Прозаические миниатюры

Снег валил густыми, тяжелыми хлопьями, превращая мир за лобовым стеклом в размытую серо-белую акварель. Дворники едва справлялись, с натужным скрипом счищая липкую кашу. Олег вцепился в руль, костяшки пальцев побелели. Он опаздывал. Чертовски опаздывал на день рождения дочери. Пять лет первая серьёзная дата, а он, как всегда, застрял на работе до последнего.

Впереди, словно доисторическое чудовище, медленно полз старый КамАЗ. Его кузов был доверху забит прутьями арматуры, торчащими во все стороны, как иглы дикобраза. Они поблескивали в свете фар, покрытые тонким слоем инея. Олег нервно барабанил пальцами по рулю. «Ну же, давай, дед, шевелись!» мысленно подгонял он невидимого водителя грузовика.

Терпение лопнуло. Впереди показался короткий прямой участок. Рискованно, скользко, но другого шанса может и не быть. Включив левый поворотник, Олег выжал газ. Маленький седан резво выскочил на встречную полосу, обдавая КамАЗ вихрем снежной пыли. И в этот момент мир сошел с ума.

Задние колёса предательски вильнули на невидимой наледи. Машину повело. Олег инстинктивно крутанул руль в обратную сторону, но было поздно. Автомобиль превратился в неуправляемый снаряд, который закрутило в смертельном пируэте. Последнее, что он увидел стремительно надвигающуюся на него ржавую громаду решетки радиатора КамАЗа и частокол стальных прутьев, летящих прямо в его лобовое стекло. Треск. Скрежет. Удар, выбивший из лёгких весь воздух. Тьма.

…А потом свет. Неяркий, рассеянный, словно пробивающийся сквозь туман. Олег обнаружил, что парит над дорогой. Внизу, в искорёженном комке металла, который ещё мгновение назад был его машиной, сидело… он. Точнее, то, что от него осталось. Голова посечёная осколками была неестественно запрокинута, глаза пусты. Безжизненное, изломанное тело, с пронзившими насквозь грудную клетку несколькими толстыми прутьями арматуры пригвоздившими его к останкам салона из которых обильно текла кровь, капающая на пол смешиваясь с остатками стекла и занесённым снегом. Руки, ещё мгновение назад сжимавшие руль, и ноги давящие на педали, были вывернуты под немыслимыми углами .« Господи... Нет… НЕТ!» Паника, холоднее зимнего ветра, охватила его бестелесную сущность.

Это не может быть правдой! У него же дочь! Аня ждёт его с тортом! Он обещал! Отчаянное, первобытное желание вернуться захлестнуло его. Он ринулся вниз, к разбитой машине, пытаясь протиснуться обратно в своё изувеченое тело все было тщетно какая-то невидимая преграда тщательно присекала множественные попытки взять его под контроль. Она била его душу словно током, засталяя её испытывать фантомную боль, от которой его сознание сбоило как телевизор теряющий сигнал. Теперь оно было лишь пустой, сломанной оболочкой, холодной и чужой.

Вокруг застыло время. Снег повис в воздухе. Водитель КамАЗа, выскочивший из кабины, замер с открытым ртом. Из застывшего, беззвучного воздуха начали проступать фигуры. Сначала они были едва заметны, словно помехи в эфире, дрожащие сгустки серого тумана. Постепенно они обретали форму высокие, безликие силуэты, сотканные из самой зимней мглы и отчаяния этого места. Их одеяния, если их можно было так назвать, напоминали рваные саваны, которые колыхались, хотя ветра не было. Это были Жнецы.

Олег не видел у них лиц, но чувствовал их взгляд древний, бесстрастный и всепонимающий. В этом взгляде не было ни жалости, ни осуждения, лишь констатация неизбежного факта. Они были здесь по его душу. Один из них плавно отделился от группы и протянул к Олегу руку, сотканную из дыма и холода. Движение было медленным, почти ритуальным. Оно несло в себе не угрозу, а окончательность. Приказ, который невозможно ослушаться.

«Нет! Оставьте меня! Я должен вернуться!» мысленный крик Олега был полон ярости и боли. Он снова метнулся к своему телу, к последнему якорю, связывавшему его с миром, где его ждала маленькая девочка в нарядном платье. Он должен был увидеть её, обнять, сказать, как сильно он её любит!

Жнец остановился, словно давая ему последнюю возможность осознать тщетность своих попыток. Олег видел, как его собственная душа, его эфирная копия, бьётся о разбитое стекло, пытается просочиться сквозь рваный металл, но плоть больше не принимала её. Она стала чужой, мёртвой, просто вещью, застрявшей среди обломков на заснеженной трассе.

Внезапно воздух рядом со Жнецами замерцал и начал истончаться, словно раскалённый над огнём. Пространство пошло рябью, раздвигаясь и открывая проход. Это не был светлый тоннель, о котором пишут в книгах. Это была серая, бездонная дыра, портал, из которого тянуло безвременьем и запахом мокрой пыли. В его глубине угадывались мириады таких же потерянных, мечущихся искр-душ. Чистилище.

Второй Жнец присоединился к первому. Они двинулись на Олега одновременно, их призрачные руки протянулись, чтобы схватить его за нематериальные плечи. Он отпрянул, пытаясь улететь, скрыться в лесу, раствориться в падающем снеге, но невидимые цепи уже сковывали его. Мир вокруг начал терять краски, превращаясь в монохромный негатив. Единственным цветным пятном оставался образ его дочери Ани, смеющейся с тортом в руках, но и он начал тускнеть, отдаляться, словно старая фотография.

Сила, с которой Жнецы тянули его, была непреодолимой, как гравитация чёрной дыры. Это была не физическая сила, а сама суть порядка, закон вселенной, который гласил: мёртвое должно уйти. Сопротивление было бессмысленным, как попытка остановить восход солнца.

Последний отчаянный рывок. Олег извернулся, вырвавшись из их холодной хватки на одно короткое мгновение. Он не смотрел на портал, не смотрел на Жнецов. Весь его мир, вся его воля, вся его отцовская любовь были сконцентрированы в одном последнем усилии дотянуться до своего тела. Не чтобы вернуться, он уже понял, что это невозможно. Чтобы забрать хоть что-то. Воспоминание. Ощущение.

Его призрачные пальцы коснулись обледеневшего металла двери, пронзили его и наткнулись на что-то маленькое и теплое на пассажирском сиденье. Розовый плюшевый заяц. Подарок для Ани. Он купил его всего час назад, представляя, как она прижмёт его к себе. И в этот момент, на грани двух миров, произошло чудо. Воспоминание, связанное с этим зайцем смех дочери, тепло её маленьких ручек, ожидание праздника вспыхнуло с такой силой, что на миг ослепило даже бесстрастных Жнецов.

Эта вспышка любви и отчаяния стала его последним оружием и последним проклятием. Она прожгла невидимые путы. Олег почувствовал, как его сущность истончается, растягивается. Часть его, покорная и сломленная, уже втягивалась в серую воронку портала. Но другая, самая упрямая, самая человеческая часть, прикипела к этому плюшевому зайцу, к последнему символу его земной жизни.

Жнецы снова сомкнули свои ряды. Их прикосновение на этот раз было окончательным. Душа Олега раскололась. Основная, большая ее часть, лишенная воли и памяти, была увлечена в безвременный вихрь Чистилища. Но крошечный, яростно горящий осколок, искра его отцовской любви, остался, вплавившись в розовый плюш игрушки.

Портал схлопнулся с тихим вздохом, унося с собой Жнецов и душу, которая когда-то была Олегом. Время снова пришло в движение. Снег посыпался на землю с удвоенной силой. Водитель КамАЗа, наконец, обрёл голос и закричал, вызывая помощь. Завыли сирены скорой и полиции. Мир живых вернулся, со всей его суетой, горем и рутиной.
Среди осколков стекла, вперемешку с кровью и снегом, лежал нетронутый розовый заяц. Один его стеклянный глаз, казалось, смотрел на дорогу с бесконечной, невысказанной тоской. Он ждал, когда его заберут. Он должен был попасть на день рождения. Он обещал.

Суета на месте аварии напоминала растревоженный муравейник. Мигали сине-красные огни, отражаясь в мокром снегу. Люди в форме ходили кругами, их рации трещали приказами и докладами. Тело Олега, накрытое брезентом, уже увезли. Искореженную машину готовили к эвакуации. Молодой следователь, зябко поеживаясь, делал пометки в блокноте. Его взгляд скользнул по салону разбитого седана. Среди битого стекла и тёмных пятен он заметил яркое пятно. Розовое. Протянув руку в перчатке, он осторожно извлек плюшевого зайца. Игрушка была почти чистой, лишь одно ухо испачкано чем-то бурым. На мгновение следователю показалось, что стеклянный глаз зайца смотрит на него с осмысленным, умоляющим выражением. Он тряхнул головой, списывая это на усталость и мороз. «Надо же, ребёнку, наверное, вёз», пробормотал он и, не найдя в этом предмете ценности для дела, положил его в коробку с прочими личными вещами погибшего. Коробку опечатали и отправили в отдел.

Прошли дни, превратившиеся в недели. Коробка с вещами Олега пылилась в камере хранения. Розовый заяц лежал в темноте, среди бумажника с ненужными теперь карточками и связки ключей от квартиры, в которую его хозяин больше никогда не войдёт. Но внутри игрушки что-то жило. Осколок души не спал. Он был слеп и глух к внешнему миру, но он помнил. Помнил тепло маленьких ладошек, звонкий смех и одно-единственное слово, «Аня». Это слово было его маяком, его сутью, его программой. Он должен был попасть к Ане.

Жена Олега, Марина, убитая горем, разбирала вещи мужа. Когда ей выдали ту самую коробку, она едва нашла в себе силы её открыть. Увидев зайца, она зарыдала. Это был тот самый подарок, о котором Олег говорил ей по телефону за час до трагедии. «Купил Аньке такого ушастого, будет в восторге». Боль была невыносимой. Марина схватила игрушку, желая выбросить её, чтобы не видеть это последнее, невыполненное обещание. Но что-то ее остановило. Она прижала зайца к себе, и ей на миг показалось, что от него исходит едва уловимое тепло. Решив, что это просто игра воображения, она бросила игрушку в пакет с вещами, которые собиралась отдать в детский дом. Она не могла отдать его Ане. Не сейчас. Это было бы слишком жестоко подарок от папы, который никогда не вернётся.

Так заяц начал своё путешествие. Из детского дома его забрала сердобольная женщина для своей внучки. Но девочка, поиграв с ним день, начала плакать по ночам, говоря бабушке, что «зайчик очень грустный и всё время ищет какую-то Аню». Игрушку вернули.
Он попадал в магазин подержанных вещей, где лежал на полке среди безглазых кукол и сломанных машинок. Но никто его не покупал. Люди, бравшие его в руки, чувствовали необъяснимую тоску и тревогу и спешили поставить его на место. Осколок души Олега, запертый в плюшевом теле, отчаянно транслировал свое единственное желание, свою миссию, и это отпугивало посторонних. Он был вещью с чужой, слишком сильной историей.

Прошел почти год. Аня так и не получила свой подарок. Она стала тихой, замкнутой девочкой, которая часто смотрела на дверь, будто всё ещё ждала. Марина, видя это, решилась на отчаянный шаг. Она повела дочь к детскому психологу. В кабинете, среди множества игрушек, Аня не притронулась ни к одной. Она просто сидела на маленьком стульчике, обхватив колени руками, и смотрела в окно, где начинал падать первый снег, такой же, как в тот самый день.

Психолог, мудрая женщина по имени Надежда Львовна, наблюдала за девочкой несколько сеансов. Она понимала, что горе рёбенка застыло, превратилось в ледяную глыбу, к которой не подобраться словами. На одной из встреч она сказала Марине:
«Иногда, чтобы отпустить, нужно сначала что-то получить. Завершить историю. Вы говорили, что ваш муж вез ей подарок. Где он сейчас?» Марина вздрогнула. «Я… я отдала его. В приют. Я не могла…» «Найдите его, за мягко, но настойчиво сказала Надежда Львовна. Возможно, это тот самый ключ, который нужен Ане, чтобы открыть дверь и выпустить свою боль».

Поиски оказались сложнее, чем Марина думала. В приюте игрушки уже не было. Цепочка следов вела в магазин подержанных товаров на другом конце города. С замиранием сердца Марина вошла в пыльное, заставленное старыми вещами помещение. И увидела его. Он сидел на самой дальней полке, заваленный какими-то книгами, тот самый розовый плюшевый заяц. Он выглядел поблекшим и одиноким, но это был он.

Когда Марина взяла его в руки, по её коже пробежал странный холодок, смешанный с необъяснимым теплом. Ей снова показалось, что это не просто игрушка. В его стеклянных глазах застыла целая вечность ожидания. В тот вечер, в канун Аниного шестилетия, Марина села рядом с дочерью на кровати.«Анечка, тихо начала она, я хочу тебе кое-что отдать. Это… это от папы. Он очень спешил, чтобы подарить его тебе в прошлом году». Она протянула девочке зайца.

Аня медленно подняла глаза. Её взгляд сфокусировался на игрушке. Она нерешительно протянула руки и взяла его. И в тот момент, когда ее маленькие пальчики коснулись плюшевого меха, произошло то, чего не мог бы объяснить ни один психолог.
Осколок души Олега, который год томился в своей плюшевой тюрьме, почувствовал знакомое тепло. Маяк, к которому он стремился, был найден. Вся накопленная за год тоска, вся отчаянная любовь, все невысказанные слова хлынули из игрушки невидимым потоком прямо в сердце ребёнка. Аня крепко прижала зайца к груди, и её маленькое тело затряслось от беззвучных рыданий. Она плакала. Впервые за целый год она плакала по-настоящему, горько и безутешно. Она плакала за себя, за маму, и за папу, который так и не вошел в дверь. В этом потоке слёз растворялась ледяная глыба её горя.

Марина обняла дочь, плача вместе с ней. Она не знала, что в этот самый миг крошечная истерзанная искра отцовской души, выполнив свою последнюю миссию, начала угасать.
Год отчаянного ожидания, год борьбы с забвением истощил её до предела. Тепло дочерних рук было одновременно и наградой, и прощанием. Осколок души Олега больше не транслировал свою тоску в мир, он отдавал последнее, что у него было ощущение покоя и безграничной любви. Это было его последнее «прости» и «я люблю тебя», переданное без слов, на уровне чувств, понятном только сердцу маленькой девочки.

Аня плакала долго, уткнувшись в розовый плюш. А потом, когда слёзы иссякли, она подняла на маму удивленные, прояснившиеся глаза. «Мама, прошептала она, зайчик сказал, что папа меня очень любит. И что он всегда будет рядом, вот тут». Она приложила маленькую ладошку к своей груди. Марина сглотнула комок в горле, не в силах произнести ни слова. Она просто крепче обняла дочь, чувствуя, как напряжение, сковывавшее их обеих целый год, наконец-то уходит.

В этот момент розовый заяц в руках Ани стал просто игрушкой. Тепло, которое, казалось, исходило от него, исчезло. Необъяснимая тяжесть в его взгляде пропала. Он превратился в обычный кусок плюша и набивки. Осколок души, исполнив свое предназначение, завершив последний земной долг, окончательно растворился, воссоединившись с той большей частью, что давно ждала его в сером безвременье Чистилища. Теперь душа Олега была целой. И она могла начать свой путь дальше.

С той ночи всё изменилось. Аня не расставалась с зайцем, но он больше не был для неё источником боли. Он стал её талисманом, молчаливым другом, символом нерушимой отцовской любви. Она разговаривала с ним, рассказывала о своих успехах в детском саду, делилась секретами. Она больше не ждала папу у двери. Она знала, что он здесь, с ней, в её сердце и в этом розовом ушастом напоминании о нём.

Горе не ушло совсем, оно осталось шрамом, но перестало быть открытой раной. Марина и Аня научились жить дальше, вместе поддерживая друг друга. Они часто вспоминали Олега не с отчаянием утраты, а со светлой грустью и благодарностью за то время, что он был с ними. Прошло много лет. Аня выросла. Она стала врачом, спасала жизни, возможно, подсознательно пытаясь искупить ту одну, которую не смогли спасти на заснеженной трассе много лет назад. Розовый заяц, уже выцветший и изрядно потрепанный, сидел на полке в ее собственной квартире. Иногда, в особенно трудные минуты, она брала его в руки, прижимала к себе и чувствовала, как на душе становится теплее.

Однажды, уже будучи взрослой женщиной, она приехала навестить постаревшую маму. Они сидели на кухне, пили чай и вспоминали прошлое. «Знаешь, мам, я до сих пор не понимаю, что это было тогда, задумчиво сказала Аня, глядя в окно. С этим зайцем. Я как будто… почувствовала папу. По-настоящему. Один последний раз».

Марина улыбнулась своей мудрой, тихой улыбкой. «Любовь странная штука, дочка. Она сильнее времени и даже сильнее смерти. Иногда она находит способ передать прощальный привет». Аня кивнула, принимая это объяснение. Оно было единственным, которое имело смысл. Где-то там, за гранью миров, душа её отца давно обрела покой. Но здесь, на земле, в памяти двух любящих его женщин и в старом розовом плюшевом зайце, остался вечный, нестираемый след его последней, отчаянной гонки домой. Гонки, в которой он, проиграв свою жизнь, всё-таки сумел одержать самую главную победу "достучаться" до дочери...

Сегодня Мамору поставили диагноз, Глиобластома. Эти слова, произнесённые врачом, прозвучали как выстрел в тишине кабинета, оглушив его до звона в ушах, он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, пытаясь удержать равновесие в мире, который только что перевернулся с ног на голову. Врач Соичи Томоэ, молодой, с сочувственным, но отстранённым взглядом, говорил много, но он слышал только "неизлечимо" и "прогноз". Прогноз это слово, которое теперь будет висеть над его головой, как дамоклов меч, отбрасывая зловещую тень на каждый его день. Мамору всегда был человеком порядка, любил планировать, записывать каждую мелочь, от расписания встреч до списка покупок. И сейчас, когда его жизнь превратилась в хаос, когда будущее стало туманным и пугающим, он чувствовал острую, почти физическую потребность в этом. Этот дневник будет его последним проектом. Его способом удержать хоть что-то в руках, пока всё остальное ускользает сквозь пальцы, как песок. Мамору достал новую тетрадь в твёрдом переплете, которую купил для своих рабочих записей, и открыл её на первой странице. Его рука дрожала, когда он выводил дату.

Первая неделя Мамору прошла в тумане, словно он двигался сквозь густой, вязкий воздух, он пытался осмыслить, что это значит, Глиобластома, мозг, его мозг, который всегда был его главным инструментом, его хранилищем знаний, воспоминаний, идей, его центром управления. Теперь был захвачен, этой коварной невидимой "химерой", он чувствовал себя преданным собственным телом, которое вдруг обернулось против него, сегодня утром он проснулся с лёгкой, но настойчивой головной болью, пульсирующей где-то за правым виском. Это она, или просто стресс, который сжимает его голову в тиски? Паранойя уже начала свою работу, нашёптывая ему самые страшные сценарии, он достал дневник, записал время, интенсивность боли, сопутствующие ощущения лёгкое головокружение, небольшую тошноту. Это будет его научный подход к собственной смерти, попытка систематизировать хаос, который начал поглощать его.

Началась лучевая терапия, каждый день Мамору ложился на холодный стол, под эту огромную, гудящую и жужжащую машину, которая пыталась убить то что убивало его, чувствуя себя тем самым подопытным кроликом, привязанным к столу, над котором проводят эксперименты. Металлический привкус во рту, запах озона, монотонный гул всё это стало частью его новой реальности, побочные эффекты пока терпимы усталость, которая накатывает волнами, лёгкая тошнота после каждой процедуры. Но он знал что это было только начало, предвестник того, что ждёт впереди. Его жена, Усаги, держалась молодцом, она тихо плакала, когда думала, что он не видит её прячущиеся в ванной или на кухне, но при нём всегда улыбающиеся её улыбка казалась натянутой, как струна. Он видел её глаза, полные боли, страха и отчаяния, и эта трагедия разрывала его сердце на части. Он не хотел быть для неё обузой, не хотел чтобы она видела, как он угасает.

Волосы Мамору начали выпадать, сначала понемногу, несколько волосков на подушке, потом целыми прядями, оставаясь на расчёске, забивая слив в душе. Он всегда гордился своей густой, тёмной шевелюрой, она была частью его образа, его индивидуальности, теперь он лысый, его голова блестит под светом лампы. Он смотрел на себя в зеркало и видел незнакомца, человека с чужим, измождённым лицом. Это ещё один шаг к тому, чтобы перестать быть самим собой, к тому, чтобы раствориться в болезни, его мозг, его внешний вид всё меняется, ускользает. Он записывал, как менялось его восприятие мира. Цвета казались тусклее, словно кто-то выкрутил яркость, звуки приглушоннее, как будто он находился под водой, или это просто его воображение, искаженное страхом и усталостью?

У Мамору появились первые провалы в памяти, мелкие, незначительные, но от этого не менее пугающие, он забыл, куда положил ключи от машины, хотя только что держал их в руке. Не мог вспомнить имя соседа, с которым здоровался каждый день на протяжении семи лет. Усаги терпеливо напоминала, улыбалась, но он видел как ей тяжело, каждый раз, когда он забывает что-то, он чувствует как очередной крошечный кусочек его "Я" исчезает навсегда. Он пытался бороться, записывать всё, что может создавать списки, напоминания, но это было похоже на попытку удержать воду в решете, его мозг, его самый верный друг, теперь его самый коварный враг. Он чувствовал как Глиобластома меняет его, как переписывает его личность, стирает его воспоминания, его мысли, его чувства.

Затем у Мамору начались приступы, сначала они были лёгкими, как будто он на мгновение терял связь с реальностью, мир вокруг него словно замирал, он чувствовал странное онемение в руке, лёгкое искажение зрения. Усаги находила его растерянного, с пустым взглядом, и осторожно спрашивала, всё ли с ними в порядке, он не мог объяснить, что со ним происходит, потому что сам не понимал. Но с каждым днём приступы становились сильнее сегодня один из них был особенно страшным. Мамору сидел за столом, пил чай, и вдруг мир вокруг его начал вращаться, он почувствовал, как его тело стало чужим, как будто он наблюдал за собой со стороны. Он не мог контролировать свои движения, его руки дёргались, он издавал какие-то нечленораздельные звуки. Усаги вскрикнула, подбежала ко нему пытаясь удержать, но он был как будто в другом измерении, когда приступ прошел, он лежал на полу, обессиленный, с ужасом в глазах. Он видел страх в глазах Усаги, и это было хуже любой боли, он понял, что больше не может скрывать от неё, насколько сильно ему было плохо.

Мамору больше не мог работать, его мозг отказывался функционировать так, как раньше, он пытался прочитать отчёт, который раньше проглотил бы за полчаса, но слова расплывались его перед глазами, мысли путались, он чувствовал себя беспомощным, как ребёнок, который не может справиться с элементарной задачей. Он всегда был гордым человеком, независимым, и эта потеря контроля над собой убивала его изнутри, он провёл весь день, глядя в окно, наблюдая за жизнью, которая продолжалась без него. Люди спешили по своим делам, смеялись разговаривали, полноценно жили, он был здесь, прикованный болезнью, к своему угасающему телу. Он чувствовал себя призраком, наблюдающим за миром, который он скоро покинет.

Боль стала постоянным спутником, Мамору она не утихала ни на минуту, пульсируя в голове, отдаваясь в глазах, в шее. Он принимал обезболивающие, но они помогали лишь на короткое время, а потом боль возвращалась с новой силой, но ещё более жестокая, он чувствовал как его мозг буквально горел изнутри. Он записывал каждый приступ боли, её интенсивность, её характер, пытаясь найти хоть какую-то закономерность, хоть какой-то способ её контролировать. Но это бесполезно, она была сильнее его, она пожирала его изнутри, медленно, но верно. Он чувствовал как его тело становилось всё слабее, как силы постепенно покидали его, он тяжело вставал с постели, с трудом ходил, каждый шаг давался ему с огромным усилием.

Мамору начал видеть вещи, которых нет, сначала это были едва уловимые тени на периферии зрения, потом более отчётливые образы. Он видел странных людей одетых в красивые боевые костюмы с матросскими чертами, держащим в руках магическое оружие, словно сошедших с манги посвящённой жанру махо-сёдзё. Они стояли в углу комнаты, но когда он поворачивался к ним они исчезали. Усаги говорила ему что это галлюцинации, побочный эффект лекарств или самой болезни, он не знал кто это и чего они хотят, это были последние гости, пришедшие зачем-то навестить его. Они что-то говорили между собой, периодически жестикулировали, но он их не слышал словно смотрел телевизор с выключенным звуком. Они из редко поворачивали головы в его сторону, их взгляды были полны печали, но не осуждения, он пытался с ними говорить, но они не отвечали словно не видели и не слышали его. Иногда он чувствовал их присутствие так остро, что мог протянуть руку и коснуться их, но это были лишь иллюзии, его мозг, его предатель, играл с ним последние злые шутки. Он записывал их появление, их примерное описание, пытаясь сохранить хоть какую-то связь с реальностью, даже если эта реальность была искажена.
Он просил Усаги закончить дневник когда его не станет, Усаги после долгих уговоров всё же согласилась, в душе надеясь что этого не потребуется и болезнь удастся вылечить.

Речь Мамору стала заплетаться, слова стали выпадать из головы в самый неподходящий момент, или он произносил их неправильно, искажая смысл. Усаги часто переспрашивала, терпеливо, но он видел как ей тяжело, он чувствовал себя ребёнком, который учится говорить заново, но вместо прогресса был регресс, это было унизительно, он человек, который всегда умел чётко и ясно выражать свои мысли, теперь не мог связать двух слов. Он пытался писать, но и здесь возникали трудности, буквы прыгали слова перемешивались. Его дневник, его последний оплот порядка, становился таким же хаотичным, как и его разум, он чувствовал, как теряется та последняя ниточка связывающую его с миром.

Мамору больше не мог есть самостоятельно, пища казалась безвкусной, глотать было тяжело. Усаги кормила его с ложечки, как младенца, теперь каждый глоток был усилием, каждый приём пищи стал испытанием, он чувствовал, как тело отказывается от жизни, как оно медленно сдаётся. Он стал зависим от других, от Усаги, от сиделок, которые приходили помогать, это самое страшное потерять независимость, стать обузой. Он видел как Усаги устала, как она измотана, её глаза стали тусклыми, её улыбка почти исчезла. Он хотел сказать ей, что любит её, что благодарен ей за всё, но слова не шли, застревая в горле. Он лишь мог сжимать её руку, своей слабой, дрожащей рукой, отвечая на вопросы условным "Да" или "Нет".

Мамору почти не спал, ночи превратились в бесконечную череду боли, страха и галлюцинаций. Он видел тени, слышал голоса, чувствовал, как что-то ползает по его телу. Усаги спала рядом, но он знал, что она тоже не спит прислушиваясь к каждому его вздоху, к каждому его стону. Он чувствовал её присутствие, её заботу, это было то единственное, что давало ему силу духа не "раскиснуть" окончательно. Он пытался молиться, но слова молитвы путались в его голове, он просто смотрел в потолок, ожидая очередного безпросветного рассвета.

Мамору больше не мог вставать, тело стало неподвижным, как камень, он лежал в постели, прикованный к ней болезнью, Усаги и сиделки переворачивали его, меняли постельное белье, кормили, он чувствовал себя беспомощным, как кукла, которой манипулируют. Его потрёпанное сознание начало сбоить погружаясь в омут между "здесь" и "там", каждый раз нахождение в "там" становилось больше а в "здесь" меньше. Он чувствовал, как его время наконец подошло к концу, как дыхание становилось поверхностным, пульс слабым, он больше не боялся, страх ушел, осталась лишь усталость и смирение. В момент последнего просветления разума называемого учёными терминальной ясностью, он видел подошедшую Усаги, севшую на стул возле его постели, её лицо склонилось над ним. Её глаза были полны слёз, она улыбалась, каким-то шестым чувством ощутив что ему приходит конец, пыталась утешить его умоляя не уходить. Она взяла его руку, её пальцы переплелись с его холодеюшими пальцами. Мамору чувствовал тепло её руки, слышал её горестные всхлипы. В ответ он собрав последние остатки сил слабо улыбнулся, сказав движением губ "Прости за немощь, спасибо тебе за всё дорогая, позаботься о Чибиусе, прощай...". Организм Мамору начал отключатся, зрение и слух начали постепенно угасать, размывая черты её лица и заглушая её крики в мраке и безмолвии остатка сознания. Сердце сделав несколько потужных ударов остановилось, погружая его уставшую душу в вечность. Его пальцы сжимавшие пальцы Усаги разомкнулись, рука безвольно упала на постель, последняя глава его жизни была окончена...

Последняя запись (Запись сделана рукой Усаги, дрожащей и неровной) Мамору ушел, сегодня утром, в девять часов семнадцать минут его рука была в моей, он ушел тихо, достойно. Я держала его за руку до последнего, он был сильным, он боролся до конца. Я буду помнить его всегда, его дневник… он просил меня закончить его, если он не сможет, я не знаю, смогу ли я. Но я обещаю, вырастить воспитать Чибиусу достойной своего отца, я буду жить ради неё, ради него...

Примечание: В этой реальности, Усаги Цукино и Мамору Тиба обычные люди, у них обычная семейная жизнь, которая омрачается страшным диагнозом, при сканировании в МРТ у Мамору, находят Глиобластому.

Глиобластома* это наиболее агрессивная форма опухоли мозга, прогноз которой остается неблагоприятным. Без лечения продолжительность жизни составляет от 3 до 6 месяцев. При комплексной терапии (хирургия, химио- и лучевая терапия) медиана выживаемости достигает 12–15 месяцев. Пятилетняя выживаемость не превышает 5-7%.

Я стою на лесной поляне, вдыхая полной грудью свежий воздух летнего утра. Надо мной – чистое-чистое небо, сияющее солнце и одиноко парящая среди них птица. Вокруг – дубы и клены с густыми, сочными кронами, богатство цветов и зеленый ковер первозданной травы. В центре поляны – большой муравейник, в котором, не останавливаясь ни на миг, кипит бурная жизнь. Рядом – веселое семейство молодых красноголовых грибов, появившихся на белый свет после недавнего дождя.
И я обращаюсь ко всем с вопросом:
- Скажите, друзья, кто вы и откуда? Какими путями, по чьей воле и для чего пришли в этот мир? Зачем родились, затем живете?
Молчит птица в небе. Молчат деревья. Молчат травы и цветы. Может быть, они и знают ответ, но не умеют это сказать на понятном мне языке? А , может, и не знают. И я говорю им:
- Вот и я, друзья, не знаю, кто я и откуда, каким ветром и зачем занесло меня в этот прекрасный, и в тоже время жестокий и несправедливый мир. Но я верю всем сердцем в то, что и вы, и я здесь оказались не случайно, что каждый из нас послан сюда с великой миссией. Так будем жить, радоваться и любить с сознанием своего великого предназначения.
Вдохновенно запела птица в небесной вышине. Весело зашумели дубы и клены, заулыбались цветы и травы. И понял я: они разделяют мою веру.

24 июля 2009 г.

Что это еще за умное выражение такое? Смешно звучит, правда?
Вы же знаете, что Деда Мороза не существует? Вы не шокированы этим, нет?
У Вас возникает «когнитивный диссонанс»? Конечно, нет! Вы давно привыкли безболезненно сталкиваться с реальностью.
Однако, если вам сообщить эту новость о не существовании Деда Мороза в канун Нового Года, когда вы в пятилетнем возрасте с надеждой и радостью ожидаете приход бородатого старика с мешком сладостей? Как вы думаете, вызовет ли данная новость когнитивный диссонанс в вашем детском сознании? То то же. Еще какой! Ваша жизнь уже не будет прежней. Понимаете?
Когнитивный диссонанс – это когда вашу песочницу кто-то нарочно или нечаянно разрушает прямо на ваших глазах.
Когда вы изо всех сил стараетесь учиться в школе на одни пятерки, но одноклассники, начинают вас дразнить ботаником или ботаничкой, при этом их жизнь кажется вам гораздо веселее и круче, чем ваше постоянное сидение за учебниками от страха, что вас поругают родители или учителя.
Это когда вы кончаете два института, получаете два диплома о высшем образовании, но не можете найти нормальную работу по своим ненужным специальностям и просто идёте работать охранником или уборщицей, дабы не умереть с голоду.
Или же вам кто-то постоянно твердит о том, каким человеком нужно быть в идеале, например, какая-то женщина, скажем, ваша супруга безоговорочно уверяет вас, что идеальный мужчина должен быть порядочным, добрым, честным и заботливым. Но вдруг вы случайно замечаете эту самую женщину в тесной компании с человеком явно иного склада характера...
Кстати, подглядывать нехорошо, но рано или поздно вы узнаете обо всем. Также, как про Дедушку Мороза.
Вот что такое – когнитивный диссонанс.
Это когда вы героически работаете шесть дней в неделю без отпусков и думаете, что на пенсии достойно отдохнете, свято убеждены, что за ваш многолетний труд вам поставят памятник при жизни и будут вечно о вас помнить, но вот, вы выходите на пенсию и вдруг узнаете, что у вас... Неизлечимое и смертельное заболевание! А все коллеги и начальники забывают очень быстро о вас и о ваших заслугах... Это ли не когнитивный диссонанс?
Что это еще за умное выражение такое? Смешно звучит, правда?
Вы же знаете, что Деда Мороза не существует? Вы не шокированы этим, нет?
У Вас возникает «когнитивный диссонанс»? Конечно, нет! Вы давно привыкли безболезненно сталкиваться с реальностью.

Стрелки.

Кладбище Сент-Женевьев-де-Буа основано княгиней В. К. Мещерской в 1927.Его история началась с открытия Русского дома, дома престарелых. Кладбище преимущественно православное. Также там стоит церковь Успения Божьей Матери, она выполнена в стиле псковской архитектурной школе. Создал этот храм А.А.Бенуа (11 июня 1888, Санкт-Петербург — 13 августа 1960, Париж) — русский архитектор, живописец и график.Выполнен храм в стиле псковской архитектурной школы XV—XVI веков. Архитектор Бенуа и его жена Маргарита выполнили также церковные фрески. Сам Альберт Бенуа также похоронен на этом кладбище.

Классическое иммигрантское кладбище является местом паломничества. Ещё бы ведь тут похоронены: обладатель первой в истории русской литературы Нобелевской премии Иван Бунин, получил он премию после написания "Жизни Арсеньева", автор юмористических рассказов Надежда Тэффи, Дмитрий Мережковский, который был номинирован на Нобелевскую премию 10 лет, но не получил её, написал трилогию" Царство Зверя", белые генералы и многие другие. Это кладбище сыграет не последнюю роль в этой истории.

Я долго искал ключ от счастья.

Думал, он в миске с кормом или в новой игрушке.

А сегодня понял: ключик — это когда утром распахивают форточку, и ветер шевелит мои усы. Когда хозяйка чешет за ухом и не спешит. Когда солнце падает на пол жёлтым квадратом, и можно лечь ровно в его центр.

Счастье не запирается на замок. Оно просто приходит с июньским сквозняком и остаётся, если его не прогоняют.

Тишка Дэ Лап

Каждое утро старик из дома напротив выходит на балкон. Он никуда не спешит. Просто стоит, облокотившись на перила, и смотрит на липы.

Однажды я услышал, как он тихо сказал кому-то внутри квартиры: «Вставай, там такое солнце». Так просто. Так буднично.

Но мне показалось, что в этих словах поместилось всё: забота, внимание и та самая любовь, которая не требует фейерверков.

Просто утро. Просто солнце. Просто «вставай».

Тишка Дэ Лап

Я прыгал по карнизам Петроградской и слегка не рассчитал — приземлился на чужой балкон.

Открытая дверь, на столике чай, в кресле старушка.

Я замер: сейчас погонят. А она улыбнулась: «Заходи, усатый. Чай не предложу, но посиди». И стала смотреть на небо, где белела одинокая звезда. «Сын обещал приехать, да всё не едет. А ты пришёл — уже гость».

Я посидел, помурлыкал и ушёл обратно по карнизу. Дом — это там, где тебе рады, даже если ты ошибся этажом.

Тишка Дэ Лап

В коммуналке есть профессор, который ни от кого не ждёт писем.

Но в июне в ящике лежит открытка: «Спасибо, что придерживаете дверь в парадной и улыбаетесь».

Без подписи. Он перечитывает её, прячет в книгу, но я-то знаю: это соседка сверху, которая стесняется сказать в глаза.

Я видел, как она покупала открытку в киоске и прятала её в рукав. Слова не обязательно говорить. Их можно отправить через почтовый ящик с видами Невы. И они долетят. Даже если адресат живёт этажом ниже.

Тишка Дэ Лап

Хозяин сидел за компьютером, глядя в одну точку. Я запрыгнул на стол и улёгся прямо на клавиатуру, придавив собой все буквы. Он крякнул, попытался меня сдвинуть, но я включил режим утюга.

«Ладно, — сдался он. — Перерыв так перерыв».

Мы пошли на кухню. Там хозяйка резала яблоко и, увидев нас, молча подвинула ему дольку. Я получил кусочек сыра за хорошее поведение.

Диагноз: переутомление. Средство: кот на клавиатуре и яблоко из рук любимого человека.

Тишка Дэ Лап

Дождь.. Опять дождь. Редкие капли падают в пыль.. Стучат по асфальту тротуара.. Пахнет свежестью небес, чайной розой, лепестки ее опали на стол..

Печенье, лимон, ветчина.. Все твое любимое.. Не знаю, что выбрать.. Чай? Пакистанский, индийский? С бергамотом, жасмином, зеленым яблоком...?
Никогда не знаю, чего ты захочешь. Какого аромата.. Выглядываю в окно, где ты?... Дождь усиливается. Это уже - ливень.. Потоки воды.. С подоконника соскальзывает твоя книжка. Кожаный стильно - мужской блокнот..

Открывшийся на середине. Твоей рукой записаны мои стихи.. Буква д - без завитушек, изгибов, петель, с чертежной перекладинкой.. Ты записал мои стихи.. Но не до конца.. Запомнил наизусть? Торопился? Что тебя отвлекло? Дождь? Где же ты бродишь?! Вымокнешь, наконец! " Хочу рассердится, не успеваю, потому что ты стоишь позади, меня, - мокрый, взъерошенный, губы пробуют мои волосы на вкус..

Где ты.. так долго? - вымок, совсем... ... Боже мой... "В раю, любимая... Я был в раю.. С тобою - всегда в раю..." Ты смеешься... Подмигиваешь мне.. И наливаешь в чашку чай.. С бергамотом... И я открываю глаза.. Сон... Но во сне не может быть ароматов.. На столе недопитый чай в маленькой белизне фарфора... Бергамот... Тебе он нравится.. Как и мои стихи..."-

- Звезда моя, почему Вы целуетесь?
- Так, работа ж!


Все знают и помнят сцену из кинофильма «Гардемарины, вперёд!», где Анастасия Ягужинская прощается с Алёшей Корсаком и на вопрос Де Брильи почему она целуется, отвечает, что это последний русский, мол, традиция такая.
Традиции такой, к сожалению, нет. Но мне всегда думалось, а вот если бы была такая традиция: целовать последнего русского - можно было бы ввести такую ставку в аэропортах, например.
Много лет назад я летела из Москвы в Петербург. Самолет задерживался и дабы как-то себя развлечь я гуляла по Домодедово. То в киоск за водой, то журнальчик купить.
Вдруг ко мне подошли две девушки и один парень из наземного персонала и спросили не ищу ли я работу. Сказать, что я удивилась - это ничего не сказать.
Они оказывается, давно за мной наблюдали. Ну ничё се!
Я рассмеялась. Нет, работу я не искала и не жила в Москве, о чём тоже сказала. Они тут же нашлись и предложили переехать. Мне стало ещё смешнее, не потому что они сказали что-то глупое, а от их энтузиазма и настойчивости. В какой-то момент мне подумалось, что они шутят и может быть молодой человек хочет просто познакомиться и попросит номер телефона. Но нет, они действительно предлагали мне работу. Но мне пришлось отказаться.
Теперь я с улыбкой вспоминаю тот случай и думаю, вот если бы обязанности работы заключались в том: целовать пассажиров перед посадкой в самолёт, потому что этого требует традиция - я бы обязательно согласилась!
А если всё таки такая работа вдруг появится, дайте знать, я серьезно об этом подумаю.
💋

Картинка - кадр из к/ф, из www

Случилось мне намедни побывать в деревне Иконово Ленинградской области, деревня довольно глухая, домов около двадцати, оживает только в сезон, а по Зиме и с пяток домов жилых не наберётся..
Там мне довелось познакомится с одним бывалым охотником. Зовут его Анатолий, жилистый, лохматый мужичек лет пятидесяти. Сразу огорворюсь, я охотников не люблю и охоту не одобряю, потому что мне зверей жалко, дак вот он мне поведал несколько интересных историй и фактов из жизни диких животных, буду пересказывать от первого лица..
.. В нашем лесу кого только нет! Рядом с деревней живут три медведя, мы их знаем и не трогаем, одного зовут Митька, он молодой, около пяти лет, живёт вон в той ложбине за кустами, Хочешь пойдём покажу тебе берлогу, он местный, обитает тут с малолетства и меня хорошо знает , я его подкармливаю, видишь миска стоит у колодца?.. Это его миска, он приходит каждый вечер полдевятого за угощением, хочешь посмотреть, приезжай в это время, у него есть подруга Манька, совсем молодая медведица, двухлетка, она пришлая, дурная, никого не признает, живёт со своей бабушкой вон за теми деревьями метров шестьсот в кусты у них берлога, бабушке той уже около двенадцати лет, она не показывается, скоро сама подохнет, ей с полгодика может и осталось старая уже, кабанов много в лесу, в этом году уже трех лаек охотничьих зарезали, волки очень крупные, злые.. Собак в деревне ни одной не осталось, местные жители из домов по темноте не выходят, дураков нет,.. Я и сам по этой зиме три раза в засаду попадал, не мог на автобус уйти, чтоб в город уехать, - смеется.. - Собрался, оделся обулся подхожу к окну смотрю , а там волк во дворе сидит, здоровенный как алабай, меня поджидает..Потом пришлось лицензию на волка сделать, пять тысяч рублев стоит, а за шкуру волка двадцать пять тысяч рублев дают, вот так, дак ты попробуй его пристрелить ещё.. Волки ёжиков всех пожрали, дак змей теперь много развелось, так и шастают, без сапог никуда не ходи!.. Кстати, а ты знаешь, что волк перед нападением всегда челюстями лязгает? И ещё, если вдруг встретишь какого зверя в лесу, низачто не поворачивайся к нему спиной, для зверя это сигнал к нападению, отходи от него спиной и хлопай в ладоши перед собой, а если медведь, то руки обязательно вверх поднимай и там хлопай и уходи спиной! Штаны потом постираешь.. Лось тоже может напасть, от него только на дерево, но самый опасный хищник это рысь, она вообще ничего не боится, ползает по деревьям, прыгает сверху на шею и сразу душит, так, что если увидишь рысь, хлопать не надо, уноси ноги, что есть силы.. Рыси любят водится где зайцы, а зайцы везде.. Тут во дворе лисица гуляла, так рысь её разорвала в клочья за пару минут., вот так! А вообще в лес нужно ходить часов после одиннадцати и до четырёх вечера примерно, в это время все хищники спят, кроме рыси и самое главное мой тебе совет, когда идёшь по лесу всегда включай громко музыку в телефоне, тогда все зверь тебя стороной будет обходить..
На прощанье не удержалась и спросила - а зачем Вам вот эта охота Анатолий, для пропитания?
-Нет, интерес, азарт, хобби.. Вот нас двенадцать взрослых мужиков охотников, за четыре года ни одного лося не смогли загнать, знаешь какой зверь умный..! Волчица вон давеча флажки погрызла и волчат увела..
Уезжала я из этого медвежьего угла в полном изумлении, не знаю где правда, где байка, за что купила, за то продаю..

Раннее утро, гуляю с собакой навстречу мужчина сухой, седоватый..
Сегодня меня порадовало одно неожиданное знакомство с очень интересным человеком.
Как обычно, ранним утром мы с собакой отправились на прогулку. Шли своим привычным, довольно живописным маршрутом по набережной реки Волхов. Я летала в облаках, гоняла в голове разного рода мыслишки, никак не могла сосредоточиться на чем - то конкретном, как вдруг поняла, что ко мне обращается очень импозантный мужчина.
Светлая рубашка, свободного покроя, темные брюки, пышная седая шевелюра.. Он смотрел на меня и улыбался..
-Что? Переспросила я и улыбнулась в ответ..
-она может Вас защитить? Спросил мужчина, указывая тростью-зонтом на собаку..
Я рассмеялась в ответ.. - Если нужно будет, сможет! А может и на ручки попросится, если кто - то обидит, смотря какое настроение..
Продолжила я диалог..
.. Моя собака, рыжая девочка восьми лет, породы Колли, очень добрая и ласковая, и на самом деле страшная трусиха и боится очень многих вещей, особенно не
долюбливает разного рода громкие звуки, гром, салюты и тому подобное, пытается от них спрятаться, забившись в какой-нибудь укромный уголок, но если нужно, то вполне даже может постоять за себя и в нечастых схватках со своими соперниками отстаивает свои интересы весьма убедительно..
.. Мужчина улыбнулся,- а как зовут Вашу собаку? поинтересовался он..
- Тайна, её зовут Тайна! оживленно ответила я, мужчина мне определённо нравился..
-Надо же какое имя необычное.. Назвали не просто так, как попало, а со смыслом! Восхитился он..
- как же Вы интересно такое имя придумали?!
-на самом деле мы ничего не придумывали.. Просто однажды у нас уже была собака, тоже рыжая Колли, и её тоже звали Тайна, вот в честь её и назвали, охотно поделилась я..
- вот Вы такой добрый человек, знаете, а у меня есть стихи, и я даже раньше печатался в одной местной газете на литературой страничке..
Я посмотрела на него с некоторым удивлением..
-А почему Вы решили что я добрая? Спрашиваю, ..
- дак сразу видно, у Вас очень добрые глаза и Вы улыбаетесь глазами все время.. Оживился он и тут же продекларировал несколько лирических четверостиший..
Я удивлённо на него посмотрела, ну надо же.. бывает же такое..
-Очень красивые стихи, подбодрила я мужчину! А знаете я тоже пишу стихи, улыбалась я и прочитала ему одно коротенькое стихотворение.. Теперь была его очередь удивляться! Мы разговорились, присели на скамейку, очень оживленно беседовали, размахивая руками, как давние хорошие знакомые, как оказалось его зовут Сергей Черных, и он действительно оказался поэтом,.. Я была в полном восторге.. Он мне рассказал много интересного , вот например, что тоже когда гуляет по парку ему часто приходят строки, намного чаще чем в закрытом помещении, точно так же как и у меня и мы с ним посмеявшись пришли к выводу, что это видимо связано с тем, что связь с Космосом и Небом на улице ближе и чище.. Ну это так, с некоторым юмором конечно.. Обменялись телефонами, на столь позитивной ноте..
- вот не зря я с Вами заговорил Оля, родственные души они тянутся друг к другу.. подумайте о том, что я Вам сказал и звоните.. Вам нужно печататься, у меня остались связи, я посодействую.. - Сказал на прощание Сергей.
Он уходил по пешеходному переходу и не оборачиваясь махал мне рукой, а улыбалась в ответ..
-Какое же приятное и неожиданное знакомство, думала я, действительно родственные души..

(Посвящается Кибиревой Татьяне)

Это была юность, та самая пронзительная, опьяняющая душу юность, впечатление от которой остаётся на всю жизнь. Мы с подругой Татьяной проводили свои студенческие каникулы в удивительном, можно сказать даже уникальном месте, которое знаменито чудесными рассказами о природе Виталия Валентиновича Бианки.
Ах, какие это были великолепные дни, насыщенные солнцем, ароматом луговых трав, сознанием собственной привлекательности и беззаботности, мы и сами были похожи на свежие, недавно распустившиеся цветы. В нас как будто жило ожидание счастья, близкого и долгожданного, которое непременно изменит жизнь и весь мир вокруг к лучшему. Ну, а наши вечера были ещё лучше. Как только яркий июльский закат начинал разливаться по небу первой алой волной, мы прихорашивались, поминутно заглядывая в зеркала и улыбаясь от радостного предчувствия. Выбежав за калитку, где, томясь, ждали статные и влюблённые парни, по живописной дороге, мы отправлялись в соседний лес. Нас ожидал сосновый бор, весь усыпанный толстым слоем иголок, которые мягко пружинили под ногами. Огромные высокие деревья хранили глубокое и величественное молчание, рядом блистало ослепительной красоты озеро, ловя переливающиеся краски уходящего на покой солнца. Молодые люди сооружали колоссальный по величине костёр, поджигали его, он быстро разгорался в наступившем сумраке, и снопы искр улетали в темнеющее небо и рассыпались фейерверком красно-оранжевых искр.
Мы удобно усаживались на скамейки вокруг деревянного врытого в землю стола и начинали петь чистыми стройными голосами, они уносились ввысь и вдаль, и заставляли сжиматься и наши сердца, и сердца слушателей. Вела мелодию Таня, у неё был сильный, самобытный голос, которым она прекрасно владела и которым умела передавать самые тонкие оттенки чувств. Я подпевала ей, попадая в унисон, природная акустика делала своё дело. Пространство трепетало и вибрировало от прекрасных мелодий. Пылал костёр, пронизывали округу звуки. Мы как будто лишались плоти, становясь страстными высокодуховными существами, скорее похожими на лесных фей, чем на обычных девушек. Качалась тяжёлая масса воды в озере, отражающем далёкие звёздные миры и длинную мерцающую лунную дорожку. Мы пели «Зорьку алую», «Дерева», «У беды глаза зелёные», «Солнышко лесное» и многое другое. Замирал лес, парни просили петь ещё и ещё. Потом они шли нас провожать и долго-долго нам было не расстаться, почти до самого утра.
Это была юность, та самая пронзительная, опьяняющая душу юность, впечатление от которой остаётся на всю жизнь.

У нас в городе зоопарка нет, правда из-за непосредственной близости к Санкт-Петербургу, это не является проблемой для новгородцев. К тому же, по железной дороге к нам приезжает передвижной зверинец. Мы с дочкой посещали его практически каждый год. Конечно, там были горбоносые орлы, львы, верблюды, лисы, еноты и много другой замечательной живности, но особенного внимания заслуживала клетка с обезьянами.
Макаки сами по себе народ непосредственный и занимательный, наблюдать за ними весело, зрители вечно толпятся около них, жизнерадостно реагируя на комичные проделки зверьков. Несколько шокировало то, что между железными прутьями всегда было протиснуто волосатое плечо и свисала длинная-предлинная рука с раскрытой черной кистью достаточно крупной самки. Она просила подаяние от сочувствующих посетителей, непременно чего-нибудь вкусненькое – конфетки, печеньки, кусочки фруктов. Иногда попрошайка оборачивалась к нам, но чаще всего, она была захвачена событиями, происходящими в среде её сожителей – скалилась, лягалась, раздавала подзатыльники. И всё это макака проделывала с протянутой, плавающей в воздухе рукой. Самое смешное заключалось в том, что прямо над её головой висел крепко-накрепко привинченный плакат, на котором крупными буквами было написано: «Посетителям строго запрещается кормить обезьяну» Для особо непонятливых было поставлено три жирных восклицательных знака.
Также особую симпатию у нас вызывал манул – дикий пушистый кот. Мы по своей природе и так являемся заядлыми кошатниками, тем более что манул – удивительный красавец. В задней стенке его жилища находился симпатичный домик. Самого кота, вернее его тела, никогда не было видно, он либо отсутствовал вообще, пренебрегая публикой, либо в круглое входное отверстие просовывалась его крупная голова с прижатыми ушами и роскошным шерстяным воротником. Ярко-жёлтые глаза животного были круглыми и настолько бешеными, что это наводило на мысль о постоянном стрессе и неадеквате. Я как-то спросила у служащего, сколько лет этот дикарь проживает в зоопарке, думая, что его заселили недавно, отсюда - ошарашенный сумасшедший взгляд, и услышала ответ: «Десять».
Было в этом месте и очень счастливое существо – выдра. Ей устроили небольшой вольер с фонтанчиком, водопадиком и журчащим ручейком. Целыми днями выдра купалась. Она ныряла, крутилась в воде, шлёпала по струям лапками, выходила на берег и снова с видимым наслаждением плавала, кувыркалась, брызгалась, подставляя солнцу свои мокрые гладкие бока. Мы приходили к ней в последнюю очередь и уносили в сердцах ощущение радости бытия, как будто она дарила нам уверенность в том, что всё будет хорошо, стоит только этого пожелать.

Анекдот.
Стоит возле Священного дерева- ОНАПУ, марийка. Молится. Её окружили полицейские-марийцы Приказано им, как соберутся более трёх человек, задерживать.
Приказ вышестоящего начальства выполнить обязаны. Они же полицейские
Они понимают по марийски.
Слушают молитву женщины.
Тут один полицейский говорит, другому : " Слушай, она сразу к трём богам обращается с молитвою. А вдруг сразу три Бога спустятся.
Их уже четверо станет. Мы будем обязаны их задержать. Это уже митинг."
Другой полицейский говорит:
"Не переживай друг. Мы ее перекричим. Будем Ош Поро Юмо молиться. Громко .По цепочке другие полицейские нас поддержат". Тогда один Бог - Ош Поро Юмо спустится. Мы не сможем их задержать по Закону.
И пошла тут многоголосица.
Женщина, марийка, с молитвою к трем богам обращается.
А полицейские во все горло кричат .С молитвою, к Ош Поро Юмо обращаются. Три Бога раньше спустились к марийке..
А начальник их тоже мариец был. Как увидел, что рядом с женщиной стоят три бога, прокричал: " Кругом "!
И сразу все полицейские, окружившие женщину, повернулись на 180 градусов. Ничего не видно. Ничего не слышно.
© Благодаров Юрий Петрович(Юрий Благо),

Империя зла пройдет как ночь, люди устанут от вражды
и обмана.
Пусть тот кто нам жизнь доровал всех простит,
мы блудные дети с инфекцией ада.

Тогда стоял прохладный, ветреный апрель. Рваные сизые тучи налетали табуном беспокойных лошадей и тут же уносились прочь. Весеннее солнце изредка проскальзывало в образовавшуюся в небе прореху, ненадолго освещая проснувшуюся после долгой зимней спячки землю и снова исчезало. Я и покойная уже мать стояли в палисаде перед избой и выкапывали пробудившиеся нарциссы. Ветер дул порывами, злой и холодный. Посмотрев в мутные глазницы-стёкла бабушкиного дома, я в который раз ощутил резкий приступ душевной боли и всепоглощающей тоски.
Четыре месяца назад бабушку и её родную сестру убили в этой избе. Невероятным казалось, что весна об этом не знает, даже наверное не догадывается, а всё так же, как и прежде отзвенев ручьями призывает к жизни зазеленевший луг и старый сад. Нежилой дом явно диссонировал с природой, внутри него поселилось навсегда смерть, прячущаяся в пустоте перед тем, когда ей на смену придёт запустение. Нарциссы маленькими бело-жёлтыми звёздочками покачивались на ветру.
"Бабушка Маня очень цветы любила" - мать суматошно пыталась запихнуть цветы с землёй в пакет, да не выдержала, бросила их и заплакала. Чтобы скрыть собственные слёзы я затянулся дымом сигареты, ощущая, как в горле застрял ком. С ветки тополя на нас недоумённо смотрели прилетевшие скворцы, не понимая, как можно печалиться весной. И только тогда я полностью осознал, что жизнь навсегда ушла отсюда. Ушла с посаженными бабушкой георгинами, пшённой кашей в глиняном горшочке, приготовленной в домашней печи, кудахтаньем кур, звоном вёдер и чувством, что тебя всегда здесь ждали. Перед домом бежала просёлочная дорога, яркое синее небо кое-где виднелось из-за туч. Эта яркая синева и редкие лучи солнца словно резали заживо, лучше бы небо стало иссяня-чёрным, чтобы заглушить парализующую волю тоску. Смерть похожа на ластик или тряпку для школьной доски. Были нарисованы мелом человечки, жили свои жизни, незаметно, де делая другим зла и вдруг чья-то рука взяла тряпку и стёрла их навсегда.
"Пошли скорее отсюда" - сказал я матери, с трудом запихнул цветы в пакет и понуро побрёл по дороге в сторону кладбища. Мать ещё с минуту смотрела на застывший дом, перекрестилась и пошла за мной. Ветер бил в спину и то ли рыдал, то ли хохотал. Накрапывавший дождик ввергал в ещё большее уныние. В этой части села почти не жили люди: кто умер, кто уехал. Разваливающиеся избы и сараи сиротливо смотрели на нас, явственно понимая свою судьбу. И только мокрая трава и молодые салатовые листочки неистово стремились к свету, чтобы успеть прожить свои короткие жизни.

В маленьком городе N, на тихой и уютной Тополиной улице, стоял старый родильный дом. Серый, облупленный, с железными кроватями, стенами, покрашенными масляной краской и вобравшими в себя запах хлорки. В одну из ночей в нём появились на свет пятеро ребятишек. Все громко кричали, оповещая о своём приходе в этот мир, — все, кроме одного. Малыш спал, не обращая внимания на всеобщий гвалт; спал, как говорят, сном младенца, посапывая и причмокивая пухлыми губами.

А в углу, между бетонной стеной и батареей, из самого воздуха, из родильного многоголосья — из криков, вздохов, первого детского плача — сплелась Прытка. Она была маленькая, не больше воробья, и вся золотистая, будто её слепили из солнечной пыли. Никто её не видел; только акушерка на миг обернулась — показалось, что по полу пробежал солнечный зайчик.

Прытка огляделась. Пятеро младенцев лежали в одинаковых кроватках, все краснолицые, сморщенные, одинаково беспомощные. Она посмотрела и выбрала не самого громкого и не самого красивого. Её выбор пал на того, кто спал. Третьего от окна. Курносого мальчика.

Подлетела к нему, ткнулась носиком в лоб, вздохнула и пропала. Вросла в него, будто в родную плоть. С той минуты Прытка поселилась в нём, как в своём доме. И с той поры с мальчишкой стали приключаться странные и удивительные вещи. А ещё говорят, что удачу можно проспать.

Пашка рос совершенно обычным ребёнком: бегал, прыгал, лазил по деревьям, падал с крыш сараев, терял варежки. Но упадёт — встанет, даже синяка нет. Заболеет — к утру здоров. Потеряет — найдёт там, где никто не догадается искать. Фартовый. Про таких говорят: родился в рубашке.

Мать радовалась: «Везучий у меня парень!»

Пока Пашка рос, удача росла вместе с ним. В начальной школе он понял: если случится ему не выучить стих — не беда, учительница спросит другого. В средней — не испытывал страха перед контрольной: выпадали те задания, в которых он был силён.

К шестнадцати годам он стал красивым, уверенным в себе и наглым. Девчонки вешались на него, парни искали с ним дружбы. И каждый знал: где Пашка, там удача.

— Везучий ты, Паш, — завидовали друзья.
— Не везучий, а умный, — поправлял он.

Он и правда считал, что это его заслуга. И совсем не догадывался, что за его спиной, невидимая, сидит Прытка и тихонько улыбается.

───

Лера появилась в классе в середине октября. Перед первым уроком вслед за классной дамой вошла незнакомая девушка: «У нас новенькая, прошу любить и жаловать — Лера Краснова». Девушка была высокая, светловолосая, с большими серыми глазами и такой улыбкой, что даже вечно сонный Петька за партой ожил.

Пашка, чтобы разглядеть новенькую, даже вытянулся. Место рядом с ним пустовало. В висках застучало, безумно захотелось, чтобы девушка села рядом с ним. Но она, окинув взглядом класс, на Пашку даже не взглянула. Села к окну, за третью парту, достала тетрадь и принялась аккуратно записывать тему.

— Новая, — обернувшись к Пашке, шепнул сосед Вадим. — Красивая.

— Ну, красивая, — пожал плечами Пашка. — Подумаешь.

Но сам всё поглядывал на её светлые волосы, на то, как она ровно держит спину, как переворачивает страницы.

Засмотрелся и тут же почувствовал, как внутри что-то защекотало. Настойчиво засосало под ложечкой. Это Прытка насторожилась, почувствовала беспокойство и принюхалась.

Пашка вздрогнул, приложил ладонь к груди, туда, где стучало сердце, но оно билось ровно.

А за третьей партой вздрогнула Лера.

───

После уроков Пашка предпринял попытку наладить контакт с новенькой. Он не из тех, кто ждёт.

— Привет, — сказал он, встав рядом с её партой. — Лера, да?

Она подняла на него глаза. Такие спокойные, светлые, с золотыми искорками. Пашка никогда не видел таких необычных глаз. В них не было и тени страха, но не было и восхищения, как, впрочем, и заинтересованности.

— Да. А ты?

— Пашка, Павел, — вдруг поправился он, почувствовав волнение, и сунул руки в карманы. — Хотел предложить компанию. Город показать, если хочешь. Погулять, в общем.

— Спасибо, не нужно, — Лера улыбнулась вежливо, но холодно.

Она встала, собрала тетради, аккуратно сложив их в сумку, и вышла из класса, оставив Пашку одного.

Пашка посмотрел ей вслед и почувствовал, как внутри снова появилось странное чувство, словно что-то тихонько скреблось; он даже покашлял и постучал себя кулаком в грудь.

— Странная, — пробурчал он.

Но сам Пашка понимал, что не странная, а другая. Такая, каких он ещё не встречал.

А Лера, тем временем, выйдя в коридор, остановилась и тоже прижала ладонь к груди. Там, где всегда было легко и спокойно, сейчас колыхалось что-то тревожное. Ей не нравилось, что этот нагловатый парень с последней парты, Пашка-Павел, смотрел на неё слишком пристально. Да к тому же было в нём что-то такое… странное и в то же время притягательное. Что-то, чего она не могла объяснить.

— Глупости, — сказала она себе.

Но до самого вечера продолжала думать о нём.

На следующий день Пашка снова сделал попытку завязать разговор. Лера стояла у окна и листала учебник, держась от одноклассников в стороне.

— Слушай, — начал Пашка, встав рядом. — Давай завтра в кино сходим. У нас новый фильм показывают, говорят, классный.

Лера подняла на него глаза — спокойные, светлые.

— Я не хожу в кино с незнакомыми.

— Так познакомимся ближе, — Пашка многозначительно подмигнул, вложив в этот взгляд всё обаяние, на какое был способен, но тут же смутился и сунул руки в карманы, хотя улыбка застыла на лице, словно приклеенная.

Лера в ответ не улыбнулась.

— Нет.

И отвернулась к окну.

В классе повисла тишина. Такая неожиданная, после чего кто-то хмыкнул. Вадим, Пашкин дружбан, присвистнул.

— Ого, Паша, тебе отказали?

— Да ну, — подхватил Серёга. — Не может быть. Наш Павлик — и мимо?

Улыбка на Пашкином лице застыла, не завершив трансформации, но не увяла. Пашка был обескуражен. Он не привык к такому — чтобы его отшивали, да ещё при всех.

— Да ладно, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Хотел сделать доброе дело, что-то типа шефской помощи, а тут у нас, оказывается, зазнайка.

И отошёл от Леры, но сделал это неторопливо, словно это он отказал назойливой поклоннице, а не был послан на все четыре стороны.

Внутри у Пашки всё клокотало. И в груди что-то заворочалось — горячий, нетерпеливый комок. Прытка билась, словно хотела выскочить и исправить положение, но Пашка не понимал этого. Он просто чувствовал злость и стыд.

Лера, стоя у окна, слышала всё это и готова была провалиться сквозь землю. Она тоже почувствовала лёгкий укол в груди. Но неприятное ощущение быстро прошло. Она скользнула взглядом в Пашкину сторону; тот сидел к ней спиной и делал вид, что её отказ его никак не задел.

───

Лера вдруг поняла, что ей стало жаль Пашку. И себя — за эту жалость. Она подошла к нему и тихо тронула за плечо.

— Извини, — сказала она. — Я, кажется, была груба. Хорошо, покажи мне свой город.

На лице Пашки мелькнула быстрая, победоносная улыбка — такая, для друзей, чтобы они видели. Но к Лере он повернулся с открытым, почти счастливым лицом.

───

Они молча шли по аллее парка. Стемнело, фонари только начали разгораться, и Лера, сама себе удивляясь, не отдёрнула руку, когда Пашка осторожно взял её за пальцы. Пальцы были тёплые и немного шершавые.

— Холодно тебе? — спросил он.

— Нет, — ответила она.

Они помолчали. Пашка чувствовал, как внутри, в груди, что-то снова заворочалось. Он отметил, что в последнее время это случается как-то слишком часто. И всё же ощущения были приятными.

В это время Прытка приподнялась на цыпочки, выглянула из укрытия, осмотрелась. Из Лериной ладошки к ней потянулось золотистое, прозрачное свечение. Показалось или нет?

— Охо-хо, девка, — услышала Прытка голос, а потом и увидела его обладателя. Из золотой пыльцы сплелось кряжистое тельце добродушного мужичка, не больше воробья. Спрыня. И как она раньше не догадалась? Вот ведь кто не давал Пашке сблизиться с Лерой. — Охо-хо, молода, да горяча. Я тебя давно приметил, щебетунья. Вон и парня своего избаловала.

— Чегой-то? — надула губы Прытка.

Она не привыкла, чтобы её учили, да ещё кто — какой-то тихоня, который только и умеет, что охать да предостерегать.

— Да он у меня знаешь какой? Знаешь? Да он и без моей помощи всё сможет! — И её внутренний огонёк вспыхнул так ярко, что Спрыня шикнул:

— Тише ты, девка, разгорячилась. А давай проверим? Подь сюды, забирайся, места на двоих у моей хозяйки хватит.

Прытка вздрогнула. А вдруг Спрыня прав? Да отступать поздно. Словно яркая бабочка, она опустилась к самому Лериному сердцу, туда, где горячее всего. Сжалась в тугой золотистый комочек, замерла, затаилась. Пашкина удача отключилась.

───

Пашка тут же споткнулся о торчащий из земли корень. Лера поддержала его, но он дёрнулся, отдёрнул руку — и как-то сразу стало зябко и неуютно.

— Споткнулся, — буркнул он. — Дорогу не разглядишь.

Они пошли дальше. Пашка уже не пытался взять её за руку. Шёл, насупившись, и не замечал ничего вокруг.

А впереди, за поворотом аллеи, где старые липы смыкали кроны, послышалась возня, затем раздались удары и сдавленный стон. Кто-то негромко, зло ругался. Кого-то били. Пашка замер. Лера тоже.

— Там кого-то… — начала она.

— Не лезь, — прошептал Пашка и потянул её назад. — Уходим.

— Но они же…

Лера вырвала руку. Тут и Спрыня понял, что дал маху со своими экспериментами: неугомонная, горячая Прытка слишком близко уселась к человеческому сердцу, сделав его бесстрашным. Лера рванула через кусты на звуки ударов.

Пашка остался стоять на дорожке. Ему было страшно. За себя. А Прытка вся сжалась, наблюдая.

Лера закричала в темноту: «Эй, убирайтесь! Я полицию вызвала!» Дрожащими руками она включила фонарик на телефоне и шагнула вперёд.

Она услышала топот убегающих ног. Две тени мелькнули в сторону. На дорожке остался стоять щуплый паренёк, держась за бок. Лера стояла, тяжело дыша, пытаясь унять дрожь в коленях. В первый раз она ничего не испугалась, не раздумывала — и это будоражило.

Она обернулась. Пашки не было. Он не пошёл за ней.

— Ты как? Сможешь сам идти? — спросила Лера.
— Смогу, спасибо, я Кирилл.
— Лера.

───

Прытка выпорхнула из Лериной груди и села на ветку. Спрыня покачал головой:

— Ну что, убедилась?

— Убедилась, — тихо сказала Прытка. — Я думала, он без меня сможет. А он… И не потому, что удачи нет. А потому, что внутри пусто.

— И что теперь?

— Теперь я вернусь туда, где всё началось. Снова выберу себе человека, но теперь я буду более внимательной. Того, у кого есть свой огонь, вот как у Леры. — Она вздохнула.

Прытка расправила крылья и полетела в сторону Тополиной улицы, к старому роддому, где когда-то выбрала курносого мальчика, который так и не стал человеком.