лапы, не руки — а будто хвостом повели по её коже. Долгим, медленным движением, от запястья до кончиков пальцев. Оно было... колючим. Жёстким, как сухая метёлка, ободранная ветром.
Вера ахнула и отдернула руки. Глаза сами собой открылись — но на тёмных балках уже никого не было. Лишь лунная пыль висела в воздухе. А на ладонях осталось ощущение грубой щетины, словно она потрогала беду.

Через три дня на пашне, у края оврага, нашли Ивана. Шёл на свидание вечернее, в сумерки, да попал на дозор красноармейцев. Год 1918-й стоял на дворе, время было смутное, стреляли без долгих разговоров. Может, по ошибке. Может, показался подозрительным в своей тёмной одежде. Да только пуля нашла его точно.
Вера не кричала, когда принесли весть. Она лишь посмотрела на свои ладони, сжала их в кулаки, будто хотела раздавить то колючее, жёсткое прикосновение, которое теперь навсегда впилось в кожу. Счастья она тогда не дождалась. Только тишину после выстрела, что прозвучал за три версты от дома, но отозвался в ней точным, леденящим эхом шишкова хвоста.

Александр Посохов



Фантазии баснописца Посохова


Баснописцы по определению фантазёры. Поскольку басня тоже своего рода фантазия – она использует вымышленные ситуации и аллегорические образы. Считая себя баснописцем, автор настоящего сборника тем не менее приглашает читателей пофантазировать вместе без зарифмованной морали о том, что так или иначе связано с известными людьми и литературными произведениями. То есть представить себе на пару минут, что так могло бы быть не только в воображении или во сне, но и на самом деле. При этом действительно на пару минут. Потому, что большего времени на прочтение любого рассказа в этом сборнике не требуется. А, если в каком-то рассказе главный персонаж не указан прямо, то всё равно его точно все знают.


Явление дедушки Крылова

– Ох, мамочка родная! – это у меня само вырывается, когда я опускаю своё драгоценное тело в горячую ванну. И вот сегодня млею от удовольствия, и вдруг стук в дверь. А санузел у нас совмещённый.
– Но я же предупреждал тебя, что греться полез, – кричу жене через дверь, хотя знаю, что она гулять с собачкой ушла. – Жди теперь, сама виновата.
– Сейчас же выходи! – раздаётся незнакомый мужской голос.
Накидываю впопыхах халат с длинным поясом, открываю дверь и вижу, стоит в проходе на кухню сам величайший Иван Андреевич Крылов.
У меня и так от слишком горячей воды галлюцинации иногда случаются, а тут я совсем чуть не сбрендил и спрашиваю:
– А как это вы без ключа в квартиру вошли?
– Как надо, – загадочно ответил Крылов и, едва помещаясь, уселся на кухонный диванчик. – Угощай давай гостя. От ушицы со стерлядью, лещиком и потрохами я точно не откажусь.
– Помилуйте, Иван Андреевич, какая ещё стерлядь. Минтай жареный вчерашний могу предложить.
– Нет уж уволь, – решительно отказался Крылов. – Не слышал, не пробовал, да ещё блюдо старое. Тем более, что ты не Демьян, а я не Фока. И, кстати, ты-то хоть знаешь, что я не от обжорства умер.
– Обижаете, Иван Андреевич, знаю, конечно. В проруби, читал, искупались, заболели и всё.
– Вот именно, всё. А зачем я к тебе явился, знаешь?
– Понятия не имею.
– Во-первых, я хочу похвалить тебя за две басни, в которых ты меня упоминаешь. В «Дураках» ты главную мою фразу отлично переиначил. И себя дураком показал тоже правильно. А в «Глухаре-баснописце» мне понравилось, что ты меня знаменитым филином назвал.
– Ну, если вам эти басни понравились, то иного признания мне не
надо, – искренне заверил я Крылова. – А на журавлей-издателей мне плевать.
– Во-вторых, ничего не пиши больше, кроме басен. Это мой наказ тебе. Другая литература и раньше не каждому нужна была, а сейчас вообще бесполезна. Некогда о душе думать. А в хороших баснях всяк для себя прок сыщет. Я вон и «сказки», и «комические оперы», и памфлеты, и критические статьи писал, и переводами занимался, и журналы издавал, а прославился лишь как баснописец. Хотя сам я кое-какие свои пьесы очень даже ценю. Да ту же «Подщипу», читал, небось?
– Очень давно, – по правде ответил я. – И то всего лишь первое действие одолел.
– Ладно, прощаю. Ну ты понял, надеюсь, пиши только басни. Проза баснописцу противопоказана. Сатира с юмором и рифма, про остальное забудь.
– Понял, буду стараться.
– И, в-третьих, немедленно удали из интернета вот этот свой бредовый, абсурдный, глупый стишок: «У нас, у гениев, одна погрешность. На вид мы, будто сброд. Иван Крылов имел такую внешность. А я вообще урод». То, что ты о себе такого мнения, ещё куда ни шло, каждому ясно, что шутишь. Я-то тут при чём! Ну вот ты сам посмотри на себя. Халат старый, пояс по полу волочится, ряшка небритая, не подстрижен, на одежду и обувь в прихожей жалко смотреть. И на меня теперь глянь, живая копия с портрета Карла Брюллова. Всё на мне чистенькое, пригожее.
– Извините, Иван Андреевич, это так получилось из-за баек всяких про вашу внешность, – промямлил я в оправдание. – Больше не буду.
– Ладно, бог с тобой, бывает, заносит.
И в это самое время жена с собачкой возвращается с прогулки. А она у нас маленькая, на полтора килограмма всего, и зовут Моська. Я кинулся встречать их, а жена говорит:
– Представляешь, злючка какая, только что у подъезда мужика толстого облаяла.
– Знать она сильна! – послышалось из кухни.
– Кто это? – встревоженно спросила жена. А Моська при этом и ухом не повела.
– Пойдём я тебя познакомлю.
Но, когда мы зашли на кухню, величайшего баснописца уже не было. Как явился, так и исчез, как надо.

* * *


Палата № 7

– Садись и слушай, что написала моя тёща про тебя, – сказал Корягину главный врач, глядя на подчинённого поверх очков.
– А она у вас писательница, что ли?
– Хуже, бывший прокурорский работник. Я ей вчера рассказал, что ты собираешься статью критическую про наше здравоохранение опубликовать, так она сегодня утром вручила мне вот эту рукопись и приказала прочесть её тебе вслух.
– Но у меня обход через час.
– Да тут на пять минут всего.
И главврач, поправив очки, начал читать.

«Унылое жёлтое здание психиатрической больницы на самой дальней и забытой окраине Москвы. В палате № 7 пять человек: Пушкин, Толстой, Достоевский, Есенин и Пастернак.
Входит доктор Корягин, непоколебимо уверенный в своей правоте мужчина средних лет.
– Так, господа хорошие, – говорит он и протягивает каждому несколько распечатанных на принтере и скреплённых степлером листов бумаги формата А4. – Я вот тут статью написал про наше здравоохранение. Ругаю, конечно, критикую. Особенно властные структуры. Даже фамилии называю тех, кто виноват во всём этом бардаке. И по мафии фармацевтической прошёлся. Почитайте, пожалуйста, а я через полчаса зайду, и вы поделитесь своими соображениями, грамотно ли я всё изложил и стоит ли публиковать такой материал.
Лишь только дверь за доктором закрылась, как Пушкин тут же заявил брезгливо:
– Больно надо! Я Чехова не читал, а этого с какой стати буду. Он же народного языка не знает. А я только такой понимаю.
– А он тебе укол сделает, – сказал, ухмыляясь, Есенин. – И будет тебе опять чудное мгновение с Нюркой Керн.
– А тебе, сквернослов, мало биографию по кабакам делали! – запальчиво отреагировал Пушкин. – Так я тебе ещё добавлю без секундантов. И за себя, и за Пастернака.
– Подумаешь, интеллигент без цилиндра нашёлся! – возразил Есенин. – Будто ты сам матерные эпиграммы не сочинял. А тросточка твоя пудовая где?
– Хватит вам! – сурово заметил Толстой. – А то анафеме обоих предам и святого литературного сана лишу.
– Какая анафема, Лёвушка! – засмеялся Достоевский. – Ты же неверующий и каешься при том бесконечно. Вот спрашивается, куда ты в свои восемьдесят два года попёрся?
– Тебя не спросили, – тыча в подушку кулаком, пробурчал Толстой. – Сразу видно, что ты в деревне рос. Там только и убивают старух топорами.
Ровно через полчаса дверь в палату вновь открывается.
– Ну что? – спрашивает Корягин.
– Потрясающе! – горячо воскликнул Пастернак. – Это наше общее мнение. Вы просто герой. Так их, чиновников и бюрократов. А то развелось мошенников разных в России, как крапивы с репейником возле нашего дома. А раньше ещё и дикая конопля росла. Обязательно публикуйте. Я вот тоже про одного доктора написал и Нобелевскую премию получил.
После этого доктор Корягин куда-то странно и вмиг запропастился. День нету, неделя прошла. А через месяц заходит тихонько, но в сопровождении санитаров уже и в больничной пижаме, шестым пациентом в дружный писательский коллектив палаты № 7».

– Понял? – строго спросил главный врач, опустив очки на кончик носа.
– Да понял я всё, – ответил Корягин. – А старушка в своём уме?
– Не беспокойся. Здоровее нас с тобою будет. Так что думай, коллега.
– Ладно, подумаю.

* * *


Омар и Зигмунд

Сидят в кафе на Плющихе двое, давным-давно известные во всём мире личности. Один мыслитель, а другой психиатр. Одного зовут Омар, а другого Зигмунд. Вот Омар и говорит Зигмунду:
– Можно соблазнить мужчину, у которого есть жена. Можно соблазнить мужчину, у которого есть любовница. Но нельзя соблазнить мужчину, у которого есть любимая женщина.
– Красиво, – похвалил Зигмунд. – Но неправда. Если бы мужчина состоял исключительно из любящего сердца, то тогда бы он вообще ничего не делал. Мужчина не состоит только из чувства, это живое существо.
– И что из этого следует?
– А то, что он подвержен любым соблазнам в силу природной зависимости. Вот посмотрите на того мужчину, который сидит за столиком у окна. Видите, к нему подсаживается девушка. Говорят о чём-то. И я абсолютно уверен, что сейчас она его соблазнит.
– Сомневаюсь, – говорит Омар. – Видите, он недовольно махнул на неё рукой, и она уходит.
– А давайте спросим у него, почему, – предложил Зигмунд.
– Извините, – подойдя к мужчине, спросил Омар, который выглядел намного старше Зигмунда. – Почему вы прогнали её?
– Потому, что она совсем обалдела, – ответил мужчина. – Представляете, пятьсот баксов за час, а у самой прыщ на лбу.
– Скажите, а у вас есть жена?
– Есть.
– А любовница?
– Есть.
– А любимая женщина?
– Тоже есть, – признался мужчина. – А вы, собственно, кто такие?
– Ну что! – торжествующе воскликнул Зигмунд, когда они, оставив мужчину в покое, вышли на улицу. – Я же говорил, что всё происходит на подсознательном уровне.
– Но я же о людях, а вы о существах, – грустно заметил Омар. – Пойдёмте лучше посидим молча в тенёчке вон под теми тремя тополями.

* * *


Заявление российского баснописца

Участковому уполномоченному полиции.
Вчера, 31 декабря 2025 года, я был похищен двумя подозрительными субъектами, сильно похожими на Окуджаву и Шукшина. При этом один постоянно размахивал передо мной острым булатом, а другой показывал здоровенный кулак. Потом они отвезли меня в какую-то забегаловку на Кузнецком мосту и самым наглым образом склонили употребить энное количество спиртного напитка типа «Солнцедар», извлечённого из рюкзака с эмблемой олимпийского Мишки. Когда я поинтересовался у них о цели захвата, они в грубой форме потребовали от меня извинений за публикацию мной статеек «Чёрная зависть» и «Калина-малина», которые я сподобился сочинить вместо басен под влиянием неуёмного желания охаивать всё и вся. При этом Окуджава то и дело швырял мне в лицо виноградные косточки, а Шукшин вообще предложил выбросить меня за борт в районе Северного речного вокзала, будто княжну персидскую.
Но я оказался упрямым автором сатирического жанра и стал доказывать, что мне, как литературному пролетарию, терять нечего и извиняться не за что. Просто я не понял некоторые метафоры из текста песни Булата Окуджавы «Счастливый жребий». Какие такие ещё «чёрные ручьи»! Речь ведь идёт о музыке. А для меня она ни в каком воображении не может казаться чёрными ручьями. Ручьями ещё куда ни шло, но чёрными нет. То есть музыку, проливаемую в кровь чёрными ручьями, даже если она из кровавых военных лет, я не воспринимаю. Хоть завалите меня, говорю, совсем своими косточками! Или вот это, добавляю, про текст песни «Полночный троллейбус», какая такая ещё боль, что скворчонком стучала в виске! Кто-нибудь вообще в курсе, как стучит скворчонок, где и зачем? Никто не знает, а, значит, и на метафору такое пернатое сравнение претендовать не может.
А это, говорю Василию Шукшину, что за беспредел такой в «Калине красной»! Я про вашего главного героя больше вас знаю, уж так получилось. Да разве ж мог рецидивист, стреляный воробей, не догадываться, что кто-то из корешей может убить его! Должен был догадаться и спрятаться. Но не спрятался. А почему? Да потому, что не за что было убивать его. Перед другими блатными он ни в чём не провинился. Захотел землю пахать, пусть пашет, захотел с заочницей жить, пусть живёт. За это даже щелбан не ставят. И главарь «воровской малины» палач, что ли? Да его самого «воры в законе», а правильнее просто воры, на куски порвут, если он блатного без одобрения сходки замочит. Воры беспредела на дух не переносят и карают за него сурово. Лажа всё это, говорю, калина-малина! Хоть в колодец меня бросайте.
А они в ответ давай над моими баснями ржать. Особенно над басней «Писатель». Ну ты точно, говорят, сам себя в ней изобразил. Я, конечно, не согласился и заверил, что признаю их величие. А они всё равно ржут. Так и воскликнули на всю забегаловку: тоже ещё Крылов нашёлся! Да, найдёшься, если басен, как басен, почти нет. А, если и появляются, то их никто не печатает. Есть, дескать, в России один великий баснописец и хватит.
А «Солнцедара» на столе аж целая трёхлитровая банка. Поэтому они тоже выпили по стакану. Обалдели, естественно, и вроде как целоваться друг с другом полезли, а сами бац – Окуджава сдирает маску Шукшина с Шукшина, а Шукшин сдирает маску Окуджавы с Окуджавы. И тут только я понял, почему они провоцировали меня и не смеялись, а именно ржали. Оказывается, это были агенты Союза писателей СССР. Если бы они были настоящими персонажами, то они не были бы такими охламонами. Буквально после второго стакана эти бездарные оборотни честно признались, что действовали по заданию своего Первого секретаря. Оказывается, они проверяли меня на то, способен ли я отстаивать свои убеждения и достоин ли быть членом союза. А, главное, можно ли мне доверять создание произведений высокого художественного значения, насыщенных героической борьбой рабочего класса, отражающих мудрость коммунистической партии и отвечающих основному методу советской литературы – социалистическому реализму.
Учитывая изложенное, покорнейше прошу привлечь к ответственности указанных выше субъектов и сообщить руководителям реанимированной писательской организации, что доверять мне ничего нельзя, и пусть они на меня не рассчитывают. Я свободный российский баснописец и сам выбираю творческий метод.
Если я тут как не так выразился, то это потому, что «Солнцедар» их оказался ещё дряннее, чем был пятьдесят лет назад. В смысле, действует до полного помрачения сознания, не то что раньше.
1 января 2026 года.

* * *


Толстой и Анна

Приехал Толстой умирать на станцию Астапово. Присел на скамейку и стал о жизни своей великой думать. Смотрит, по перрону Анна Каренина слоняется, на рельсы как-то странно поглядывает.
– Ты чего это удумала, паршивка? – строго спросил её Толстой.
– Да вот, – ответила она дрожащим голосом. – Порешить с собой хочу.
– Из-за Вронского, что ли?
– Из-за него, – со слезами на глазах подтвердила Анна.
– Подумаешь, хлыщ какой! – сердито проворчал Толстой. – Да я его просто вычеркну из романа, и дело с концом.
– Действительно, – обрадовалась Анна. – Вычеркните вы этого кобеля, пожалуйста, Лев Николаевич. И этого ещё, прыща старого.
– Каренина, что ли?
– Его самого, тоже козёл тот ещё. Сколько раз говорила ему, купи виагру. А он, разрешение у государя надо получить. Вот и получил рога на рога.
– Нет, – отказался Толстой. – Тогда название всего романа менять придётся, фамилия-то у тебя от мужа. Хотя ты права, конечно, оба они хороши. Хлыщ да прыщ, ну какие это герои.
– Главное, читать про них противно, – взмолилась Анна. – Нафиг они вообще нужны, чтобы из-за них под поезд бросаться.
– Ладно, – сжалился Толстой. – Название поменяю, а их вычеркну и анафеме предам. И тебя анафеме предам. Слаба ты оказалась по женской части и тоже на героиню не тянешь.
– А это возможно? – удивилась Анна. – Вы же не член Священного синода.
– Возможно! – воскликнул Толстой, вставая со скамейки. – Раз я отлучён от церкви, значит, я всё могу. Ленин вон почти всю страну анафеме предал, и ничего. Кстати, я слышал, что он статью про меня написал. Будто зарос я, как простой русский мужик, потому что в зеркало на себя не смотрю. А я же знаю, что в зеркале революция. Давай уедем отсюда. Что-то не по себе мне тут.
И они уехали. Купили домик на окраине Москвы и стали жить вместе. Но не как муж с женой, а как автор с придуманным образом в виде красивой молодой женщины. Сыночка Анны, Серёжу, Толстой не вычеркнул, и он стал жить вместе с ними. После революции Анна Каренина вышла замуж за начальника Московской уездной ЧК, который по блату устроил её на работу в локомотивное депо диспетчером. Лев Николаевич вначале Серёжу воспитал, а затем и других детишек Анны. Все они живы до сих пор. Лев Николаевич каждое лето наведывается инкогнито в Ясную Поляну. Снимет толстовку, натянет джинсы, очками тёмными прикроется и вперёд с группой туристов. Походит, посмотрит, порадуется тому, как содержит Россия его усадьбу, осенит крестом потомков, пару яблочек сорвёт украдкой и обратно.

* * *


Сукин сын

Случилось это лет двести назад в Москве. Старик один рассказывал, а ему другой старик, а тому третий и так далее вниз по счёту до тех самых времён. А теперь я вот рассказываю.
Приходит, значит, Пушкин к издателю со своей исторической драмой «Борис Годунов», а тот ему от ворот поворот.
– Да она сейчас даром никому не нужна, – не прочитав ни строчки, кроме названия, сказал издатель. – Делать тебе нечего было в ссылке, вот ты и марал бумагу. Лучше бы фермерством занялся в своём Михайловском. Представляешь, утром сходил в курятник, снял яички, пожарил на сальце с лучком, прикольно же.
– Какой ещё курятник, сударь! – возмутился великий поэт. – Это же Борис Годунов!
– И что? – равнодушно отреагировал издатель и, повернувшись к своему писарю, спросил: – Ты знаешь, кто такой Борис Годунов?
– Нет, – ответил тот. – Ельцина знаю, а других не знаю. Дворника, правда, нашего раньше так ещё звали. А теперь у нас другой дворник.
– А нового дворника как зовут? – спросил издатель.
– Абдулбашир, – ответил писарь.
– Вот видишь, – обратился к автору Годунова издатель. – Человек делом занят, улицы подметает, листья жёлтые в чёрный мешок складывает, а тут ты со своими листочками. Оставь их, если не жалко, он их тоже в мусор выбросит.
– Вы что тут с ума сошли! – снова возмутился Пушкин. – Яйца, сальце, Ельцин, Абдулбашкир!
– Абдулбашир, – поправил его писарь.
– Тем более! Вы можете мне объяснить, почему отказываете печатать Годунова?
– Повторяю, – сказал издатель. – Ни драмы, ни трагедии, ни стихи, прости господи, никому сейчас не нужны. Интернет, дело другое, блогеры там разные, ютубы, подкасты. Понял?
– Я русский человек! – гордо заявил Пушкин. – Я народный язык понимаю. И даже предпочитаю его литературному. А объединение их считаю своей заслугой.
– Ты мне голову не морочь, – перебил его издатель. – Какой ты русский, разобраться ещё надо. Чернявый шибко и кучерявый. А у таких денежки водятся. Если заплатишь, мы тебе не только Годунова твоего напечатаем, но и чёрта лысого.
– Я же автор! – в который уже раз возмутился Пушкин. – Это вы мне должны заплатить за мой труд, а не я вам.
– Ага, раскатал губы. – вставая из-за стола, произнёс издатель. – Я вижу, мужик, с тобой бесполезно иметь дело. Ты же ничего не соображаешь. Убирайся-ка ты подобру-поздорову.
– Позвольте, любезный, – засопротивлялся, было, поэт.
– А я говорю, проваливай отсюда, – повторил свой приказ издатель. – А то охрану позову.
Последнее, что услышал Александр Сергеевич, закрывая за собой дверь, это как издатель сказал писарю раздражённо о посетителе: «Привязался же, сукин сын!»
«Так вот, оказывается, кто я, – подумал Пушкин. – Надо Вяземскому сообщить».

* * *


Топорик Раскольникова

Пришёл Раскольников к старухе-процентщице, чтобы убить её. А она и говорит ему, кряхтя и кашляя:
– Ты топорик-то положи на комод, чего ты его держишь под пальто. Ты же не царь Пётр и не мужик, чтобы с топором ходить. Уронишь ещё на ногу себе. Я ведь всё равно знаю, зачем ты пришёл.
– Ну, коли знаете, тогда я лучше его обратно за дверь в каморку к дворнику положу, – тихо произнёс Раскольников. – Я его и в самом деле едва держу, не ел ничего уже несколько дней. Вчера, правда, один банан откушал.
– Нет, – решительно возразила Алёна Ивановна, – Положи топорик аккуратненько на комод. И никого вообще убивать не надо. Ни меня, ни Лизавету.
– Ой, спасибо, бабушка! – обрадовался Раскольников. – А то я и вас и себя загубил бы, проверяя, тварь ли я дрожащая или право имею.
– Какая я тебе бабушка! – возмутилась несостоявшаяся жертва. – Я ещё даже не на пенсии. Ждала, что в пятьдесят пять выйду, так нет, не получается, до шестидесяти теперь тянуть надо. Как овдовела, так на проценты и живу. Тебе вот по блату процентов десять могу скинуть.
– На что?
– Квартира нужна?
– Ещё как нужна, Алёнушка Ивановна! – взмолился Раскольников. – Главное, помочь некому. Мать у меня давно пенсионерка и сама чуть милостыни не просит. Сестра, кандидат наук, в гувернантках таскается. А я на Сонечке жениться хочу. Ну не ехать же мне на Дальний Восток, где обещают бесплатно гектар земли дать.
– В ипотеку пойдёшь? – сверкнув хитрыми глазёнками, спросила жадная процентщица. – Нехристи в банке тебе ничего не дадут, ты безработный, а я дам. Без справки о доходах и поручительства.
– А просто в рассрочку без процентов и закладной нельзя? – поинтересовался Раскольников. – Вроде как по знакомству. Тогда бы вы мне действительно помогли. А так грабёж и вымогательство получается.
– Нельзя, – прошипела Алёна Ивановна. – Я же частница и без процентов помру. Пусть государство тебе помогает, это его забота. А я никого любить не обязана и сама зарабатывать не хочу. Для меня вы все, голодранцы, источник наживы. И притворяться добренькой я не собираюсь.
– Ладно, – обречённо вздохнул автор безумной идеи очищения общества от ненужных людей. – Уж лучше в ипотеку, чем на каторгу.
– Да, выбор у всякой твари маленький, и прав почти никаких, – откинув назад жиденькую косичку, глубокомысленно заключила молодая ещё по нынешним временам старуха. – Двадцать пять процентов по году на сорок пять лет, как раз до моего столетия. Устроит?
– Устроит, – согласился Раскольников, почувствовав лёгкую дрожь от предлагаемых условий. – Деваться мне так и так некуда.
– Тогда пиши расписку, – и Алёна Ивановна полезла в верхний ящик комода за бумагой. – А топорик с отпечатками твоих пальчиков я в Лондон на аукцион свезу.

* * *


Домой

Под Новый год всё бывает. Вот я и встретил вчера в аэропорту Шарля де Голля настоящего потомка наших царей. То ли Павла, то ли Александра, то ли Николая, я в них не разбираюсь, и спрашиваю:
– Вы в Москву?
– Ага, домой! – отвечает. – И далее как-то сразу не в тему предстоящего путешествия. – Ты, главное, на иностранке не женись.
– А почему? – удивляюсь.
– А они наших сказок не знают, – говорит потомок, снимает корону и подаёт её мне. – Подержи пока.
– Пока это сколько? – интересуюсь. – А то посадку уже объявили.
– Сейчас вот переоденусь и вместе на родину полетим. У меня там встреча с монархистами, будь они неладны. Надоели, хуже горькой редьки. Но без их согласия я развестись не могу.
Переоделся государь во всё народное быстро, джинсы натянул, куртку утеплённую, кепку меховую, и мы направились к самолёту. Одежды самодержавные, кроме рукавиц августейших, он туго запихал в большую клетчатую сумку. А корону забрал у меня. Сказал, что надо обязательно предъявить её монархистам в подтверждение того, что он не Гришка Отрепьев.
Потом, в полёте уже, я и спрашиваю у него снова, почему на иностранке-то жениться нельзя?
– Ну, сам посуди, – объясняет. – Я её лягушкой обзываю, а она ни бум-бум. Вообще ничего не понимает. Я ж по приказу батюшки стрелу запульнул, когда он ещё жив был, прямо от Кремля до Нотр-Дама. А на правом берегу Сены болота же были. Вот стрелу мою и заграбастала одна сохранившаяся там лягушка. Пришлось жениться. И сколько я не целовал её потом, ни в какую царевну она не превратилась. И съесть я её не могу, не французишка же я малохольный, прости господи!

* * *


Калина-малина

Помню, в июне 1974 года поздно вечером вышел я из кинотеатра после просмотра «Калины красной» очень сердитый. Пришёл домой, выпил немного с расстройства, лёг спать и сниться мне, будто я на Алтае в какой-то избе доказываю Шукшину, что я его некровный родственник. Перечисляю братьев, сестёр, кто на ком женат, от кого у кого дети и я там с какого боку припёка. Доказал ведь, как и то, почему я про Прокудина лучше его всё знаю.
– Ладно, допустим, – говорит Василий Макарович. – А от меня-то
ты чего хочешь?
– А чтобы вы моё мнение об этой вашей «Калине красной» выслушали, – отвечаю.
– За пару минут управишься? А то мне в Волгоград срочно к Бондарчуку на съёмки ехать надо.
– Постараюсь, – заверил я.
– Тогда слушаю, давай.
И я выдал.
– Что что ж вы, – говорю, – наворотили! Да разве ж мог рецидивист, стреляный воробей, не знать, что кто-то из корешей может убить его? Должен был знать и спрятаться. Знал, конечно. Но не спрятался. А почему? Да потому, что не за что было убивать его. Перед блатными, каким он и сам был наверняка, судя по биографии, он ни в чём не провинился. Захотел мужик землю пахать – пусть пашет. За это блатные не убивают и даже щелбан не ставят. Захотел мужик с заочницей жить – пусть живёт. И Губошлёп непонятно кто. Оказывается, член или даже главарь какой-то «воровской малины». А кто это по статусу, палач, что ли? Да его самого «воры в законе», а правильнее просто воры, на куски порвут, если он блатного без одобрения сходки замочит. Пусть он хоть сто раз мужиком будет. Воры беспредела на дух не переносят и карают за него сурово. Лажа всё это, Василий Макарович, малина. Или вот, Егор пристаёт к женщине, следователю прокуратуры, изгаляется, провоцирует. А с чего бы это? Она ему ничего не сделала и даже разговаривать с ним не захотела. Он что, этим самым решил вдруг выместить на ней свою обиду за несвободную жизнь? Он дурак, что ли! Если да, то на кой бес он нам, зрителям, сдался в качестве главного героя? Или вот ещё. В конце фильма брат Любы таранит «Волгу» с бандитами. Он что, тоже дебил? Пока этот взрослый дядька гнался за «Волгой», он сто раз мог раскинуть мозгами, что бывший уголовник Егор сестре его вообще никто, а ему тем более. Кто в него стрелял и за что, неизвестно. Так стоит ли идти на зону за такое немотивированное мщение. Причём надолго, люди ведь могут погибнуть, порча государственного имущества и прочее. Никакого аффекта тут нет и быть не могло. Один раз в бане вместе помылись, коньячку выпили и всё. Этого реально мало по жизни для необузданного всплеска эмоций и совершения тяжкого преступления. Короче, я этот ваш фильм назвал для себя «Калина-малина». По-моему, с таким вот художественным вымыслом вы слегка переборщили. Особенно это заметно, если сравнивать «Калину красную» с другим вашим замечательным фильмом «Ваш сын и брат».
– Всё сказал? – спросил, добродушно улыбаясь, Шукшин.
– Почти всё.
– Иди ты знаешь куда?
– Куда?
– Во ВГИК.
И тут я проснулся. Самое удивительное, что мне действительно туда надо было идти на вступительные экзамены.

* * *


Чёрно-белая зависть

Стою я как-то на Арбате у дома № 43 и смотрю на памятник, установленный здесь всенародно любимому барду Булату Окуджаве. Но я ж вроде как баснописец и мне кровь из носу надо привязаться к чему-нибудь. Вот я и привязался. Смотрю на памятник и как бы разговариваю с Булатом Шалвовичем.
Вот, говорю, очень многие знают песню на ваши стихи «Счастливый жребий». Песня замечательная! Особенно сразу запоминаются и будто сами напеваются такие слова:

С нами женщины, все они красивы,
И черемуха – вся она в цвету.
Может, жребий нам выпадет счастливый,
Снова встретимся в городском саду.

Однако вот дальше, в конце:

Но из прошлого, из былой печали,
Как не сетую, как там не молю,
Проливается черными ручьями
Эта музыка прямо в кровь мою.

У меня, говорю, классическое представление о величии, если можно так выразиться. Великое в искусстве и литературе это такая высота, достичь которую мало кому удаётся. Поэтому позволю себе последние две строчки из приведённого текста покритиковать маленько. Только не обижайтесь, пожалуйста. Я ведь никто, просто мимо иду. Все знают, что такое метафора. Но вот чёрные ручьи, по-моему, это вовсе не метафора. Они есть в натуре, сколько угодно, типа, что выльешь, то и потечёт. Потом, сколько же крови должно быть в человеке, чтобы в неё текли не струйки, а целые ручьи. Даже, если эти строчки все вместе по общему смыслу принять за метафору. Понятно, что вы имели в виду войну и всё трагическое, что с ней связано. Сама память о войне чёрная, спору нет. Но вы же говорите о музыке, изображая её как бы чёрными ручьями. Но для меня музыка ни в какой связи и ни в каком сравнении не может казаться чёрными ручьями. Ручьями, пожалуйста, но чёрными, нет. Короче, музыку, проливаемую в кровь чёрными ручьями, даже если она из этих самых кровавых военных лет, я не воспринимаю. Возможно, потому же исполнители этой песни часто заканчивают её «встречей в городском саду». И всё.
Чёрт его знает, зачем я это памятнику сказал! Из зависти, наверно. Сам-то такие проникновенные стихи никогда бы не смог сочинить.

* * *


Дисней и дедушка

Сидит внук утром за кухонным столом в сталинской высотке на Котельнической набережной, уплетает бабушкины пирожки и смотрит мультик по детскому телевизионному каналу «Дисней». Напротив сидит дедушка и представляет себе разговор с внуком. Современную внучью породу, как казалось этому весьма солидному деду, он хорошо изучил, поскольку разновозрастных внуков у него было аж четверо. И поэтому он заранее знал, что возможная беседа была бы на самом деле точно такой, короткой и бесполезной.
– А ты знаешь, кто такой Дисней? – спрашивает мысленно дедушка.
– Нет, – как бы отвечает внук.
– Тогда я тебе объясняю. Вдруг пригодится, интересно же. Ты ведь уже в школе учишься. Так вот, Уолт Дисней это американский художник, который создал первые музыкальные мультфильмы. Про Микки Мауса, например.
Дедушка ещё хотел что-то сказать, но внук остановил его:
– А зачем мне это. Я смотрю и всё.
Ничего больше не стал представлять себе этот солидный дедушка, бывший ответственный работник Госплана. А только вздохнул и отвернулся в сторону довольно улыбающейся бабушки. Пирожки у неё получились, наверно, очень вкусными. Дед ни одного не успел попробовать.

* * *


Страшный экзамен

Брониславу Станиславовичу, молодому доценту кафедры государственного и муниципального управления, внезапно поручили в индивидуальном порядке принять экзамены у одного полковника. Небольшая группа, в составе которой числился этот самый военный, состояла сплошь из работников различных министерств, в том числе почему-то министерства обороны, причём в ранге не ниже руководителей департаментов. Почти все они давно всё сдали, а этот слушатель по засекреченным причинам экзамен не сдавал, и ему предоставили дополнительную возможность.
Доцентом весьма престижной и сугубо гражданской столичной академии Бронислав Станиславович стал всего неделю назад, и раньше принимать экзамены ему не доверяли, разве что зачёты. Он очень разволновался ещё и потому, что экзамен должен был состояться уже на следующий день. Поздно вечером перед сном Бронислав Станиславович разложил на прикроватном столике экзаменационные билеты, улёгся поудобнее, надел очки и стал просматривать вопросы, а вдруг на какой-то из них он и сам толком ответить не смог бы.
Один билет проштудировал, другой… и вдруг дверь в спальную комнату открывается и перед Брониславом Станиславовичем вырастает мужская фигура в кожаной куртке, с папахой на голове, с шашкой на левом боку и с маузером на правом.
– Вы кто, Чапаев? – робко спросил Брониславов Станиславович.
– Нет, я из другой дивизии, – ответил незнакомец и бесцеремонно уселся на край постели. – Некогда Василию Ивановичу по академиям разъезжать, он своих белых добивает.
– А вы своих добили уже?
– Всех под корень вырезал, отдыхаю пока, заслужил. Вот он и попросил меня, боевого соратника, вместо себя экзамен тебе сдать. Так что, давай спрашивай.
– А как к вам обращаться, голубчик? – приподнимая голову над подушкой, спросил Бронислав Станиславович.
– Какой я тебе голубчик! – насупив брови, возмутился посланник Чапаева.
– Тогда, может быть, господин красный командир? – осторожно предложил Бронислав Станиславович.
– Да я тебя сейчас пополам разрублю за господина!
– Извините, ради Бога, я это нечаянно оговорился.
– А за Бога ещё и расстреляю!
– Я больше не буду, правда, – не соображая, чего не будет, но всё равно пообещал Бронислав Станиславович. – Берите билетик, пожалуйста.
– Ну, взял.
– Читайте.
– Сам читай.
– Кадровая политика в системе государственного управления, – послушно зачитал первый вопрос Бронислав Станиславович.
– И что?
– Отвечайте.
– Я, что ли?
– Вы, конечно, не я же.
– А что говорить?
– Ну, расскажите, например, как вы подбираете и расставляете кадры у себя в дивизии, какими принципами и критериями руководствуетесь при этом?
– Чего, какие ещё принципы с критериями! Ты мне голову не морочь. Говори так, чтобы я понял, буржуй недорезанный.
– Ну, какой же я буржуй, – попытался возразить Бронислав Станиславович.
– А кто же ты! Ишь, морду какую наел. На чистенькой простынке лежит, одеяльце в цветочек, лампочка светит.
– Хорошо, товарищ. Давайте сначала. Как вы подбираете и расставляете своих подчинённых?
– Да проще простого. Подбираю, кто не подчиняется, и расставляю к стенке.
– Потрясающе. И второй вопрос, товарищ. Учёт национального состава населения при формировании органов местного самоуправления.
– Опять начинаешь!
– Хорошо. Давайте яснее. Кого, кроме русских, вы берёте в отряд красноармейцев?
– Тебя бы не взял.
– Это почему же, разрешите полюбопытствовать?
– Так ты же непонятно кто. Отравишь лошадь и смоешься.
– Куда?
– А леший тебя разберёт. К предкам, наверно.
– Неужели в Польшу?
– Так ты шляхтич, что ли? А я думал еврей.
– Я не еврей, а поляк. Преподаватель в третьем поколении. Сын профессора, между прочим.
– А зовут-то тебя как, интеллигентишка?
– Бронислав Станиславович.
– Да как же тебя с таким именем в академию генерального штаба взяли! Хрен выговоришь. И не поляк ты никакой, если ты Броня. Форменный еврей.
– Послушайте, уважаемый. Я ничего не имею против евреев, но я поляк. И горжусь этим.
– А я говорю, еврей.
– А я утверждаю, что поляк. И корни у меня польские.
– Под эти самые корни я и изрублю тебя, как всякую белую сволочь. Плевать мне на твоих предков, будь они хоть трижды папуасами. Глянь вот, какой острый клинок у моей наградной шашки. А рукоятка какая, с узорами. Одно удовольствие помереть от такого оружия. Только ты вначале бумагу напиши, что экзамен Василий Иванович сдал.
– А, если не напишу? У меня ведь своя честь имеется.
– А у меня ещё пистолетик имеется. Глянь вот, какой тяжёлый. А патронов в нём сколько. Пристрелю, как последнюю контру.
– Так вы уж определитесь поточнее, товарищ, изрубите меня или пристрелите? – стараясь не терять присутствие духа, произнёс Бронислав Станиславович. – И как кого, как белую сволочь или как контру последнюю?
– Так, очкарик, ты мне надоел, – недовольно проворчал боевой соратник легендарного героя гражданской войны, встал с постели, одной рукой занёс шашку над головой Бронислава Станиславовича, другой рукой наставил на него маузер и приказал. – Садись и пиши бумагу. Ты против Чапаева, значит, враг. А с врагами у нас разговор короткий…
Взмах шашки не состоялся, выстрел не прозвучал, но чистенькая простынка под начинающим экзаменатором оказалась поутру слегка подмоченной. Или это ему только почудилось сразу после пробуждения.
Через пару часов, наяву уже, в академии, Бронислав Станиславович перед тем, как приступить к выслушиванию ответа на первый экзаменационный вопрос, спросил у офицера из министерства обороны:
– Скажите, товарищ, а война будет?
– Ну, что вы, разумеется, нет, – уверенно заявил полковник. – Врагов у России, конечно, много. А с врагами у нас разговор короткий.
– Верно, – согласился Бронислав Станиславович. – Тогда всё. На второй вопрос отвечать не надо. Я ставлю вам отлично и желаю успехов. До свидания.
Полковник пожал плечами, улыбнулся, взял зачётку, сказал «честь имею» и вышел.

* * *


Дурачок с килькой

Идёт Аркадий Петрович вдоль книжного магазина, что напротив Моссовета, если по-старому называть. Он всегда так прогуливался перед отъездом из столицы, от памятника Пушкину до Красной площади. И видит, навстречу, ссутулившись, на полусогнутых ногах, идёт знаменитый артист Василий N. В тёплой кожаной куртке, меховая кепка с ушами, руки в перчатках. И это в конце мая! Почему же он такой ветхий, удивился Аркадий Петрович, мы же одногодки с ним вроде. Поравнялись и разошлись в разные стороны. Однако Аркадий Петрович всё равно остановился через пару шагов и оглянулся, поражённый весьма странным и откровенно плохим видом уважаемого артиста. Недавно вот только по телевизору выступал, рассказывал что-то. А тут худющий, щёки впалые, нос острый, губы оттопырил и смотрит в одну точку, будто спит на ходу. И куда это он идёт? За книжкой, наверно, не начитался ещё. Но нет, мимо прошёл. А чего же его тогда к двери повело, чуть в стенку не вляпался.
В этот же день, прогостив у дочки неделю, Аркадий Петрович уехал в свою Калугу.
Потом всё, как обычно. Ближе к полуночи лёг спать и давай представлять себе себя в разных житейских ситуациях. Смешно вроде, но правда: то он полководец, то политик, то поэт, то шпион, то Казанова. А тут лежит он в тёмной комнате с открытыми глазами и видится ему, как он на повороте в Глинищевский переулок догоняет этого самого артиста Василия N, прикидывается эдаким дурачком, чтобы тот не обиделся, и спрашивает:
– Извините, Василий, не помню, как вас по батюшке, с вами всё в порядке?
– Всё в полном порядке, сударь, – знакомым экранным голосом ответил артист. – А почему вы спрашиваете?
– Да потому, что ты не идёшь, а кандыбаешь, шатаешься из стороны в сторону. А если запнёшься или ветер поднимется. Давай лучше вместе пойдём, куда тебе надо.
– Ну пойдём, – согласился Василий N. – И пошли они дальше вместе по переулку.
– Чего ты шаркаешь так, ноги болят?
– Всё болит.
– А куда ходил?
– В институт.
– Зачем?
– Выпуск у меня.
– На артистов учишь?
– Не на шахтёров же.
– А идёшь куда?
– Домой, недалеко тут.
В уютном дворике старого монументального дома, куда никогда не заглядывает солнышко и полиция, Василий N, тяжело дыша и кашляя, сел на скамейку.
– Пришли, – выдохнул он. – Спасибо, что проводил. Можешь идти уже по своим делам.
– От меня так просто не отделаешься, – шутливым тоном предупредил Аркадий Петрович и присел рядом. – Не уйду, пока не объяснишь, почему ты такой понурый?
– Сын в монастырь ушёл, под Волгоградом где-то.
– Когда?
– Десять лет назад.
– Ого! – воскликнул Аркадий Петрович. – И что?
– А узнал я об этом только сегодня, случайно.
– И что?
– Один я.
– И что! Уж лучше одному быть, чем с кем попало. В одиночестве ты сам себе друг, товарищ и брат. И прошлое вспоминать не надо, живи настоящим.
– А ты не потомок Омара Хайяма?
– О, кстати! – вскочив со скамейки, снова воскликнул Аркадий Петрович. – Омаров не обещаю, у меня на них и денег нет, а кильку в томатном соусе и плавленые сырки куплю. Жди.
И Аркадий Петрович помчался в поисках какого-нибудь магазинчика для покупателей с тощими кошельками. Рассуждая при этом, если не дождётся, сам выпью и съем.
Но знаменитый артист дождался. Хотя на поиски такого магазинчика в центре Москвы потребовалось немало времени.
– Ну, давай за знакомство! – откупорив чекушку и наполнив понемногу бумажные стаканчики, предложил Аркадий Петрович. – Перчатки-то сними, а то сырок не почистишь.
Выпили. Закусили.
– Сто лет, поди, кильку не ел?
– Такую вообще никогда не ел, – признался Василий N, тыкая то пластиковой вилкой, то ломтиком батона прямо в банку. – Вкусная, зараза!
– Ты ешь, ешь, – ободряюще поддержал его Аркадий Петрович. – И сырок свой обязательно съешь. Маленько крепче будешь, как говорил Есенин.
– Да ты тоже не особо крепкий.
– Чего! – возмутился Аркадий Петрович. – Да ты знаешь, что у меня двухпудовая гиря под кроватью лежит для тренировки, а на кровати жена-красавица для любви.
– А в ней сколько пудов? – с усмешкой полюбопытствовал Василий N. – Давно на пенсию вышла?
– Чё ты лыбишься! Не видел её, а лыбишься. И водочка всегда в тумбочке есть. И яйца в холодильнике свежие.
– Такие же, как у тебя? – засмеялся и закашлялся одновременно Василий N.
– Ну вот, ожил, наконец, проснулся, – с искренним удовлетворением заметил Аркадий Петрович. – А ты тоже юморист. Да расстегни ты куртку, и кепку сними, тепло ведь.
– Действительно, тепло. Где ты раньше-то был? Наливай!
Допили. Доели.
– Может, добавим? – протирая заслезившиеся глаза, предложил Василий N. – Деньги я дам.
– Нет, хватит, – возразил Аркадий Петрович. – Тебе хватит, я же вижу.
– А ты кто?
– Потом скажу.
– Когда потом?
– Завтра ночью.
– А почему ночью?
– Ну что ты привязался, не понимаешь, что ли, что я отнекиваюсь.
– А фильм про друзей чёрно-белый помнишь, я там молодой-молодой?
– Помню, конечно. Ты один из него живой остался.
– А в Урюпинске был?
– Был, до развала Союза ещё, в командировке. Замечательный городишко. И кинотеатр там хороший. А причём здесь Урюпинск?
– А я там с одной девушкой познакомился, как раз в этом кинотеатре на встрече со зрителями. Жалко её, очень жалко.
– Опять ты о прошлом! Скажи лучше, внучку мою после школы возьмёшь в институт свой?
– Возьму, всех возьму.
– Э-э, – забеспокоился Аркадий Петрович. – Да тебе не водку пить, а пшено клевать. Актёр ещё называется. Вставай, где твой подъезд?

А утром новость: вчера на семьдесят седьмом году жизни скончался народный артист России Василий N, о причинах смерти не сообщается.
Аркадий Петрович выключил телевизор, тихо достал из тумбочки
Бутылку водки, два стакана, наполнил их до краёв, на один кусочек хлеба положил, другой поднял дрожащей рукой и выпил до дна.
Вошла жена.
– Что с тобой?
– Потом скажу
– Когда потом?
– Завтра ночью.
– Вот дурачок. Может тебе яйца пожарить, свежие?
– Не хочу, – отказался Аркадий Петрович, качая седой головой. – Так и не познакомились, а могли ведь.
Поздно вечером, изменив программу, показали в прямом эфире круглый стол, посвящённый памяти выдающего актёра и педагога Василия N. Кто-то со слов журналистов пересказал свидетельства консьержки и домработницы о том, что домой артиста привёл некий пожилой мужчина приличной наружности. Василий N при этом выглядел абсолютно счастливым.

* * *


Визит драматурга

Рассказываю, как есть. В минувшее воскресенье включаю по телевизору канал «Культура» и вижу такую картину. Сидит в старинном резном кресле импозантный мужчина, похожий на Аркадия Аверченко, за окном студии Пражский Град, и объявляет:
– А теперь, дорогие мои соотечественники, послушайте рассказ, который я назвал «Визит драматурга».
Берёт со столика книжку, открывает на закладке и читает.

«В кабинет известного в России исторического просветителя вошёл некто, сходу представившийся начинающим драматургом. Хотя возраст его прямо свидетельствовал о том, что не только начинать, но и заканчивать ему чего-нибудь было уже категорически поздно. В руках он держал тощий пожухлый портфель времён послевоенных пятилеток.
– Меня зовут Пантелеймон Будуаров, – пылая тлеющим взором, закончил представлять себя вошедший.
– Садитесь, пожалуйста, чай, кофе? – вежливо предложил просветитель.
– Я сяду. А всё остальное потом. Дело не терпит отлагательств.
– А что случилось?
– Как что! Целое поколение потеряли. Они же ничего не знают.
– Кто они?
– Молодёжь, форменные невежды! Спрашиваю, кто такой Ленин? Они глаза таращат.
– Да, с молодёжью у нас проблемы. А я-то чем могу помочь?
– Не притворяйтесь. Вы же учёный, бывший министерский чиновник, у вас награды, звания, связи. Я недавно по радио вас слушал. Очень даже забавно вы там про одного полководца рассказывали. Из крепостных да сразу в генералиссимусы. Не пойму только, на кой чёрт ему эти Гималаи сдались!
– Вы о Суворове, что ли? Так он не был крепостным. И не Гималаи, а Альпы.
– Тогда все были крепостными.
– Нет уж, позвольте! – хотел было защитить историческую правду просветитель.
– Не позволю! – властным тоном прервал его Пантелеймон Будуаров. – Потому, что вы ничего не делаете, а я сделал.
– Любопытно. И что вы такого сделали?
– Я написал пьесу. Вот здесь она, в этом портфеле. Пьеса так и называется Великий Ленин. Вы ведь знаете, что он великий?
– Подозреваю.
– Так вот. Я хочу, чтобы вы помогли мне толкнуть мою пьесу в молодёжь. То есть поставить её во всех театрах страны и загнать туда всё подрастающее поколение.
– А пьесу-то хорошую написали?
– Естественно, как говорят у нас в Пензе.
– Так вы из Пензы?
– Ну что вы, упаси Бог. Это такая фишка для непринуждённой беседы.
– А пьесу по источникам писали?
– Обижаете. Как нам реорганизовать Рабкрин наизусть выучил.
– Что вы говорите! А вы можете в кратких словах рассказать содержание пьесы?
– Пожалуйста. Знаете ли вы, что в 1917 году Ленин был в Шушенском?
– Припоминаю.
– И вот, когда он там с Крупской чалился, выражаясь красноречиво, в это время из Израиля в Ленинград прилетел Троцкий.
– Ужасно! А куда же ЧК смотрела?
– Ну, голубчик, уж вам-то следовало знать, что ни ЧК, ни КГБ, ни ФСБ тогда не было. Всей правоохранительной системой заправлял кто? Ну, думайте, думайте.
– Неужели? И тогда тоже!
– Факт. Он и расправился с Троцким.
– А Ленин тут при чём?
– Так это же Владимир Эдмундович шарахнул по Зимнему из Катюши.
– Это Дзержинский Эдмундович. А Ленин Ильич.
– То-то я смотрю, отчество у него какое-то неродное.
– А из чего он шарахнул, простите? – решил уточнить название грозного орудия просветитель, хотя ему и так уже было всё ясно.
– Расцветали яблони и груши, – тихо запел драматург. – Ну, догадались? Потом вместе споём. Очень крутая песня, как говорят у нас в Жиздре.
– Так вы из Пензы или из Жиздры?
– Из Жиздры. А в Пензе пусть черти живут.
– А революцию-то Ленин как совершил?
– Элементарно! Набрал кредитов в Сбере под поручительство Берии и совершил.
– В каком ещё Сбере? Его тогда не было!
– Ошибаетесь, товарищ. А история ошибок не прощает, как говорят у нас в Сызрани.
– И в Жиздре, значит, тоже пусть черти живут?
– Пусть.
– А как это Троцкий из Израиля прилетел, если тогда такого государства ещё не было?
– Как же вы далеки от народа! Может, где-то его и не было, а у нас оно всегда было.
– А на чём он прилетел?
– На иранском беспилотнике.
– Зачем?
– Чтобы Ленину помешать.
– А-а, понимаю. Троцкому нужна была революция во всём мире, а не только в России?
– Ничего вы не понимаете. Политика тут ни при чём. Тут у меня в пьесе жуткая любовная интрига. Троцкий был холериком, а Ленин сангвиником. Но влюблены они были в одну женщину из подсобки, то ли в Ашане, то ли в Леруа Мерлен.
– А что, сто лет назад эти магазины тоже были?
– В истории ничего нового нет, как говорят у нас в Нижнем Тагиле. Но черти там не выживут, даже не надейтесь. В Сызрани ещё кое-как, а там им хвосты быстро накрутят.
– Да чёрт с ними! Интрига-то ваша как разрешилась?
– Проще пареной репы. Он, ну вы понимаете о ком я, повязал Троцкого на проспекте Сахарова и выслал его куда, ну?
– Неужели в Нижний Тагил?
– Правильно. После чего Ленин мог встречаться один, без сопровождения демона революции, с кем угодно и где угодно, даже на Красной площади рядом с Мавзолеем.
– А Крупская как же?
– А та днями просиживала в смартфоне и ничего не замечала.
– Вот что хотите со мной делайте, но ни о каких смартфонах в те времена даже не слыхивали. Но пьесу вашу мы всё равно толкнём, куда надо. Обещаю.
– Не обещайте деве юной, как говорят у нас на Арбате.
– Кстати, а где рукопись? – спросил исторический просветитель. – Вы мне даже не показали её.
– Какую рукопись? – успел вымолвить начинающий драматург и повалился набок. Хорошо, кресло было глубокое.
Помощница просветителя вызвала скорую. Приехали быстро. Пока приводили старого человека в чувство, проверили его портфель. Никакой пьесы там не оказалось. Зато нашли социальную карту москвича и персональное приглашение от «Московского долголетия» в танцевальную группу. По ним и определили, что никакой он не Пантелеймон Будуаров, а просто Пётр Бурлаков.
– Два в одном, – поделился с хозяином кабинета доктор. – И склероз и деменция. Ему же сто лет почти. Но вы не волнуйтесь, мы сами доставим дедушку домой в целости и сохранности».

* * *

Александр Посохов


Явление дедушки Крылова

– Ох, мамочка родная! – это у меня само вырывается, когда я опускаю своё драгоценное тело в горячую ванну. И вот сегодня млею от удовольствия, и вдруг стук в дверь. А санузел у нас совмещённый.
– Но я же предупреждал тебя, что греться полез, – кричу жене через дверь, хотя знаю, что она гулять с собачкой ушла. – Жди теперь, сама виновата.
– Сейчас же выходи! – раздаётся незнакомый мужской голос.
Накидываю впопыхах халат с длинным поясом, открываю дверь и вижу, стоит в проходе на кухню сам величайший Иван Андреевич Крылов.
У меня и так от слишком горячей воды галлюцинации иногда случаются, а тут я совсем чуть не сбрендил и спрашиваю:
– А как это вы без ключа в квартиру вошли?
– Как надо, – загадочно ответил Крылов и, едва помещаясь, уселся на кухонный диванчик. – Угощай давай гостя. От ушицы со стерлядью, лещиком и потрохами я точно не откажусь.
– Помилуйте, Иван Андреевич, какая ещё стерлядь. Минтай жареный вчерашний могу предложить.
– Нет уж уволь, – решительно отказался Крылов. – Не слышал, не пробовал, да ещё блюдо старое. Тем более, что ты не Демьян, а я не Фока. И, кстати, ты-то хоть знаешь, что я не от обжорства умер.
– Обижаете, Иван Андреевич, знаю, конечно. В проруби, читал, искупались, заболели и всё.
– Вот именно, всё. А зачем я к тебе явился, знаешь?
– Понятия не имею.
– Во-первых, я хочу похвалить тебя за две басни, в которых ты меня упоминаешь. В «Дураках» ты главную мою фразу отлично переиначил. И себя дураком показал тоже правильно. А в «Глухаре-баснописце» мне понравилось, что ты меня знаменитым филином назвал.
– Ну, если вам эти басни понравились, то иного признания мне не
надо, – искренне заверил я Крылова. – А на журавлей-издателей мне плевать.
– Во-вторых, ничего не пиши больше, кроме басен. Это мой наказ тебе. Другая литература и раньше не каждому нужна была, а сейчас вообще бесполезна. Некогда о душе думать. А в хороших баснях всяк для себя прок сыщет. Я вон и «сказки», и «комические оперы», и памфлеты, и критические статьи писал, и переводами занимался, и журналы издавал, а прославился лишь как баснописец. Хотя сам я кое-какие свои пьесы очень даже ценю. Да ту же «Подщипу», читал, небось?
– Очень давно, – по правде ответил я. – И то всего лишь первое действие одолел.
– Ладно, прощаю. Ну ты понял, надеюсь, пиши только басни. Проза баснописцу противопоказана. Сатира с юмором и рифма, про остальное забудь.
– Понял, буду стараться.
– И, в-третьих, немедленно удали из интернета вот этот свой бредовый, абсурдный, глупый стишок: «У нас, у гениев, одна погрешность. На вид мы, будто сброд. Иван Крылов имел такую внешность. А я вообще урод». То, что ты о себе такого мнения, ещё куда ни шло, каждому ясно, что шутишь. Я-то тут при чём! Ну вот ты сам посмотри на себя. Халат старый, пояс по полу волочится, ряшка небритая, не подстрижен, на одежду и обувь в прихожей жалко смотреть. И на меня теперь глянь, живая копия с портрета Карла Брюллова. Всё на мне чистенькое, пригожее.
– Извините, Иван Андреевич, это так получилось из-за баек всяких про вашу внешность, – промямлил я в оправдание. – Больше не буду.
– Ладно, бог с тобой, бывает, заносит.
И в это самое время жена с собачкой возвращается с прогулки. А она у нас маленькая, на полтора килограмма всего, и зовут Моська. Я кинулся встречать их, а жена говорит:
– Представляешь, злючка какая, только что у подъезда мужика толстого облаяла.
– Знать она сильна! – послышалось из кухни.
– Кто это? – встревоженно спросила жена. А Моська при этом и ухом не повела.
– Пойдём я тебя познакомлю.
Но, когда мы зашли на кухню, величайшего баснописца уже не было. Как явился, так и исчез, как надо.

* * *

Впервые красную бабочку она увидела утром. Сидела на кухне одна. Солнце только намечало свой путь, то заглядывая, то пропадая сквозь колышущиеся на ветру шторы. Она налила кофе в свою любимую чашку — белый фарфор с серебряной каймой — и устроилась в кресле у окна, намереваясь почитать, пока есть возможность. Пока дети спят.

Приготовилась сделать первый глоток — и замерла. На самом ободке чашки притаилась красная точка, чуть больше спичечной головки.
«Странно, — мелькнуло у неё. — Вчера ничего красного за ужином не было...»
Тонкие пальцы потянулись к точке, чтобы понять, что это, — и вдруг красное пятнышко вздрогнуло, сорвалось с места и, чуть покружив, уселось на кончик её пальца.

Оно пульсировало. Словно это была капелька её крови, только что выступившая из-под кожи — живая, тёплая и неотделимая.

Она медленно поднесла руку к глазам. Бабочка. Совсем крохотная, с крыльями без узора — просто густой, тревожный алый цвет. Таких она не припоминала. Может, просто не замечала раньше, из-за размеров?

Не раздумывая, она встала, распахнула окно настежь и, поднеся палец к проёму, легко сдула нежданную гостью в утренний воздух. Подержала руку на ветру, словно сбрасывая остатки странного ощущения. Затем закрыла створку.

И вскоре забыла — растворила утреннюю странность в плотной, знакомой череде будничных дел.

---

Она долго ворочалась, пытаясь заснуть. Не получилось. Поняв, что проиграла эту битву, она включила ночник, предусмотрительно отвернув его абажур к стене.

Он спал, как всегда — отвернувшись.

Она закрыла глаза, и память сама потянула её назад. Туда, где они не ложились спать допоздна. Где поначалу была жадность, а потом — насыщение и покой в общих объятиях. Он водил пальцами вдоль её позвоночника, легко, почти невесомо, а она прижималась к нему всё плотнее, поднимала голову и ловила его взгляд — долгий, нежный, бездонный. Так он смотрел. Потом нежно целовал в лоб, в веки, в кончик носа, дразня, растягивая момент, пока всё её тело не натягивалось, как струна. И лишь тогда — губы. Тихо. Нежно. Так, что от тишины в комнате начинало глухо стучать в висках.

Она моргнула, сбрасывая образы. Тени на потолке снова стали просто тенями.

Вздохнула и потянулась к выключателю. Взгляд скользнул по ажурной фоторамке в стиле шебби-шик на тумбочке — там они, молодые и беззаботно счастливые, — и она вздрогнула.
По стеклу фоторамки ползли, расходясь и сближаясь, две алые точки. Опять они…
Странно. Она потянулась к телефону, прицелилась и сделала снимок.
«Завтра поищу в интернете», — решила она про себя и щёлкнула выключателем. Свет погас, оставив после себя лишь плотную, беззвучную черноту.

---

Во сне она видела себя — не сегодняшнюю, а молодую и прекрасную. И она была бабочкой. И вокруг неё тоже были бабочки, с такими же алыми крыльями, что придавали коже сказочный, нереально красивый вид, глянцевый и дорогой. И она кружилась, пока не почувствовала, как чья-то рука заслонила от неё солнце, поймала и сжала её, держа за крылья. Она проснулась.

Он тряс её за плечо, торопил с завтраком.

Она выпорхнула из постели согласно долгу и его просьбе. Смотрела, как он ел. Как ели дети, собранные и готовые к школе.

Потом она усаживала детей в машину, проверяя, хорошо ли пристёгнуты. Он стоял чуть поодаль и курил. Как ярко тлела его папироса, словно прогорала в нескольких местах разом. Она присмотрелась и вздрогнула.
Не тление — алое движение. Штук пять-шесть крошечных бабочек облепили его сигарету, без малейшей боязни сгореть.
Он отбросил тлеющий окурок в сторону, она лишь проследила за ним взглядом. Машина поехала, чиркнув по гравийке. Она подняла руку, чтобы помахать на прощание, и тут же опустила. Никто не обернулся.

Она неспешно вошла в дом и взяла телефон. Открыла галерею, нашла вчерашние снимки.
Стекло фоторамки на экране слепило отражённой вспышкой. Она даже разглядела там смутный отпечаток собственного лица, очертания комнаты — всё, как было.
Всё, кроме пары красных созданий.
Бабочек на фото не было.

---

С того момента она стала замечать их повсюду.
Они безбоязненно садились ей на руки, вплетались в волосы, и тогда пряди начинали отливать ядовито-медным цветом. Сначала она пыталась отмахиваться, сгонять их — движения были осторожными, будто она и вправду боялась раздавить хрупкие крылья. Но вскоре поняла: прикосновение не убивало их. Палец проходил сквозь них, не встречая сопротивления, а они исчезали. Чтобы через миг появиться в другом месте — целые и невредимые.

Но появлялись они обязательно.
И самое невыносимое было в том, что их становилось всё больше. Они плодились, как споры плесени, тихо и неумолимо заполняя собой пространство её жизни, вытесняя из него воздух, свет и покой.

---

И она перестала их замечать. Теперь она летала каждую ночь.

В одно воскресное утро она проснулась позже обычного. Воздух в доме казался густым и тяжёлым, как сироп. Она слышала слова мужа и детей, но звучали они глухо, словно из-под толстого стекла. Она не видела их лиц, лишь тепловые пятна — холодное синее свечение. Она испугалась, попробовала сказать: «Мне страшно». Звук собственного голоса был таким чужим, тонким, дребезжащим, что она замолчала. Только смотрела, испуганная.

И он направился к ней. Она рванула навстречу, обрадованная, ждущая помощи и понимания. Но его рука прошла сквозь её плечо.

Она посмотрела на свои руки. Они были прозрачными, как старый шёлк. А сквозь них проступал узор обоев — тот самый, что она когда-то выбирала с такой любовью.

Она подняла взгляд к окну. Улица, деревья, небо — всё было затянуто тончайшей, едва заметной серой плёнкой. И только в этом мире бабочки — теперь уже сотни, тысячи — были по-настоящему живыми, яркими, рельефными. Они летали вокруг неё, касаясь крыльями, и это прикосновение было единственным, что она чувствовала. Оно было похоже на лёгкий электрический разряд. На память о прикосновении.

Она сделала шаг к окну. Не почувствовала под ногами пола. Взмахнула руками — и её подхватил поток воздуха от сквозняка. Она была легче пылинки. Легче воспоминания.

Она уплыла в сероватую дымку за стеклом, и рой алых крыльев закрыл её с головой, приняв в свою бескровную, вечно голодную семью.

Александр Посохов


Заявление российского баснописца

Участковому уполномоченному полиции.
Вчера, 31 декабря 2025 года, я был похищен двумя подозрительными субъектами, сильно похожими на Окуджаву и Шукшина. При этом один постоянно размахивал передо мной острым булатом, а другой показывал здоровенный кулак. Потом они отвезли меня в какую-то забегаловку на Кузнецком мосту и самым наглым образом склонили употребить энное количество спиртного напитка типа «Солнцедар», извлечённого из рюкзака с эмблемой олимпийского Мишки. Когда я поинтересовался у них о цели захвата, они в грубой форме потребовали от меня извинений за публикацию мной статеек «Чёрная зависть» и «Калина-малина», которые я сподобился сочинить вместо басен под влиянием неуёмного желания охаивать всё и вся. При этом Окуджава то и дело швырял мне в лицо виноградные косточки, а Шукшин вообще предложил выбросить меня за борт в районе Северного речного вокзала, будто княжну персидскую.
Но я оказался упрямым автором сатирического жанра и стал доказывать, что мне, как литературному пролетарию, терять нечего и извиняться не за что. Просто я не понял некоторые метафоры из текста песни Булата Окуджавы «Счастливый жребий». Какие такие ещё «чёрные ручьи»! Речь ведь идёт о музыке. А для меня она ни в каком воображении не может казаться чёрными ручьями. Ручьями – ещё куда ни шло, но чёрными – нет. То есть музыку, проливаемую в кровь чёрными ручьями, даже если она из кровавых военных лет, я не воспринимаю. Хоть завалите меня, говорю, совсем своими косточками! Или вот это, добавляю, про текст песни «Полночный троллейбус», какая такая ещё боль, что скворчонком стучала в виске! Кто-нибудь вообще в курсе, как стучит скворчонок, где и зачем? Никто не знает, а, значит, и на метафору такое пернатое сравнение претендовать не может.
А это, говорю Василию Шукшину, что за беспредел такой в «Калине красной»! Я про вашего главного героя больше вас знаю, уж так получилось. Да разве ж мог рецидивист, стреляный воробей, не догадываться, что кто-то из корешей может убить его! Должен был догадаться и спрятаться. Но не спрятался. А почему? Да потому, что не за что было убивать его. Перед другими блатными он ни в чём не провинился. Захотел землю пахать – пусть пашет, захотел с заочницей жить – пусть живёт. За это даже щелбан не ставят. И главарь «воровской малины» палач, что ли? Да его самого «воры в законе», а правильнее просто воры, на куски порвут, если он блатного без одобрения сходки замочит. Воры беспредела на дух не переносят и карают за него сурово. Лажа всё это, говорю, калина-малина! Хоть в колодец меня бросайте.
А они в ответ давай над моими баснями ржать. Особенно над басней «Писатель». Ну ты точно, говорят, сам себя в ней изобразил. Я, конечно, не согласился и заверил, что признаю их величие. А они всё равно ржут. Так и воскликнули на всю забегаловку: тоже ещё Крылов нашёлся! Да, найдёшься, если басен, как басен, почти нет. А, если и появляются, то их никто не печатает. Есть, дескать, в России один великий баснописец и хватит.
А «Солнцедара» на столе аж целая трёхлитровая банка. Поэтому они тоже выпили по стакану. Обалдели, естественно, и вроде как целоваться друг с другом полезли, а сами бац – Окуджава сдирает маску Шукшина с Шукшина, а Шукшин сдирает маску Окуджавы с Окуджавы. И тут только я понял, почему они провоцировали меня и не смеялись, а именно ржали. Оказывается, это были агенты Союза писателей СССР. Если бы они были настоящими персонажами, то они не были бы такими охламонами. Буквально после второго стакана эти бездарные оборотни честно признались, что действовали по заданию своего Первого секретаря. Оказывается, они проверяли меня на то, способен ли я отстаивать свои убеждения и достоин ли быть членом союза. А, главное, можно ли мне доверять создание произведений высокого художественного значения, насыщенных героической борьбой рабочего класса, отражающих мудрость коммунистической партии и отвечающих основному методу советской литературы – социалистическому реализму.
Учитывая изложенное, покорнейше прошу привлечь к ответственности указанных выше субъектов и сообщить руководителям реанимированной писательской организации, что доверять мне ничего нельзя, и пусть они на меня не рассчитывают. Я свободный российский баснописец и сам выбираю творческий метод.
Если я тут как не так выразился, то это потому, что «Солнцедар» их оказался ещё дряннее, чем был пятьдесят лет назад. В смысле, действует до полного помрачения сознания, не то что раньше.
1 января 2026 года.

* * *

Мика приоткрыл дверь и высунул голову наружу. Тишина. Только поскрипывают старые сосны — хонки — переговариваются, кряхтят от мороза. А мороз и вправду разыгрался не на шутку. Снег покрылся настом, стеклянным, режущим.

Мика вспомнил, как в детстве они с ребятами играли с таким снегом. Проломишь снежную корку руками, а потом, словно выпиливая, делаешь фигуру: кто круг, кто квадрат. Мика выламывал сердце, вынимал его аккуратно двумя руками, а затем кидал — и оно разлеталось на десятки ледяных осколков. Дурак был.

Оттого, наверное, и сидит теперь тут, в пустом лесу. Один.

Мика снова прислушался. Ничего. Только этот вечный скрип. Он захлопнул дверь. Тяжёлая дверь щёлкнула щеколдой, отгородив его от ночной стужи и всего, что могло таиться в ней.

Внутри старой охотничьей избушки — низкого, смолистого сруба, который ему выдали как временное жильё, — пахло печным дымом и одиночеством.
Хотя как оно пахнет, одиночество, Мика до недавнего времени и не знал. Пока в один осенний день на телефон не позвонил следователь из Рийхимяки. В тот день Мика Хонканен стал одинок. Из-за пьяного водителя, выехавшего на встречку.
Была и ещё одна причина, о которой он не говорил в палискунте. Его дед, Аато Хонканен, егерь, пропал в этих лесах зимой 1942-го. Поиски ни к чему не привели. Нашли только его пустой рюкзак у Ржавого ручья, недалеко от Топи. Семья считала, что он ушёл к русским или провалился под лёд. Мика никогда не верил в эти истории. Но когда пришёл запрос именно из этого района, он понял — это не случайность. Это шанс. Поставить точку. Или найти ту же точку, что нашёл его дед.

Мика стоял, прислонившись лбом к прохладной древесине двери. Холод остался снаружи, но тоска — нет. Она вошла вместе с ним и разлилась по углам старого сруба. Он оттолкнулся от косяка и подошёл к столу.
На грубо сколоченной доске лежала разобранная винтовка. Рядом — договор с оленеводческим кооперативом, пачка хрустящих евро авансом и помятая карта местности. На карте — три алых креста. Места, где на прошлой неделе волки вырезали оленей. И один синий круг. Там, где три дня назад бесследно исчез лесник Ярмо.

Именно сюда, в этот глухой район у самой границы, прозванный стариками «Русской топью», Мика вызвался сам, едва услышав о заказе. Составить отчёт. Устранить угрозу. Занять голову делом — любым, лишь бы не думать.

Но сейчас, снимая с полки банку дешёвой тушёнки, он уже понимал: никакого чистого отчёта не получится. Потому что сегодня днём он видел следы.

Они тянулись от последнего места бойни и были совершенно чистыми, ясными, как из учебника. Следы большой волчьей стаи. Вот только расстояние между отпечатками лап было невозможным. Чтобы так прыгать, волку нужно было иметь тело размером с лошадь и весить центнеров под три. Но глубина продавленного снега говорила о нормальном для крупного самца весе. Физика не сходилась. Будто звери не бежали, а скользили над снегом, лишь касаясь его.

И ещё: следы вели в чащу и обрывались у старой, обгоревшей сосны. Дальше — чистая, нетронутая поляна. Ни одного отпечатка. Как будто вся стая растворилась в воздухе.

Мика взял нож и консервный ключ. Порядок действий прост: поесть, обдумать, действовать. А потом, возможно, перестать думать вовсе. И просто делать то, зачем он здесь.
Охотиться.

Рассвет только-только начал просачиваться сквозь заиндевевшие стекла, а Мика уже укладывал в рюкзак пачку сухпайка. Сегодня его путь лежал к Топи — месту, где стая отметилась в первый раз. Их жертвой стал медведь.

Годовалого медвежонка-пестуна нашли неделю назад в полукилометре от топи. Вернее, нашли то, что от него осталось. Зверь был не просто убит. Он был разобран. Будто его не резали, а разбирали на части, методично и вдумчиво. Словно это было послание. Жертву не тронули. Не пропало ни грамма мяса. Всё было разбросано по поляне: содранная шкура, вывернутые суставы, а само место бойни источало странный, сладковато-гнилостный запах, от которого даже воронье шарахалось.

Именно эта картина и заставила местных бить тревогу и искать специалиста по нестандартным ситуациям. Обычный волк, даже голодный, так не охотится. А тут — послание. Чёткое и ясное.
Мика ещё раз прокрутил в голове всё, что прочёл в рапорте, каждую мельчайшую деталь. Рассматривая и оценивая её под разными углами. И ни один из этих углов не давал логичного объяснения.

Он прикинул в голове маршрут. До Ржавого ручья — на лыжах. Дальше, к самой Топи, где земля предательски пружинила даже в лютый мороз, — пешком, с предельной осторожностью. Именно там следы и начинались, и обрывались.

Последним в рюкзак лёг компактный топор. На всякий случай.
Мика потуже затянул ремни, взял винтовку и открыл дверь. Утренний воздух, колкий и чистый, ударил в лицо. Он сделал первый шаг навстречу серому зимнему дню.

Лыжи с лёгким, сухим хрустом резали наст, оставляя за собой два параллельных следа. Мика двигался легко, почти бесшумно, несмотря на увесистый рюкзак и винтовку за плечами.

Лес стоял в кристальной, мёртвой тишине. Солнце, поднимаясь над гребнем, превращало иней на ветвях в миллионы ослепительных алмазов. Снег слепил так, что больно было смотреть. Казалось, мир замер в чистейшей, стерильной красоте. Именно эта красота и настораживала.

В таком лесу должен быть звук. Скрип стволов на морозе. Вспархивание рябчика. Далекий стук дятла. Здесь же была вакуумная тишина, будто кто-то выключил всякое проявление жизни. Даже воздух казался густым и неподвижным. Только собственное дыхание Мики, парящее белым облачком, да лёгкий хруст под полозьями нарушали этот гнетущий покой.

Он скользил мимо замёрзших ручьёв, похожих на чёрное стекло, мимо заснеженных валунов — белых курганов, мимо скрюченных коряг, превратившихся в ледяные скульптуры. Всё было прекрасно и в то же время было неправильно.

Он не чувствовал страха. Страх — это для тех, у кого есть что терять. Он чувствовал напряжённое внимание, остроту взгляда, впивающегося в каждую тень между деревьями. Его глаза выискивали хоть что-то, что могло указать на присутствие зверя, хоть что-то, что должно было нарушить эту идеальную картинку. Хоть что-то: сломанную ветку там, где ветру не было хода, пятно на снегу, слишком тёмное для просто тени.

Он приближался к Ржавому ручью. Границе, за которой начиналась Топь. И его собственное безразличие начало давать трещину, уступая место холодной, чистой тревоге, похожей на вкус металла на языке.
Мика узнал это место сразу. Сложно было не узнать. Туша медведя всё ещё лежала там, где её оставили. Мясо было разбросано, как детали сломанной игрушки.

Рядом виднелись свежие следы охотничьих сапог. Кто-то был здесь до него, наткнулся на бойню и, судя по путаным отпечаткам, в ужасе отступил.

Мика методично осмотрел каждый кусок. Достал телефон, сделал несколько снимков для отчёта, который всё больше казался ему бессмысленным. И тут его взгляд зацепился за деталь. Мясо. Оно лежало на лютом морозе неделю, но не имело стеклянной корки замёрзшей плоти. Оно выглядело... свежим. Точнее, не тронутым временем. Как будто с момента расправы прошли не дни, а часы.
Он наклонился и тронул пальцем лоскут шкуры с прилипшим мясом. Оно было ледяным и твёрдым, как камень, но цвет его сбивал с толку — ровный, тёмно-красный, без синевы и восковой белизны глубокой заморозки. Такого не бывает. Физика так не работает.

Мика молча записал наблюдение в ментальный список «необъяснимое». Пока что список состоял из одного пункта. Но этого пункта было достаточно, чтобы заставить пересмотреть своё отношение к этому делу.

Он сделал последний кадр и отошёл от страшной поляны. Теперь — главное. Найти след самого медведя. Тот путь, которым он пришёл сюда, пока не стал жертвой. Возможно, там он найдёт хоть какой-то ключ. Хоть что-то, что имело бы начало и конец, поддавалось бы логике.
Мика закурил. Затягивался жадно, глубже обычного, будто крепкий дым мог прочистить не только лёгкие, но и мысли. Сигарета трещала, быстро таяла, но её едкий вкус хоть как-то отвлекал от сладковатого запаха, что всё ещё висел в воздухе.

Докурив, он двинулся вперёд, пересекая поляну к дальним деревьям. И нашёл. За поваленной сосной, на стволе — длинные, глубокие царапины от когтей. Медведь прыгал отсюда, спасаясь. Прыгал прямо на поляну. Чуть дальше в снегу — один чёткий отпечаток лапы, уже повёрнутый боком, готовый к бою. Больше следов бегства не было.

Мика прошёл дальше, протиснулся сквозь молодую поросль. Ещё метров десять он различал в насте смутные вмятины — возможно, следы. Но они буквально таяли на глазах, растворяясь в однородной белизне по мере удаления от поляны. Конечно, следы могло занести снегом за неделю. Но это было похоже не на занос, а на угасание. Словно зверь, добежав до поляны, там развалился на части. Такое складывалось впечатление.

Он уже собирался повернуть назад, когда его взгляд упал на одно-единственное пятно у самого края поляны, там, где тень от елей ложилась гуще. Он подошёл ближе, присел на корточки, сдув с наста тонкую корочку снега.

И увидел.
Ещё один след. Он лежал поверх медвежьего, вдавливая отпечаток лапы в снег и лёд, будто штамп. Это был чёткий, мощный след волчьей лапы. Но его размер был чудовищным — вдвое больше следа самого крупного лесного волка. А глубина... Он продавил наст на добрых десять сантиметров. Так может продавить только лось или медведь. Но отпечаток был волчий. Чёткий, ясный, не оставляющий сомнений.
Мика знал, что глаза его не подводили. И опыта хватало, чтобы читать лесную книгу без ошибок. Волк такой массы просто не мог существовать. Но след был тут.

Вот она — точка первой стычки. Волк догнал медведя здесь, на краю, попытался схватить. Медведь рванул вперёд — отсюда царапины на дереве.

Рука Мики сама потянулась к телефону. Он сделал несколько снимков: общий план, крупно, с масштабом (положил рядом нож). Для детального изучения. Для отчёта, который уже не будет обычным отчётом. Он нашёл не ключ к разгадке. Он нашёл доказательство того, что разгадка лежит за гранью его понимания.

Мика покружил на месте ещё с полчаса, но ничего больше не нашёл. Сумерки сгущались, мороз начинал щипать щёки уже по-ночному. Пора было возвращаться. Завтра — новый день, новое направление поисков.

Он повернул обратно. И только пройдя полпути до ручья, осознал странность: он не чувствовал усталости. Ни физической, ни той, душевной, что грызла его изнутри все эти месяцы. Было лишь глухое, неумолимое равнодушие, хуже любого страха.

Стемнело, а Мика ещё не добрался до избушки. Он остановился, снова закурил, оперевшись на лыжные палки. Задрав голову, смотрел в небо, что проглядывало сквозь лохматые еловые макушки.

Оно было чёрно-синим, как чернила на бланке коронера. На том самом, где он ставил подпись. «Согласовано». Словно ему нужно было это разрешение — разрешить им быть мёртвыми. Словно его подпись была последним, что их касалось в этом мире.

Как много людей тогда пытались разделить с ним боль, которую он не хотел делить ни с кем. Их слова, их взгляды, их тихие пожатия плеча — всё это было попыткой залезть в ту единственную рану, которая ещё была по-настоящему его. И он ненавидел их за это. И ненавидел себя за эту ненависть.

Он швырнул окурок в снег, где тот с шипением угас. Тишина вокруг была настолько полной, что в ушах начал звучать белый шум — тот самый, что стоял в его голове с того дня. Он тронулся с места, заставляя ноги двигаться. Впереди, в кромешной темноте уже угадывался силуэт избушки. Не дом. Не убежище. Просто следующая точка на карте его одиночества.

И вдруг Мика почувствовал, что темнота вокруг стала гуще, осязаемее. Она стала самостоятельной, живой и дышащей. Из неё выступили тени. Незримым конвоем они двигались параллельно лыжне.

Они не бежали, не крались. Они шли, но их лапы не проваливались в снег. Они шли поверх наста, как призраки, оставляя за собой только лёгкую рябь, будто по снегу прошло невидимое тепло. Держали строй — полумесяц, рога которого были направлены вперёд, словно сгребали его к невидимой цели.

Стая. Мика почувствовал напряжение, наэлектризованность в морозном воздухе. И увидел огни. Десять-пятнадцать пар волчьих глаз. Холодных, ледяных точек, вспыхивающих и пропадающих.

Он замер. Огни тоже застыли. Бежать не было смысла. Убежать от волчьей стаи не способен никто. Время текло, совпадая с ударами взволнованного сердца, но ничего не происходило. Огни мерцали недалеко, но не удалялись и не приближались. Мика двинулся дальше, сопровождаемый призрачным эскортом.

Впереди замаячил силуэт избушки. Непроизвольно Мика ускорился. Напряжение сдавило грудь тисками, дыхание стало рваным, захлёбывающимся первобытным ужасом, нагнетавшимся с каждой секундой. Он прибавил ходу, заработал палками. Включился в игру.

Стая почувствовала сдвиг. Ожила. Полумесяц изменил форму, заострился и начал сжиматься, всё ещё оставляя добыче щель, тот самый крохотный, зловеще реальный шанс.

Мика рванул. Лыжи свистели по насту, палки вонзались в снег. Он не бежал — он убегал. А с флангов, молча и стремительно, уже неслась на него тёмная лавина из глаз и бесчувственных тел, подгоняя, загоняя, направляя прямиком к порогу.

Дверь захлопнулась с глухим, финальным стуком. Мика прислонился к ней спиной, чувствуя, как дрожь от бега сменяется глубокой, рвущейся изнутри дрожью адреналинового спада. Он ждал. Ударов в дверь, скрежета когтей по стене, воя.

Была только тишина. Совершенная, густая, давящая. Она звенела в ушах.

Он сделал шаг вперёд, к заиндевевшему оконцу. Подошёл, растёр стекло рукавицей. Снаружи — чистое лунное сияние на нетронутом снегу. Ни ям, ни борозд. Ни одного отпечатка от лап, которые только что гнали его до самого порога. Как будто стая состояла не из тел, а из одних теней и глаз.

И это было страшнее всего. Но он чувствовал — они не ушли. Они отступили. Оставили его в этой деревянной коробке, зная, что ему некуда бежать.

Он сбросил рюкзак, снял куртку. Руки сами выполняли привычные действия: растопить печь, вскипятить воду в котелке. Ритуал выживания. Но теперь каждый звук — треск полена, шипение воды — отдавался внутри него дрожью.

Он сел за стол, где лежали контракт и пачка денег. Всё это превратилось в бутафорию, в реквизит из другой, уже несуществующей жизни. Он был здесь не по контракту. Его загнали. И теперь держали в клетке.

Он поднял голову. Темнота в углах избы казалась ему плотнее, чем снаружи. В ней что-то шевельнулось. Он резко повернулся. Ничего. Только скрип старых балок.

Это нервы, — сказал себе Мика. Это усталость.

Но в глубине души, там, где жила холодная пустота, прорезалась новая, отчётливая мысль: ему не выйти.

Он попытался записать всё в блокнот, который вёз для отчёта. Вывел: «Мясо не замерзает. Следы — только визуальные. Они не оставляют отпечатков.» Буквы начали расплываться, чернила впитались в бумагу, оставив чистую страницу. Он отложил ручку. Через минуту он взглянул снова. На бумаге, ровным почерком, которого у него не было, было написано: «Второе. Ты здесь, потому что должен быть здесь. Как и он.» Мика смял лист и швырнул в печь. Бумага не загорелась. Она лежала на углях нетронутой, и слова на ней светились тусклым синим светом, пока он не отвернулся.

На следующий день случилась метель. Снег повалил так густо, что мир за окном растворился. Белая муть сожрала силуэты деревьев, небо. Осталось только белое шипение за стеклом и стены, которые вдруг стали тесными, как склеп.

Мика попробовал приоткрыть дверь. Пришлось упереться плечом — снежная куча снаружи сопротивлялась, как живая. Он протиснулся в щель, лицом в ледяную колючую пелену. Видимость — ноль. Отправиться куда-либо было не просто глупо — невозможно.

Мика захлопнул дверь, отряхиваясь. Вернулся к столу. Машинально потянулся к телефону. Нет сети. Радиоприёмник — только шипение, как эхо метели. Интернет, связь, голоса других людей — всё это было отрезано.
Оставался только стук маятника старых настенных часов да вой ветра в трубе.
Ветра ли? На секунду ему показалось, что к бездушному завыванию примешивается многоголосый вой. Не просто шум стихии, а стройный, призывный напев, прорезающий звук метели. Он замер, вслушиваясь. И вой стих. Осталось только шипение снега по крыше. Или ему почудилось?

Метель делала своё дело. Она запечатывала его здесь не на день — на столько, на сколько захочет. А снаружи, в этой белой мгле, ждали они. Мика не видел, но чувствовал их присутствие кожей. Они были здесь. Рядом.

Он сел, глядя на пламя в печи. Осада сменилась карантином. Лес, стая, угроза — всё это было там. А здесь, внутри, остался только он. И его мысли, которые теперь, в полной тишине и изоляции, начинали звучать слишком громко и слишком чётко. В них проскальзывали обрывки того, о чём он не смел думать. То, что он с такой тщательностью запечатывал глубоко, но что продолжало бурлить, не находя выхода.

И Мике скоро стало казаться, что метель воет не снаружи. Она воет у него в голове. И рано или поздно она заметёт последние ориентиры внутри него. А то, что бурлит, найдёт слабое место.
И рванёт.

К вечеру метель не утихала, а, казалось, набрала новую, яростную силу. Мика достал из рюкзака сухпаёк, разогрел на печке. Поужинал механически, почти не ощущая вкуса. Он жевал, глядя перед собой.
Он не планировал задерживаться здесь дольше пары дней. Расследование, отчёт. Всё должно было быть чётко и быстро. Как всегда. Теперь эти планы казались наивными, детскими, как если бы он, готовясь к шторму, взял с собой только зонтик.

Он отложил пустую тарелку. Тиканье часов, вой ветра, его собственное дыхание — всё это сплелось в один назойливый, монотонный гул. Время в избушке текло иначе. Оно не двигалось вперёд. Оно зависло, как снежинка в потоке холодного воздуха, бесконечно кружась на одном месте.
Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Холод обжёг разгорячённую мыслями кожу. А потом пролез глубже. Под кожу, к самым костям, заставив сердце сжаться от внезапной, точечной боли.

Мика медленно отстранился. И поднял взгляд.
Прямо напротив, в самом эпицентре белой ярости метели, стоял огромный чёрный волк. Он стоял в полном вакууме. Ни одна шерстинка не шелохнулась под рвущим ветром. Ни одна снежинка не оседала на его шкуру — она была чёрной дырой, втягиаающей и прикрытой невидимым куполом.

Но главное были глаза. Не светящиеся точки, а глубокие колодцы, в которые Мика проваливался. И в них он увидел не волка. Он увидел себя.

Маленького. Испуганного. Держащего в руках снежное сердце, которое ломалось и разлеталось на десятки осколков. А за спиной у того мальчика — свет фар. Слепящий. Неумолимый. Убивающий.

Это было не воспоминание. Это было признание, вырванное из него и выставленное на всеобщее обозрение этой тварью. Волк не рычал. Он просто показывал. Смотри. Вот кто ты. Вот с чем ты пришёл.
Мика отпрянул от окна и кинулся к двери. Схватил винтовку, распахнул дверь и выскочил наружу.

Метель ударила в лицо. Снег забивал глаза.
— Где ты, тварь?! — закричал он, но ветер тут же унёс слова.

Он услышал вой. Чёткий, протяжный, зовущий. Вскинул винтовку. Крутился на месте, целился в белую пелену. Никого.

Волк исчез. Словно его и не было. Словно это был только образ, посланный метелью.

Мика постоял ещё минуту, пока холод не сковал пальцы. Потом развернулся и зашёл обратно. Захлопнул дверь. Поставил винтовку к стене.

Его ярость кончилась ничем. Он вышел сразиться, а сражаться было не с кем. Только с белым шумом в голове и за окном.

Он посмотрел на винтовку у стены, на контракт. Всё это было для мира, который остался там, за метелью, за горем, за жизнью, которой не стало. Здесь были другие правила. Правила Топи. И он их, наконец, понял.

Он вернулся в избу. В её тепло, с углами, полными теней и шорохов. Он лёг на пол, возле печи, скрючившись, подтянув ноги к груди, как в детстве, ища в этой позе защиты и успокоения. Смотрел на огонь, пока глаза не слиплись под тяжестью сна.

Засыпая, он слышал вой. Или зов. Он уже не мог разобрать. В вой метели вплетался детский смех. Всё кружилось, мешалось, и из этой мешанины всплывал голос жены: «Мика, здесь так темно...» И снова вой, словно зов. Пора.

Мика проснулся от ощущения, что рука его маленькой дочери лежит в его ладони. Он сжал пальцы — там было пусто и холодно.

Он перевернулся на спину, раскинул руки. Свет пробивался сквозь заиндевевшее стекло. Метель почти стихла. В голове была стеклянная, безжалостная ясность. Пора.

Мика поднялся, подошёл к столу. Взял пачку денег. Бумага была прохладной. Он приоткрыл дверцу печи, где тлели последние угли.
Швырнул пачку внутрь.
Огонь вздохнул, ожил, с жадным треском обнял купюры, на миг окрасив стены багровым отсветом.

Мика, не оглядываясь, вышел прочь. Воздух был ледяной и чистый. Снег слепил. На опушке, в тени от деревьев, стояли они. Не прятались. Ждали. Десять-пятнадцать теней с холодными точками глаз.
Мика медленно снял с шеи шерстяной шарф — тот самый, что связала ему жена в первую их зиму. Повесил его на скобу у двери. Последняя связь с тем миром. Залог, что он не вернётся.

Надел лыжи, взял палки и пошёл. К Топи. Туда, откуда всё началось. Он шёл ровно, не оглядываясь на избушку. Снег хрустел под лыжами.

Тени в лесу тронулись с места. Они шли не рядом, а точно впереди и сзади его собственных лыж, как будто всегда были их невидимой частью. Единое целое.

Последнее, что он видел, прежде чем чаща сомкнулась за его спиной — столб дыма из трубы его избушки, тонкий и прямой, как свеча. Его последний след в этом мире. Потом — только белый свет, чёрные стволы и тихий шелест многих лап по снегу, уводящий его вглубь, к месту, где законы людей, боли и времени больше не имели силы. Остался только закон Топи. И он стал его частью.

Она лежала на подушках, укрытая тонким одеялом. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь занавески, мягко ложились на её лицо, словно пытаясь согреть последние мгновения. Дыхание было едва заметным, каждое движение давалось с невероятным трудом.

Он сидел рядом, держа её руку в своей. Её пальцы дрожали, но она старалась не показывать своего страха. Она знала — это конец. Но не хотела, чтобы он видел её слабость.

— Не плачь, — прошептала она так тихо, что он едва расслышал эти слова. — Просто послушай меня...

Каждое дыхание давалось с трудом, но она продолжала говорить, собирая последние силы. Её голос становился всё тише, но в нём звучала удивительная сила.

— Я буду ждать тебя там... где солнце всегда светит, а ветер шепчет ласковые слова. Там, где нет боли и страданий.

Её глаза медленно закрылись, а рука, которую он держал, стала совсем холодной. Он остался сидеть, глядя на её спокойное лицо, на котором застыла улыбка. За окном птицы запели прощальную песню, словно провожая её в последний путь.

Тишина заполнила комнату. Только сердце, которое больше не билось, продолжало жить в его памяти, как последний луч уходящего солнца. И он знал, что никогда не забудет этот момент — последний взгляд, полный любви и умиротворения.

Спросите любого ребёнка:
— Можно ли есть стекло?
— Дядя, ты что, сумасшедший? Люди стекло не едят.

Не поверите, а я до вчерашнего дня был уверен, что едят. А вчера «погуглил» этот вопрос и прочитал, что, оказывается, существует бутафорское стекло. Для фокусников, для театральных постановок и киносъёмок.
А если на ваших глазах человек съел осколки бутылки, то он либо аферист, либо сбежавший из психбольницы пациент. Конечно, есть и другие варианты — например, отвергнутый любовник, решивший прекратить свои хи-хи страдания. Но метод крайне несовершенный и ненадёжный. Больше шансов сигануть с моста или под трамвай.

Итак, я узнал, что если на ваших глазах гражданин ест стекло — это обман. Бутафорским стеклом пораниться невозможно, а на вкус оно даже приятно — как печёный сахар.

В далёком 1978 году мы с товарищем собрали рюкзаки, взяли надувную резиновую лодку и отправились в поход. Оба — студенты третьего курса музыкального училища. Только Федя, так звали моего приятеля, был на несколько лет старше меня и уже отслужил в армии. Демобилизовали его досрочно по причине контузии. Служил он на китайской границе, где произошёл пограничный инцидент. Там он и пострадал.

К сожалению, контузия запустила механизм психических изменений, которые спустя десятилетия сделали моего товарища недееспособным. Но тогда он был вполне нормальным — за исключением некоторых странностей и нездорового блеска в глазах при волнении. Я не обращал на его причуды внимания.

Нашей целью была живописная река Гауя в Латвии. Мы сели на ночной поезд до Риги, приехали рано утром, сдали вещи в камеру хранения, погуляли по Старому городу. Потом вернулись на вокзал и сели на псковский поезд. Через три часа вышли в латвийском городке Гулбене. Там пересели на узкоколейный поезд из двух вагонов до Алуксне.

Был прохладный июльский вечер. Кроме нас в поезде ехала небольшая группа рабочих и две-три старушки. Двери в тамбурах были открыты, ветер гулял по вагонам, красное солнце садилось за лес. Скорость состава — около двадцати километров в час. Через полтора часа прибыли. В окнах мелькнуло озеро — конечная станция.

Дальше предстояла самая трудная часть пути. Нужно было пешком добраться до автовокзала с тяжёлыми рюкзаками и лодкой с вёслами в брезентовом мешке. Три километра пилили с остановками полтора часа.

Стемнело. Пустой автовокзал, закрытый на ночь. Мы уселись на скамейки под навесом. В полшестого утра — первый автобус. Последняя часть пути до посёлка Гауена. Там спустим лодку и поплывём к Балтийскому морю.

Перекусили из своих запасов, надели свитера и штормовки, разлеглись на скамейках. Ни людей, ни машин — только одинокий тусклый фонарь покачивается на ветру: дзинь… дзинь…

Человек в плаще и шляпе появился около половины третьего. Уверенными шагами шёл по улице к автовокзалу. Федя забеспокоился:
— Миша, а это что за тип посреди ночи?
— Человек. На автобус идёт.
— А почему так рано? Где его вещи? И почему ночью в тёмных очках?

Тип и мне не понравился. Сижу, пристально смотрю, что будет дальше. А он прямо ко мне: подошёл, снял очки, ткнул пальцем и, не поздоровавшись, по-русски, с латышским акцентом, спросил:
— Хочешь, я съем стекло?
— Нет, не хочу. Гражданин, вы бы шли отсюда.

Презрительно фыркнув, незнакомец в шляпе обратился к моему приятелю:
— Хочешь, я буду кушать стекло?

У Феди загорелись глаза. Всё необычное его привлекало.
— Да, хочу!
— Фёдор, отстань от него. Не видишь — человек под кайфом, явно нездоров.
— Я здоров! — закричал незнакомец. — И я буду есть стекло!

Далее последовала театральная сцена. Он вынул из кармана плаща бутылку из-под пива и со всей силы шмякнул её об асфальт. Бутылка разлетелась вдребезги. Ветер стих. Мы застыли.

Человек снял шляпу и стал собирать в неё осколки. Потом сгреб горсть, засунул в открытый рот, прожевал и завопил:
— Вода есть? Дай воды запить!

Я подал ему бутылку. Он отпил из горлышка и закричал:
— Я ем стекло! Я ем стекло!

Потом засунул в рот следующую порцию, стряхнул остатки на цемент, надел шляпу — по-барски — и с нашей бутылкой пошёл в ночь, не оборачиваясь, приговаривая, словно заевшая пластинка:
— Я ем стекло… ем… я ем…

22.04.2021

День прошедший люлюкает с ночью,
Подымлю с тишиной перед сном,
Тяжело вздохнул,
Что изменится к лучшему,
Следущим днём...?

Смеха нет...
Горевать по ком-то не станет,
Проживается жизнь,
И Старый рождается год(

Лишь мечтами диванными,
Мысль зазывается,
Рассуждения и цепляния,
Что где-то и в ком...


Нет, не будет такого со мною!
И спокойные мысли разбиваю,
Об мягкотелы мечты!
Царя в голове свергай же Амиго!

Подбодри,тишину разбуди...
А сможешь плюнуть метра на три?
Зайди в новостные страницы.
Сон кипяточком разбавится,
Чтением от В. Маяковского небылиц!

Лера смотрела в чёрный прямоугольник окна. Спать не хотелось — виной тому была уйма выпитого кофе, чей аромат заполнял комнату, обволакивая и согревая. Очередная кружка с тёмным напитком стояла перед ней на подоконнике. Свет не горел, и уют создавал именно этот царственный запах, который одновременно и бодрил. Лера сделала большой глоток, ощутила, как тепло разливается внутри, смачно цокнула языком, чувствуя приятную горечь, и вдруг вздрогнула.

К подъезду подъехало и остановилось такси. Дверь захлопнулась громко, с размахом. Лера мгновенно напряглась, вытянулась в струну и затаила дыхание — словно борзая в стойке, ждущая выстрела и команды хозяина. Одна, две, три минуты… Свет в окне, за которым она следила, так и не загорелся. Она вздохнула и снова уселась на стул, скрестив ноги по-турецки, обхватив ладонями тёплую чашку.

Мгла была полная. «Мгла», — повторила Лера про себя, и слово показалось ей странным, архаичным, слишком книжным. Здесь, за окном, была просто темень. Или чернота.
Она сморщила нос, спустила ноги со стула и подошла вплотную к стеклу. Приложила лоб к холодной поверхности и тут же поморщилась — ничего, кроме густой, непроглядной тьмы. Сложила ладони домиком, приставила их к окну, будто смотрела в подзорную трубу. Не помогло. Лера дыхнула на стекло, провела пальцем по мокрому пятну и прижалась к нему носом, скорчив гримасу.
В голову полезла чепуха. Вот она, прилипла к холодному стеклу, как зритель в музее к «Чёрному квадрату» Малевича. Сейчас её картина — ровно такая же. Тот же чёрный квадрат. Лера тихо хихикнула себе в ладонь. Чернота. Что в картине, что за окном — абсолютно ничего.
Чтобы скрасить томительное ожидание,она вскарабкалась на подоконник. Сидеть было неудобно, холодно и тесно, но нужно же было себя как-то занять. Лера стала тихонько напевать…
И тут в том самом окне вспыхнуло жёлтое пятно света.

Лера вздрогнула, впиваясь взглядом в внезапно возникший прямоугольник. Её рука автоматически потянулась к часам на запястье. В полной темноте её комнаты она нащупала кнопку и нажала — слабая зелёная подсветка циферблата озарила лишь её пальцы и стрелки. Факт зафиксирован.

Она спрыгнула с подоконника, и её палец нащупал в знакомом месте выключатель. Щёлк. Мягкий свет заполнил комнату. Лера подняла руку и наконец взглянула на циферблат. 02:13. Она мысленно повторила цифру, чтобы не забыть, пока идёт к столу.

Стены её комнаты были плотно завешаны фотографиями, распечатками, картами с булавками. Всё было подчинено одной цели: вычислить закономерность. Уловить ритм его жизни. В центре, на самом видном месте, висел чистый лист с кривыми графиков и столбцами цифр, а рядом — лучшая, самая чёткая фотография мужчины. Мужчины её мечты, чей хаос она пыталась превратить в понятную, предсказуемую формулу.

Лера села, открыла потрёпанную тетрадь в чёрной коже. На разлинованной странице, испещрённой сотнями записей, она аккуратно вывела новую метку: «02:13». Только после этого она откинулась на спинку стула и уставилась на столбцы цифр, медленно переводя взгляд со свежей записи на предыдущие. Её лицо стало сосредоточенным, почти учёным. Она искала. Пыталась силой воли и логики разглядеть в этом хаосе скрытый порядок.

Их первая встреча была случайной и обыденной, как удар тележками в узком проходе «Магнита у дома».
«Ой, простите», — пробормотал он, даже не взглянув, ловко обходя её.
А Лера…остолбенела. Не от толчка. От колокольчика, который прозвенел у неё в голове. Этот голос. Этот силуэт в толпе. Всё в ней вдруг пришло в резкий, болезненный фокус. Простое, ясное знание заполнило пустоту: Он. Мой. Настоящий.
Она опомнилась,когда он уже исчезал за поворотом у касс. Не думая, одним движением рванула свою тележку вперёд, расталкивая людей. Но его след простыл.
Лера стояла у стеклянных дверей, сжимая в потных ладонях ручку своей тележки. Внутри бушевала буря из восторга и яростного разочарования. Идиотка! Растерялась! Упустила!
Но уже через секунду её острый, одержимый ум, жадно ухватившись за новую цель, начал выстраивать логическую цепочку. Так, тележки у него не было, обычная корзина. В ней, вспоминай, вспоминай, подначивала себя Лера. Половинка хлеба, сметана, пельмени, вроде всё. О чём это говорит? А это говорит о том, что купил для себя и, вероятнее всего, живёт один. И скорее всего живёт рядом — иначе не взял бы заморозку. И значит, их маршруты ещё пересекутся. Разочарование сменилось холодной, хищной уверенностью. Они ещё встретятся. Обязательно. Теперь она будет готова. Теперь она знает, где искать.

Следующую неделю Лера методично патрулировала «Магнит» в вечерние часы. Слоняться по магазину она не рискнула — слишком приметно. Вместо этого дежурила неподалёку от входа. В просторной тёмной куртке с капюшоном, с сигаретой в тонких пальцах — вроде как ждёт кого-то и задумчиво курит. Но если бы кто присмотрелся, заметил бы: сигарета была бутафорская, слепая, без тлеющего конца. Лера подносила её к губам, а сама пристально всматривалась в лица проходящих мужчин.

И он пришёл. В тот же час, с тем же отсутствующим видом.
Лера, стоявшая у угла рядом с урной, резко метнулась за ним следом в магазин. Дождалась, пока он скроется в молочном отделе, и тогда, опустив голову, двинулась за ним, держа дистанцию в десять шагов.

Он снова взял сметану. Половинку хлеба. На этот раз — курицу и банку оливок. Лера, притворяясь выбирающей йогурт, впитывала каждую мелочь. Её сердце колотилось не от волнения, а от холодной, хищной сосредоточенности.

Он расплатился и вышел. Лера, бросив на ленту первую попавшуюся шоколадку, выскочила следом, едва дождавшись сдачи.

Вечер был сырой, серый. Он шёл не спеша, ритмично покачивая пакетом. Лера шла за ним, сливаясь с пешеходами, используя деревья и углы домов как укрытие. Он свернул в её двор. И тут Лера внутренне сжалась: ей показалось, он направится прямо в её подъезд. Нет — через пару подъездов от её. Дыхание перехватило. Она прижалась к холодной стене ларька, наблюдая, как в подъезде загорается свет: первый этаж, второй… третий. Через минуту в окне, прямо напротив её кухни, вспыхнул жёлтый квадрат.

Всё. Координаты получены. Он был не просто рядом. Он был напротив.

Лера медленно поднялась к себе. Не включая света, подошла к окну. Там, в тёплом прямоугольнике окна, мелькнула его тень. Она улыбнулась в темноте своей комнаты. Теперь игра начиналась по-настоящему. Теперь у неё был адрес.

Лера внимательно осмотрела себя в зеркале. Наряд Снегурочки — белая шубка, сверкающая пайетками, шапочка с помпоном — сидел на ней удивительно хорошо. Идеально. Новый год же на носу, по городу носятся сотни Снегурочек, никто и внимания не обратит. Сначала она хотела надеть костюм Деда Мороза, но голос… У неё был слишком тонкий, девичий голосок. Не дай бог, кто-то задаст вопрос или сунет своего сопливого отпрыска. Рискованно. Она поправила пояс, к которому у бедра был прикреплён узкий, острый кухонный нож в самодельных ножнах из плотной ткани. Прихватив бутылку дешёвого шампанского с наклеенной открыткой, она отправилась на знакомство. Логика была безупречна: костюм позволит позвонить в его квартиру. «Пришла поздравить, согласно заказу». А если дверь откроет не он, если он не один — просто извиниться, сказать, что ошиблась дверью. Безупречно.

Она вышла из своего подъезда в колючий зимний воздух. Сердце колотилось от радостного предвкушения — словно она открывала коробку с долгожданным сюрпризом, смакуя каждый миг. Она вошла в соседний подъезд.

---

В это же время, у себя в квартире, Он стоял перед зеркалом в прихожей, натягивая колючую белую бороду и поправляя шапку Деда Мороза. Костюм сидел мешковато и нелепо, но это было неважно. Важнее было другое. Он потрогал широкий пояс, на котором под тяжёлой красной тканью висел твёрдый, длинный контур охотничьего ножа. Он собирался в гости. К соседке из дома напротив. Той самой, тихой, которая всегда сидит в темноте. Он видел её силуэт в окне. Видел, как она смотрит. Настало время поздравить её с праздником. Лично.

Он глубоко вздохнул, поправил мешок через плечо и уже потянулся к дверной ручке, чтобы выйти, когда… прозвучал резкий, настойчивый звонок в дверь.

Он открыл.

На пороге стояла Снегурочка. С бутылкой в одной руке и застывшей, неестественной улыбкой на лице. Их взгляды встретились на долю секунды — и в них промелькнуло не праздничное веселье, а мгновенное, животное узнавание. Узнавание себе подобного.

Их руки синхронно рванулись к поясам.

У меня есть брат Юра. Мы с ним двойняшки. В детстве он постоянно влезал в неприятные истории: то зацепится за сук дерева – раздерёт штаны, то подерётся с товарищем, то собака его покусает. Однажды он решил начертить циркулем круг и вогнал иглу в ладонь.
Я был другой, более спокойный, так говорили родители. Поэтому они всегда оставляли меня за старшего. Мол, смотри за братом, чтобы никуда не влез.
Самое интересное, что Юрка считался среди мальчишек храбрым и задиристым, а я - тихоней. Зато, когда я перед сном начинал придумывать страшные истории, Юрка прятался с головой под одеяло и кричал: "Мама, Витька опять меня пугает!" Мама, конечно, журила меня, а я смелся. Говорил: «Юрка, а где же твоя смелость!»
Так вот, история, которая случилась с нами, произошла перед самым Рождеством. Родители уехали на рынок за продуктами, а мы с братом остались одни. Надо сказать, что мы рано стали самостоятельными, поэтому родители часто оставляли нас одних, приходилось много работать. Правда, за нами приглядывала соседская бабушка Нюся, так как родные бабушки и дедушки жили в деревне. Придёт баба Нюся, поглядит в окошко – мы мирно играем, покормит и уйдёт со спокойной душой. А потом маме скажет: «Золотые у тебя дети, Раечка!» Мама ответит с улыбкой: «Спасибо, Нюсенька!» - и похвалит нас.
В этот раз мы дурачились. Пили компот, ели вишни и стреляли друг в друга косточками. И надо же такому случиться, моя косточка попала брату прямо в ухо. Конечно, мы оба очень испугались. Я попытался достать злосчастную косточку, но не смог. А тут ещё брякнул, правда, не со зла, что брат может теперь оглохнуть, что придётся резать ухо. Юрка в панике. Стало мне очень жалко брата. Сидим, оба плачем.
А тут вернулись родители. Отец стал ругать меня: «Чем ты думал! Мы на тебя надеялись! А ты…» Я ещё больше в слёзы. Мама стала всех успокаивать. Посмотрела брату в ухо, подумала, а затем достала из волос шпильку, протёрла ваткой и поддев закруглённым концом, вытащила косточку. Все облегчённо выдохнули. Я, обнимая брата, твердил, что больше никогда стреляться косточками не буду. Мама улыбнулась и, перекрестившись, сказала, что произошло рождественское чудо.
С тех пор прошло много лет, мама и папа ушли в мир иной, царствие им небесное. Каждый раз, возвращаясь к этой истории, я всегда думаю, что кто-то же подсказал маме эту идею. Чудеса они рядом с нами.

Говорят, что Деда Мороза и Снегурочки не бывает. А вот и неправда! Волшебная история, о которой я вам расскажу, произошла в рождественский сочельник. Три дня перед этим страшно выла метель, снега намело по колено. Из дома было не выйти. Сугробы возвышались над головой, словно снежные горы. Отец расчистил дорожку в сад, где росла очень красивая, пушистая ель. Под Новый год мы всей семьёй всегда её наряжали: вешали яркие игрушки, бусы, фонарики. Отец ставил лестницу и украшал макушку рождественской звездой, а когда приходили гости, все зажигали бенгальские огни, веселились, водили вокруг ёлочки хоровод и пели песни. Так было и на этот раз.
Я и старшая сестра Алька ждали этот день с нетерпением. Всё было как в сказке, а ещё на утро под ёлочкой нас ожидали подарки. Правда, Алька утверждала, что Деда Мороза и Снегурочки не бывает, что всё это выдумки взрослых.
- Вечно они что-нибудь сочиняют, считая, что дети глупые, - утверждала она, хитро прищурив глазки.
Конечно, я Альке не верил, потому как каждый год писал Дедушке Морозу письмо, и он всегда исполнял мои желания. Очень жаль, что Алька с возрастом становилась всё вреднее и вреднее. Я думаю, это от её девчачьего характера.
Ближе к полуночи нас уложили. Алька уснула сразу, а мне спать совсем не хотелось. В окно светил ясный месяц, на небе горели звёзды, пахло мандаринами и хвоей. Вдруг воцарилась сказочная тишина. Я чётко слышал, как часы пробили полночь. Блестящая снежная дорожка, сверкающая радужными огоньками, звала меня в сад. Натянув на себя штаны, свитер и шапку, я незаметно прошмыгнул к двери и вышел во двор. На нашей садовой ёлке сияла рождественская звезда. Она излучала радость и тепло, я совершенно не чувствовал холода, словно кто-то очень родной и близкий обнял меня и согрел своим дыханием. Заворожённый её красотой, я стоял и смотрел на неё, вытаращив глаза. Придя в себя, я побежал в дом и рассказал об увиденном родителям. Сначала они отругали меня за то, что я не сплю, но всё же решили проверить. Когда мы подошли к ёлочке, звезда уже улетала. Она весело улыбалась, подмигивая мне. Под ёлкой стояли подарки, а на снегу лежала варежка Дедушки Мороза. Видно, он её обронил, когда оставлял подарки. Пусть теперь Алька завидует мне, потому как я точно знаю: «Чудеса бывают!».

Музыка,- возвещает...
Предвкушение сцен,
Драматичен театр,
Драматичен сюжет...
Начинаешь спектакль,
Молчалив монолог,
Делает мужская грудь:
Радостный вздох,
Тебе светят софиты,
Жизнь,- кипящий поток
Освещение,сцена! Твой монолог..
Взмах руки,изменение:
Чувства...взгляды и жест,
Загадка в желаниях джин-алладин,
В исполнение,что-то есть...
Образ взывает навеян сюжет,
То бросаешь... дразнишь,
Я поверил,сцена тебе.
Привлекаешь и любишь,
И закружат пески,
Жарким взглядом играешь,
Проверяешь ли ты?
Создаётся,-иллюзия работа твоя!
Ты сверкаешь софитом,
Ярок свет,ослепляет глаза.
Эта сказка в минутах,
Пролетела как миг:
Неужели итог,неужели старик...
Не светите больше софиты!
Утро пробудит чувств фатализм,
Постановочный бред... ,
Без тебя моя жизнь.
Не мне ты играла,
Не мне ты только врала,
В зале свет зажёгся,
Рядом место пустое,
без тебя,без тебя.
И торопится зритель,
Побыстрее сбежать,
Спектакль окончен... ,
Мне проще стало все осознать.
Сброшены маски,
Теперь сцена темна,
Тебя нет в моей жизни...
Сейчас жизнь пуста.
Шум в партере затих,
Не спешу я уйти,
Осознание приходит,
Мне другова пути...
И прощаюсь со сценой,
Подвожу я итог,
Засыпай драмтеатр,
Прозвенел мой звонок!
Разрываю билеты,
Одному уходить... ,
Меня выдумала сцена?
Я поверил что жил?
Отражением смотрит она,
Выгоняешь?Встаю ухожу...
С пятого места и шестого в ряду.
Не нужен больше тебе?
Хорошо,Я другую сцену найду!

Хорошо сегодня — светло и безветренно.

Иду по дорожке через дворы, вдруг слышу короткие звуки простуженной флейты — снегирь.

Начинаю всматриваться в кроны и нахожу чудного виновника. Он на высоком клене. Склюнул кленовое зернышко (так вот почему несколько схожи цвет его грудки и осенних кленовых листьев:-), а маленькая золотистая лопасть ронином полетала вниз.

Теперь, лишенная драгоценного грузика — очень легкая, почти безвесная, она вращается мелко-мелко (шаг воздушной резьбы совсем другой) и опускается замечательно долго. А потом еще одна. И еще.

Не так и давно в одной деревушке подросли две девочки Настенька да Полюшка. Были они сестричками, только не родными, а двоюродными. Настенька была младшая, крикливая, командовать всеми любила, а работать сама не любила. Сядет на лавку, семечки лузгает да пальчиком всем показывает, кому что делать следует. А не послушают, как топнет ногой, как притопнет другой, куры и те в обморок падали! Не смели перечить ей, себе дороже, коль свяжешься.

Старшая сестрица Полюшка другая по нраву была: больше руками делает да помалкивает. Не боялась она Настеньки, все лаской хотела ее на ум наставить, добрым словом отогреть. Да где там!
С утра пораньше еще петухи кукарекнуть не успели, а Настенька по двору их уже гоняет, кричит - звенья в оконцах лопаются! Батюшку с матушкой во всем уму - разуму учит да поправляет, те только кивают да поддакивают, чтоб дитя любимое не огорчить.

Полюшка с утра матушке поможет, батюшке в поле картохи с молочком отнесет, по двору управится и давай песню ласковую петь. А через забор уж голова Настены:
- Не такие песни поешь! Мухи дохнут от твоего нытья! Вот как надо!
И давай песню горланить, а петь она отродясь не умела. Ей с малых лет несли быстрее кто конфетку, кто ватрушку, лишь бы рот занят был. Настеньке же казалось, ценят ее за талант да одаривают, так что в следующий раз она еще громче визжала, чем напрягала местных поросят.

Так бы и жили дальше, если бы не приехал в их деревушку барин Кубович. Он всем в округе так и сказал: "Я - Кубович!" Приехал он с Поля Чудес новые чудеса посмотреть. Да вот и увидел Настеньку да Полюшку. "Спойте мне, девицы красные" - попросил он их. Полюшка запела свою любимую "Оренбургский пуховый платок", Кубович прослезился и подарил ей приз - "Малахитовую шкатулку" с надписью "Привет, скоро буду. Андрей". И появилась у Полюшки мечта-петь песни для Андрея под наигрыши гармошки.

Настенька видит - барин богатый, усатый, решила случая не упускать. Отказалась петь, только плясала три дня и три ночи. У Кубовича все ответы закончились на свой же вопрос : "Что с девкой?" Подарил он ей туфельку хрустальную, чтоб ставила она в нее свой сотовый телефон на зарядку. И ничего не сказал.

А у Настеньки глаза разгорелись, вспомнила она историю Золушки и поняла, что ждет ее вскоре встреча с принцем заморским! А ждать девка не привыкла, вскочила она верхом на Сивку в бурках и отправилась сама искать принца со второй такой туфелькой! Нашла или нет, про то неведомо.Только поговаривали, хочет Настенька вернуться в родимое гнездышко, да стыдно отцу - матери в глаза смотреть. Видно, не по нраву беглянке пришлась чужая сторонушка.

А у Полюшки мечта сбылась - добрый молодец Андрей с другом Семой приехали. Сидят они теперь вместе на крылечке да песни под гармошку людям поют. На родной сторонке они далеко слышны. Так - то!