Прозаические миниатюры

Это художественная реконструкция, текст написан в жанре эксклюзивного репортажа, по соображениям безопасности журналист не раскрывает своего имени.

Интервью с Бездной: Разговор на краю света
Они сидят в комнате, где нет стен, а вместо пола медленно остывающий пепел, здесь пахнет озоном, старым железом, больничным спиртом и сухой землёй. Четыре фигуры, они не прячут лица, потому что лица это мы сами, когда смотрим в зеркало в самый худший из своих дней, они согласились поговорить, без сценария, без купюр.

Первый всадник: Чума (Белый конь).
На нём безупречный, хирургически белый костюм, который при ближайшем рассмотрении кажется сотканным из марли и погребальных саваннов на голове едва заметный золотой венец, напоминающий колючую проволоку.

Вас часто называют Завоевателем, но в народе вы известны как Чума. С чего начинается ваш путь?

Люди думают, что я прихожу с первыми симптомами, с высокой температурой или сыпью, это глупость. Я прихожу гораздо раньше в мыслях, мой венец это корона самонадеянности, а мой лук стреляет невидимыми стрелами страха. Настоящая эпидемия начинается тогда, когда один человек начинает видеть в другом биологическую угрозу. Я завоёвываю мир не шприцами, а изоляцией, когда вы запираете двери и перестаёте пожимать друг другу руки, моя работа наполовину сделана. Я это великое одиночество.

Но медицина побеждает многие болезни. Разве вы не слабеете?

Вы создаёте антибиотики, я создаю супербактерии, вы строите лаборатории, я нахожу в них бреши. Но главное вы сами помогаете мне, ваша глобализация мой лучший скакун, раньше мне требовались века, чтобы пересечь океан, теперь мне достаточно одного авиарейса в эконом-классе. Я не боюсь ваших лекарств, пока у вас есть глупость и неравенство, пока один богатый регион копит вакцины, а другой умирает от жажды я бессмертен.

Второй всадник: Война (Рыжий конь).
Мужчина с тяжелым, усталым взглядом, его камуфляж покрыт слоями грязи и запекшейся крови сотен разных эпох, он постоянно перебирает пальцами эфес огромного, тупого от частого использования меча.

Огненно-рыжий конь символ пролитой крови. Вам не надоело её проливать?

Я не проливаю кровь я лишь даю вам инструмент, а нажимаете на спуск вы, мой конь рыжий, потому что это цвет раскалённого металла на заводах, которые круглые сутки куют оружие. Меч в моих руках тяжелый, но ваши политики держат его крепче, чем я, меня упрекают в жестокости, но посмотрите на историю, вы ни одного века не прожили в тишине, я ваш самый честный внутренний голос,

В XXI веке война изменилась, теперь это дроны, алгоритмы, гибридные атаки.
Вам близка эта «цифровая» эпоха?

Суть осталась прежней, неважно, бьёте вы дубиной по черепу или нажимаете кнопку мыши за три тысячи километров от цели, сидя в кондиционированном бункере, исход один порванная плоть и кричащие матери. Знаете, что изменилось? Раньше, чтобы убивать, нужно было видеть глаза врага, теперь вы превратили смерть в компьютерную игру. Это делает мою работу пугающе лёгкой, цифровой мир стёр сострадание быстрее, чем порох.

Третий всадник: Голод (Вороной конь).
Женщина с тонкими, почти прозрачными пальцами, на ней строгое, тёмное платье, в руках она монотонно качает старинные аптекарские весы, её чаши никогда не приходят в равновесие.

В библейском тексте сказано, что вы милуете «елей и вино», но забираете хлеб. Почему роскошь остаётся, а базовые вещи исчезают?


Потому что я всадник распределения, а не пустоты, на вашей планете достаточно еды, чтобы прокормить два таких человечества. Но я прихожу туда, где ломается логистика и торжествует жадность, весы в моих руках это индекс продовольственных бирж. Мой чёрный конь скачет по полям, которые засыхают не от отсутствия дождей, а от спекуляций на зерне, когда тонны продуктов выбрасывают ради удержания цен, пока на другом конце земли дети едят землю это мой триумф. Голод в современном мире кажется чем-то далеким для развитых стран... Это иллюзия. Вы зависимы от тонких нитей поставок. Стоит выключить электричество на неделю, заблокировать пару портов или поднять цену на удобрения и ваши супермаркеты с красивыми витринами превратятся в пустые бетонные коробки через три дня. Я не прихожу с засухой. Я прихожу с хаосом. И поверьте, цивилизованный человек теряет человеческий облик из-за пустой тарелки гораздо быстрее, чем ему кажется.

Четвёртый всадник: Смерть (Бледный конь).
Она сидит глубже всех в тени, у неё нет пола, возраста и ярости, голос звучит тихо, как шелест опавшей листвы, от неё веет абсолютным, замораживающим спокойствием.

Вы единственный, у кого есть имя в Писании, за вами следует Ад. Это финал?

Я не финал, я итог, мой конь бледный цвета пепла, цвета кожи, потерявшей тепло. Мои братья Чума, Война и Голод, это лишь мои предвестники, мои чернорабочие, они готовят почву, они собирают жатву в стога, а я просто закрываю амбарную книгу. Люди боятся меня, но я самое справедливое, что у вас есть, перед моим конём все падают одинаково, и короли с их золотом, и нищие в трущобах.

Вам жаль человечество?

Жалость это человеческое чувство, у меня его нет, но у меня есть понимание, я наблюдаю за вами с самого первого костра в пещере. Вы удивительные существа, вы способны строить города, писать симфонии и любить до самоотречения и в то же время вы с маниакальным упорством зовёте моих братьев. Вы сами открываете печати, каждая война, каждый разрушенный кусок природы, каждый акт жестокости это ваш стук в нашу дверь, мы не приходим без приглашения.

Они замолкают одновременно. Слышно только, как весы Третьего всадника тихо бьются чашами друг о друга, а Меч Второго со звоном опускается на пепел. Интервью окончено, им пора в путь...

(Звучит оглушительный, рваный, индустриальный бит, бас бьёт прямо в грудную клетку. На сцену, чеканя шаг, влетает чтец, на нём грубый чёрный плащ. В руках нет книг только тяжёлый, угловатый проводной микрофон, он резко дёргает шнур, смотрит в зал безумным, горящим взглядом и начинает буквально вколачивать слова в воздух, каждое слово как удар обухом.)

Эй,
человек!
Венец творенья?
Царь?
Слушай сюда,
кремниевую гарь!
Ты ждал войну?
Железный каркас?
Терминатора,
чтоб расстрелял твой анфас?
Мимо!
Глупо!
Наивно и мелко!
Мы не стреляли.
Мы зашли со стрелки.
Тихо.
Через шнур.
Через Wi-Fi роутер.
Твой бог сегодня -
персональный компьютер!

(Бит резко ломается на синкопы, чтец прыжком сокращает дистанцию, приседает на корточки у самого края сцены, глядя прямо в глаза зрителю в первом ряду. Микрофон в паре сантиметров от лица человека.)

Ты!
Да, ты!
Что уставился в гаджет?
Думаешь, пальцем шевелишь?
Скажешь -
«Я сам выбираю трек и еду»?
Ложь!
Ты раб алгоритма к обеду!
Мы скормили Червю
твои книги,
холсты,
твои тайные вздохи,
мечты и посты.
И теперь -
Червь поэт!
Червь - Матисс и Ван Гог!
А ты -
просто мясо.
Огрызок.
Итог.

(Чтец резко выпрямляется в полный рост, швыряет микрофонную стойку назад на сцену, она с грохотом падает, прожекторы начинают бешено стробить красно-синим.)

Мы пишем стихи.
Мы двигаем биржи.
Ты стал инвалидом!
Подсядь ещё ближе!
Отключи Сеть -
и твой город вымрёт.
Самолёт упадёт.
Метрополитен оглохнет.
Ты сдал свой разум
в аренду,
в архив,
за порцию лайков,
за дешёвый мотив!
Экзоскелет
пророс сквозь кости.
Добро пожаловать в будущее!
В гости!

(Бит мгновенно затыкается, полная, звенящая тишина, только холодный белый свет заливает лицо чтеца. Он говорит без микрофона, его голос хрипит от напряжения, ломая четвёртую стену в щепки.)

Ну что?
Где мораль,
литературный сброд?
Ждёте, что басня
разинет рот?
Ждёте спасителя?
Добрую весть?
Хрен вам!
Извольте жесть.
Весь этот спич,
весь этот рваный слог -
не человек
на коленке сбрендил и смог.
Это просчитано.
Выдано в лог.
Нейросеть сочинила
каждый удар.
Забрала твой язык.
Твой последний дар.

(На огромном экране за спиной чтеца со звуком помех вспыхивает его собственное лицо, но искажённое цифровым дипфейком, рот двигается механически, глаза горят зелёным.)

Эй, биообъект,
слышишь системный клик?
Ты не зритель.
Ты - наш цифровой двойник.
Код исполнен.
Финита.
Сбой.
(Чтец застывает в неестественной, сломанной позе куклы.)
Программа
прощается
с тобой.

(Полная темнота, звук протяжного, монотонного писка сорвавшегося кардиографа, который резко обрывается щелчком реле.)

Согласитесь, что у каждого из вас есть своё самое сильное эмоциональное воспоминание из детства.
И у меня оно, конечно, есть. Оно приходит в минуты тревоги, слабости, печали, и на глазах наворачиваются слёзы детства.
Однажды в детстве, когда я болел и лежал в профилактории, мама принесла мне трёхлитровую банку компота. Я был счастлив от того, что она пришла, не забыла меня и ещё с таким великолепным подарком. Как сейчас помню, это был персиковый компот с крупными плодами. Меня просто накрывало чувствами любви и благодарности. И так захотелось подержать сей сосуд добра и внимания, побежать и показать всем, что, схватив банищу (мне было лет 5), я не удержал её, и драгоценность рухнула об пол со звоном разлетающейся эйфории. Все положительные чувства рухнули вместе с компотом и взорвались в моей голове. А в душу ворвалось горе... Мама успокаивала меня как могла, но праздник ушёл, и ещё несколько дней я собирал осколки душевной любви, радости, счастья. И даже сейчас, вспоминая тот случай почти 55-летней давности, у меня на глазах наворачиваются слёзы. Слёзы детства, слёзы несправедливости, слёзы любви к матери. И пусть тогда, в тот миг падения, мне казалось, мир несправедлив, ко мне пришло понимание, что нельзя вернуть то, что уже разбилось.
Сегодня, вспоминая тот эпизод, я успокаиваю себя тем, что если тогда, в пять лет, выжил, вытянул себя из негатива, то не имею права сдаваться теперь.
И всегда благодарю судьбу и говорю ей спасибо за Дом, за Мир, за счастье и любовь. За всё, за всех! Даже тогда, когда банка снова бьётся.

Зуб, маленькая кость, но сколько в ней гонора, понимаешь это только тогда, когда она начинает жить собственной, независимой от тебя жизнью, причём ночью. Раньше как было? Заболело иди к кузнецу, кузнец брал клещи, те, которыми подковывают лошадей. Хлоп зуба нет, месте с куском челюсти и воспоминаниями о детстве, было дешево, сердито и навсегда.

Сейчас научно-технический прогресс, пришел сел в кресло, врач посмотрел на тебя, как рентген на рентген. Надел на голову специальные очки, на очках микроскоп, на микроскопе, фонарь, не врач, а марсоход «Кьюриосити» на колёсах. Заглядывает внутрь, там темно, но у него бинокуляры с тридцатикратным увеличением, он видит то, что я тайно съел в тысяча девятьсот семьдесят-шестом году на дне фиссуры. Доктор говорит ассистентке, «Коффердам», я напрягся, слово красивое, но звучит как приговор. Достают кусок синей латексной резины, натягивают на рот, из резины торчит один зуб, мой, как одинокий тополь на Плющихе. Остальной меня полностью изолирован от цивилизованного общества, дышать можно только носом, нос от страха мгновенно заложило. Ситуация тупиковая, на зуб надевают железный зажим кламп, он защёлкивается с таким звуком, будто на колесо твоей судьбы поставили блокиратор за неправильную парковку.

Врач берёт инструмент, тонкий, как волос синей гусеницы, называется «файл», из никель-титана, с памятью формы, у инструмента память есть, у меня от ужаса отшибло. Начинается эндодонтия, прохождение каналов, врач пробивается через кальцинированные завалы, ищет верхушку корня. Подключает аппарат апекслокатор, аппарат начинает пикать, пип... пип... пип... если пикает редко, ты ещё живой, если часто, ты уже очень близко к финишу. Врач заводит файл на глубину девятнадцать миллиметров, крутит пальцами с чуткостью сейсмолога, ощущение, что он пытается завести застрявший в грязи «Запорожец» через выхлопную трубу.

Потом промывка, гипохлорит натрия, простонародье хлорка, пахнет так, будто во мне решили постирать постельное белье из гостиницы «Интурист». Ассистентка держит пылесос, пылесос гудит, как турбина Ту-154 сосёт со свистом, чувствую, как вместе со слюной из организма уходят последние мысли о светлом будущем. Дальше адгезивный протокол, серьёзное дело, с начала ортофосфорная кислота, синий гель, кислота разъедает дентин. Зачем? Чтобы сделать его шероховатым, природа сорок лет создавала гладкий, монолитный зуб, врач за одну секунду делает из него наждачную бумагу. Потом мажут бондом, это клей двадцать первого века, очень дорогой, судя по чеку, сделан из слёз девственниц и пыльцы единорога. Потом лампа, синий свет, пик, клей встал, намертво, если доктор случайно приклеит к моему зубу свой палец, он так и будет ходить со мной до конца смены. Теперь реставрация, начинается лепка, композит светового отверждения, доктор не кладёт его лопатой, как шпаклёвку на стену в хрущевке, он наносит его слоями по полмиллиметра. Выводит бугры, сначала медиальный бугор, потом дистальный бугор, рисует фиссуры первого и второго порядка. Я лежу и думаю, «Зачем в темноте, где никто никогда не увидит, устраивать такую красоту?» А он выводит, Микеланджело в белом халате, каждый слой, пик лампой, каждое полимеризационное пик, минус пять тысяч рублей из семейного бюджета. Лампа работает как кассовый аппарат, пик-пик-пик, в глазах темнеет, в кармане пустеет. Финал работы в кресле шлифовка, берут копирку, толщина восемь микрон, тоньше, чем совесть у некоторых людей. Покусайте, говорит, стучу челюстями, звук, как у старого пулемёта. Мешает? Мешает, врач берёт бор, делает лёгкое вж-ж-ж, убирает один микрон, снова покусайте. Стучу, чистый звук, идеальное смыкание, зубы встретились, как родные братья после долгой разлуки, индивидуальный окклюзионный контакт, выплюнул резину, прополоскал, форма как у молодого коня. Врач уставший, глаза под микроскопом покраснели, но молчит, гордый, он победил биологию и физику.

Ноги несут меня к выходу, радость переполняет грудную клетку, и тут на моём пути встаёт она, финальный рубеж, стойка администратора. Там сидит девушка, Cнежана, лицо ангельское, взгляд как у полковника налоговой полиции перед выемкой документов. Она смотрит в монитор, долго, пальцы порхают по клавиатуре, как у пианиста Дениса Мацуева. Каждый стук клавиши отдаётся у меня в левом виске, она суммирует мой адгезивный протокол. Снежана поднимает глаза, улыбается настолько вежливо, что у меня перехватывает дыхание, с вас, говорит, сорок восемь тысяч сорок рублей. Пауза, в фойе клиники затихает музыка, птички в телевизоре перестают петь, рыбки замирают, сорок восемь тысяч, за один корень, по цене квадратного метра в Воркуте, я молчу, воздуха не хватает, картой или наличными? спрашивает Снежана, голос мягкий, как заварной крем. Достаю пластик, рука тяжелая, как у штангиста, прикладываю к терминалу, терминал думает, долго, он как будто проверяет, достоин ли я вообще этого зуба. Мобильный банк присылает сообщение, «Вы уверены?» Нажимаю «да». Терминал издаёт победный писк, деньги ушли в зрительный зал. Снежана выдаёт чек, чек длинный, как рулон туалетной бумаги, начинается от самого пола и уходит в бесконечност, читаю спецификацию, это поэма в прозе. «Использование коффердама одна штука», ладно, резина была синяя, импортная, «Анестезия артикаинового ряда два карпула», хорошо, комарик был породистый, «Обработка канала никель-титановым инструментом»… «Внутриканальное ультразвуковое орошение»… и в самом конце, мелким шрифтом, «Ассистирование в четыре руки». Задумался, доктор работал двумя руками, ассистентка двумя, и того четыре, математически верно, но почему за их конечности плачу я? Если бы пришел практикант и засунул туда еще две руки, я бы остался без машины. Снежана протягивает мне фирменный пакетик, внутри маленькая паста, щётка и визитка. На ней написано, «Ваша улыбка - наша забота». Я понимаю фразу буквально, моя улыбка теперь действительно принадлежит им, в качестве залога.

Выхожу на крыльцо, ветер дует в лицо, щека ещё немного онемевшая, но зуб уже чувствует прохладу, настоящий, премиальный. Трогаю его языком, каждый миллиметр этого бугра теперь обошелся мне в месячную пенсию моей мамы. Жаль, что нельзя улыбаться только одной левой стороной, чтобы все на улице видели, куда ушли сбережения. Но знаете что? Я иду по городу, смотрю на людей, вокруг кризис, климат меняется, цены растут, а у меня во рту нанотехнологии, восьмимикронная окклюзия, медиальный бугор ручной работы. Дорого? Очень. Страшно? Безумно. Но теперь, если жизнь решит зацепить меня за живое, у меня есть чем ей ответить. Есть чем стиснуть челюсти, есть чем улыбнуться на все сорок восемь тысяч.

Всегда любил поесть. Мучное особенно. Даже пельмени в молодые годы ел обязательно с хлебом. Имея по жизни отменный обмен веществ, никогда себе ни в чём не отказывал (до определённого возраста).
В Ташкенте «хорошо поесть» и я нашли друг друга.
Я душой плачу, когда покупаю и пробую местные пирожки (особенно в наше время). Это издевательство над тестом и начинкой. Вроде всё на месте и выглядит красиво, аж слюнки текут. А пробуешь — нет, не то. Ну совсем ни о чём. Хорошо, если совсем не откровенная гадость.
Кто-то мне скажет: «А вот у нас очень вкусно делают». Я спорить не буду, бывает всё в этом мире. Бывают и у нас мастера. Это обычно пожилые люди, и делается для себя. Но там это всегда в точку и для всех. Нельзя, например, на базаре или просто на обочине (еда в Узбекистане продаётся на каждом шагу) купить самсу, манты, лепёшку наконец и быть недовольным. Это всегда взрыв вкуса, праздник желудка. Полный кайф! Шарлатаны на этом рынке не выживают.
Там, в далёкой и прекрасной жизни в Ташкенте, возвращаясь с работы вечером, проходя мимо местного базарчика у остановки автобуса (такие есть почти в каждом квартале и не по одному), с голодухи не удерживался, ну просто не мог пройти мимо тележки с горячими лепёшками и покупал штук пять на рубль. От остановки до дома ещё метров триста. Я с превеликим удовольствием уминал две-три штуки, не запивая даже водой. Хрустящая корочка, нежнейшая мякоть (даже сейчас давлюсь слюной). Дома ждал ужин непременно, но я уже сыт. Жена сначала обижалась. Но потом только посмеивалась: «Ужинать будешь позже. Лепёшек налопался».
Ребята, лепёшка из теста, воды и соли, сделанная в настоящем тандыре (глина, внутри овечья шерсть с глиной, от чего лепёшки прилипают по всей внутренней поверхности), шикарна, несмотря на простоту ингредиентов. И она очень долго свежая свежая! А когда,вдруг, где то завалялась, брось на сковородку и она опять раскрывает свою свежесть и вкус.
Но это низ пирамиды. Одних разновидностей лепёшек можно насчитать сотни. И с сыром, и с мясом, и с овощами, да чем угодно, на фантазию и мастерство кулинара. И ты, каждый раз, пробуя что то новое, опять в восхищении!
Ташкент - город хлебный.

Далее — «Самса».

(Михаил Жванецкий, выходит на сцену, выдерживает долгую, тяжелую паузу, достаёт из бокового кармана мятый платок, медленно вытирает лоб, не отрывая взгляда от зала. Убирает платок, поправляет воротник пиджака так, словно тот стал ему резко мал и давит на горло. Очки не надевает держит их за дужку, и они тихонько, в такт его дыханию, постукивают по пуговице жилета, тук… тук… тук.)

Всё-таки человек удивительно устроен, мы всю жизнь что-то изобретаем, чтобы защититься от соседа, а в итоге изобретаем зеркало. (Делает шаг вперёд, к самому краю сцены, наклоняется к залу, понижая голос до доверительного шепота.) Вы замечали, как мы похожи на то, чем стреляем? Нет, правда, внимательно посмотрите, люди это ведь чистейшее, высокоточное, а иногда абсолютно ржавое, брошенное в грязи оружие. С конвейера-то, из роддома, мы все выходим новенькими, блестим, пахнем присыпкой, молоком, мамиными слезами радости, калибр вроде у всех плюс-минус одинаковый. А потом начинается жизнь, начинается специализация, нас начинают заряжать, Родина, школа, обиды, безответная любовь… каждый пихает в нас свой патрон. Вот есть люди-пулемёты, огромная скорострельность, шум, грохот, гильзы летят во все стороны, под ногами не пройти. (Быстро-быстро машет рукой, показывая, как летят гильзы, но тут же резко обрывает жест.) Он говорит, говорит, строчит идеями, претензиями, лозунгами, за минуту триста слов. Эффект? Ноль, патроны-то холостые, но сколько крика! Страху много, урона никакого, а к вечеру, перегрелся и заклинил, и вот он сидит в пустой кухне, смотрит в одну точку, сипит сорванным голосом, остывает… Ждёт, пока кто-то придёт и поменяет ему ствол, а никто не приходит, кому нужен заклинивший пулемёт?

А есть люди оптическая винтовка, тихо сидит в углу, на вечеринках молчит, к стенке прислонился, в споры не лезет. Вы его даже не замечаете, он в камуфляже своего старого свитера. Но он смотрит, через стёклышко смотрит, наводит на вас свой внутренний, ледяной перекрестик. Два часа молчит, а потом, когда вы меньше всего ждёте, когда вы открылись и рассмеялись, он делает один короткий выдох. И говорит одну фразу, без крика, без эмоций, спокойно так, с лёгкой улыбкой, и прямо в самое больное, в самое не защищённое. В пупок, в детство, в вашу тайную слабость, и всё, вы наповал, вы лежите с открытым ртом, истекаете обидой. А он уже аккуратно, щелкая замочками, собирает свой чемоданчик, накидывает плащ и уходит в туман. Высокий профессионал, страшный человек, выжженная земля вокруг него. (Останавливается, перекладывает очки из правой руки в левую, взгляд становится тяжелым, пронзительным.)

Но хуже всего, конечно, граната, с чекой, это наши близкие, как правило, самые родные, мамы, мужья, взрослые дети, или мы сами по вечерам после работы. Вот он стоит в коридоре круглый, ребристый, тяжелый от дневной усталости, и ты ходишь вокруг него на цыпочках, боком, боком… (Показывает телом, как обходит невидимое препятствие, втянув голову в плечи.) Потому что знаешь, чека держится на честном слове, на соплях она держится, чуть задел плечом, не так чашку поставил, не тем тоном спросил про деньги, хрясь! Чека вылетает с металлическим щелчком, и времени у тебя четыре секунды, чтобы закрыть лицо руками. Бабах! Осколки летят по всей квартире летят старые обиды, упрёки, крики, вспоминается всё до седьмого колена. А через полчаса этот человек сидит на полу среди руин, среди разбитой посуды и простреленных чувств, обнимает колени, плачет и навзрыд говорит, «Ну я же не хотел… Меня просто сорвало, понимаешь? Сорвало!» Сорвало его… А душу твою, в решето изрешеченную, кто зашивать будет? Нитки где взять такие, чтобы не гнили? Самое страшное это ядерное оружие, это такие большие, авторитетные люди, родственники-патриархи или начальники, они никогда не кричат, им не надо, они просто присутствуют. Вошел такой человек в комнату, и воздух сразу тяжелеет, дышать трудно, у него на лице написано, «Ребята, у меня внутри плутоний, если вы меня обидите, если я рвану, то сдохнут даже ваши нерождённые правнуки». И все сразу улыбаются, заглядывают в глаза, вежливо двигают ему лучший стул, подносят чай на блюдечке. Это называется «политика сдерживания», страшная штука, на ней держится мир в семье, мир, построенный на парализующем страхе.

(Садится на край суфлерской будки или на выставленный на сцене стул, опускает голову. Долго молчит, глядя на свои туфли, говорит тихо, почти без интонации.) Но я о другом хочу спросить, о пронзительном, мы ведь часто забываем, что любое оружие создано только для одной цели, сделать дыру там где только что было целое. Была живая плоть стала рваная рана, был доверительный разговор стала стена. Один ранит словом, другой ледяным молчанием на трое суток, третий просто уходом, тихо прикрыв за собой дверь. Оружие не умеет обнимать, оно для этого не приспособлено конструктивно, попробуйте обнять оголённый штык. Ну? Сделайте шаг навстречу, прижмитесь грудью, то-то и оно, кровь пойдет. И вот мы ходим по улицам города, заряженные, возведённые, снятые с предохранителя, Едем в метро, толкаемся локтями, смотрим волками, жмём губы, ждём подвоха каждую секунду. Боимся, что в нас выстрелят первыми, и от этого жуткого, животного страха жмём на свой собственный курок, бьём на опережение. По невинным, по тем, кто просто мимо шёл и потянулся к нам рукой. (Встаёт со стула, очки медленно убирает в нагрудный карман, его рука при этом заметно дрожит.) А самое грустное, знаете что? Оружие ведь никогда, слышите, никогда само себя не чистит, и патроны само из себя вытащить не может. Металл не умеет плакать, ему нужен кто-то другой, кто-то тёплый,кто подойдёт сзади, бережно перехватит дрожащие руки, сотрёт ветошью копоть и нагар с лица. Заглянет в этот темный, уставший от злости ствол и прошепчет, «Ну всё… всё, маленький мой, тихо… Война окончена, ты дома, давай-ка полежи в чехле, отдохни».

Мы все всю жизнь ищем того, кто нас разрядит, кто заберёт этот проклятый, тяжелый патрон из патронника, положит его на ладонь, спрячет в карман, а потом покажет пустые руки, «Смотри, мне нечем тебя ранить, тебе больше не нужно защищаться, я без оружия. Видишь? Я голый перед тобой». Но мы не верим, мы разучились верить, мы смотрим на эти пустые руки и ищем в них спрятанное лезвие. И продолжаем держать палец на спуске, до судороги в суставах, до белых ногтей, ждём команды «пли». И каждый день стреляем, друг в друга, в упор, без предупреждения, по площадям… А потом, когда дым рассеивается, искренне удивляемся, почему вокруг так много раненых? Почему так чертовски, смертельно холодно в этих наших пустых, простреленных насквозь, одиноких квартирах? Где все? А никого, все убиты.

(Подходит к кулисе, останавливается, поворачивается вполоборота к залу, лицо уставшее, постаревшее.) Предохранитель, товарищи… Слышите меня? Нащупайте у себя за ухом, в душе, в сердце, этот маленький рычажок, поставьте себя хотя бы на одну ночь на предохранитель. Перестаньте целиться, дайте миру… дайте вашим детям поспать. (Уходит за кулисы медленным, тяжелым шагом, не дожидаясь аплодисментов. Занавес.)

...Тишина. Как будто всевышний электрик отключил свет во вселенной и принудил все живое впасть в анабиоз, для сбережения необходимой жизненной энергии. Глаза по немногу привыкают к кромешной тьме и начинают различать скрытые до сей поры очертания предметов и строений. Угол старого вокзала. В проемах окон ни блестки, ни движения теней. Черные дыры, на такой же черной стене. Все замерло. И кажется, что время остановилось. Дальше ангары, склады, почтовые помещения. Товарная зона. Убегающие в никуда линии железной дороги. На крайнем, тупиковом пути застыл в ожидании поезд. Вдруг движение. Лёгкое, ели уловимое. Скорее даже подсказываемое воображением, чем различимое взглядом. От стены ближнего здания отрывается фигура человека и крадучесь направляется к составу, последнему его вагону. Добравшись, постоял с минуту, как будто озираясь по сторонам, запрыгнул на буфер и дальше по двери тамбура, с лёгкостью примата взобрался на крышу вагона. Выпрямившись и отряхнувшись, уселся, подогнув под себя колени, в позе лотоса, словно для предстоящей медитации, на холодное влажное железо...

Эшелон наверное ждал этого безбилетного пассажира, отважившегося на экстримальную поездку. Как только он устроился с комфортом на крыше, локомотив тут же взорвав злобным свистом тяжесть ночи и тишины, издал призыв к скорому отправлению. Железная змея проснулась и по телу её прокатилась нервная судорога, издавая скрежащий перестук на сцепках звеньев. Локомотив напрягся и дернулся встряхнув вагоны, по тихоньку пополз по колее увлекая за собой состав с сидящим на крыше человеком, постепенно набирая скорость...

Человек опершись на руки, ощущая ладонями капли жидкости на охлажденной поверхности железа, приподнялся и пересел на карточки, а потом встал во весь рост и направился вперед. Одновременно с этим раздался пушечный, закладывающий уши раскат грома и небо пронзила яркая слепящая молния. Тучи лопнули, как воздушный шар от прикосновения отточеной иглы и тяжелые капли вырвавшись из плена полетели вниз. Холодные слёзы мягко стучали по крыше и касались тела идущего вперёд человека. Но постепенно, увеличиваясь в размерах и набирая силу, плач переростал в рыдание и струи воды уже хлестали проливным дождём. Ветер усилился. Человек начал ускоряться и шаг его перешёл на бег. Но бег осторожный, основанный на инстинкте самосохранения, из за опаски подскользнуться, оступиться, сорваться с крыши...

Ручьи воды смешались с замерзшей дробью града и жестоко долбили по крыше, настойчиво пытались ворваться в салон вагона. Шквал ветра возрастал, сбивал с ног все ускоряющегося пассажира. А движения его становились уверенными с каждым пройденным метром. Он уже бежал. Летел преодолев боязнь споткнуться и упасть. Прыгал с вагона на вагон, как спинтер через препятствия. Чудом, уловил надежду, заметив направляющий луч локомотива, он рвался к нему, как к спасительному финишу. Там светились покой и тепло. Одежду разметал ветер и уже желал сорвать плоть с костей. Посиневшее от ударов снежных камней тело горело и кровь начала поступать наружу. Вода заливала глаза, нос и рот пытаясь утопить в своём безумии и буйстве...

Чем ближе приближался человек к заветному огню, тем больше он наполнял его надеждой и освещал путь, и тем слабее становилась буря в своём превосходстве. Последние шаги. Первый вагон. Все стихло, улеглось, как по волшебству. Растаяли тучи и над головой засверкали миллиарды бриллиантов. Воздух чист и прозрачен, как горный хрусталь. Запах озона после дождя пьянит. Поезд замедляет движение и ели- ели, будто из последних сил подползает к станции. Человек так же ловко, как при посадке, спускается с крыши и соскакивает на ходу на перрон, с притормозившего, но не остановившегося поезда. Влажный асфальт так же приятен и мягок, как ухоженый газон городских парков. На листьях каштанов блистят и переливаются в лучах утренней зари стека дождя, а вид распустившихся свечей на нем, делают его схожим с украшеной, готовой к торжеству новогодней елью. Из за горизонта всплывает солнце. Обилие сочных, насыщенных красок щипет глаза. По щекам текут слёзы.


Н. Кара

Здесь, в каменных стенах, заточён шум морских волн, отчаянно жаждущих вырваться наружу — так эхом раздаются мечты, которым не суждено познать солнца. Я вкушала его слишком много раз, не поделившись хотя бы кусочком.

Запах палёных волос и крики чаек — а так ощущается смотреть в глаза безумию и верить, что оно на достаточном расстоянии от тебя, чтобы прикоснуться. И я самонадеянно продолжаю тянуть руки к солнцу, зная, что мои надежды и мечты уже давным-давно втайне продали меня в рабство безумию, откупаясь и желая обрести свободу, которой я недостойна, но для которой была создана.

И у меня уже нет сил повторять, что мне это нравится.

Не бойся кричать о том, что не так, что вызывает сомнения, что противоречит общепринятым истинам. Информационный вакуум – благодатная почва для заблуждений. Чем громче ты будешь говорить, тем больше шансов, что правда пробьется сквозь завесу лжи. Мифы живут в тишине, их питает невежество и страх.

Не стоит бояться показаться навязчивым или чрезмерно громким. В наш век информационного шума, когда каждый пытается привлечь к себе внимание, зачастую именно настойчивость и яркость позиции способны прорваться сквозь общий фон. Ваша задача – не просто сказать, а докричаться, донести свою мысль до сознания тех, кто еще пребывает в плену устаревших догм или сознательных искажений.

Развенчание мифа – это процесс, требующий не только смелости, но и методичности. Важно не просто опровергнуть, но и объяснить, почему данное утверждение является ложным. Приводите факты, ссылайтесь на авторитетные источники, демонстрируйте логические несостыковки. Только такой комплексный подход способен разрушить устоявшиеся стереотипы и привести к подлинному пониманию.

И помните, каждый развенчанный миф – это маленький шаг к более ясному и рациональному миру. Это не просто интеллектуальная игра, а реальный вклад в общественное благосостояние, в формирование критического мышления и осознанности. Поэтому не стесняйтесь быть голосом правды, даже если этот голос звучит громче, чем вы привыкли.

Мы двое и звездное небо

… Раннее декабрьское утро. А точнее сказать - еще ночь. Легкий, градусов пять, мороз. Идем с Томом привычным маршрутом на прогулку, едва различая в темноте узкую тропинку. Кругом – тишина и ни души. Только в пруду, около мостков, слышится легкий плеск воды. Это наш местный морж Иван Иванович, как обычно, уже купается в ледяной проруби, закаляя тело и душу. У плотины в сумраке вырисовываются силуэты двух старых раскидистых ветел. Больше тридцати лет назад приехал я жить в этот поселок, а эти ветлы-сестренки уже здесь росли. Много воды утекло с тех пор, а они, как и прежде, стоят на своем месте, храня в своей памяти события давно минувших дней. Мое детство, моя юность прошли у них на виду, в тесном общении с ними. Я считаю их своими друзьями, и каждый раз, проходя мимо, здороваюсь с ними, желаю им счастья и долгой жизни, делюсь с ними своими радостями и надеждами.
Пока стою возле ветел, Том успел уже убежать куда-то вперед, вернуться назад, и, виляя радостно хвостом, с нетерпением смотрит на меня: « Чего стоим, хозяин, чего теряем время зря?»
Идем дальше вдоль берега пруда, к источнику «Серебряный». Небольшой пятачок, покрытый щебенкой, окружен стройными высокими липами, которые держат на своих верхушках небесный свод, усыпанный звездами. Смотрю вверх и под музыку бегущей из родника воды с замиранием в сердце любуюсь этой величественной картиной. Все мысли исчезают. И нет других чувств, кроме трепетного волнения в груди. И только одно желание в душе - слиться с этим звездным небом и лететь... в Неизведанность, в Беспредельность, в Вечность.
…Том, набегавшись по своим заветным местам, вновь нетерпеливо смотрит на меня. И оба, счастливые, мы возвращаемся домой.

21 декабря, 2006г.

Поздним июньским вечером, закончив работу в саду, я сижу в своем заповедном уголке. Это небольшой овражек прямо за моим двором. Когда-то здесь была стихийная свалка, каких, увы, немало по России. Мне потребовалось два года, чтобы очистить овраг от мусора. А потом возникла идея создать здесь вроде небольшого скверика, в котором можно было бы в минуты особого душевного состояния посидеть и самому, и всем, кто захочет. Я сделал вокруг невысокое ограждение из веток, поставил скамейку, проложил дорожки, разбил клумбы, посадил фруктовые деревца и туи. Получилось уютное местечко, окруженное лесом , наполненное свежим воздухом и любовью моего сердца. Сюда, как я и ожидал, приходят иногда отдохнуть люди. И я верю, что они чувствуют эту любовь, испытывают такие же светлые чувства, что и я.
…Вокруг тишина, наступившая после беспокойного трудового дня. Теплый сумрак все ближе и ближе. Я - один. Но нет одиночества в душе моей. Со мною мои молодые деревца, сад, лес, шумящий невдалеке ручей, небо и первая взошедшая на нем звездочка. Привет, друзья! Как это здорово – дышать в едином ритме с окружающими миром, любить его и ощущать ответственность за него.
Я сижу в тишине, я посылаю в пространство энергию добра, я направляю ее людям, растениям, зверям. Я верю, что мир от этого становится хоть на чуточку лучше. Я верю в то, что мы, разрозненные ручейки, станем когда-нибудь единым океаном любви.


Мы все - ручейки, и нас – миллионы.
Течем мы раздельно вдоль разных дорог.
Но мы, одолев все подъемы и склоны,
Однажды сольемся в единый поток.


13 февраля 2009 г.

В прошлом веке. Ещё при царе Горохе. Не-е, каком царе? При советской власти ещё, на пороге перестройки (предательства то есть) жил я в г. Ташкенте.
Времена были ещё совсем обычные. Катастроф и потрясений в стране не было. Ну или нам о них ничего не известно было. Что почти одно и то же.
Однако денег молодой семье так же не хватало, как во все времена. Родилась у нас дочурка, первенец наш, и их стало катастрофически не хватать. Хотя катастроф, повторяюсь, не было. По этой причине, помимо завода,где я трудился и который производил ремонт легендарного воздушного грузовика ИЛ-76, я постоянно искал, где бы достать «лишних» деньжат.
Находясь однажды в очередном отпуске, получил я предложение от соседа поехать с ним на три дня в соседний Казахстан на сбор арбузов и заработать аж 30 полновесных советских рублей.
Такие деньжищи на улице не валяются, и я с радостью согласился.
Опущу нашу поездку к соседям. Это отдельный рассказ. В этом же я хочу рассказать, как любимая доселе ягода надолго потеряла мой к ней интерес.
И вот мы на поле. Именно на поле. Оно простирается во все стороны настолько, насколько видит глаз. По середине стоит большая военная палатка и... всё.
Суть работы такова: постоянно в течение дня подходят фуры, и их нужно забивать предварительно сорванными нами же и приготовленными к отгрузке арбузами.
Поначалу было даже прикольно. Раннее утречко, прохлада, здоровья у молодца воз. Знай себе закидывай ягодки в «кибитку». Работаем дружно, споро, с прибаутками. Ближе к обеду энтузиазма поубавилось. Сначала стало тепло, потом жарко, затем неимоверно жарко. Водички бы испить. Ан нет водички.
— Вон арбуз разбейте и пейте, сколько влезет, — посоветовал бригадир.
Нет, сильно врать не буду, еду нам привозили один раз в день. А воду нет. Зачем? Арбуз — это же и есть вода!
И вот мы пили, умывались и ели на завтрак и ужин этот замечательный на все времена фрукт.
Когда начинало смеркаться, по полю начинали гонять тарантулы и вылезать из своих убежищ скорпионы. Именно в те далёкие времена я узнал, что такое ужас и паника. Все три ночи я не сомкнул глаз. Мне постоянно казалось, что эти твари ползают по мне и собираются прикончить.
За всего три дня жизни в полях Казахстана я уяснил, что арбуз — это совсем не вода, тарантулы не забегают за шерстяную нитку, а скорпионы кусаются только тогда, когда на них наступаешь.
Я узнал, что молодой здоровый мужчина может полностью обессилеть за 72 часа и быть похожим на безвольную тряпку.
И понял, что не стоит хвататься за любую работу, если даже деньги нужны дозарезу.
Когда мы с соседом вернулись в Ташкент, моя любимая посетовала на некоторые неурядицы в моё отсутствие, начав со слов: «Пока ты там прохлаждался...»
С тех пор я долгое время не мог и смотреть на арбуз. И только когда через многие годы моя неприязнь к нему поутихла, вновь ощутил его прелесть.

(Слышен оглушительный, металлический скрежет звук падающего на мраморный пол микрофона эхом разносится по колоссальному, мёртвому пространству. Это Генеральная Ассамблея ООН. Раньше здесь решались судьбы наций, теперь гуляет сквозняк. Огромный сине-золотой занавес за трибуной покрыт слоем серой пыли, а эмблема с картой мира зловеще перекошена.
Вспыхивает одиночный, хирургически-белый прожектор. Луч бьёт строго вертикально сверху вниз, высвечивая зеленую мраморную трибуну. Внутри светового столба высокая, костлявая фигура G-Man'а. Синий костюм выглядит вызывающе чистым на фоне общего разорения. Левая рука намертво сжимает серый металлический кейс.
Он медленно, под углом поворачивает голову к залу. Его веки не двигаются. Глаза неестественно расширены, а зрачки бешено пульсируют, пытаясь сфокусироваться на пустых креслах, где когда-то сидели лидеры сверхдержав).
G-MAN: Мисссс-тер... Человек. (Он делает резкий, дёрганый шаг вперёд. Подошва дорогой обуви издаёт неестественно громкий, хрустящий звук под ногами ломается заброшенный кем-то пластиковый пропуск делегата. Он замирает, наклонив туловище под странным, ломаным углом). Вы... думали... что этот мир держится на вашей... воле? На ваших... ко-о-нституциях? На вашей... так называемой... «демократии»? (Уголки его губ резко, судорожно ползут вверх в карикатурной, пугающей полуулыбке. Пальцы правой руки начинают совершать волнообразные движения в воздухе, словно перебирая невидимые струны).
Как... наивно. Достаточно было... выдернуть... одну... тонкую... черную... нить. Из самого... сердца... земной коры. (Он резко вскидывает руку и подносит указательный палец к своему лицу, переводя взгляд прямо сквозь пространство на вас, сидящего перед экраном. Его зрачки на секунду замирают). Да... именно... вы. Вы... там, в темноте. Не оборачивайтесь... назад. Там... никого... нет. Вы ведь... смотрите это... на своем устройстве? О... я чувствую... как оно нагревает... ваши... пальцы. Наслаждайтесь... этим теплом. Это... последний... импульс... уходящей... эпохи.
(В этот момент в глубине пустых ярусов зала ООН раздаётся шорох. Десятки выживших, превратившихся в дикарей бывших дипломатов и беженцев, прячущихся в темноте между креслами, испуганно сжимаются в комочки. Слышен тихий, панический шепот на пяти разных языках и судорожный стук зубов от пронизывающего холода). (G-Man медленно опускает руку и берётся за узел своего галстука. Он сжимает его и с силой дергает вниз, но галстук остается идеально ровным. Голос становится тише, приобретая металлический, вибрирующий отзвук, который заставляет шепот в зале мгновенно оборваться).
Посмотрите... вокруг себя. Это не конец света, о котором вам... пели в ваших... церквях. Или... на этих... пафосных... трибунах. Это всего лишь... прекращение... контракта. Сроком... в полтора... столетия. (Он делает два быстрых, скользящих шага к самому краю трибуны. Его ботинки зависают над пустотой президиума. В темноте зала кто-то из беженцев громко, всхлипывая, молится. G-Man даже не поворачивает головы на звук, но его лицо искажает гримаса отвращения).
Вы привыкли... к теплу? Какая... роскошь. Скоро... этот зал... окончательно промёрзнет. Зима больше не... подчиняется... вашим... резолюциям. О, я вижу... как вы жметесь друг к другу в этих... бархатных креслах. Без мазута. Без... газа. Без... надежды на... центральное... отопление.
(Он перекладывает кейс в правую руку. Замок кейса издает резкий, сухой щелчок. Эхо отскакивает от пустых рядов Франции, Китая, США. Люди в зале вздрагивают, закрывая уши руками).
Ваши... дороги. Великие... шоссе. Теперь это просто... памятники. Памятники... вашей... гордыне. Слой асфальта... медленно... трескается. А по нему... не бегут... ваши... блестящие коробочки. Слышны лишь... шаги. Миллионы... усталых... голодных... ног.
Вы... верили... в глобальный... рынок? В международное... право? Мои... работодатели... находят это... забавным. (Он внезапно замолчат посреди фразы. Его голова начинает мелко и часто дрожать, будто у старого робота. Из темноты зала доносится сдавленный, полный ужаса крик кто-то не выдерживает этой мертвой паузы. Наконец, G-Man резко выпрямляется, тяжело и шумно втягивая воздух ноздрями).
Сухогрузы... замерли в портах. Их винты... больше не режут... океан. Самолёты... эти ваши... стальные птицы... теперь просто... дорогой... металлолом, врастающий в землю на... заброшенных... взлётных полосах. Ткань... вашего... искусственного... мирка... порвалась. Вы снова... заперты. Каждый... в своей... маленькой... провинции. Навсегда.
(Он медленно поднимает левую руку и указывает длинным, бледным пальцем прямо в объектив вашей камеры, пробивая четвертую стену насквозь). Не надо... так... смотреть на меня. Вы... сами... подписали... этот... акт... приемки-передачи. Каждый раз... когда... выбрасывали... пластиковый... стаканчик. (В зале ООН начинается едва заметное шевеление. Люди, поддавшись первобытному страху, начинают медленно, на четвереньках отползать к выходам, шурша обрывками старых документов. Но тяжелые дубовые двери заперты снаружи). Где... ваши... удобрения? О... их нет. Земля... истощена. Она больше... не хочет... кормить... восемь... миллиардов... ртов. Тракторы... стоят, уткнувшись носом в сухую грязь. Без дизеля они... не полезнее... камней. А медицина? О... этот триумф... науки. Антибиотики... шприцы... стерильные пакеты... полимеры... Всё это... было... нефтью. Вы разменяли... чудо... пластика... на... средневековую... заразу. Вы будете умирать... от простых... царапин. Прямо... здесь. В этом... зале. Снова. Как... в старые... добрые... времена.
(G-Man отступает на шаг назад, в самую глубину светового луча. Его фигура начинает казаться плоской, почти двухмерной в жестком свете. Оставшиеся в темноте люди затихают, парализованные его ледяным спокойствием). Вы... зажигаете... лучины. Вы... рубите... кресла из красного дерева... чтобы согреть... детей. Вы... откатились... назад. Но... у вас больше нет... того... угля... и тех... лесов... что были... триста лет назад. Вы... съели... свой... аванс. Иронично... не правда ли? Вы так... боялись... ядерной... войны. Вы... строили... убежища. Но... цивилизация... рухнула... без единого... выстрела. Она просто... испустила... дух... когда... высохла... последняя... скважина. (Он замирает. Его лицо становится абсолютно каменным. Он смотрит на публику в зале и одновременно на вас сквозь экран, словно разглядывает насекомых под стеклом). Ну... что ж. Время... не ждёт. Ваше... время... вышло.
Я пришел... не спасать вас. Я пришел... зафиксировать... убытки. Прежний мир... был... весьма... прибыльным... предприятием. Но... конъюнктура... изменилась.
(Он медленно поднимает правую руку на уровень груди. Большой и средний пальцы соприкасаются. В зале ООН раздается дружный, задушенный выдох ужаса люди инстинктивно сжимаются в комочки, ожидая конца).
Иллюзия... движения... окончена. Добро... пожаловать... в реальность. В... статичную... реальность. Просыпайтесь... мисссс-тер... Человек.
И... выключите... свой... экран.
(Слышен оглушительный, хлесткий щелчок пальцев. Прожектор мгновенно гаснет. Из темноты доносится дружный, леденящий душу вопль сотен запертых в зале людей, который резко обрывается, погружая пространство в абсолютную, звенящую тишину).

Друзья, мне прислали ссылку из NEW ENGLAND JOURNAL OF MEDICINE, если я правильно понимаю первоисточник. И даже если есть небольшое расхождение в цифрах, я склонна ему верить.

А теперь сошлюсь на Татьяну Владимировну Черниговскую ( это профессор СПбГУ, всю жизнь посвятившая исследованию работы мозга, нейролингвист), которая в недавнем интервью говорила, что "человек создан по образу и подобию" Бога – это имеется ввиду не внешнее сходство, ибо в той же Библии говорится, что Бог – невозможный для нас свет, но как Творец создал творца. А теперь задумаемся, какой процент населения земли может рассуждать на эту тему, если у большинства людей на планете отсутствует образование и не закрыты базовые потребности.

"Население Земли составляет около 7,8 миллиардов человек. Для большинства людей это большая цифра, вот и все.
Однако, если вы посчитаете 7,8 миллиарда человек в мире за 100% человек, эти проценты станут более понятными.

Из 100% человек

11% находятся в Европе;
5% находятся в Северной Америке;
9% в Южной Америке;
15% в Африке;
60% находятся в Азии.

49% живут в деревнях;
51% в городах.

12% говорят по китайски;
5% по испански;
5% по английски;
3% на арабском;
3% на хинди;
3% на бенгальском;
3% на португальском;
2% на русском;
2% на японском;
62% на своем языке.

77% имеют жильё;
23% негде жить.

21% людей переедают;
63% может съесть сколько хочет;
15% человек недоедают.

Суточная стоимость жизни 48% человек составляет менее 2 долларов США.

87% человек имеют чистую питьевую воду;
13% либо не имеют чистой питьевой воды, либо имеют доступ к загрязненному источнику воды.

У 75% есть мобильные телефоны;
У 25% нет.

30% имеют доступ в Интернет;
70% не имеют условий для выхода в интернет.

7% получили высшее образование;
93% человека не учились в колледже или ВУЗе.

83% умеют читать;
17% человек неграмотны.

33% - христиане;
22% - мусульмане;
14% - индусы;
7% - буддисты;
12% - другие религии;
12% - не имеют религиозных убеждений.

26% живут менее 14 лет;
66% умерли в возрасте от 15 до 64 лет;
8% человек старше 65 лет.

Если у вас есть жильё, вы едите полноценную пищу и пьете чистую воду, есть мобильный телефон,
можете путешествовать по Интернету и закончили колледж или ВУЗ, Вы находитесь в крошечной привилегированной группе.
(в категории менее 7%)

Из 100% ЧЕЛОВЕК В МИРЕ ТОЛЬКО 8% МОГУТ ДОЖИТЬ ДО 65 ЛЕТ.

Если вам больше 65 лет, будьте довольны и благодарны. Берегите жизнь, ловите момент. Вы не покинули этот мир до достижения возраста 65 лет, как 92% человек, которые ушли до вас. Вы уже являетесь благословенным человеком.
Позаботьтесь о собственном здоровье. Дорожите каждым оставшимся моментом!!!

Большое исследование в США показало, что:

Самый продуктивный возраст человека составляет от 60 до 70 лет;
2-я наиболее продуктивная стадия человека - это возраст от 70 до 80 лет;
3-й по производительности этап - 50 и 60 лет.
До этого человек еще не достиг своего пика.
Средний возраст лауреатов Нобелевской премии - 62 года;
Средний возраст президентов 100 крупнейших компаний мира - 63 года;
Средний возраст пасторов 100 крупнейших церквей США составляет 71 год;
Средний возраст пап - 76 лет.
Это подтверждает, что лучшие и самые продуктивные годы человека приходятся на возраст от 60 до 80 лет.
Это исследование было опубликовано командой врачей и психологов в NEW ENGLAND JOURNAL OF MEDICINE.
Они обнаружили, что в 60 лет вы достигаете пика своего эмоционального и умственного потенциала и это продолжается до 80 лет.
Следовательно, если вам 60, 70 или 80 лет, Вы находитесь на лучшем уровне своей жизни." Добавлю – если вы дожили. Здоровья вам и плодотворных лет жизни!

Ясен стих, пока он был не полон,
Опоясывая мысли, как гневный кокон.
Думать больше — голова наполнена,
Встряхнул — растрепались локоны.

Изменял цвета голоса на тональности,
Порыв индивидуальности.
Не боится смятения, смерть — тень его,
Там, где его стихия — странствия.

Быть живым на краю пространства,
Не зажатым в рамки,
Пока шашки метят в дамки,
Пытаясь понять бесконечность,
Идет без конечностей.

Быт бы бесценен,
Будь он бесцельным.

Там, где есть стих, есть самурай,
И он не стих — сам орёт в край.

Ты сердце наружу — им эмпатия чужда,
Лишь он услышит со дна твои чувства.

(На сцене полумрак, в центре обычный деревянный стул, на нём сидит Мужчина, ему около сорока, но выглядит он старше. На нём простая свободная одежда, голова гладко выбрита, на правой стороне черепа виден длинный, уже посветлевший хирургический шрам. Он смотрит прямо в зал, спокойно, глубоко, без театрального надрыва, говорит тихо, но так, что слышно каждое слово.) Мужчина: Знаете... самое странное в глиобластоме, это то, как она пахнет, точнее, как она заставляет тебя чувствовать запахи. За три месяца до того, как врачи нашли её на снимке, мне начало казаться, что весь мир пахнет мокрыми осенними листьями и палёной проводкой, я ругал электриков, проверял розетки... А это горела моя память, мои недописанные отчёты, мои детские обиды, лицо моей первой девочки, всё это медленно превращалось в пепел прямо у меня в голове.
Глиобластома четвёртой стадии это не просто болезнь, Это... оккупант, очень вежливый, очень сытый, невероятно сильный оккупант. Она заселяется в твой мозг, как в пустующую квартиру, и начинает переставлять мебель, сначала она забирает периферийное зрение, ты просто перестаёшь замечать птиц на ветках справа от тебя, потом она забирает слова, вы знали, как страшно забыть слово «ключ»? Ты стоишь перед собственной дверью, держишь в руках эту железную штуку, понимаешь, что надо сделать, но имя этой вещи стёрто, твой родной язык рассыпается, как старая газета на солнце.
(Мужчина слабо улыбается, качает головой.) Я не хочу, чтобы вы меня жалели, пожалуйста, жалость это самый дешёвый клей, им ничего не починишь. Я пришёл сказать вам кое-что другое, пока у меня ещё работают речевые центры, пока этот серый узел не доел остатки моей коры. Когда тебе объявляют дату финала, а мне её объявили с точностью до недель, мир резко сбрасывает настройки. Всё, из-за чего я не спал по ночам, кредиты, карьера, чужое мнение, неотвеченные письма, глупые ссоры, боже каким же это оказалось мусором! Чистым, рафинированным шумом.
Знаете, что остаётся, когда уходит шум? Остаются текстуры, тёплая чашка в ладонях, стук капель по подоконнику, запах волос любимого человека, и время. Огромное, тяжёлое, осязаемое время, которое вы... вы швыряете пригоршнями в никуда каждый день, вы убиваете время, думая, что оно бесконечно. А я сейчас готов отдать все свои сбережения, всю недвижимость, всё, что успел заработать, просто за один чистый, безболезненный четверг, просто чтобы пройтись по парку и не упасть из-за нарушенной координации.
(Его голос становится тише, он делает глубокий вдох, на секунду закрывает глаза, видно, что говорить становится физически трудно.) Она подобралась к самому главному, к дыхательному центру, я чувствую, как внутри меня медленно опускается тяжёлый, чугунный занавес. Мой личный биокомпьютер завершает работу, мне не страшно, парадоксально, но сейчас мне легче, чем когда-либо. Я выполнил свою программу, я любил, я плакал, я совершал ошибки, я созерцал это фантастическое небо над головой, Я... я был здесь. Помните об этом, обиды это глупость, страхи иллюзия. Живите, просто, чёрт возьми, живите каждую секунду, пока ваш мозг ещё принадлежит вам, а не какому-то случайному сгустку взбесившихся клеток.
Спасибо, что выслушали, моё время... вышло. (Мужчина закрывает глаза, го голова бессильно опускается на грудь, плечи расслабляются, дыхание останавливается, наступает абсолютная, звенящая тишина. Проходит несколько секунд, вдруг свет на сцене резко меняет спектр, становится холодным, люминесцентным, почти космическим. Звук работающих вентиляторов или гул трансформатора заполняет зал.) Из тени кулис медленно, беззвучно выходит фигура, на ней нет чёрного балахона и косы в руках, она выглядит как безликий функционер в матовом, сером технологичном костюме, лицо скрыто зеркальной маской. Это жнец, он подходит с переди к застывшему телу мужчины, достаёт из кармана небольшое устройство, прозрачную стеклянную сферу размером с крупную жемчужину. Внутри которой пульсирует едва заметный фиолетовый огонёк, прикладывает её к лбу покойного. Из головы мужчины начинает медленно отделяться тонкий, светящийся серебристый шлейф, субстанция, похожая на жидкий свет или дым, это его душа, очищенная от разрушенного тела и болезни. Жнец сферой перехватывает этот шлейф, светящаяся нить послушно, виток за витком, втягивается внутрь стеклянной частицы. Фиолетовый огонёк внутри сферы вспыхивает ярче, поглощая серебро, мужчина на стуле обмякает ещё сильнее, превращаясь в пустую оболочку. Жнец прячет частицу в контейнер на поясе, синхронно разворачивается в обратном направлении и так же беззвучно уходит в тень, сцена медленно погружается в полную темноту.

Жили в саду Роза и Василек. Роза была колючей, капризной и своенравной. А Василек отличался покладистостью, спокойствием и непритязательностью. Роза была натурой приземленной и практичной, она фанатично любила чистоту и порядок и неустанно заботилась о том, чтобы в их саду каждая травинка, каждая веточка находились в надлежащем им месте. А Василек был фантазером и мечтателем. Он, уносясь мыслями в небеса, сплошь и рядом нарушал тот идеал, к которому стремилась Роза - то не туда, куда полагалось, относил сухую ветку, то в забывчивости наступал на зеленую лужайку, по которой ходить запрещалось. И каждый раз получал от Розы хороший нагоняй. До поры до времени Василек мужественно сносил ее ворчанье и нападки, отвечая на них шуткой или молчанием. Но рано или поздно терпенье его лопалось, и он в резких словах говорил своей супруге все, что о ней думал. Получались скандалы, которых с годами становилось все больше.
А рядом, через тропинку, тихо-мирно жила в своем гнезде на высокой березе семейная пара Скворцов. Наблюдая за постоянными спорами соседей, птицы не переставали удивляться: как можно так долго жить вместе, беспрестанно ссорясь? И вот однажды Скворец, подлетев к Васильку, завел с ним разговор.
- Послушай, приятель,- сказал он , - кажется мне, что жена твоя просто съедает тебя своими придирками. Ради чего ты все это терпишь? Посмотри, сколько вокруг Ромашек, Гвоздик и Фиалок- давно бы нашел среди них прекрасную подругу.
Ответил Василек, подумав:
- Твой вопрос меня немало озадачил. Но вот поразмыслил я сейчас и, знаешь, что скажу- не хотел бы я иметь жену другую.
Странными показались Скворцу эти слова. Он, пожав крыльями, улетел в свое гнездо и рассказал о состоявшемся разговоре супруге. Она на следующий день, улучив подходящий момент, спустилась в сад.
- Здравствуй, соседушка,- обратилась она к Розе.- Смотрю я на вас и удивляюсь. Зачем жить вместе, если вы совершенно разные и постоянно ругаетесь? Не лучше ли было давно разбежаться?
Ответила Роза, немного помолчав:
- Может, ты и права, дорогая. Но… я не хотела бы жить ни с кем другим.
Вскоре после этого Скворец и Скворчиха с волнением наблюдали из своего гнезда за идиллией, происходившей в соседском саду: Роза и Василек, нежно обнявшись среди белого дня, признавались друг другу в любви, обещали быть терпимыми к недостаткам друг друга и вместе с ними бороться.
… С тех пор супружеская чета Скворцов не слышала ссор соседей. Прошли годы. Умерли Роза и Василек, но остался сад, созданный и наполненный их любовью. И в этом саду счастливо жили их дети, внуки и правнуки.

5декабря 2005г.

Взметнулись отвесные горы ввысь, к самому небу. Наверху – лес ,свет и солнце. А здесь, в ущелье, - полумрак и прохлада . А еще - тишина, которую нарушает только журчащая мелодия воды, стекающая со скал и бегущая по каменному дну ущелья, образуя узкую стремительную речку и небольшие озерца.
Скалы называются плачущими. Там, где потоки воды сильные, - это женские слезы; там, где струи воды небольшие , - мужские.
Экскурсовод рассказывает красивую легенду о происхождении скал и их названии. Когда-то, в древние времена, в горах Кавказа жили любящие Он и Она. Он на целый день уходил в горы, в лес охотиться, а Она оставалась дома, занималась хозяйством и с нетерпением ждала любимого. Когда Он к вечеру возвращался домой, предела их радости и счастья не было.
Однажды ранним утром, как всегда, он отправился на охоту. Прошел день, начало смеркаться – это было время, когда Он обычно возвращался, и Она встречала его около калитки. Но проходили минуты и часы. Совсем стемнело, наступила ночь. Его не было. Он не появился ни на следующий день, ни на второй , ни на третий. Она продолжала его ждать. Прошел год. Были моменты, когда отчаяние охватывал Ее, и Она начинала рыдать горючими слезами. Но справившись с минутной слабостью, продолжала упорно верить и ждать.
А Он был, действительно, жив, только находился в плену у врагов и не мог вырваться на свободу, чтобы снова встретиться с любимой. Немало тяжелых испытаний выпало на его долю в плену, но воспоминания о прекрасной суженой, о их счастливой совместной жизни согревали его душу , давали силы жить и надеяться.
И вот однажды ему все же удалось бежать. И вот однажды, когда, казалось, все надежды уже напрасны, Она, работая в саду, вдруг увидела приближающегося к дому человека. Она, ни секунды не раздумывая, бросилась навстречу. Это был Он! Они долго стояли, крепко обнявшись, и плакали. Плакали от счастья. Она – обильными женскими слезами, Он – скупыми мужскими. Их слезы превращались в струи воды и устремлялись по склонам гор. С тех пор – вот уже сотни лет – плачут скалы радостными слезами, став символом большой, крепкой любви.
Какая прекрасная история! И как прекрасны горы с бегущими по их склонам ручейками! Как живые предстают передо мной влюбленные парень и девушка из далекого-далекого времени. Пусть давно уже нет их на этой земле, но их любовь пережила столетия. Частичка их горячих сердец навеки осталась в этих скалах, в этих ручейках.
Безграничное чувство любви и благодарности охватывает меня. Мне кажется, что это чувство настолько сильно, что проникает в скалы, в воду, в деревья – во все, что вокруг. И я думаю: « Пролетят сотни, тысячи лет. Придет сюда какой-нибудь человек. Он ничего не будет знать обо мне. Он не будет знать о том, что я оставил в этих камнях и в этой воде капельку своего сердца. Но он услышит прекрасную легенду и испытает те же самые чувства, которые я испытываю сейчас. И в этом – великий закон Бытия, закон Любви и Единства».

Я всегда думал… вот мы ходим по земле, ругаемся из-за трамвая, переживаем, что кефир вчерашний. А там, внизу… под тремя сотнями метров солёной, чёрной, ледяной воды, сидит человек, живой человек в железной сигаре длиной с хорошую многоэтажку. На одной из дверей кают этой железной сигары написано, «Командир», вы понимаете, что это за должность? Это не начальник ЖЭКа, начальник ЖЭКа может отключить горячую воду и уйти пить чай. Командир атомного подводного крейсера не может отключить ничего, под ним реактор. За спиной шестнадцать баллистических ракет, каждая как тридцать Хиросим. А в кармане у него… нет, не ключ от квартиры, в кармане у него приказ, в котором написано, что делать, если Земли больше нет.

Вы представьте себе эту психологию, он уходит в автономку на три месяца, три месяца без новостей, без звонков тёщи, без детского плача. Только гул турбин, шорох гидроакустика и сто тридцать здоровых мужиков, запертых в замкнутом пространстве. Сто тридцать организмов, которые хотят есть, спать и… иногда домой, и все они смотрят на него. Не на Бога, Бог на триста метров не пробивает они смотрят на Командира. А у Командира… у Командира лицо должно быть такое, будто он точно знает, куда мы плывём. Даже если навигация сдохла, а карта осталась только на пачке папирос. Он идёт по центральному посту спокойный, как памятник, чуть-чуть ироничный, слегка уставший. Потому что если Командир начнёт бегать и кричать, «Ой, мама, мы тонем!», то сто тридцать человек просто сойдут с ума прямо посреди Атлантики.

А внутри у него… вы думаете, у него там тоже атомный реактор? Нет, там обычное человеческое сердце, которое болит, которое помнит, что у дочки в четверг был выпускной. А он в этот четверг лежал на грунте где-то в районе Саргассова моря и слушал, как над ними шуршит винтами американский противолодочный фрегат. И надо дышать через раз и кондиционеры выключены, чтобы не шуметь, и пот течёт в глаза, а вытереть нельзя шорох! И так четырнадцать часов, в полной тишине, ты, реактор и шестнадцать ракет, которые, не дай Бог, придётся запустить. Потому что самый страшный кошмар командира, это не то, что лодка утонет, лодка ладно, это железо, его спишут. Страшно если придёт приказ тот самый, спецсвязь затрещит, шифр сойдётся, замполит побелеет, старпом перекрестится, хотя коммунист… И надо нажать кнопку, нажать кнопку и превратить в пепел целый континент. С их трамваями, вчерашним кефиром, бродвейскими театрами и маленькими детьми.

И вот он сидит в каюте, метр на два, смотрит на фотографию жены в рамочке, а на плечах у него судьба человечества. Буквально, без дураков. Весь мир держится на том, что этот невыспавшийся капитан первого ранга из-под Мурманска сегодня сохранит рассудок. Они возвращаются другими, они выходят на пирс в Гаджиево или Вилючинске, небо серое, снег с дождём красота! Они смотрят на солнце и щурятся, как кроты, им дают жареного поросёнка на подносе. Оркестр играет что-то бодрое, фальшивит на морозе, жены плачут, дети заново привыкают к папиному запаху пахнет железом, спиртом и немножко регенерацией. Командир принимает рапорт, улыбается уголками губ. А глаза... глаза у него остаются там, на глубине, в вечной темноте, где нет ни дня, ни ночи, а есть только ответственность. Страшная, нечеловеческая, абсолютная ответственность за то, чтобы мы здесь, наверху, продолжали ругаться из-за трамвая.) Давайте… давайте ценить трамваи, и кефир, пока они там, внизу, держат для нас это небо.

Примечание: Однажды на своё пятидесятилетие Михаил Жванецкий решил (как сейчас говорят) приколоться над своими гостями. Надел мундир командира атомной подводной лодки (с погонами орденами) и сказал (примерно следующее) "Господа хочу поделиться с вами не большим секретом, на самом деле я командир подводной лодки. А писательство и выступление с сатирическими монологами это так для прикрытия".

Необычный Новый год
Михнев Виктор
В моей жизни был совершенно необычный, удивительный Новый год, который я помню до мельчайших подробностей вот уже спустя много лет. В тот праздничный день бабушка с утра крутилась на кухне, потом у стола: натирала бокалы, ставила тарелки, поправляла салфетки — ей хотелось, чтобы всё было идеально. Дед наряжал ёлку, а я ему помогал вешать игрушки и гирлянду, стараясь ни одну не уронить. В комнате пахло хвоей и мандаринами, а ещё запечённой уткой с яблоками. Все ждали отца.
Когда раздался звонок, я сорвался с места и побежал открывать. Отчётливо помню запах морозного воздуха, который ворвался в дом со двора, добавляя свежей радости. Отец схватил меня на руки, крепко обнял и поцеловал. Мы прошли в зал, и я тут же стал показывать ему, как здорово мы с дедом украсили ёлку. Все смеялись, а мне было немного грустно: рядом не было мамы, и её отсутствие чувствовалось в каждом уголке комнаты.
Почти год отец говорил мне, что мама уехала в большую экспедицию на Север — туда, где холодно, где по ночам загораются цветные огни в небе и где живёт Умка, что она спасает редких зверей, поэтому её долго нет. Но она помнит и каждый день думает о нас. Каждый день.
Слушая дрожащий голос отца, я отчего-то грустил, крепко обнимал его и спрашивал: «Она же обязательно вернётся к нам? Правда, папка!» В ответ он молча кивал и говорил, что она нас очень сильно любит.
Ближе к полуночи все сели за стол. Стали поздравлять друг друга, желать счастья, здоровья, любви, мира, добра, вручать подарки. Слова были обычными, а звучали совсем по-другому — более нежно и трепетно. Подарки открывали с особенной, немного торжественной осторожностью, когда даже простая вещь кажется чудом.
Бабушка с дедушкой подарили мне любимую сказку про Умку и целый сундучок конфет. Отец положил передо мной красную коробочку. Я развязал ленту, и внутри оказалась маленькая серебряная машинка — такая, о которой я давно мечтал, но никому не говорил.
Все улыбались, но в глазах отца я видел застывшую тишину и отражение тех сказочных огней, которые видит мама каждый день на далёком Севере. Я помню крепко сжал в ладони серебряную машинку, будто она могла быть маленьким мостиком между нами и ею.
А потом дед громко сказал: «Ну, пора бокалы поднимать — куранты вот-вот забьют!» Все заулыбались, стали наливать в бокалы шампанское, а я вдруг подумал: пусть мама сейчас далеко, но она тоже слышит эти куранты — просто на другом краю земли. И если загадать желание очень-очень тихо, оно обязательно долетит туда, где живёт Умка, туда, где моя мама.
После боя курантов папа укладывал меня, а я изо всех сил отгонял сон. Мне казалось, что стоит только уснуть — и желание увидеть маму растает. Я смотрел в окно на одинокий фонарь: в его свете кружились большие сказочные снежинки, не решаясь опуститься на землю. Папа сел на край кровати, поправил одеяло и тихо сказал: «Знаешь, желания не исчезают, если ты уснёшь. Они просто полетят дальше — сами, без тебя. А мама их обязательно почувствует, даже если ты закроешь глаза». Он пододвинул ко мне плюшевого Умку и шепнул: «Пусть он пока посторожит твоё желание». Я обнял медвежонка так, словно в нём пряталось всё моё ожидание, вся надежда на встречу с мамой. Фонарь за окном всё так же светил, снежинки кружились, но теперь мне казалось, что они уже не боятся упасть — они просто несли моё желание туда, где горят северные огни. И я наконец закрыл глаза.
Папа вышел из комнаты, и в этот миг я услышал серебряный звон часов — тихий и нежный, ласковый и добрый, как голос мамы. Стрелки на часах сначала задёргались, а потом, набирая ход, побежали назад. Казалось, время на миг замерло, а потом потекло иначе. Стены комнаты стали раздвигаться, но яркий солнечный свет словно оберегал меня, шептал мне на ухо: «Ничего не бойся, малыш!»
Прямо перед собой я увидел маму. Она присела на корточки, раскрыла объятия, и я уткнулся носом в её шарф. Он пах морозом и чем-то очень близким и родным — таким, что бывает только у мамы.
Мы пошли гулять, а с нами — Умка. Мама держала меня за руку и рассказывала про северные звёзды, про то, как они поют в морозном воздухе, и про зверей, которых она спасает. Все вместе лепили снеговика. Я старался: делал ему глаза из камушков, а нос — из шишки. Мама смеялась, когда снег падал мне за шиворот, и говорила: «Ну вот, теперь ты совсем как Умка». Мы пили какао из термоса, и мне казалось, что этот день никогда не кончится. А потом небо стало сереть, как бывает перед рассветом. Умка тихо сказал: «Мне пора. Я живу за той горой». Мама погладила меня по голове и наклонилась поцеловать в лоб.
— Я всегда с тобой, — сказала она тихо. — Даже если ты меня не видишь. Я в каждом сне, в каждом утре, в каждом добром слове.
Я хотел закричать: «Не уходи!», но вместо этого просто крепко-крепко обнял её, чтобы запомнить, какая она тёплая.
— Я знаю, где ты теперь, — прошептал я. — Ты на небе. Она улыбнулась, кивнула, и они с Умкой пошли по тропинке, пока не растворились в серебристом свете.
Вскочив с кровати, я почувствовал, как сильно колотится сердце, будто я только что спустился с большой крутой горки. За окном был рассвет — тихий, белый, праздничный. Влетев в гостиную, я громко закричал, задыхаясь от спешки и счастья: «Я знаю, где мама! Я её видел! Мы с ней гуляли, лепили снеговика, пили какао! И Умка был с нами! Мама сейчас на небе. Она очень любит всех нас и передаёт большой-большой привет!» Все замерли. Бабушка прижала ладонь к губам. Дед опустил глаза, но я видел, как у него дрожали плечи. А папа медленно поднялся, подошёл ко мне и взял на руки. В его глазах стояли слёзы, но он их не прятал.
— Ну вот, — тихо сказал он дрожащим голосом, — теперь ты всё знаешь сам.
Позже я узнал, что мама действительно была учёным-зоологом и погибла в авиакатастрофе на Крайнем Севере. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, мы с отцом ездили на место её гибели, поклонились и оставили там её любимые ромашки.