Прозаические миниатюры

Меня накрыло чувство нереальности происходящего, когда я увидел девушку с необычайно выразительными, живыми и такими трогательными глазами, что мне захотелось обнять ее. Где-то в отголосках памяти возник эффект дежавю. Казалось, что я знаю ее уже давно. Как будто мы были с ней очень близки в моей прошлой жизни. Влекомый этим порывом, я сделал шаг навстречу своей первой и единственной любви...
Мы с ней познакомились поближе и нашли общий язык во всем. Я был так счастлив, как никогда раньше!
Через полгода мы поженились. А через два года у нас родился первый ребенок...
Я не помню, когда именно это началось. Скорее всего, чувство ненависти к моей возлюбленной копилось постепенно. Сначала это была легкая неприязнь и сиюминутная, маленькая обида на незначительные замечания с ее стороны в мой адрес. Я пытался обратить все в шутку, но однажды она на полном серьезе повысила на меня голос из-за того, что я осмелился сесть в рабочей одежде на светлое и чистое покрывало...
А однажды мы чуть не подрались из-за того, что мне не понравилось, как она легкомысленно шутила с нашим соседом...
Мы ругались, но потом снова мирились. Потому что были очень сильно привязаны друг к другу. К тому же она была беременна вторым ребенком...
Но с годами я чувствовал, что моя ненависть к ней возрастает с удвоенной силой, которую я старался притупить уже не любовью, а вынужденным равнодушием. Не знаю почему так сложилось. Может быть, потому что ее вечные придирки и высмеивание всех моих достоинств и недостатков постоянно действовали мне на нервы. А может быть, потому что мне приелось ее вечное нахождение рядом и раздражало меня до ужаса? Нет, мне кажется, это все из-за того, что она потолстела и наша интимная жизнь стала очень эпизодической.
И так шло время... Я не заметил, как поседел, да и она не стала выглядеть моложе. Я был несчастлив очень долго, возможно, целые годы...
Я помышлял о разводе, но, как оказалось, с гражданско-юридической точки зрения – это такое сложное и убыточное во всех смыслах организационное мероприятие, что проще терпеть свою супругу дальше...
И вот однажды я решился на ЭТО!
Я просто вышел из дома и отправился на мост через реку. Был жаркий летний вечер. Солнце медленно опускалось и переливалось на воде оранжевыми улыбками-искрами. Как можно было, глядя на эту красоту, помышлять о чём-то плохом? Но я давно всё решил. Это было моё осознанное действие.
Никто даже не заметил, как я перелез через ограду моста и прыгнул в воду.
Что было дальше я плохо помню... Кажется, я слишком долго находился под водой. А затем меня вытянула на поверхность какая-то сила... Это было очень странно, ведь, я совсем не умел плавать. Хотя, мне было уже все равно.
Сам не свой, словно привидение, я устало побрел по набережной, не чувствуя практически ничего.
Прохожие, похоже, вовсе не замечали меня, убитого горем. Казалось, что я просто умер, но через некоторое время вдруг остановился.

Меня накрыло чувство нереальности происходящего, когда я увидел девушку с необычайно выразительными, живыми и такими трогательными глазами, что мне захотелось обнять ее. Где-то в отголосках памяти возник эффект дежавю. Казалось, что я знаю ее уже давно. Как будто мы были с ней очень близки в моей прошлой жизни. Влекомый этим порывом, я сделал шаг навстречу своей первой и единственной любви...

Даже не знаю, как вам объяснить, но меня не покидают весьма необычные ассоциации.
Я уверен, что вы задумывались о смерти... Да, обычно в тех или иных ситуация. Например, во время печальных известий, траурных процессий, свидетелями которых вы становились так или иначе.
Вы знаете, я вас прекрасно понимаю... Но вот поймёте ли вы меня. Даже не знаю, как это объяснить. Но в моем сознании постоянно возникают весьма прискорбные и мрачные представления. Причем, в самых обычных местах, средь бела дня, без особо веских причин.
Как бы вам лучше растолковать... Видите ли, я вижу – тень смерти, чувствую похоронную атмосферу и страх покойников даже там, где нет ничего подобного. Вот, например, выхожу я во двор... На дворе прекрасный месяц май, слегка капает дождик, вдалеке слышатся первые раскаты грома, цветет сирень, ее медовый запах врезает в ноздри и тут...
Я чувствую смерть... Словно, сирень – это какие-то похоронные цветы, аромат ее слишком приторный, специально, чтобы перебить трупный запах. Грозовые тучи окрашивают всё вокруг в черные тона. Мне кажется, что я нахожусь не возле сирени во дворе, а где-то в траурном зале...
Гром вдалеке напоминает мне о траурном барабане...
Да, я всё прекрасно понимаю! Это звучит абсурдно, и вы сейчас крутите пальцем у виска. Но вся беда в том, что я ничего не могу поделать с собой.
Даже когда я гуляю по городу и нахожусь в толпе – мрачные аналогии преследуют меня и здесь. Любое собрание людей – это не что иное, как сборище перед похоронами. Все их лица такие суровые, недовольные, мрачные и серьезные... Мне кажется, это неспроста. Видимо, они все идут с похорон, либо на похороны. Очень редко кто улыбается и смеется на улице, только дети и молодые люди, но их смех – это защитная реакция. Они справляются со своим страхом именно таким образом.
В пасмурную погоду воздух особенно пропитан трауром. Во время дождя сами ангелы плачут на небесах. Ночь и темнота – это звездный час для смерти и загробных ассоциаций. Мне кажется, что души выползают из каждого угла и незаметно пялятся во все глаза на то, что происходит вокруг после них...
Вы думаете дневной, солнечный свет спасает меня? Нисколько. Все траурные мероприятия совершаются как раз таки при свете дня, поэтому я не переношу день еще больше, чем ночь. Особенно, солнечный яркий день! Чем ярче светит солнце, тем более мрачными становятся мои мысли о покойниках. О тех, кто уже никогда не увидит этот свет...
Вы знаете, я пытался найти спасение в девушке, с которой однажды повстречался... Но, увы, у нас ничего не получилось.
Видите ли, в один прекрасный день, когда наше знакомство дошло до того самого момента сближения, моя девушка накрасилась чересчур ярко и пугающе! В самом деле, ее чернявая тушь под глазами и бледное, напомаженное лицо куклы вызвали во мне неимоверное отвращение! Мне сразу пришли на ум ассоциации с похоронами и смертью! Я просто подумал тогда, что она – покойница, которая встала из гроба, чтобы напоследок провести со мной хорошенько время. Мое влечение к ней просто сошло на нет!
Она так и не поняла тогда, почему мы расстались... Но разве мог я рассказать ей всю правду?
Мрачные мысли не покидают меня никогда. Я часто вижу сны, связанные с похоронами. Это особенно пугающие и ужасно волнительные видения. Траурные, черные залы со слабым освещением. Уродливые и загримированные покойники с застывшими гримасами в открытых гробах, напудренные до отвратительной белизны и ярко контрастирующие на фоне траурных ленточек. Темные комнаты, куда нельзя заходить. Лица самой смерти, на которые нельзя смотреть. Огромные кладбища, простирающиеся на сотни километров с улицами, домами и траурными магазинами. Крематории с плавильными печами, обугленные тела и черные мумии.
Я просыпаюсь посреди ночи и долго еще не могу уснуть.
Но утром я иду на работу... В морг...
Да, я забыл упомянуть, что работаю похоронным визажистом и готовлю покойников к похоронам. Работа кропотливая и очень ответственная, следует заметить. В особо сложных случаях я задерживаюсь до темноты на работе, но это – ничего страшного! Я совсем не испытываю к своим "клиентам" никакого отвращения. Когда я вижу настоящего покойника, то просто думаю, что это какой-то манекен... Да, бывает, что от него плохо пахнет или он лежит передо мной не в самом эстетичном виде, но я не придаю этому большого значения. Я словно смотрю – сквозь них, не подмечая абсолютно никаких особенностей. Могу спокойно пить кофе и есть пончики прямо во время самой работы, ведь я не заостряю пристальное внимание на реальности. Мои мысли где-то далеко в это время... Я легко абстрагируюсь и думаю про что-то другое... Например, про сирень, цветущую под окном. Про толпу людей, снующую по городу, про то, как смеются дети. А еще я вспоминаю свою неудачную любовь и свидание. Как все таки была красива моя пассия тогда! Ммм... Черные глаза, белая кожа...
Даже не знаю, как вам объяснить, но меня просто не покидают весьма необычные ассоциации.

Должен празнаться вам, что я с детства был очень впечатлительным ребенком, склонным к проявлению неподдельного сострадания.
Не помню точно, с чего все началось. Возможно, с мертвого домашнего попугайчика или моего старого песика, который мучался в свои последние дни... Я прекрасно помню, что в те моменты ко мне подступало это навязчивое чувство, оно накрывало меня параличом и, как будто душило всего изнутри. Жизнь, казалось, останавливалась вокруг. Я чувствовал боль, страдание, страх и словно сам не свой медленно умирал наяву в самых мрачных и потаенных углах сознания.
С тех пор никаких домашних питомцев я не держу у себя уже много лет. Мне достаточно увидеть мертвую птицу где-нибудь во время прогулки по парку, чтобы это снова началось со мной. То всеобъемлющее чувство страдания и грусти, печали и уныния, которые, как ничто другое, захватывают все мое существо. И я уже не могу ни о чем думать другом и не в состоянии ничему радоваться.
Я долго не понимал, что со мной не так... Но ЭТО преследует меня на протяжении всей жизни.
До сих пор помню некоторые газетные статьи и страшные фотографии давно минувших лет, где в подробностях рассказывалось о жестоких убийствах. Случайно прочитав такое и мельком взглянув на фото жертвы, я уже понимал, что не смогу спокойно спать и бодрствовать в течение нескольких недель. Я ставил себя на место того, с кем произошла трагедия и переживал все на своей шкуре до такой степени, что испытывал фантомные боли и впадал в глубокую депрессию, хотя внешне, выглядел вполне здоровым и способным заниматься ежедневной и скучной рутиной.
Я никому никогда не рассказывал о своих переживаниях. А зачем? Люди все равно не способны испытать и сотой части тех душевных мучений, что выпали на мою долю.
С годами жизнь моя стала превращаться в беспросветный кошмар, особенно, когда стали заболевать и уходить из жизни мои пожилые родственники... Я чувствовал, что меня везут на кладбище в гробу и закапывают в беспросветную тьму навечно, откуда я уже никогда не смогу выбраться. А по ночам они начинали приходить ко мне, чтобы поведать о своих страданиях, излить передо мной душу, потому что знали – я умею слушать, как никто другой, я умею по-настоящему соболезновать, пропуская через себя десятки и сотни болей, трагические судьбы всех близких и далеких, родных и чужих людей. Они словно сливаются во мне в один бесконечный поток леденящей душу тревоги, неизбежности и околосмертных терзаний. Это сложно себе вообразить. Но это действительно так, и я много лет живу с этим.
Я стараюсь пореже выходить на улицу, не смотреть телевизор, не читать хроники страшных новостей... Иначе мое сознание долго пребывает в подвешенном состоянии на волоске от самой смерти.
Совсем недавно, кстати, я случайно выхватил взглядом последствия чудовищной аварии... Водитель погиб, а мне теперь кажется, что огромная масса мятого металла давит на меня и отрезает всякие пути к спасению. Это так жутко и невыносимо, что я забываю обо всем на свете...
Я забываю о своих проблемах, о неоплаченных счетах, о том, что у меня нет близких и родных, о том, что я уже год, как нигде не работаю, живя весьма экономно, если не сказать – бедно. И когда закончатся мои последние сбережения, а это произойдет на следующей неделе, то я спокойно пойду подметать улицы в соседний парк через дорогу, чтобы не умереть от голода. Но это все – полная ерунда. Мне вообще кажется, что это и не со мной происходит вовсе...
Недавно я случайно чуть не отрезал себе палец большим ножом по неосторожности, но что самое интересное, понял это только по заляпанной кровью колбасе.
Все мои проблемы – словно меня не касаются, да и по сравнению с вашими бедами они кажутся такими ничтожными, практически незаметными и самое главное – неощутимыми.
Я больше переживаю за вас. Если вдруг с вами случилась какая-то беда, то вы дайте мне обязательно знать и будьте уверены в том, что я вам – искренне сочувствую...

Познакомьтесь, это гранитный камень, весом в 217 тонн, под именем «Старый Швед».
Его высота 4,5 , а объем - 19,7 метров.
Нашли его 15 сентября 1999 года в реке Эльба. Он иммигрировал 400.000 лет назад, во время ледникового периода, из провинции Смоланд, в Швеции.
Шестого июня 2000 года Старому Шведу, после стольких лет ожидания, наконец-то дали немецкое гражданство.

Вдали чернели скалы, острые, словно бритвы, — казалось, что они цепляют и режут облака в клочья, и те перебираются через скалистый гребень уже невесомыми и потерявшими силу. Морские волны накатывали на берег тихо, почти не тревожа песок. Во всём чувствовались умиротворённость и нега. Солнечные блики дрожали на воде, белыми пузырями шуршала морская пена.
Никос сидел на берегу и смотрел вдаль, туда, где небо соединялось с морем. Глаза болели от напряжения, с которым он вглядывался в горизонт. Ждал. Отец уплыл рано утром, обещал вернуться к полудню, но пока горизонт был чист. Проклятая бухта — она была хорошим домом, тихим, спокойным, острые горы защищали от штормов, — но рыбы в прибрежных водах не было. Приходилось уплывать подальше от берега, туда, где течение было непредсказуемым. Никос мечтал быстрее вырасти, чтобы ходить в море вместе с отцом, а пока ему оставалось просто сидеть и ждать. Но вот вдали белой чайкой заплясал парус. Он выдохнул. «Спасибо тебе, Таласса». Никос встал и замахал руками, показывая отцу, что он тут, и больше не садился: бродил по берегу, поднимая ракушки и кидая их подальше в воду, пока острый нос лодки не воткнулся в прибрежный песок.

Отец бросил Никосу конец верёвки, спрыгнул в воду, и они вместе вытащили лодку на берег. Улов оказался скудным: всего пара некрупных окуней, несколько кефалей и мелочь, которую в лучшее время просто швырнули бы чайкам. Отец раскурил трубку и устало опустился на песок, а Никос, схватив нож, принялся чистить рыбу тут же, на берегу.

Одного из окуней неестественно раздуло. Он потрогал его пальцем, затем воткнул нож в серебристое рыбье брюхо, из которого вместе с рубиновыми потрохами на песок вывалилось что-то круглое и безобразное. Мелкая рыбёшка, которую ещё не успели переварить. Чёрная, глянцевая, с огромными выпученными глазами без век. И они смотрели на него — осмысленно, с усталостью умирающего.

— Уродец, — бросил отец. — Выкинь чайкам.

Но Никос увидел в чёрных рыбьих глазах мольбу. Он вытащил скользкое тельце из рыбьих кишок, вошёл в воду и опустил ладони. Рыбёшка всплыла, покачиваясь в такт волнам, а затем, чиркнув чёрным плавником, скрылась из виду.

— Живи, уродец, — прошептал он.

───

Прошло три дня. Никос снова ждал отца на берегу. Тот отправился ещё затемно — сказал, что рыба ушла за восточный риф и надо успеть до штиля. Горизонт был пуст, и Никос, развлекал себя выводя на мокром песке узоры. Чаще всего это были корабли, несущиеся под полными парусами; затем их сменяли диковинные рыбы с фонтанами воды, бьющими из спин. Но и это занятие вскоре наскучило. Он поднялся размять затёкшие ноги и пошёл вдоль кромки воды, подбирая плоские камешки, чтобы попускать «блинчики». Первый камень чиркнул по воде три раза и утонул. Никос нагнулся за вторым и застыл.

Почти у самых его ног в воде покачивалась рыба. Чёрная, как ночь, размером с локоть. Никос ни за что не признал бы в ней ту полудохлую рыбёшку, если бы не её глаза. Эти глаза пялились на него не мигая.

Он попятился и чуть не уронил камень.

— Ты? — голос сорвался.

Рыба продолжала смотреть на него, не пытаясь уплыть, слегка перебирая плавниками.

А потом заговорила, при этом рыбий рот даже не шевелился. Слова звучали прямо в голове Никоса.

— Ты спас меня. Вернул меня морю. Я благодарю. Исполню твоё желание. Одно. Подумай и попроси.

Мысли его путались. Он смотрел, как вода чернела вокруг странной рыбы. Ему даже показалось, что стало холоднее.

— Хочу, чтобы отец поскорее вернулся и с хорошим уловом, — выпалил он.

Чёрная рыба качнулась в воде, и Никосу почудилось, что её выпуклые глаза на миг прикрыла тонкая перепонка — моргнула в знак согласия.

— Будет.

Рыба ударила хвостом, окатив его холодными брызгами, и пропала, уйдя на глубину. А он остался стоять, сжимая гладкое тело блинного камня.

Когда на горизонте заплясал белый парус отцовской лодки, Никос всё ещё продолжал стоять на том самом месте, где закончился его разговор со странной рыбой. Лодка подошла ближе, и он увидел, что она сидит в воде низко. Тяжело. Отец махал ему руками и улыбался.

Будет.

Рыба сдержала слово.

───

Снова прошло три дня, а может, больше. Никос не считал. Все дни в бухте текли одинаково, как песок сквозь пальцы.

От большого улова почти ничего не осталось: что на базар свезли, а что съели. Он давно так не наедался. И отец снова засобирался в море. Ушёл, когда на морской глади ещё красовалась луна. Лодка уплывала по серебристому лунному пути и таяла, таяла, пока не слилась с горизонтом.

К полудню небо за скалами сделалось серым, затем сизым, потом чугунным. Натиск ветра и грозовых туч стал столь стремительным, что горы перестали с ними справляться. Вслед за тучами ворвался ветер, вздыбливая песок и заставляя воду бурлить. Бухта, всегда такая тихая, спавшая в объятиях скал, проснулась и оскалилась. Волны вгрызались в берег, выхватывали песок кусками и уносили с собой. Горизонт пропал, размытый дождём. Никос накинул отцовскую робу с капюшоном из промасленной парусины, взял фонарь, чтобы отцу было видно куда плыть, свистнул пса и заспешил к морю..

Он стоял на берегу и смотрел вдаль, туда, где между небом и водой шла самая ожесточённая битва. Сверкали молнии, окрашивая темноту огненно-золотым пламенем.

— Ну же, Таласса, ну пожалуйста... — шептал он разбитыми от соли губами, вглядываясь в горизонт.

Но тот молчал. Никос поднял фонарь повыше, но на таком ветру огонёк плясал и бился, почти не давая света, судорожно цепляясь за фитиль в надежде выжить.

И вдруг, на какой-то короткий миг, Никос увидел, как недалеко от берега бурление воды прекратилось. И из черноты поднялась она.

Рыба выросла. Её чёрная спина поднялась над водой, как перевёрнутая лодка. Выпученные глаза без век вперились в Никоса. Пёс за его спиной заскулил и поджал хвост.

— Верни его, я прошу! Верни отца! — закричал Никос. — Верни! Ну пожалуйста!

Рыба молчала. Страшные глаза смотрели мимо него, на что-то, за его спиной.

— Нет... — выдохнул он. — Ты же... нет, только не...

— Голодна. Тёплая кровь.

— Это же пёс... он отцовский... он...

— Ты просил. Я даю. Ты даёшь. Плата.

Никос посмотрел на собаку. Старая, тощая, с седыми подпалинами на морде. Она тряслась от страха, но не убегала, стараясь исполнить свой долг — защитить.

Никос хотел сказать «нет». Но горизонт был пуст. Он закрыл глаза, и соль из глаз обожгла веки.

Он подозвал собаку. Она послушно подошла. Никос поднял её на руки, вошёл с ней в бурлящую воду, разжал руки и зажмурился.

Он слышал, как шторм начал стихать. Как волны успокаиваются. Как светлеет небосвод.

А потом на горизонте, в просвете между тучами, заплясал рваный белый лоскут.

Лодка вошла в бухту. По её ходу Никос понял, что ею никто не управляет. Парус, нещадно потрёпанный ветром, висел, словно перебитое крыло. Наконец она приблизилась настолько, что он смог разглядеть: внутри, в ледяной воде, лежит отец.
Никос со всей силой, на какую был способен, налёг на борт и вытолкал лодку на берег. Затем выволок отца на песок. Тот дышал часто и со свистом.

— Выгреб... — прохрипел отец и отключился.

Никос взвалил его на себя и медленно побрёл к дому. Никогда ещё дорога не была такой длинной.

Дома он уложил отца на лежанку, накрыл всем, что нашлось. Но того всё равно знобило, бил сильный жар. К утру стало хуже. Кашель сотрясал грудь, лоб покрылся испариной. Отец то проваливался в забытьё, то метался по кровати и звал. Ту, которую Никос не знал, — она оставила их, когда он ещё лежал в люльке, сжимая в кулачке гладкую ракушку. Маму.

Он не спал. Менял тряпки на лбу отца, поил водой, обтирал разгорячённое тело. Но жар выжигал жизнь.

Никос вышел из дома. Луна висела высоко, серебрила воду. Рыба уже ждала его. Она возвышалась у берега, словно скала. Чёрная, блестящая.

— Отец умирает, — тихо сказал Никос.

В ответ — тишина. Рыба не издала ни звука. Ждала.

— Сделай так, чтобы он выжил. Но у меня ничего нет. Но... я отдам. Я обещаю.

— Ты просишь жизнь. Я дам. Но и возьму. Ты отдашь.

— Согласен. Только спаси.

Рыба больше ничего не сказала, просто медленно опустилась на дно. Но Никосу показалось, что в чёрной воде ещё какое-то время горели красным огнём два огромных глаза.

Он отвернулся от моря и побрёл к дому — тяжело, словно человек, который несёт на плечах невидимый груз.

Утром отец открыл глаза. Жар спал. Он выпил воды и попытался улыбнуться.

— Ничего, ничего... живучий я.

Никос кивнул, но внутри уже всё заполнил страх, не оставляя места радости.

Выздоравливал отец медленно. Где-то через неделю начал потихоньку выходить во двор, а ещё через неделю уже чинил лодку. Спросил про собаку, но Никос соврал, что пёс в ночь шторма сбежал. Пока отец выздоравливал, он рыбачил у берега, таская мелкую рыбёшку на похлёбку. Пару раз ему казалось, что в тени скал, где вода была темнее всего, он видел свечение красных глаз.

После болезни отец до конца так и не оправился: быстро уставал, тяжело дышал и подолгу сидел на пороге, смотрел на море и молчал.

И однажды утром сказал:

— Собирайся. Пора. Завтра пойдём вместе.

Никос должен был радоваться — наконец-то сбылась его мечта. Но внутри, словно туго затягивался холодный узел.

───

Море было тихое, почти ласковое. Высоко в небе парили белопузые чайки, перекликаясь, жадно хватая лёгкое дуновение ветра. Вода вокруг была густо-синей, совсем не похожей на воду бухты. Отец правил к восточному рифу, туда, где гуляла рыба. Лодка мягко покачивалась. Было тихо и мирно. Хорошо. Слишком хорошо.

А потом вода вокруг лодки стала чернеть. Никос заметил это первым. Лодку чуть тряхнуло, словно она задела дном невидимое препятствие. Отец, расправлявший сети, замер, не понимая.

— Что это... — начал он.

Из воды поднялась она. Размеров она была колоссальных. Голова с выпученными глазами возвышалась над лодкой. Вода струями стекала по глянцевой чёрной коже. Никос вскочил — лодка зашаталась.

— Нет!

— Плата.

— Нет!

Отец смотрел на сына, ничего не понимая. Чёрная туша подалась чуть назад, а затем ринулась вперёд. Удар. Лодка стала заваливаться на бок, быстро наполняясь. Никос оказался в воде. Он видел, как за мачту цеплялся отец — при ударе тот стукнулся головой о борт, и теперь его лицо заливала кровь из рассечённого лба.

— Сын! — он протянул руку.

Никос поплыл к нему, но между ними поднялась стена — чёрная, живая, скользкая.

Огромная ненасытная пасть распахнулась, обнажая ряд зубов-игл, кривых, загнутых внутрь, словно рыболовные крючья. Он успел увидеть отцовские глаза. Непонимающие. Не верящие. А потом челюсти сомкнулись. Вода окрасилась красным. И наступила тишина.

Море снова стало тихим и ласковым.

Никос запрокинул голову и закричал — хрипло, долго, по-чаячьи.

Море молчало. Таласса молчала.

Прогуливаюсь с одним знакомым.
На улице очень жарко. Проходим мимо кафе, где продают мороженое, которое формируют в невероятно красивую форму розы. Я, естественно, не могу устоять. Заходим. В кафе очень много людей и очень душно. Мужчина дает мне карточку, шепчет на ушко код, выходит на улицу и садится на один единственный свободный стул у одного единственного свободного столика.
Выхожу счастливая и в восторге от самого красивого мороженого в мире! Знакомый хочет уступить мне место, но я отказываюсь. Отдаю ему карточку, наслаждаюсь красотой, он в то время что-то смотрит в телефоне по поводу дальнейшего маршрута, редко переговариваемся на немецком.
Рядом сидит пара, французы.
Девушка откровенно улыбается мне, умиляется моей радости.
Улыбаюсь ей в ответ и вновь сосредотачиваюсь на своем лакомстве.
Вдруг кто-то сзади касается моего плеча. Оборачиваюсь. Стоит парень француз и держит стул.
О! Смеюсь я. No, thank you. Merci.
Он отходит, девушка присоединяется к нему.
- Долбаный француз! Вырывается у моего спутника на чисто русском языке, как только они отдаляются. Он, что, думает, я не предложил тебе сесть?!
- Они теперь подумают, что немцы - некультурные люди и совсем не уважают женщин. Смеюсь я.
- Да, они там ещё что-то allemand, allemand… отвечает он.
- Вот видишь! Ты один опозорил всю нашу нацию!

Занавес.

А я не рассказывал вам, каким я был везунчиком в детстве, кхе-кхе? Оооо, везло так везло! Особенно у бабушки в узбекской деревне. На лето меня туда предки сплавляли, счастья полные штаны! Так вот, по сравнению с местными поцами-урюка'ми я, прямо таки, выглядел альфа-пацаном. Урюки' - это в то время, типа, прозвище теперешних лохов, кхе-кхе. Счастья полные штаны! Так вот, я и говорю, везло дюже мне.

А, поясню для точности: урю'к - это такой засушенный плод абрикоса. От кураги он отличается тем, что сушится прямо с косточкой, а курага без. А так всё одно - абрикос и абрикос, только сушёный. И урюки' - то же самое, но в отношении отношения к личности во множественном числе. Каламбурю, счастья полные штаны! Но не я ударение придумал. Так уж повелось тогда.

Ну да, отвлёкся малость... Везло мне, говорю! Ну, хоть на рыбалку там пойдём - наловлю больше всех, а все завидуют, кхе-кхе. Или, скажем, копейки пойдём собирать к магазинчику, я больше всех найду в песке. Ооооо, много народ ронял, счастья полные штаны! Но не каждый день собирали-то, неееет. Где их столько наберёшь? Потом мы на эти копейки в складчину, в этом же магазинчике, да что-нибудь покупали по мелочи. Конфеты там штучные или курут - такие шарики твёрдого солёного сыра из перебродившего молока. А что нам, пацанам-то, тогда надо было? Мальцы же ещё, пива не пили, счастья полные штаны!

В общем везло мне, кхе-кхе, не то, что теперь... О чём это я? Ааааа, вот однажды пошли мы большушей ватагой, пацанов десять, не больше, абрикосы воровать у деда Ахмеда. Ооооо, знатные у него были абрикосы! Ранний сорт какой-то. Аж в середине июня созревал, счастья полные штаны! А то, что ещё не середина, ну, июня, то есть, то нам тогда фиолетово было. Абрикосы есть на ветках? Есть. Ну и айда - пора потырить, счастья... тьфу ты, привязалось!

А дед Ахмед, видать, в область тогда уехал. По делам, видать. А то бы, ууууу, не сносить нам своих бошк. Или как это... бошек что ли? Эээ, кхе-кхе... Ох, натырили мы абрикосов, а больше понажрались, пока рвали. Киииислые, зелёооооные, немыыыытые были, счастья полные штаны! Как любила говаривать моя незабвенная бабуля, - "Больше грязи - ширше морда". Ну и нам всласть. Не упомню, куда мы дели абрикосы, что с собой утащили... Видать, кидались ими друг в друга потом... А что нам сделается-то? Счастья полные штаны! Домой, вроде, не принесли их... А то бы и от предков всем досталось - мол, где надыбали, ворьё?!

Так к чему я это всё? Аааа! Свезло мне опять. Опять повезло окончательно и бесповоротно. Крепче всех оказался, счастья полные штаны! Говорю же - урюки' они и в африках урюки'. Всех пронесло тогда, до единого всех. Оооо! Несколько дней несло... три или пять... А фелшер-то местный тоже в отпусках оказался. Не было его, родимого, в деревне. Лечили предки моих поцев, почитай, вручную, народными средствами. Так и шатался я один по деревне в скукотах, счастья полные штаны! Ууууу, бабка мне строго-настрого наказала, к друзьям не ходить, вдруг заразно. Как её бишь... дистрофия что ли... слово забыл...
Ну я и не ходил. Тоскаааа. А, считай, везунчик. Пронесло же меня, счастья полные штаны! Тьфу ты! Каламбурю. Пронесло, говорю, мимо беды-то... мимо дистрофии! Только опосля этого везения больше и не упомню, чтоб свезло. М-дааа, кхе-кхе, жизнь...

Кружились снежинки, кружились фонари и фонарики, кружилась земля, кружились головы от неожиданного танца, возникшего в порыве счастья. Счастье изливалось с небес, из морозного воздуха, из фонарей и фонариков, из хруста снежинок под ногами. Проникало в каждую клеточку организмов и, превратившись в потаённых глубинах в трепещущих радужных бабочек, взрывным полётом заполняло всё извне.
Подумаешь, зима. Подумаешь, холодно, Подумаешь, ночь. Подумаешь, толпы людей вокруг и шум праздника только в разгаре... Ведь ничего этого нет. Не существует, когда их только двое во всей вселенной. Всё иллюзия, всё мираж, по сравнению с этим нахлынувшим отовсюду счастьем. Счастьем со своей особой мелодией. И пусть её никто не слышит кроме этих двоих, отстранившихся на мновение длинною в жизнь от всего бесконечно огромного мира.
Как светятся их глаза! Как божественны улыбки и смех! И зардевшиеся алым щёки!
О, люди! Расступитесь, дайте немного места. Не завидуйте. Не проклинайте. Не топчите бабочек, не ломайте им крылья своими советами, куда и как надо лететь. Не суйте радугу в карман. Не лезьте в этот танец со своей доброй музыкой. Попробуйте просто порадоваться весенней душой: своей зиме, своим снежинкам, своим фонарям и фонарикам, своим запахам хвои и апельсинов. И улыбнитесь. Улыбнитесь в сторонке доброй улыбкой себе и этим двоим. Ведь самое главное в этой жизни - никому и никогда не навредить. И воздастся!

­­­­ В какой-то из грязных банок жужжала муха. То ли ей не в кайф было вылететь из неё, то ли сил от старости не хватало. За окном звенел дождь. Оконный паучок наблюдал непогоду сквозь мутное стекло. Несколько оборзевших тараканов беспечно лазали по столу, периодически со смаком доедая засохшие объедки.

Бабка Федосия бессильно лежала на старинной чугунной кровати и тихо вздыхала. Давненько к ней никто не наведывался, словно её и на свете-то не было. А когда-то она была и красива, и весела, да и люди тянулись в её хату, как на тёплый огонёк. Поломали её войны. Стала она нелюдимой. Всех гнала со двора "по добру, по здорову"… Окончательно отрешившись от внешнего мира с выходом на пенсию, всё же вела своё немудрёное хозяйство. И прожила так достаточно долго.

Но пришло время и навалился на неё недуг. С кровати вставала редко. Выходила до колодца за водицей. Прикупала кое-какие продукты в сельмаге и снова усугублялась в себя. Благо пенсию приносили бесперебойно — молча расписывалась за неё и айда — снова на кровать. Огородишко давно зарос буйной крапивой. Но каким-то образом Федосия не переставала жить, словно Бог обрёк её на вечную вечность. И сколько помнила теперь себя, мало что уже всплывало в памяти, кроме изнурительного труда - "во имя народа, во имя победы!". И, словно закономерные, расставания с родившимися и неродившимися детьми навсегда. Бугорки от них на погосте давно сравняли ветры, дожди и снеги. А от мужа и единственного взращённого сына и того нет. Вдали почили, там и остались - не дойти, не прикоснуться к земле приютившей...

А дождь барабанил по дырявой крыше всё сильнее. В хате нагло капало и разливалось вовсю. Лишь паучку и мухе потопом на данный момент ничего не грозило. Федосия тихо кряхтела во всём своём бессилии против стихии. Они вошли бесслышно.

У сына автомат за плечами. У мужа устаревшая винтовка. Сели дружно на лавку у стола и хором произнесли:
— Мать, наливай!

Она подкинулась с кровати и в полном отупении от счастья бросилась в погреб. Выносила и наливала застоявшийся самогон как святую воду. И не было предела её радости! — Вернулись!... — Вот вам солёные огурчики! — Вот капустка ядрёная! - Кушайте картоху, мои любимые, сегодня смогла, отварила...

— Спасибо, мать! Пора! — почти одновременно произнесли сын и муж… И долго ещё жужжала муха в грязной банке, силясь жить дальше в стеклянном плену. И долго паучок охранял окно, не замечая, что дождь давно закончился. Был 1991 год от Рождества Христова.

­Александр Посохов



Мусохранчик


1933 год. Большое и шумное сибирское село. Мишке Мусохранову десять лет. Отец его в гражданскую сгинул, а мать с кулацким сыном в Китай убежала. Жил Мишка с бабушкой, с бабой Ганей. Любила она внука так крепко и так берегла его, что пуще некуда. И всё представляла, что вырастет он гарным хлопцем, правнуков ей нарожает, похоронит её по-человечески. А пока что он просто маленький Мусохранчик. И вот однажды этот самый маленький Мусохранчик сотворил очень некрасивый поступок. Вышел он с ребятами в поле за сусликами. Но не «выливать» их водой, как принято было, а керосином травить. Плеснул керосинчику в нору, зверёк сам и выпрыгивает. А день знойный был, солнце в зените. Навстречу со стороны райцентра дядька Лукьяныч идёт. Видно, что угорел он сильно от жары и дороги. Тот самый дядька, который намедни пожаловался бабе Гане на то, что драгоценный внучок её в сад к нему без спросу забрался. Ладно бы просто пожаловался, а то взял и обозвал его ещё при этом Мухосранчиком. Подошёл, значит, Лукьяныч к ребятам и просит: «Умираю, – говорит, – дайте попить чего-нибудь». Мишка и сунул ему бутылку с керосином. Лукьяныч схватил её, сделал пару глотков, покачал головой и пошёл дальше.

1941 год. Никого Мусохранчик не нарожал бабе Гане, не успел. Успел только плотником поработать, на механика выучиться, да дюжину девчонок в себя влюбить. Последнее письмо его с фронта заканчивалось словами: «Хрен им, а не Москва». А потом похоронка. Баба Ганя словно рассудка лишилась, неделю в одной рубашке босиком по селу бегала, едва отходили. А через много лет уже получила она весточку от пионеров одной из школ города Ржева с указанием, в какой местной деревне вместе с другими воинами покоится её внук. Сшила она чёрный мешочек с завязками, вручила его Лукьянычу и тот, душа добрая, съездил туда и привёз с братской могилы горсть землицы. Уж как убивалась баба Ганя над ней. Всё маленький Мусохранчик виделся ей, залетает будто в избу и кричит: «Бабушка, пирожки готовы?»

2020 год. Открытие Ржевского мемориала с бронзовой фигурой советского солдата, которого поднимают ввысь 35 журавлей. И на стальных панелях фамилии 17 660 погибших. Давно уж нет в живых бабы Гани. Похоронил её Лукьяныч, а следом и сам помер.



* * *

Среда. Вечер. Стою у закрытой двери в спортзал и жду тренера. Со мной ещё пять женщин, общаемся.
Приходит тренер Штеффи, вставляет ключ в скважину, но он как-то застревает там и она не может ни провернуть его, ни вытащить.
Мучается минут пять. Пробуют и все желающие женщины, но ничего не выходит.
- Нам нужен мужчина! Говорю я.
- Нам НИКОГДА не нужен мужчина! Возражает мне Штеффи, но просит кого-нибудь сходить к ресепшен и попросить помощи.
Пока мы ждём, шутим о том, что хорошо было бы, если бы пришел красивый мужчина топлесс.
Минуты через три к нам спускается парень лет 30, в черных шортах и футболке. Тёмные волосы, карие глаза, спортивная фигура, уверенная походка, ровная осанка, улыбается. Сзади на футболке огромными белыми буквами надпись «TEAM».
- Мы думали, ты придешь к нам с голым торсом, - говорит одна женщина. Парень смущенно улыбнулся.
- Может разденешься? Предлагаю я.
Обернулся через плечо, карий взгляд из-под лба, усмехнулся. Я не очень поняла, значило это да или нет, но уточнять не стала.
Парень коротко дёрнул ключ и вытащил его из скважины. Открыл дверь. Отдал ключ Штеффи. Всё это заняло максимум минуту.
Триумфальная улыбка.
Той же уверенной походкой уходит.
Штеффи встречается со мной взглядом и я не могу удержаться:
- Я же говорила, что нам нужен мужчина!

😉🗝️

Ты говорил, что невозможно,
понять,что чувствуешь тогда,
Когда душа зовёт тревожно,
и сердце ищет провода

Когда средь серых, мрачных будней,
скрывая памяти печать.
Тоска становиться подспутней,
мешая верить и молчать

Когда сквозь тонну вдохновений,
как сквозь туман, видна черта.
И рой невысказанных мнений,
терзают душу неспроста.

Ты говорил, что невозможно,
а я не верила тебе.
Ища на ощупь, осторожно,
свой путь в изменчивой судьбе

И вот сейчас, смыкая звенья,
я слышу ток в своей руке.
Ушли былые опасенья,
как лёд весенний по реке

Всё то, что звал ты "безнадёжным",
вдруг обрело свои цвета.
И стало просто и возможно-
жить, начиная с чистого листа

Он проснулся,
Потянулся,
Но не улыбнулся.

Правда, как тут улыбнешься?
Не имея скул и рта,
А лишь бездонные глаза.

Встав с кровати,
Надел тапки,
Осмотрев он свою хатку
Взгляд упал на грязное окно.
И тут подумал:
“А ни почистить мне его?”

Неуклюже он нагнулся,
С пола взяв какую-то тряпь,
Влип во что-то:
“Ну и дрянь!”
И кряхтя, и причитая,
Начал драть стекло с отчаянием.

Тер он, тер
Потом устал –
Сел передохнуть.
Тер он, тер,
Затем упал:
“В голове какая-то муть…”

Ничего не понимал:
“Почему так долго тру!?”
Затем тут же осознал –
Пятно прилипло на другую сторону.

Всю ночь неустанно в моем саду пел соловей. Спасибо тебе, славная пташка за твое усердие, за твою щедрость, за твои прекрасные мелодии. Пусть тебе поется и живется долго.
Взошло солнышко и озарило мир улыбкой теплой и светлой. Спасибо тебе, солнышко. Свети еще ярче на радость себе и миру.
Тропинка резвая между деревьев вьется. Дубы могучие и липы стройные над ней склоняются и что-то шепчут гуляющей в лесу девчонке. Девчонка симпатичная, веселая. Она радуется травам и деревьям, песням птиц и звону ручейка, что рядышком бежит.
В полях пшеница колосится и обещает добрый урожай. В сосновой роще дружно выросли маслята. В песочнице играют шумно дети.
Прекрасен мир, прекрасна жизнь! Но нет тебя, мой друг, и слезы на моих глазах.

11 июня 2007 г.

Тихий вечер, последние дни лета. Я вернулся из командировки и шагаю в тишине вечерней деревенской улицы. Дорожная сумка одежды и гостинцев здорово режет руки. Быстро идти не выходит, тащусь, как утка находу, перекидывая сумку из одной руки в другую.

Из проулка выныривают две фигуры и вальяжно, с долей усталости, идут и разговаривают. Я скоро догадываюсь, что это наёмные пастухи, муж и жена. Так-то в деревне коров сгоняют в общее стадо и пасут поочерёдно, двор за двором. Да вот стадо измельчало, и пасти приходится по два раза в месяц. И проще нанять на это дело по таксе — спиртное, закуска и три копейки, чем брать на работе дни за свой счёт...

Пастухи, я понял, были подчехлёнными, но без лишка, чтобы завтра спозаранку не подвести людей и коров.

Однако шли они медленно, и расстояние между мной и их спинами сократилось настолько, что я стал разбирать, о чём они говорят.

По сути, мужик ругал бабу за то, что она плохо справляется с женскими обязанностями по дому и готовке:

— А мясо? Где мясо, которое я от Сергея принёс?
Опять собаке скормила?

— Не знаю, не скормила, наверно, в погребе лежит.

— Смотри, а то будешь (ну вы догадались) сосать!

Они молча прошагали метров десять, и мужик угрожающе добавил:

— И без соли!

‎Склад суров,
‎И нет предела!
"‎Ну что готов?"
"‎Как вы посмели?"
‎Энергия внутри,
‎Просит наружу!
"‎Явись, ко мне старик!"
"‎Что мне делать нужно?"
‎Сквозь бездну
‎Страхов, хаоса;
‎Невзирая на их вид,
‎Я заглянул поглубже...
‎Где вдали сиянье тускло
‎Вынуждало подойти!
‎И вдруг - я провалился.
Нелепое осознания,
Оттого что фон тогда теснился,
А значит истина за ним...
‎Город маленький
‎И тусклый свет,
‎Такой для тайны,
‎Чтоб защититься от всех!
‎Но предо мной осознанье,
‎Два мира тьма и тайна!
‎И в этой тайне тишина,
‎И на потолке сияние.
"‎Что там за синевой,
‎Башен хрустальных?"
"‎Свет тусклый, золотой,
‎Что же ты скрываешь?"
‎Мне захотелось узнать тайну,
‎И я нашёл ответ, там, в здании.
‎Колонна ввысь и "купол-шар" -
‎Это архетипические символы!
‎Внутри мудрец,
‎Улыбку не скрывает;
Знаешь, ведь наперёд!
‎Я подошёл к нему...
‎- Как перестать растрачивать жизненную силу?
‎- Это драгоценное создание...
- Божественное топливо,
‎- Чтобы в нужное русло вкладывать!
‎- Вот зачем оно нужно...
‎Все стало ясно -
‎И внезапно для меня;
‎Озарение напало,
‎И все тревоги - пустота...

Вода была такая чистая, что мы всем городом пили её из одного стакана в автомате газированную на фруктах за три копейки!
А, если не было денег, то пили простую газировку по одной копейке!
Замечу, что из одного того же стакана! Финал: никто с детства не болел, а даже радовался жизни, выпив вкуснейшей газировочки!
Мы пили также газировку из бутылки - одну на всех, кто играл во дворе... Никто не вытирал горлышко бутылки, а терпеливо ждал своих глотков в очереди; как правило, всем хватало тем, кто ждал рядышком.
Это 1960 год. Мне 6 лет. Дружба воспитывала каждого.
Мы знали про волшебные слова. Мы не дерзили, а советовались со взрослыми.
Нас приучали вести себя на улице культурно. И никаких драк!
Клумбы с цветами были обязательными для каждого двора. Аллеи пролегали на несколько километров! Миниатюрные литые оградки охватывали всё пространство.
Нравилось, что вдоль аллеи росли деревья по струнке, где- то умещались маленькие клумбы с цветочками. Расставлены скамейки...
Аллея уводила в городской сад, который был назван - Горсад.
Это был центр растущего моего родного города.
Строились дома, фабрики, заводы, больницы, школы, кинотеатры!
Первый фонтан появился в Горсаду! Праздник для жителей города был великолепным!
В воскресенье, а ранее, был всего один выходной день; всей семьёй мы пришли к фонтану...
Солнечная погода радугой украшала пышные струи воды!
Этот фонтан и сейчас существует. Люди старались сделать свой городок замечательным!

Вечер тянулся густой и вязкий. На улице Ленина, в городке N, в четырёхкомнатной квартире, больше похожей на музейный зал, горел приглушённый свет.
Мать, замерев, стояла у двери детской, прижав холёную ладонь к лакированной деревянной двери. Софья Андреевна, управляющая банком, женщина с идеальной осанкой и вечной полуулыбкой, вслушивалась в звуки из комнаты единственного сына. За дверью десятилетний Аркадий, любимый сыночек и надежда семьи, с упоением пел. Пение его напоминало хриплое мяуканье кота, борющегося с соперником за подругу.
— Миша, Миша, подойди скорее сюда. Только тихо, ради бога, а то наш зайчик услышит! — прошептала она, не оборачиваясь.
Михаил Иванович, глава городского совета, грузный мужчина, чувствующий себя хозяином жизни везде, кроме собственного дома, на цыпочках подкрался к супруге. Он тяжело вздохнул, проклиная про себя дубовый паркет ручной работы. Цена этому паркету была баснословная, а одна половица, как назло, оказалась предательски скрипучей. Ступив на неё, Михаил Иванович вздрогнул.
— Что там, Сонечка? — спросил он, заглядывая в затуманенные глаза жены.
— Аркашенька репетирует.
Лицо Софьи Андреевны светилось выражением глубокого, почти карамельного умиления.
— Он станет знаменитым певцом, я уверена. Ты только послушай, как он тянет ноту, — продолжила она с благоговением. — Помнишь, в Большом театре мы слушали «Онегина»? Не правда ли, вылитый Ленский? Похож ведь?
Михаил Иванович коротко кивнул. Как там пел этот мифический Ленский, он не помнил. Всю оперу он продремал. Но спорить с женой было себе дороже. Из-за двери донёсся очередной надрывный звук, удивительно напоминавший кошачий стон…
* * *
Кошмар под названием «музыкальный гений» накрыл школу, когда Аркаша перешёл в восьмой класс. Его увлечение переросло в непрекращающееся стихийное бедствие для учебного заведения. Любой конкурс, смотр или просто дискотека превращались в бенефис одного актёра. Золотой ребёнок, прознав о выступлении, тут же выдвигал свою кандидатуру, и шансов у прочих конкурсантов не оставалось никаких. Талант сына Михаила Ивановича и Софьи Андреевны был в городе N аксиомой, не подлежащей обсуждению.
С набором детей для ансамбля «гениального» сына, своих родителей, вышла особая мука. Даже за «автоматы» по всем предметам и щедрые обещания, ребята не горели желанием трижды в неделю слушать завывания Аркаши. Первая четверть прошла впустую. Директор школы, немолодая уже женщина с нервным тиком, вздрагивала от каждого телефонного звонка, боясь услышать в трубке ледяной голос Софьи Андреевны с вопросом, почему до сих пор не собран ансамбль для Аркашеньки.
Выход искали всем педагогическим составом. Подключили «образование». На очередном внеочередном совещании, когда воздух в кабинете сгустился от безысходности, слово взял вечно помятый физрук.
— А чего мы мучаемся? — лениво протянул он, почесав нос. — Давайте съездим в интернат и наберём там каких надо. Этим-то, детдомовским, деваться некуда, ухватятся за возможность учиться в лучшей школе города.
В едином порыве весь женский коллектив школы обнял и расцеловал опешившего физрука. За предложение ему пообещали гору спортивного инвентаря, да не «когда-нибудь», а на днях. Пообещали премию и грамоту от школы…
Правда, новость о наградах не вызвала на его широком, видавшем виды лице ровным счётом никакой эмоции, пожалуй, только премия.
Завуч, музычка и штатный психолог отправились в интернат. Сопротивления «отборочная комиссия» не встретила, ни среди притихших, глядящих в пол детей, ни тем более со стороны усталой директрисы интерната. К вечеру список из четырёх фамилий лежал на столе единственной элитной школы города. Директор быстро подписала приказ о зачислении, приказ об организации ВИА с нелепым названием «Голоса будущего» и распорядилась подготовить репетиционную.
Убедившись, что письмо родителям Аркаши, по совместительству спонсорам школы, составлено в самых изысканных тонах, а сам мальчик уведомлён о начале репетиций уже с понедельника, директор наконец выдохнула.
— Всё, я до вторника в бессрочном отпуске, — бросила она секретарю, хватая пальто. — Меня ни для кого нет. Особенно если позвонят… сами знаете откуда.
С чувством выполненного долга и проблеском наконец обретённого покоя она отбыла в неизвестном направлении, оставив школу разгребать последствия этой идеально организованной катастрофы.
К понедельнику репетиционная сияла свежей побелкой. Завхоз лично проследил, чтобы со стен убрали всё лишнее, а розетки были надёжно заземлены — мало ли что. После уроков Аркаша и четверо молчаливых, словно тени, ребят из интерната собрались на первую репетицию. Новоиспечённые участники ВИА «Голоса будущего» мялись у стены, с опаской поглядывали на гору новенькой аппаратуры, блестевшей хромом и чёрным пластиком.
Приехала и Софья Андреевна. Она вплыла в репетиционную, наполнив помещение ароматом дорогих духов и властной уверенности. Благоговейно, почти со слезой глядя на ненаглядного отпрыска, она медленно, оценивающим взглядом экзаменатора прошлась по застывшим участникам ансамбля. Дети из интерната втянули головы в плечи — от этого взгляда хотелось провалиться сквозь свежевыкрашенный пол. Оставшись довольной осмотром, словно принимала парад, Софья Андреевна царственным движением склонилась и поцеловала Аркашу в макушку.
— Ну, зайчик, твори. Мама в тебя верит, — проворковала она.
После чего, цокая каблуками, со спокойной душой отбыла — руководить, подписывать и повелевать. Руководство школы, наблюдавшее за её отъездом из-за штор учительской, облегчённо выдохнуло. Казалось, гроза миновала.
«Гений» переключился на группу со всей страстью своей необузданной натуры. Теперь вся школа безошибочно знала, когда идёт репетиция. Из подвала, отведённого под творчество, доносились нестройные, душераздирающие аккорды и заунывные стенания, в которых невозможно было отличить вой перегруженного усилителя от вокала самого Аркаши. Впрочем, у этого кошмара обнаружился и побочный плюс: возможность участия в конкурсах открылась и для других, действительно талантливых учащихся. В копилку школы наконец-то посыпались заслуженные награды, а довольные учителя потихоньку возвращались в нормальный образовательный процесс.
Так бы всё и катилось по накатанной, если бы не указюка сверху. Заскучавшее без внедрения бредовых инициатив министерство образования разразилось циркуляром, который перевернул школьный уклад с ног на голову. В начале ноября, сразу после осенних каникул, на электронную почту школы упало распоряжение, мгновенно повергшее в шок весь коллектив, родителей и учеников, а директора — отправило прямиком на больничную койку с подозрением на инфаркт.
Бумага на бланке с гербовой печатью была лаконична и беспощадна. В ней чёрным по белому, казённым языком, не терпящим возражений, значилось:
«Каждое учебное заведение обязано отправить творческий коллектив с театральным или музыкальным номером на всероссийский новогодний фестиваль, посвящённый, объявленному Президентом «Году защиты детей». Положение фестиваля прилагается».
Ниже, от руки, наискось, размашистым начальственным почерком было приписано красным карандашом: «САМ обещал быть! Опозорите район — уволю к чёртовой бабушке!»
Ситуация складывалась патовая. Школа оказалась зажатой между двух огней: с одной стороны — безжалостный пресс районного начальства с «САМИМ» в довесок, с другой — Аркашенька с его непотопляемыми амбициями и тенью влиятельных родителей за спиной. Директор, сбежав из-под капельницы прямо в домашних тапочках, провела экстренное совещание в своём кабинете. Вид у неё был загнанный, под глазами залегли свинцовые тени, но голос звучал решительно, как перед расстрелом.
— Значит так, голубушка, — обратилась она к трясущейся музычке, прикуривая дрожащими пальцами уже третью сигарету подряд, хотя курить в кабинете запрещалось категорически. — Медведя, говорят, можно научить кататься на велосипеде. А вы уж извольте «гениального» отпрыска, наших единственных спонсоров, научить хотя бы попадать в ноты. А со звукооператорами и записью… договоримся как-нибудь.
Она выпустила струю дыма в приоткрытую форточку и добавила, понизив голос до свистящего шёпота:
— Будут проблемы — бегите к Романовой. Она завуч по воспитательной части, хватит ей отсиживаться в сторонке. Ситуация чрезвычайная. Всё, идите. И чтоб к Новому году у меня был готовый номер, а не кошачьи вопли!
Музычка вышла из кабинета на ватных ногах. Она прекрасно понимала расклад: они с Романовой становятся разменной монетой в этой игре. Если номер провалится на глазах у высокого начальства — накажут их. Если Аркашеньке что-то не понравится, и он пожалуется маменьке — уволят их же. Выбора не было. Приняв ситуацию как стихийное бедствие, сравнимое разве что с наводнением, несчастная учительница музыки обречённо отправилась в подвал — туда, где в репетиционной уже нарастали жалобные стоны ВИА. Сочетание звуков напоминало предсмертную песнь раненого животного.
* * *
Дни до часа «X» летели, словно курьерский экспресс. Переставшая спать музычка в панике пускала в ход все мыслимые и немыслимые способы. Она колдовала над Аркашей с упорством алхимика, пытающегося добыть золото из свинца. Подключили школьного психолога, который часами ставил мальчику дыхание, попутно выполняя роль жилетки для остальных участников группы, — дети из интерната вздрагивали от каждой резкой ноты «звезды» и замыкались в себе.
Романова, завуч по воспитательной части, металась между репетиционной и кабинетом директора. Проявив недюжинные дипломатические способности, она исхитрилась выклянчить у местного именитого поэта-песенника материал, максимально подходящий под специфический, мягко говоря, голос Аркаши. Стихи поэт написал туманные, мелодию подобрал в диапазоне трёх нот — самое то для школьного «соловья». Заламывая руки в жесте вечной мольбы, Романова ежедневно докладывала директрисе:
— Складывается всё более-менее удачно! Группа сыгралась, я бы даже сказала — идеально! И у Аркадия… наметился прогресс! Он уже почти не фальшивит на припеве!
Она переводила дух и добавляла уже тише, с мольбой в глазах:
— Конечно, нам бы побольше времени на подготовку… Знаете, хоть бы недельку ещё…
Но времени-то как раз и не было.
Убегающие в лихой скачке дни неумолимо приближали назначенную дату. Мандраж пропитал стены школы, переживали все. Болельщики репетировали кричалки, оформители рисовали плакаты с яркими лозунгами. Музыканты до блеска начистили инструменты, сценические костюмы, расшитые блёстками, уже висели в кабинете директора. Казалось, спокойно не спал весь городок N.
Вечером, после финальной репетиции, когда за окнами уже сгустилась морозная декабрьская тьма, Аркаша сидел в своей комнате и с сосредоточенным лицом гения прослушивал минусовку на айпаде. Огромные наушники сжимали его виски, глаза были полузакрыты. Что-то не давало ему покоя. Какой-то один момент в песне, один-единственный такт, казался нашему «гению» недостаточно пронзительным. Ему вдруг почудилось — нет, он был уверен! — что в проигрыше необходимо взять ноту повыше. Такую высокую, чтобы зал ахнул. Чтобы САМ, сидящий в первом ряду, немедленно прослезился и спросил: «Кто этот невероятный мальчик?» Аркаша вдохнул, расправил плечи и, дождавшись нужного момента, с силой выдал задуманное…
Софья Андреевна в этот момент сидела в столовой. По громкой связи она обсуждала с подругой предстоящий фестиваль, перебирая мысленно все платья своего гардероба и примеряя то бриллиантовые серьги, то изящную нитку жемчуга.
— Ты понимаешь, Ларочка, церемония такого уровня требует… — щебетала она в трубку, но вдруг осеклась.
Из спальни сыночки-корзиночки донёсся резкий, какой-то нечеловеческий звук — петушиный крик на пределе возможностей, сорвавшийся в невероятную высоту фальцет, а за ним последовал душераздирающий, полный безысходности плач.
Бросив телефон прямо на стол, даже не нажав отбой, Софья Андреевна в ужасе вскочила и, путаясь в длинном домашнем халате, бросилась в комнату сына. Она распахнула дверь и замерла на пороге, прижав руки к груди.
Аркаша сидел на кровати, сгорбившись, обхватив голову руками. Плечи его вздрагивали от рыданий. Айпад валялся на полу, экран его уже погас.
— Что?! Что случилось, миленький мой?! Роднуличка моя, Аркашенька! — запричитала она, кидаясь к сыну и обнимая его вздрагивающие плечи. — Скажи маме, тебе плохо? Ты заболел?!
Аркаша поднял на неё опухшее, залитое слезами лицо. В этом лице сейчас не было ничего от «гения» — это был потерянный, испуганный ребёнок, загнавший сам себя в ловушку собственного тщеславия.
— Я… я не могу… — прорыдал он. — Эта нота… я сорвал голос… я НИКОГДА её не возьму! Я опозорюсь, мама! Я опозорюсь перед всеми!
Всю ночь в квартире на улице Ленина горел свет. Софья Андреевна, забыв про маникюр и приличия, висела на телефоне, безжалостно будя сильных мира сего. Михаил Иванович, багровый от напряжения, обзванивал свой собственный список — нужных людей из министерства, знакомого профессора консерватории, какого-то таинственного фониатра, лечившего оперных звёзд. Родители, словно два генерала перед решающей битвой, бросали в бой последние резервы связей и влияния, чтобы их милый ребёночек, их единственный, ненаглядный сынок, не был высмеян и опозорен перед лицом «САМОГО».
Утро наступило серое, припорошенное колючим снегом. Софья Андреевна, проведя ночь без сна, сидела в кресле перед зеркалом, и приглашённый по срочному вызову стилист священнодействовал над её лицом, замазывая тональным кремом следы ночных тревог. Под тракторный храп мужа, доносившийся из спальни, она вглядывалась в собственное отражение и видела в нём страх — тот самый, который не спрятать ни за какой пудрой.
Вдруг в проёме двери гостиной возник Аркашенька. Он стоял босиком на холодном паркете, в помятой пижаме, и вид у него был такой, словно за одну ночь он прожил целую жизнь и постарел на десять лет.
— Как ты, родненький мой? — бросилась к нему мать, отстранив стилиста.
Аркаша молчал. Немая сцена затягивалась, наполняя гостиную тревогой. Стилист замер с кисточкой в руке, боясь дышать. Наконец мальчик одними губами, почти беззвучно, произнёс то, чего Софья Андреевна боялась больше всего на свете:
— У меня… пропал голос.
Врач, светило областной медицины, доставленный к десяти утра с эскортом, словно член правительства, после тщательного осмотра вынес приговор. Он говорил сухо, пряча глаза от умоляющего взгляда матери:
— Полностью сорвал связки. Петь категорически нельзя. Более того — идёт мутационная ломка голоса, и это физиология. Пройдёт время… возможно, месяц, возможно, год. Но не факт, что в ближайшем будущем наступят улучшения.
Аркаша не плакал. Слёзы кончились там, на кровати, вместе с сорванной нотой. Он сидел на стуле, глядя в одну точку перед собой, и молчал. Он сломался. Изнутри, без внешних трещин. Так ломаются фарфоровые куклы, когда их роняют на каменный пол, — снаружи целы, а внутри уже груда осколков.
На фестиваль семья не поехала. Впервые за много лет школа осмелилась выдохнуть без оглядки. Песню спел тот самый паренёк из интерната — щуплый гитарист с печальными глазами, которого никто никогда не воспринимал всерьёз. И случилось то, чего не мог предугадать никто: простой, без претензий на гениальность и надрыва, чистый мальчишеский голос тронул зал до слёз. Ансамбль «Голоса будущего» взял приз зрительских симпатий. Директор, узнав об этом по телефону, расплакалась.
* * *
Аркаши не было в школе всю третью четверть. Родители увезли сына в Европу — к лучшим фониатрам, лучшим педагогам, в лучшие клиники. Городок N обсуждал это событие целый месяц. К началу четвёртой четверти он вернулся. Но вернулся совсем другой. Тихий. Почти незаметный. Часто пропускал уроки, ссылаясь на плохое самочувствие. На репетициях не появлялся ни разу. Ребята из группы — те самые детдомовцы, которых когда-то набрали по разнарядке, — неожиданно для всех звали его, передавали записки, но Аркадий в репетиционную больше ни разу не заходил.
* * *
Прошли годы. Школьные обиды растаяли, как тень в полдень, город N почти не изменился, разве что на улице Ленина построили пару новых магазинов. На встречу одноклассников, организованную в ресторане бывшего ДК, народ собирался шумно — объятия, смех, удивлённые возгласы «Как ты изменился!». Все ждали Аркашу. Одни с тайным злорадством, другие с искренним любопытством. Никто не знал о нём толком — социальные сети «звезда» не вёл, слухи ходили самые разные.
Он приехал без опоздания. В обычном сером костюме, чуть помятом, без налёта былого превосходства и дорогих аксессуаров. Подстрижен скромно, без стилиста. Постарел рано, но глаза — спокойные, ясные, без прежнего лихорадочного блеска.
Оказалось, всё просто и по-человечески грустно. Отец, Михаил Иванович, со скандалом ушёл из семьи — к молодой секретарше из горсовета, банально и пошло. Мать, Софья Андреевна, уволилась из банка. Теперь она пытается заниматься бизнесом, каким-то интернет-магазином, но дела идут, как она сама говорит, «не так, как хотелось бы».
А Аркаша играет в театре. В обычном кукольном театре. И ему, как выяснилось, это нравится. Он сидел в углу стола, вертел в руках салфетку и негромко рассказывал бывшим одноклассникам, как оживляет деревянных марионеток, как заставляет их говорить разными голосами, смеяться и плакать.
— Знаете, ребята, куклы, они ведь тоже живые, — сказал он вдруг тихо, и лицо его осветилось той самой улыбкой, какой у него никогда не было в детстве. — Просто не каждому дано это услышать.
За столом повисла тишина. А потом захмелевший физрук, тот самый, поседевший и всё ещё работающий в школе, неожиданно поднял рюмку и произнёс тост, который оборвал все смешки:
— За настоящую мечту. Она всегда исполнится, если превратить её в цель. Даже сквозь кукольную ширму.

— В давние времена, о которых даже старики не помнят, вся эта земля принадлежала предкам нашим испокон веков. Вольно могли и стар, и млад, любого зверя ловить в благодатных лесах, а рыбу — в водах Великой реки. И границы тогда были шире, и за ними лишь земли таких же как наш, вольных народов.

Умолк старик, погрузившись в невесёлые мысли. Его изборозденное морщинами лицо казалось похожим на пропечённое яблоко, но при этом не отталкивало слушателей, стайки мальцов, рассевшихся вокруг. Чумазая, костлявая, в одеждах, более похожих на лохмотья, ребятня, разинув рты, ждала продолжения. Нипочём был и холод земли, едва подсохшей после дождя, и прохладный осенний ветерок.
А старик всё молчал, перебирая в памяти истории, слышанные от деда, которому их поведал его дед. Сейчас все они больше похожи на сказки, но ведь было же время…

— И жил в те времена молодой воин, прозваный Нэпэйшни, что означало храбрый и сильный, из любого поединка победителем выходил. И не ведал он страха, а сила его была такова, что мог руками дерево крепкое с корнем вырвать и через Великую реку бросить с одного берега на другой. Одно только имя его приводило в ужас врагов, и заставляло трепетать девичьи сердца.
Но вросла в душу Нэпэйшни ясноглазая Пэпина, что прекрасна была, как виноградная лоза, растущая вокруг дуба. И была эта дева дочерью Накпэны, не зря так зовущимся ибо был старик злым и алчным. Не по нраву пришёлся отцу Пэпины храбрый Нэпэйшни, и затаил он недоброе в своём сердце.
В открытую не мог отказать воину Накпэна, и потому ночью безлунной отправился к камням у подножия Чёрных скал. Там злодей всю ночь жёг траву и листья чёрного дерева мугембе, творя заклинание. Потому что был отец Пэпины колдуном.

А на рассвете, когда небо окрасилось багровыми всполохами, вернулся в селение. Когда к нему вновь явился Нэпэйшни, то Накпэна сказал, что согласен отдать ему Пэпину, но с одним условием — если смельчак отыщет и принесёт ровно сорок прекрасных белоснежных жемчужин, не больше и не меньше — для бус невесты.

«Что может быть проще?» — подумал обрадованный Нэпэйшни и, попрощавшись с Пэпиной и её отцом, собрал в дорогу нехитрый скарб, а затем отправился на поиски подарка для девушки. Но, оказавшись возле Чёрных скал, на берегу Бескрайнего моря, загрустил герой. Призадумался о том, где и как будет искать моллюсков, хранящих в себе перлы. Зашёл он в море и попытался нырнуть как можно глубже, но не смог долго находиться под водой, не то, что разглядеть там хоть что-нибудь. Опечалился ещё больше молодой воин. Вышел на берег и огляделся.
И вдруг увидел Нэпэйшни синелапых олуш, ковыляющих по каменистой гальке. И вспомнил он, что эти неуклюжие и забавные птицы — лучшие ныряльщики на свете.

Попросил герой помощи у птиц. Те лишь возмутились — где это видано, чтоб птицы людям помогали. Но одна олуша спросила, зачем человеку нужна жемчужина, и Нэпэйшни рассказал ей об условии шамана. Сжалилась птица, согласилась помочь молодому воину. Прыгнула со скалы в море один раз и вынырнула с небольшой раковиной в клюве. Подплыла к берегу и отдала улов Нэпэйшни. Посмотрел на раковину тот — мала она, значит, и жемчужина в ней небольшая. Однако поблагодарил герой птицу, не желая обидеть. Но птица прыгнула со скалы второй раз и принесла на берег раковину побольше. А затем забралась на самую высокую скалу и прыгнула в третий раз. Долго не было олуши. Нэпэйшни зашёл в море, встревоженный. И тут птица вынырнула на поверхность и поплыла медленно к берегу, неся в клюве что-то тяжёлое. Это был огромный моллюск, которого олуша отдала Нэпэйшни.

— Как мне отблагодарить тебя, добрая птица? - спросил молодой воин, а затем произнёс, – Обещаю, что на этом острове никто и никогда не будет охотится на олуш.
Попрощался Нэпэйшни и отправился к Чёрным скалам, присев в их тени. Раскрыл Нэпэйшни ножом раковины одну за другой и сосчитал жемчужины — их оказалось ровно 39. Но не впал в уныние юноша. Кто знает, может сердце шамана смягчится?

И тут Нэпэйшни заметил кострище. Приглядевшись, он, с удивлением, обнаружил в золе незатухший уголёк.
Нэпэйшни присел рядом и, наклонившись, подул на него. Вдруг вспыхнуло пламя и из него выпорхнула огненная птица. Набросилась она на молодого воина, стала клевать, обжигая. Выхватил нож Нэпэйшни и стал отбиваться. Но чем сильнее ярился воин, чем больше сил прилагал для борьбы, тем мощнее становился противник. И вот, израненный и измученный боем Нэпэйшни упал на землю, как подкошенный. Пришло вдруг озарение к парню — не только физической силой врага одолеть можно.
Замер Нэпэйшни, заставив себя успокоиться. Огненная птица прекратила нападки и тоже замерла в воздухе над человеком. Стараясь сохранять спокойствие, Нэпэйшни стал вглядываться в своего визави, стараясь рассмотреть его как можно лучше, представить себя искрой, частью пламени раствориться в нём. Тотчас тело охватил жар, который, к удивлению парня, не сжигал, а согрел его от макушки до кончиков пальцев на ногах. По-другому уже воспринял Нэпэйшни духа огня, принявшего форму птицы. Уважением исполнился он. Поблагодарил противника, признав поражение. А, почувствовав вновь прилив сил, встал поклонился духу огня. Птица взвилась и ухнула в кострище, весело заплясав костерком.
Обнаружил Нэпэйшни, что раны его чудесным образом затянулись, снова удивился,да и домой поторопился, недобрым предчувствием охваченный.

И вот уже близко поселение, пройти всего-ничего, пару лиг — ан нет. Выскочило навстречу Нэпэйшни страшилище, подобно которому не видал он никогда, и не слыхал о таком даже. То ли гиена-переросток, то ли ящерица уродливая. Чешуйчатая, да с тремя головами. Кинулась гадина на Нэпэйшни, зубами в три ряда сверкая, да хвостом-бичом размахивая. Но не устрашился парень молодой да горячий. Выхватил верный скиннер, и бросился на тварь. Начался бой не на жизнь, а на смерть. Сильна гадина, да только человек не сдавался. Изловчился молодой воин и пырнул тварь ножом в левый глаз, да и провернул хорошенько. Аж потекла слизь из отверстия, вместе с мозгом. Отбросил в строну мерзкое чешуйчатое тело Нэпэйшни, да упал на землю. Так его и нашли охотники. Узнали. Тварь увидав, подивились и сожгли, от греха подальше. Сделали носилки из подручных средств, благо деревья да трава в округе имелись, и отнесли Нэпэйшни в поселение.

Ох, и радости ж было у Пэпины. Совсем отчаялась она своего жениха увидеть. Все дни и ночи выхаживала героя своего. Да и он уж как рад был, что позади всё оказалось. Нет, в любой бой, с любым противником сразиться готов был Нэпэйшни. В честном поединке. Но тварь та всё из мыслей не выходила.

Да только выздоровел воин, как и свадьбу сыграли. Всё поселение гуляло, радовалось счастью Нэпэйшни и Пэпины.
Одна печаль — отец невесты невесть куда пропал бесследно.

"Ждите моего приползновения",
написала Смерть в своём блоге
и ушла на пенсию.

Перенаселение было против.
Армагеддон заржался вусмерть.
Апокалипсис вообще решил не вмешиваться...