Прозаические миниатюры

Казалось, вот и пришло счастье, вот оно, наконец, рядом! Сколько лет мольбы, сколько слез, а потом пришло отчаяние: «Не могу! Не получается! Не дано!»

И вот теперь она ощущала его, для всех невидимого, своего малыша. Она не придумывала имя, давно зная, как его назовет. Внутри всё пело от радости и одновременно сжималось от тревоги за крошечную жизнь, которая могла ее сделать самой счастливой. Страх был настолько велик, что она долго не шла покупать тест, чтоб он вдруг не обманул ее надежды. Но он не обманул, он подтвердил, что они с мужем теперь будут счастливы.

Приснился сын, светлый, красивый и уже взрослый, лет семнадцати. Она ясно услышала его голос: «Мама».
Всё ради него: лучшие продукты, прогулки, отдых, веселые передачи по ТВ, самые нежные песни, улыбки.
Через несколько недель снова приснился он, но был такой маленький, с мизинчик. Он громко, разливисто хохотал и на столе накручивал «колесо». Словно почуяв неладное, она собралась и отправилась в поликлинику. Накануне несколько коллег заболели гриппом. «Мне нельзя болеть, я должна его выносить». Полдня врачи ругались между собой, решая, беременность это или это другое. Нервы были на пределе. Выйдя из поликлиники, она в панике шла пешком, забыв сесть в маршрутку. Вечером поняла, что теряет кроху. Муж отвез в приемный покой, где сказали, что спасать больше некого, кроме ее самой. Сильно лихорадило, в глазах темно, сердце стучало так, словно вот-вот выпрыгнет из груди. Страшно, жутко, тянущая боль.
«Сердцебиения у плода нет. Спасать некого! Замер!» Операция.
Жизнь разделилась на «До» и «После».
Муж был с ней постоянно. В висках стучало: «Почему? За что?» Невидимый лучик счастья покинул ее.

Полгода она не могла оправиться от горя. Муж обнимал и говорил, что будет с ней всегда, но она ушла с головой в свое страдание, постоянно плакала навзрыд. Попробовала расстаться с любимым супругом, чувствуя себя причиной и его несчастья, но он сказал, как отрезал, что ему нужен ребенок от нее или вообще не нужен. Брак трещал по швам, но любовь удержала его. Без настоящего родительского счастья...

Прошло много лет. Семейная бездетная пара живет в красивом, недавно купленном доме, сажает огород, разводит цветы, заботится о маленьких котятах. Оба смотрят влюбленными глазами, улыбаются и вспоминают тайком друг от друга неродившееся, а потому невидимое счастье, которому сейчас было бы семнадцать лет. Возможно, в будущей жизни они будут вместе, кто знает?

14.03.2026 год.

Год выдался голодным. Лето всё дождями вымочило, остатки урожая градом побило, а коровы в семье отродясь не водилось — дорогое удовольствие.

Хлеб съели ещё по осени, картошку выскребли из подпола к Рождеству, а к масленице и квашеная капуста кончилась. Осталась только курица. Рыжая, с белым пером в хвосте, Ванина любимица.

Он сам её из яйца высидел — не сам, конечно, наседка высиживала, но Ванька каждый день бегал проведывать, как там его яичко, а когда цыплёнок проклюнулся, первым его в руки взял. И нарёк Рябкой, хоть и не рябая была — жёлтая, как первый одуванчик, это она после порыжела. Рябка за ним по двору ходила, как собачонка, с руки клевала, на плечо садилась — мать ругалась, что перья потом по всей избе валялись.

Ванька с ней разговаривал. Про всё: про обиды, про тайны, про то, что отец иногда пьёт и мать плачет. Рябка слушала, голову набок склоняла, будто понимала. И яйца несла каждый день — маленькие, рыжеватые, тёплые.

А потом голод прижал так, что мать сказала: «Всё, завтра режем».

Ванька не плакал. Он уже большой был, одиннадцать годков. Понимал: если не Рябку, то кого? Собаку? Собака старая, костлявая. Кота? Кот сам куда-то сгинул. Значит, Рябку.

Её резали во дворе, Ванька в избу ушёл, не смотрел. Только слышал, как она вскрикнула один раз — коротко, будто удивилась. А вечером за стол сели, и перед ним поставили миску с горячей, наваристой похлёбкой, от которой пар шёл и пахло так, что голова кружилась.

Ванька ел. И плакал, но тихо, размазывая слезы по лицу, чтобы мать не видела. А мать видела, молчала.

После ужина, когда все уснули, он выскреб из плошек всё, что осталось. Кости. Маленькие, тонкие, куриные. Собрал в тряпицу, вышел в огород, зарыл под старой яблоней. И крестик из двух палочек поставил. Как на могилке.

---

Кому жизнь, кому смерть,
кому плач, кому радость,
кому летать, кому лежать, спать.
Косточки твои сахарные,
пёрышки рябые,
глаза ясные,
душа тёплая.
Под яблонькой, под небом,
спи-почивай,
злом не вспоминай.

---

Прошептал Ваня над куриной могилой. Попрощался, стало быть.

Через неделю на том месте проклюнулся росток. Ванька сначала не приметил — мало ли бурьяна. А росток рос быстро, толстел на глазах, темнел. Через месяц Ваньке по пояс стал, и листья на нём выросли странные — не круглые, не резные, а длинные, острые, и с обратной стороны — белые, пушистые, будто перья.

Ванька подошёл, тронул. Лист дрогнул и сложился, словно живой. А под ним, у самого ствола, что-то блеснуло. Ванька раздвинул листья — и увидел вроде как бутон, но странный такой. Тронул его пальцем — тот и лопнул, а из него выпала косточка. Маленькая, куриная, сросшаяся в кольцо.

— Чудно, — подумал Ванька.

Он поднял её, подул, протёр о рубаху. Тёплая была. Палец в кольцо продел — в самый раз, будто по нему делано. А цветок, как только бутон лопнул, сморщился, почернел да и лёг на землю гнить.

— Чудно... — опять прошептал Ванька.

Дома он нашёл веревочку, продел её в колечко, затянул узелком, чтобы не потерять и повесил под рубаху на шею.

В первую ночь ему приснилась Рябка. Живая, тёплая, сидит у него на плече, голову к уху клонит — не говорит, только дышит. Ванька проснулся — ухо горит. А на подушке — рыжее перышко.

На вторую ночь ему приснилось, что он сам — курица. Сидит в курятнике, на насесте, и вокруг другие куры, и пахнет сеном и помётом, и уютно, и страшно. Проснулся — руки чешутся, будто иголками колет.

На третью ночь он не спал. Сидел у окна, смотрел на луну и гладил кольцо на шее. Оно грело, успокаивало. Приложил Ванька колечко к глазу — луна вся перед взором и предстала, круглобокая, важная, и такая же рябенькая, в пятнышках. И вдруг он услышал — мать в соседней комнате разговаривает. С кем? Отец спал, храпел.

Ванька, не отнимая колечка от глаза, посмотрел сквозь стену.

И увидел.

Мать сидела на лавке, и вокруг неё — свет. Но не ровный, а пятнистый, будто кто-то пролил на неё что-то тёмное, и оно расползалось, шевелилось, дышало. Особенно густо было у груди, там, где сердце. Ванька пригляделся — и узнал. Это была зависть. Мать завидовала тётке Агафье: у той корова выжила, да и молоко исправно давала. И зависть эта была живая, липкая, с глазами.

Ванька отдёрнул кольцо, зажмурился. Сердце колотилось.

А наутро он увидел отца. Снова колечко с ним поигралось. Тот точил нож во дворе, и над ним висело что-то чёрное, коптящее, как головешка. Ванька не хотел смотреть, но кольцо само потянуло к глазу. Чёрное шевелилось, и в нём Ванька разглядел лица — тех, кому отец помогал. Нехорошо помогал. Долги выбивал, грозился, руки распускал. И каждое лицо, каждый грех сидел в этом чёрном, дышал, ждал.

Ванька убежал в огород, к яблоне, упал в траву. Как же страшно, не понять ему, для чего это колечко всё показывает? Может, оно может ещё что-то?

В тот же день он подошёл к матери, обнял её и провёл пальцем, с надетым на него колечком, по тому месту, где видел зависть. Мать вздрогнула, выдохнула — и улыбнулась. Впервые за много дней. А Ванька почувствовал, как под рубашкой, на спине, что-то защекотало. Потрогал — а там, словно волосинка, проклюнулось маленькое пёрышко.

С того дня он начал лечить, исправлять то, что сорняками прорастало в человеческих душах. Тайком, никому не говоря. Подойдёт к соседу, который злобится на всех, тронет незаметно — и сосед оттаивает. Погладит сестру, что жадна до чужого, — и она вдруг делится последним. А на теле Ваньки вырастают пёрышки. Одно за другим. Рыжие, мягкие, тёплые.

Мать замечает, что сын стал какой-то странный: всё время в рубахе, даже в жару, купаться не ходит, от людей прячется. Спрашивает — он отмалчивается. Только ночью, когда все спят, сидит у окна и смотрит на луну. И гладит своё костяное колечко, катает его с руки на руку, да посматривает через него на мир.

А пёрышек всё больше. Они уже не только на спине — на плечах, на руках, на шее. Ванька сбривает их тайком, но они лезут снова. И пахнет от него теперь чуть-чуть — курятником, сеном, чем-то тёплым и живым, чем пахла Рябка, когда садилась ему на плечо.

Ваньке страшно. Чем это всё закончится? Но не может он не трогать, не касаться чёрного лиха. Потому что видит, как после его прикосновения людям становится легче. Как уходит из них зло. Как мать перестаёт плакать по ночам. Как отец бросает пить.

И каждый раз, когда он касается, на теле вырастает новое пёрышко.
---

В одну из ночей Ванька проснулся от того, что не может пошевелиться. Тело слушалось плохо, руки и ноги стали какими-то чужими. Он поднёс руку к лицу и увидел: пальцы пожелтели, ссохлись, ногти стали твёрдыми, загнутыми, как коготки.

Он хотел закричать, но из горла вырвалось только тихое, сиплое кудахтанье.

Мать прибежала на шум. Увидела — и застыла. На кровати, на подушке сидела курица. Рыжая, с белым пером в хвосте. И смотрела на неё человечьими глазами — Ваниными глазами.

Мать шагнула вперёд, протянула руки. Курица встрепенулась, вспорхнула на подоконник, оглянулась — и вылетела в открытое окно.

В огород, к старой яблоне.

---

Утром мать нашла под яблоней только горстку рыжих перьев и маленькое костяное колечко на шнурке. Она подняла его, долго держала в ладони, а потом зарыла там же, где когда-то Ванька зарыл Рябкины кости.

Говорят, с той поры в деревне перестали ссориться. Люди стали добрее, жадность ушла, зависть поутихла. Только иногда, на закате, у старой яблони можно увидеть рыжую курицу с белым пером. Она сидит на ветке, смотрит на избу грустными глазами и тихо кудахчет — будто зовёт кого-то.

А может, и чудится, может, просто ветер в листьях шумит.

Жаркий июльский день в городе. Нет никакого желания выходить на улицу. Но это мне не хочется, а для Альмы пришло время прогулки, и она уже несколько минут все отчетливей и выразительней об этом напоминает своим поскуливанием и нетерпеливым взглядом то на меня, то на дверь.
И вот мы выходим. Лето стоит на редкость засушливым. Дождей давно не было. Асфальт плавится. Трава на лужайке, что у нашего дома, пожухла и пожелтела. Клены в аллее, покрытые пылью, тихо стонут под еле слышным дуновением ветерка, изнемогая от жажды. Солнце палит во всю, не обращая внимания на мольбу людей и природы.
Легкая футболка прилипла к потному телу. Собака, высунув язык, еле плетется позади, не забывая однако о том, что каждую травинку, каждое автомобильное колесо, каждый угол дома надо понюхать и пометить своим присутствием.
Проделав наш обычный маршрут до лесных посадок, возвращаемся обратно. И вдруг, словно по велению какого-то доброго волшебника, услышавшего наконец мольбу людей и природы, налетел порыв ветра, смяв пыльную листву деревьев, и тут же затих. Откуда ни возьмись, на небе появилась большая темная туча, в одно мгновение скрыв солнце и погасив его неутомимый пыл.
И не успели мы с Альмой опомниться, как полил дождь. Веселый, звонкий, упругий. Пока успели добежать до ближайшего подъездного навеса, промокли до нитки с головы до ног. Стоим, ждем. Не знаю, о чем думает Альма, а я размышляю о том, почему так часто дождь случается совсем неожиданным образом и некстати. Два месяца не было ни капли, два месяца мы его с нетерпением ждали, а он возьми и пошел именно в тот момент, когда, казалось бы, даже и намека не было на него и когда мы вышли с собакой на прогулку. Закон подлости?
Снова пробежал по деревьям легкий ветерок. Листва, умытая и свежая, зашелестела радостно и мелодично. Забыв про свои унылые размышления, а заодно с ними о мокрых ногах и мокрой футболке, еще крепче прилипшей к телу и вызывающей не особо приятные ощущения, стал внимательно приглядываться и прислушиваться к миру. А он, мир вокруг нас, напоенный влагой, посвежел, похорошел, взбодрился. Поднялась и будто даже позеленела трава. Яркими красками заиграли на клумбах цветы. Глубоко и свободно задышала земля. И даже асфальт, дома и машины, кажется, оживились и повеселели.
И вот тогда приходит в голову мысль о том, что зря мы ропщем на дожди, которые приходят неожиданно, не к месту и не ко времени. Все, что происходит в этом мире – дожди и засухи, холода и жара, ураганы и безветрие – необходимо, продумано, закономерно. Да, вот мы с Альмой попали под дождь, промокли, испытали не очень приятные чувства. А для деревьев – это радость и жизнь. Может быть, для чего-то и для кого-то нужны не только солнце и дождь, но ураганы, шторма, бури и даже землетрясения?
Вот с такими умиротворяющими мыслями и идем с Альмой обратно домой, дождавшись, когда кончится дождь. И все вокруг кажется другим. И сам я, кажется, тоже чуть-чуть изменился
-Что скажешь, Альма?
- Гав! – мой друг со мной соглашается и весело бежит вперед.
30.11.2021 г.

­Два автора, два непохожих человека, два мира


Читал недавно одного известного нам автора, российского автора, даже советского, писавшего о войне. И не только о войне. Я его раньше как то не читал в большом объеме, несколько произведений сразу, чтоб понять, представить себе. Ну что ж, я не критик, заставлять себя не стану .
Все не было у меня некоторого настроя на чтение этого автора. Жаль, но чтобы читать еще одно его произведение, нужен был некий настрой, заставить себя нужно было.
Я уж прочёл раньше одно произведение этого автора, которое уж про послевоенный мир. Хотелось мне почувствовать, как это, вдруг окончилась война и камень тяжкий упал с души. Так прочитал, заставил себя и- ничего, скучно. Серо как то. Даже и неудобно было. Все хвалят( то есть я не хвалебных отзывов не читал, да их не печатали)
И вот, скучно мне читать того автора. Ну думаю, бывает всякое. Устал человек. Или вот я с ним на разной волне общаюсь. Ведь искусство это, не нравится, не ешь. Я вот раньше, много раньше, читал, что Лев Толстой и Федор Достоевский не любили друг друга. Может и так, люди же оба и почему бы им не любить друг друга и методы свои иметь разными? Сравнил тексты и точно, разные они.
Так вот, у того автора, когда я второй раз приступил к нему с чтением, заметил я необычайную подробность к деталям. Ну, сквозняк, снег, холод и прочее. .. Так оно для всех нас и есть, но чрезмерно показалось мне это внимание. Ну, что мне до того сквозняка и прочего?
И вот, сравнил я того, нашего автора (называть тех авторов не стану, потому как это мое мнение и не хочется мне кому то дорогу переходить с ним. Жизнь сама все на свои места расставит) с другим, иностранцем. У того, как -то все кажется естественней, меньше таких мелких и несущественных подробностей, даже показалось суше все. Само действие проще и живей у него идёт идёт. Хоть, если читаешь, тоже мной раз думаешь, не хватит ли резину тянуть, заканчивать пора!
Вот такие различные методы изложения у тех двух авторов.
Кто из них лучше, дело вкуса, но вот подумалось, а ведь детали мелкие в тексте, в изложении, это как приправы в пище. Если их нет совсем- пресно, если чрезмерно много- есть невозможно!

Нелюбовь

Так часто нам любовь себя навязывает, все называет своим именем. Мы уж не можем дышать без нее, она как воздух, без нее, кажется и нас нет.
А ведь нелюбовь тоже есть. Тайно живёт с нами, она, что тень. Разгорится солнышко и нет ее. Незаметна становится.
Нелюбовь более информативна. Сообщает она тайны, которые так просто не извлекаются из переполненного ящика событий и фактов.
Два писателя, не любили друг друга, ругались и плевались друг с другом в своих письмах. Почему? Что причиной? Женщина? Застарелая вражда, пахнущая перепревшим одеколоном?
Читаю тревожно и с интересом. Почему? Будто тайны узнаю. Неважные тайны, а все интересно. Что там, у них наболело. Отчего трещина пошла?
Любовь слепа. Хочешь- не хочешь, а смиришься. Недостатков и полутени не видишь. Только свет. И вот - нелюбовь. Позвольте вас рассмотреть как следует, голубчик... Где мое увеличительное стекло?
Читаю отзывы о товаре и пропускаю 5++ в сторону. Прочь! Прочь любовь, она мешает. Хочу узнать, что там в остатке, в этих 5 процентах брака, которые убивают наповал мое желание купить товар, потом привыкнуть к нему и вдруг столкнуться с неожиданностью брака и разочарования.
Нелюбовь искреннее любви, но и она может быть платной. Нелюбовь за деньги немного неестественна и смешна, будто игра неумелого актеришки...
А кроме того, может же быть и заданность самой любви. Так сказать, любовь за деньги. Точно Клака в театре прошлого, оплаченная и благодушная к именно к своей дряни.
Читаю отрицательные отзывы и мне становится спокойно, я читаю правду, даже если человек пристрастен излишне, это видно.
Мы можем не любить друг друга, но мы обязаны уважать уважать друг друга. Нелюбовь имеет право быть.

«Мерседесе» «осла» и ЧИНОВНИКА .
«Осёл» упирается, в лошадиную его сила набирается. Доволок до милицейского участка. В кабинет привели. Следователь подошел. Всё, что нужно БОМЖУ, в протокол предварительного дознания занёс. Спешит следователь в Суд, для вынесения Постановления о предварительном заключении их под стражу. ЧИНОВНИКа с «ослом» в камеру предварительного заключения посадили. Следователь к ним ходит, допрос с
пристрастием заводит. Всё подробно пишет. В протокол заносит. Час Суда настаёт.
ЧИНОВНИК с «ослом» в решётке для подсудимых сидят.
В зале вся родня БОМЖА и сочувствующие. Суд начинается. Через некоторое время приговор выносится.…… В соответствии с Законом, за грубое нарушение общественного порядка, выражающее явное неуважение к обществу, вандализм, по мотивам ненависти или вражды в отношении какой-либо социальной группы, по совокупности части 1 статьи 213 УК РФ (статья 36 УК РФ_ и статьи 214 Уголовного кодекса РФ. Приговорить ЧИНОВНИКА и «осла» к ………..годам лишения свободы.

В одной из своих лекций Алёшенька Арестович рассказал, что мы можем сказать, произнести, гораздо больше, чем подумать.
И, соответственно, приводил примеры:
Представьте себе апельсин.
Это не сложно, не правда ли?
А теперь, представьте синий апельсин. Это уже чуть сложнее, но ещё вполне возможно.
А теперь представьте синий апельсин в розовую клеточку. Вот тут-то мозгу уже приходится тяжело. Сложно представить. Произнести при этом все эти окраски апельсинов не составляет никакого труда. Серо-буро-малиновый апельсин. В крапинку.
Но! Алёшенька забыл, а может не хотел упомянуть, что может быть и наоборот!
Что мы способы подумать, почувствовать, но не способны передать это словами. Иногда, потому, что нужных слов просто не существует!
Вы когда-нибудь пытались передать запах? Мы используем слова, которые описывают вкус: сладко, или источники, которые наделены этим запахом: пахнет персиками, розами, морем. Но КАК пахнет море? Солью. Это тоже вкус. Свободой. А какая она, свобода? Вольная. Угу. Понятно.
Нет слов, которые определяют запах.
А чувства? Каким прилагательным можно описать чувство беспомощности? А боль? Острая - тупая? По шкале от 1 до 10? Жжет, колет, режет? Это все также абстрактно, как и сама боль.
А душевная боль? Какая у неё шкала? От хреново до ху… пенисто и обратно?
А песню «На что похожи облака?- спросил меня мой сын слепой…» знаете?
А отвечать на вопрос возьмётесь?
Один мой одноклассник рисовал яблоко под влиянием очень интересных субстанций. Когда учитель спросил его что это. Он ответил, что это энергетическое поле яблока. Больше слов у него не нашлось. Но по использованным цветам, штрихам и улыбке одноклассника, мы поняли, что там скрывается гораздо больше. Чего ему, нам, словами не передать.
Язык, в отличие, от мыслей и чувств очень ограничен. Поэтому иногда так сложно донести свой внутренний мир, внешнему.
И если, вам всё таки повстречался человек, который не только слушает вас, но и слышит и, даже, понимает, берегите его. Это большой подарок. Потому что он понял вас без слов. Он может себе представить гораздо больше, чем синий апельсин в розовую клеточку. Он может понять непроизносимое и неописуемое. Он знает что скрывается за энергетическим полем яблок.
Он может превратить ху… пенисто в оху…, ну, в общем, вы поняли. ;)

Время неумолимо бежит вперёд, оставляя позади детство, юность, и вот уже зрелость неотступно следует за тобой. Потрёпанное годами тело старается, насколько это возможно, не отставать от вечно молодой души. Ощущение тяжести прожитых лет ложится на плечи, приземляя чувственный порыв, замедляя подъёмную скорость желаний вдумчивыми размышлениями. Беспечность, замешанная на безрассудстве, осталась в прошлом, в друзьях - осторожность, расчёт и перестраховка. Где-то на горизонте маячит старость, но до неё надо ещё добраться. Как ни крути, всему когда-то приходит конец.

А за окном бушует весна! Ей не важен твой возраст, расположение духа, болячки, вздохи и переживания. Она пришла с неудержимым желанием подарить тебе счастье обновлённой, благочестивой жизни. От каждого лучика солнца, зелёного ростка, порыва свежего вешнего ветра исходит божественное дыхание. Душа жаждет тепла и любви, чувства рвутся наружу, вдохновляясь высшей силой созидания. Небо завораживает бездонной синью, крик летящих уток радует сердце, возвращая тебя туда, где живут родные образы и голоса, веет теплом и любовью, а радость имеет чёткие очертания счастья.

Нежные ароматы первоцветов, звенящие ручьи, весёлое теньканье синиц - всё вокруг провозглашает: «Жизнь прекрасна!» Остановись, задержи свой взгляд на невесомой прозрачности весеннего дыхания, ощути жизнь во всей полноте совершенных, живописных красок. Не беда, если рядом нет любимого человека, открой свои чувства утренней заре. Она умеет слушать лучше самого верного пса. Начни день с нежной улыбки, ласкового слова, доброго дела. Зажги на небе свою звезду, сделай первый шаг навстречу своему счастью и не забудь поблагодарить Творца за всё, что он дарует тебе. Помни - душа бессмертна! Свети ярко, не скупись, делись щедро душевным теплом, и любовь непременно постучится в твой дом. Знай, чудеса рядом с нами, ведь даже после очень холодной, колючей и морозной зимы приходит яркая и солнечная весна.

Весенний праздник к нам мчится.
Уже побежали ручьи. Яркое солнце восходит, стремится. Новый день к нам в окна стучится!
Солнечные зайчики радуют видом. Мальчишки стараются и собирают подарки в этот момент. Для готовности к празднику осталось совсем ничего.

Они хотели, чтоб девочки запомнили, это как приятное событие, входившие в лучшие воспоминания жизни! Какие подарки готовили мальчики, таких не видал я не у кого.
И вот все подарки готовы, осталось только одно. Предложив, вдруг, идею большую, тут мальчишки эйфорически удивились с того. Я показал им, то место - чистое поле, одинокое, заскучавшее, но настолько красивое и живое. Когда мы стояли на привольной, просторной и чудной жнивье. Капли дождя блестят ярко, как после тумана. Травушка мокренькая, и воздух был влажным и нежным.
- Всегда я хотел пробежать босиком по травушке, сияющей, и смотреть на голубое небо, где облака, словно мягенькая кроватка для сна, - открыто и правдиво сказал я.
Мы были окружены невероятной красотой, так и хотелось передать все эмоции, которые возникли в незабываемом месте - на открытом полюшке!

Ребята пребывали в высокой степени приятного шока. И вдруг, Дима вскрикнул - Ого! Ничего себе, как тебе удалось такое место найти? - он будто передавал чувства других!
- Не знаю, как то само получилось! - смущённо ответил я.
- Ну ты даешь! Ладно, давайте уже скорее начнём, - проговорил убедительно Дима.
- Давайте-ка! - заговорили мы все вместе.
Мы долго трудились над этим, и время незаметно летело.
Промелькнул алый закат, как над Копром.
Солнышко нам вслед улыбнулось и уснуло.
Наступила ночь. Совушка пробудилась, издавая тихий, но слышимый звук.
Саранча по чуть-чуть затрещала. Тьма наступала вокруг. Казалось, мрак сольётся с природой! Тени пустились в восхитительный пляс.

- Ну что, все готовы? - нетерпеливо проговорил Дима.
- Да, так точно, товарищ капитан! - четко и синхронно вскрикнули мы.
- Тогда, начинаем! - с торжественностью промолвил Дима.

А я побежал навстречу девочкам. Мы все были готовы начать. Осталось только лишь их позвать. Перебежав через маленький лесок, я вышел на дорогу, и заметил небольшой и уютный автобус. Оглянувшись вокруг, я увидел дорожку, по которой приехал этот мини автобус. Из него спускались девчата, такие красивые, нарядные
- Боже мой, какие вы все..., - незакончив фразу, я вспомнил о том, что хотел им подарить.
Бескрайнее небо, мерцающие звёзды на нём, падающие вниз! Мы пришли туда через лесочек и, не доходя до конца, можно было увидеть приятное свечение, будто луна направляла нас туда, куда нам нужно!

- Мы пришли. Я давно еще знал про, это место! Мне рассказали о нём родные. Я здесь впервые узнал, что такое истинная красота. - искренне, чуть более откровенно заговорил я.

Их глаза расширились, будто только-только проснулись.

- Вау! Вот это да-а-а..., - эмоционально и восторженно заголосила Алена.
- Спасибо тебе за то, что ты показал нам это изумительное место! - искренне прошептала, в пол голоса Надя.
- Все же удивительно, что такое место, вообще, существует! - проговорила, осознавая и ухмыляясь, Алена.
- Ладно, пойдёмте дальше. - говаривал, слегка поторапливаясь, я.
- Это еще не всё? - удивлённо проговорила Лера.
- Нет! Это только лишь мой подарок. Все интересное - ждет нас впереди! - заинтриговав, ответил я.

Почти добравшись, мы смотрели на темные деревья. Удивительно, но они светились очень ярко, опрокинув свои тени пред нами. Весь лес был украшен сумраком, как в театре теней! Впечатления были восхитительными! Наконец, мы пришли. Мальчишки стояли с цветами в аккуратных и чистых смокингах. Каждый из них, включая меня, поздравил наших дорогих девочек. Они были этому настолько удивлены, что их очаровательные улыбки, не сходили ни на минуту, с их сказочного силуэта!

Сначала девчата глядели на открытое небо со звёздами. Затем их взор устремился на нарядных мальчишек. Однако, это было не все! Мы рассказали вам эти строки из произведения, которого мы написали -

- Пускай очарование останется на долго.
- Пускай улыбка не пропадёт с вашего лица.
- Но вспоминайте о празднике восьмого марта!
- И порой, если грустите, вспомните эти слова!

- Зима уходит и, не на шутку, злится!
- Весна лишь согревает лаской от лучей.
- А солнце лишь греет и златится,
- Как ночью, на природе, костер, прыгающих огнёй!

- Спасибо за ваши тёплые слова - шепнули нам в ответ на стихотворения.

В деревеньке Костлявое никто не умирал своей смертью — все уходили по обмену или просто терялись. Был человек, да весь вышел: кто в дверь, а кто из себя, — и обратного пути никто не сыскал. Так говорила старая Ненила, последняя знахарка, хранившая счёты с миром и с лесом.

Когда у семилетней Алёнки после укуса какой-то мошкары началась чёрная лихорадка, мать Алёнки — Серафима — в слезах приползла к ней на порог.

Ненила, не глядя на неё, долго толкла в ступе сухие коренья, пахнущие гнилью и полевым хвощом.

— Лес взял, — хрипло произнесла она. — Значит, надо отдать. Ему — Его.

— Что отдать? Всё отдам! — захлёбывалась Серафима.

— Не всё, — качнула головой старуха. — То, чем детская душа с миром связывается. Игрушку самую сердечную.

Мать принесла зайца, тряпичного, с одним глазом-пуговицей. Алёнка с ним не расставалась с колыбели.

— Нешто, — буркнула Ненила, щупая тряпку. — Давай.

На ущербной луне, когда тени были гуще тел, они пошли к старой ели на опушке, где земля никогда не оттаивала. Ненила положила зайца лицом вниз на мох, вылила рядом чашу молока с мёдом и прошептала заветное:

— Возьми твоё. Отдай наше.

Молоко не впиталось. Оно будто замерло, покрываясь матовой плёнкой. А заяц… весь обмяк, стал плоским и безжизненным, как шкурка. Серафима ахнула, хотела поднять его — Ненила костяной рукой перехватила её запястье.

— Трогать — всё прахом. Идём.

Наутро Алёнка была здорова. Жар спал, глаза прояснились. Она села на кровати, потянулась и спросила:

— Мам, а где зайчик?

— В лес ушёл, — поспешно, отводя глаза, ответила мать.

Алёнка не заплакала. Только кивнула, по-взрослому так, принимая. Да взгляд на долгую минуту стал пустым и глубоким.

Только с того дня она перестала быть прежней. Все детские шалости и капризы остались в прошлом. Теперь она часто садилась в самый дальний угол горницы, где из щели в полу тянуло сыростью, и подолгу молчала, глядя перед собой, внимательно слушала. А потом начала отвечать. Сначала кивками, потом — тихим шепотком.

Серафима, замирая от ужаса, спрашивала:

— С кем ты, Алёнушка?

— С другом, — отвечала девочка, не оборачиваясь, и снова погружалась в беззвучный диалог; её губы шевелились, будто разжёвывали тихие, липкие слова.

Днём Алёнка по избе бродила как неживая. По дому, что надо, делала, матери не перечила. Да только вид у неё был, как у игрушечного зайца — пустая шкурка. Оживала лишь, когда, отвернувшись ото всех, садилась в тёмный угол. Серафима пыталась прислушиваться, но ничего не могла разобрать из обрывков фраз. Неспокойно стало на сердце, страшно, невмоготу — обмен неравноценный вышел.

Как-то ночью проснулась Серафима от холода, словно в избе день нетоплено, а ведь сама перед сном в печь дрова подкладывала. Она встала, подошла к печи, прижала руки, потрогала горячие камни. Дышит печь, отдаёт тепло.

«Ничего не понимаю», — мелькнула мысль.

Решила Серафима Алёнку проведать, подошла к кровати, а она пуста, край одеяла пол накрывает. Материнское сердце словно в яму провалилось от страха. Кинулась вон из избы, первой мыслью было, что Алёнка в лес ушла, почему да отчего — сама не знала. Да когда бежала, увидела шевеление в дальнем углу избы. Алёнка сидела, как всегда, отвернувшись от мира, лицом к углу, и шептала — тихо так, вот если бы не тень, что по полу, словно кошка под ноги кинулась, Серафима сейчас бежала бы к лесу.

Она перевела дух и подошла к Алёнке, тронула её за плечо. Ледяное. Девочка повернула голову, взгляд был пустой, водянистый, невидящий.

— С кем ты? — Серафима задала всё тот же вопрос, лишь бы услышать её голос.

А Алёнка улыбнулась и вдруг ответила, да так просто:

— С другом. Он зайчика принёс, зовёт играть. Ему там одному скучно.

Утром Серафима первым делом побежала к Нениле. Старуха, выслушав, не удивилась. Она сидела на завалинке, и её лицо было похоже на высохшую землю.

— Обмен-то, видать, не кончился, — проскрипела она. — Лес взял игрушку — вещь. А дитя душой к вещи привязано было. Значит, часть души за ней потянулась. Щель осталась.

— Что делать-то? — в отчаянии спросила Серафима.

— Закрыть щель. Отдать что-то своё, кровное, чем с миром этим связана. Чтоб душу детки назад вытянуть. А то... — Ненила бросила взгляд в сторону леса, — а то друг в углу скоро из игры выходить начнёт. И за ручку в гости позовёт. Насовсем.

Мать поняла. Цена была названа. Чтобы вернуть дочь, ей предстояло отдать Лесу не вещь, а часть себя. Самую глубокую, самую болезненную связь с этим миром. Какую именно — Ненила не сказала. Это она должна была почувствовать сама. И время уже поджимало.

Долго думала Серафима, перебирала в памяти всё, чем жива. И поняла: самое сильное, самое живое в ней — это голос. Тот самый, которым она Алёнке в младенчестве пела, когда та засыпала, прижимая к себе тряпичного зайца. Та колыбельная была не просто песней — она была оберегом, нитью, связывающей мать и дочь крепче любой верёвки. Отдать голос, а был он у неё чистый, звонкий, — значит замолчать навек. Да что ради дитятки не сделаешь, иначе Алёнку не вернуть.

Она пришла к Нениле и сказала:

— Голос. Пусть забирают.

Старуха долго смотрела на неё, потом кивнула, будто другого и не ждала.

В ту же ночь, при свете той же ущербной луны, они пошли в лес. Ненила велела Серафиме снять с себя рубаху. Серафима разделась до пояса, стоя на ледяном ветру, и отдала рубаху старухе. Та накинула её на сук старой ели, чиркнула кресалом, и тонкая ткань вспыхнула, освещая чёрные стволы.

И тогда Ненила заговорила — не своим, а каким-то древним, скрипучим голосом, в котором слышались и треск сучьев, и вой ветра:

— Волос тонок,
Голос звонок,
Лес дремучий,
Холод жгучий.
Рот на замок,
Раз, два, молчок.

Рубаха догорела, пепел взвился и пропал в темноте. Серафима открыла рот, чтобы спросить, но из горла не вырвалось ни звука. Только тихий, сиплый выдох. Она попробовала заговорить снова — и поняла, что голоса больше нет. Она прижала руки к груди и заплакала.

В избу она вернулась немой.

Алёнка встретила её на пороге. Живая. Тёплая. С улыбкой. В первый раз за многие дни она подбежала к матери, обняла её, засмеялась. И Серафима, прижимая дочь к груди, плакала беззвучно — от счастья и от горя, слившихся в одно, неразделимое.

Дни потекли спокойно. Алёнка снова стала ребёнком — шумным, живым, настоящим. Она больше не сидела в углу, не шепталась с пустотой. И Серафима начала верить, что всё позади. Что цена заплачена сполна и мир больше не потребует ничего.

Но зло, однажды впущенное в дом, не уходит просто так. Оно коварно. Оно ждёт.

В ту ночь Серафима проснулась от тишины — такой вязкой, осязаемой, давящей. Она в испуге вскочила, кинулась к дочкиной кровати. Пусто.

Выбежала во двор. Лунный свет заливал поле, ведущее к лесу. И там, далеко, у самой кромки, белела знакомая фигурка в ночной рубашке. Алёнка шла к лесу. Шла не оборачиваясь, ровно и спокойно, как ходят только во сне — или за руку с тем, кого не видно.

Серафима рванула через поле. Ноги увязали в мёрзлой земле, холодный воздух рвал грудь, а она бежала, бежала, задыхаясь, падая, поднимаясь снова. И хотела крикнуть: «Алёнка, стой!» — но из горла вырывался только хрип. Голоса не было. Она отдала его, чтобы спасти дочь, а теперь дочь уходила в лес, и она не могла её окликнуть.

Алёнка дошла до самого края поля. Перед ней, в предрассветной мгле, засветился круг — мягкий, мутный, будто светляки выложили дорожку в чащу. Порог. Алёнка остановилась на миг, обернулась. Посмотрела на мать — далеко, в конце поля, на маленькую фигурку, застывшую в беспомощном крике, которого не слышно.

И шагнула.

Свет погас. Лес сомкнулся за ней, как вода над утопленницей.

Серафима упала в мёрзлую грязь. Она не слышала своего крика — только глухое совиное уханье и ветер над чёрным полем, с белёсыми комьями земли, на котором больше не было ничьих следов.

И долго ещё, говорят, в деревне Костлявое слышали по ночам над полем странный звук. Будто птица кричит. Будто мать зовёт. Только слов не разобрать. Только горе одно — чёрное, бессловесное, навсегда.

«- Не могу я с тобой играть, - сказал Лис. - Я не приручен.»
Маленький принц. А. Де Сент-Экзюпери


«— Не грусти, — сказала Алисa. — Рано или поздно все станет понятно, все станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева. Станет понятно, зачем все было нужно, потому что все будет правильно.»
Алиса в стране чудес. Л. Кэрролл


Раздался ржавый скрип и тяжелые ворота, не сдерживаемые более массивным засовом, широко распахнулись. Он ступил за территорию лагеря, в котором минуло 15 лет его жизни. Шумный лязг проводил его.
Солнце стояло в Зените. Он хотел как можно быстрее покинуть это ужасное место, но какая то необъяснимая сила держала его и заставляла повременить.
Чтобы как-то собраться с мыслями, он решил покурить. Отыскав место в тени у стен лагеря он закурил и закрыл глаза. [...]
Еле слышный шорох пронзил
его подсознание. Машинально открыв глаза и теперь уже сознательно воспринимая звук, он пытался определить откуда он доносится.
Только теперь, сосредоточившись на этом беспомощном, тихом шорохе, он заметил открытый вход в погреб, совсем недалеко от него. Он бросил едва прикуренную сигарету, уверенным шагом приблизился к подвалу и заглянул внутрь.
На холодном бетонном полу лежал совсем ослабевший лисёнок. Стены были высокие, лестницы не было. Даже человеку непросто было бы выбраться оттуда... «Как же ты сюда попал..?» Немедля он ловко спустился вниз. Вынув из рюкзака бутылку воды, он попытался напоить истощенного лисёнка. Тот был слаб и даже не сопротивлялся. Лисёнок пил. Неуклюже и разливая воду, но, все таки, пил.
Подумав, он достал из рюкзака колбасу, отломил маленький кусочек и положил перед носом лисёнка. Тот обнюхал предложенный ему провиант и мгновенно проглотил его. Сам того не ожидая, он усмехнулся. Он подхватил лисёнка и бережно положил его на асфальт, а затем и сам покинул мрачный погреб.
Он поднял лисёнка. Видимо, обретя чувство доверия к своему нежданному спасителю, лисёнок безмятежно покоился в его сильных руках. Он огляделся, ещё сам не понимая, что он ищет. Через дорогу виднелась лесополоса. Он пересёк трассу и бережно опустил лисёнка на траву. «Живи!» Почувствовав свободу, а вместе с ней и прилив сил, лисёнок устремился в сторону леса. Его почему то пронзила острая боль прощания и разочарования... Но чего он ждал от дикого зверя... Вдруг лисёнок остановился, развернулся и сел устремив свой взгляд ему прямо в глаза. Он ответил ему тем же прямым взглядом и теперь, когда они сказали друг другу всё, они оба развернулись и отправились в разные стороны своей новой жизни.

На самом краю деревни, что липла ущербным боком к лесу, стоял дом, посеревший от времени. Словно больной старик, с годами согнувшийся в три погибели, с щербатыми брёвнами-костями, изглоданными солнцем и ветрами, поедаемый древесными короедами.. В этой старой избе стены помнили всё. Трещина над печкой тихо вздыхала о голодном годе, что забрал с собой Ульяниных и Мишкиных родителей. Тёмное пятно у порога шептало про долгую болезнь деда. А тень, что ложилась от печки к самому центру горницы, при свете лампадки, — помнила всех, кто когда-либо жил в доме.

Ульяна знала это и с уважением относилась, старательно перешагивая через неё, словно не тень это вовсе, а что-то по-родственному дорогое и близкое. Поэтому, когда вечером, оставшись одна, она увидела на бревне четвёртую тень — кроме своей, кошкиной и спящего брата Мишки — она не закричала. Тень была чужая, мужская, сгорбленная. Восседала по центру лавки, где никто не сидел.

— Дедушка? — шёпотом спросила Ульяна, леденящими пальцами сжимая край стола. — Ты ли?

Тень медленно, с хрустом, повернула голову. Но не к ней. К белобрысому спящему Мишке. И подняла руку — длинную, тонкую, с неестественно согнутыми пальцами. Тень этой руки легла Мишке на лоб, скрючившись по-паучьи, и застыла, словно слушала.

Воздух в избе стал густым и сладким, как перед грозой. Ульяна поняла: это не дед. Это кто-то старше. Кого стены помнили, но люди забыли. И оно пришло не общаться. Слишком понятным был жест костлявой руки.

— Нет, — выдохнула Ульяна, и её голос прозвучал как щелчок. — Не тронь. Уходи.

Чур не я, чур не моя,
Чур не кровь моя, не плоть моя.
Сгинь в щель, где твоя постель,
В сыру землю, в гнилую кудель — зашептала Ульяна.

Тень замерла. Потом её «голова» медленно-медленно повернулась к Ульяне. И в углу, где не могло быть света от лампадки, чётко и ясно скривился беззубый, чёрный рот. А потом тень стала уменьшаться, смарщиваться, нашла узкую щель в углу за печкой и туда заползла, словно и не было её вовсе.

Утром Ульяна побежала к старой Агафье, вековушке, за советом, много та чего знала и ведала. А сама трясётся, рассказывает про тень, про руку, что Мишку за голову трогала.

Бабка Агафья слушает, щурится, потом вдруг спрашивает:

— А кто в том доме до вас жил — ведомо?

Ульяна мнётся:

— Дед мой. Матушка с батюшкой. А до них... не знаю.

— То-то и оно, — скрипит Агафья. — Дом тот старый. Его Силантий ставил, ещё при царе. И была у него семья: жена да малый сын. Захворал парнишка, жаром горел. А Силантий слыхал, что на болоте, в самой трясине, клюква есть — перезимовавшая, кровавая, от жара первая помощь. Пошёл он за ней. Да не вернулся. Засосало болото дурака. А сын, меж тем, выздоровел. Безо всякой клюквы. Так и остался Силантий там, на болоте, с клюквой в кулаке. Всё ждёт, что за ней придут.

— Чего ж ему надо? — шепчет Ульяна.

— А кто ж его знает, душа не упокоенная, дело не исполнившая. Забрать надо клюкву, тебе и идти, раз он к дому вашему дорогу нашёл, — безжалостно говорит Агафья. — Ту самую клюкву. Она там до сих пор, на том же месте, где его трясина взяла. Раз в год, на ущербную луну, показывается. Сегодня как раз такая ночь. Пойдёшь — может, отпустит. Не пойдёшь — сам за твоим Мишкой явится. Ему компания нужна. Он по сыну своему тоскует, а сын давно в земле. Вот и тянется к чужому.

Ульяна не стала ждать. Как стемнело, отсыпала горсть земли в холщовый мешочек, надела крест нательный и пошла.

Ночь стояла чёрная, хоть глаз выколи. Только над болотом луна светит по-особому — мёртвым, холодным светом. Ульяна шла по тропинке, что сужалась и пропадала, а ноги сами находили дорогу — словно кто-то вёл её, невидимый, между кочек и чёрной воды.

Ангел мой, пойдём со мной,
Ты впереди, я за тобой.
Ты — крылами, я — пятами,
Вражьи очи — слезами.
Аминь — шепчет Ульяна и идёт.

Болото дышало. Тяжело, влажно, со всхлипом. Где-то ухала птица, отрывисто, с хрипотцой, словно болотный страж вопрошал: «Кто? Кто?» Ульяна не оборачивалась. Сжимала в руке мешочек с землёй и крест, что жёг ладонь холодным огнём.

На самой середине болота, где чёрным, завистливым оком трясина смотрела вверх, а зелёная ряска колыхалась в такт её тяжёлому дыханию, увидела Ульяна клюкву. Пузатую, кровавую, горящую в лунном свете, будто уголья, мостилась она в аккурат на бородавчатых кочках, вокруг топи. А рядом — тень. Ту самую. Сгорбленную, с длинной рукой. Силантий ждал.

Ульяна шагнула вперёд, зачерпнула горсть земли, чтобы бросить её в трясину — и в тот же миг нога её ушла вниз, в ледяную, ненасытную жижу. Она рванулась, хотела ухватиться за кочку, замолотила руками по воздуху — и выпустила крест. Тот мелькнул в лунном свете и шлёпнулся в чёрную воду без всплеска.

Земля из-под порога — упала следом.

Ульяна барахталась, хваталась за гнилые корни, но трясина тянула, тянула, сосала её в свою чёрную утробу. Она успела увидеть, как Силантиева тень, не шевелясь, смотрит на неё пустыми провалами. Или ей показалось, что в провалах тех блеснуло что-то похожее на слезу?

Земля-мать, вода-сестра,
Отпусти моё тело, отпусти мою душу,
Не держи, не души,
К свету пусти, к небу пусти.
Чур, не трясина — перина,
Не вода — слеза,
Не смерть — роса.
Аминь.

Она не помнила, как выбралась. Может, выплюнуло болото её, нехотя, но отпустило сжалившись, Очнулась она уже на краю, в мокрой одежде, без креста, без земли, без клюквы. Еле живая до дому добрела — и рухнула на лавку без памяти.

Три дня она пролежала в жару, три ночи ей снилось одно и то же: чёрная вода, и брат Мишка, идущий по тропинке прямо к трясине. Она кричала во сне, но голос тонул в болотной тишине.

А на четвёртую ночь Мишка и правда ушёл.

Проснулась Ульяна от тишины — такой густой, что уши закладывало. Кинулась к его кровати — пусто. Дверь в сени открыта, на траве следы маленьких босых ног, и ведут они прямо к лесу, к болоту.

Она побежала. Без сил, без голоса, без креста. Она бежала по той же тропинке, что и три ночи назад. Хотела закричать, но горло раздирал лишь саднящий хрип, рвущийся изнутри. А впереди, в свете луны, мелькала белая Мишкина рубашонка. И рядом с ним — тень. Сгорбленная, длиннорукая. Не вела его, нет. Просто плыла рядом, беззвучно.

Мишка подошёл к самой трясине, остановился на миг, обернулся. Поднял маленькую ручонку и помахал Ульяне. А потом потянулся к ягодам клюквы, срывая и засовывая их в рот. Жадный болотный глаз качнул ряской — и Мишка, поскользнувшись, упал в чёрную воду.

Трясина всхлипнула и приняла.

Ульяна не помнила, как добежала. Бросилась следом, туда же, в ту же жижу, руками шарила, искала, звала без голоса — и ушла в воду с головой, не вынырнула.

А через неделю, на том самом месте, где сгинули они, вырос цветок. Белый-белый, как рубашка Мишкина, с зелёным, похожим на детский кулачок, початком. Белокрыльник болотный. И тянется тот цветок вверх, словно маленький кулачок за крыло ангела хватается.

И долго ешё люд из деревни боялся ходить на то болото. А белокрыльник цвёл каждую весну — белый, горький, словно молитва, что не успели прошептать.

Санкт-Петербург — город, где небо всегда чуть ниже, чем в других местах, и кажется, что его можно коснуться рукой. Здесь воздух пропитан влагой Невы и тихим шёпотом мостов, которые по ночам разводят крылья, будто большие металлические птицы.

Утро в Питере начинается не с солнца — оно приходит осторожно, сквозь серые облака, отражаясь в воде. Гранитные набережные хранят шаги поэтов, студентов, влюблённых и одиноких прохожих. Ветер гуляет по проспектам, играет с воротниками пальто и приносит с собой запах кофе из маленьких кофеен во дворах-колодцах.

Здесь время течёт иначе. Оно не спешит — оно разливается, как река. Трамвай медленно звенит на повороте, прохожие смотрят под ноги, будто боятся наступить на историю. А история здесь повсюду: в трещинах старой штукатурки, в позолоте шпилей, в отражениях дворцов в тёмной воде каналов.

Днём город строг и величествен. Он держит осанку, словно император на параде. Но к вечеру Питер становится мягче. Фонари зажигаются тёплым светом, и в их сиянии фасады домов будто оживают. Кто-то читает стихи на набережной, кто-то спешит на свидание, а кто-то просто стоит и смотрит, как медленно плывут облака.

Белые ночи — особое чудо. Тогда город не засыпает вовсе. Небо остаётся светлым, и кажется, что день просто забыл закончиться. Люди бродят до рассвета, разговаривают шёпотом, смеются тише обычного, будто боятся спугнуть эту прозрачную магию.

Питер — это не только здания и улицы. Это состояние души. Немного меланхолии, немного гордости, немного дождя и много глубины. Он может встретить холодом, но если примет — останется в сердце навсегда, как тихий звук шагов по мокрой мостовой.

­Обмен с путешественницей во времени ч.5
​
После не совсем удачного приземления я чувствовал лёгкую небольшую боль в голеностопном суставе левой ноги. Лёгкий ушиб, или растяжение.- "Все пройдет уже завтра!"- Утешал я себя простой надеждой всех путешественников и беглецов, а также похищенных.
Анна не наклоняясь, протянула мне руку, ее маленькая, жёсткая рука оказалась неожиданно сильной. Сухая кожа ладони была холодна, точно пластмассовая.
- У вас повреждение?- спросила она спокойно и тут же добавила,- Может вам нужна замена?
"Замена?" Я решил, что это некоторая помощь врача, что - то вроде небольшого осмотра, когда пожилой врач в накрахмаленном халате, с пергаментными руками, ледяными пальцами трогает ваш голеностоп, а потом выписывает примочку, да советует применять резиновый жгут в течении трёх дней.
Но Анна с сомнением отрицательно покачала головой:
-Если у вас серьезное повреждение, мы вас заменим...
-Как так, заменим? Я ведь единственный на свете такой, Аркадий, других поблизости нет.
- Ошибаетесь. Аркадиев, то есть вас, таких, как вы, у нас теперь много.
-Не понимаю, Анна, что за бред!
-Совсем не бред. Если вы сломаетесь, повреждение там какое или травма, даже и гибель, мы сделаем другого Аркадия, да ещё лучше прежнего...
-А как же тогда...- но я не стал продолжать, странная догадка тут пришла мне на ум.
-Ну так как же,- спросила Анна, - идти вы можете?
-Могу...
Я подчёркнуто бодро последовал за ней по усыпанной гравием дорожке. Где- то в ветвях одинокого вишневого дерева чирикали неугомонные воробьи.
"Надо бы поскорей выбираться отсюда, только вот как? На Анну, мне кажется, надежды мало!"
Подходя к зданию, прежде увиденному мной сверху, а сейчас имеющему вполне идиллический вид, я остановил Анну за плечо, отчего она вздрогнула, смахнув мою руку в сторону, точно севшего на ее курточку майского жука:
-Знаете, Аркадий, а вот этого, совсем не надо!
-То есть, Анна, я вовсе не о том...
- О чем же, вы думали Аркадий, сообщите мне скорее, я вся-внимание!
Стена дома в тот момент разверзлась и выпустила наружу ещё одну Анну, за ней ещё одну, следом вышел Пьер, на ходу он застегивал свой белоснежный комбинезон, поправляя ремень на поясе.
Все трое ушли и я продолжил.:
-Скажите мне, вы именно та Анна?
-Да, я- именно Анна- заявила моя спутница, совершив ударение на этом "Именно", но не совсем та.-
Она нетерпеливо повернулась к зданию, а затем ко мне и я бы не удивился, если бы она притопнула ногой.
-Идти можете?-Она покосилась на мою ногу и я заторопился следом, ругая себя за неосторожность при приземлении и превозмогая небольшую, но неприятную боль в ноге.
-Вы бы прежде хоть, предупредили меня Анна, прежде чем перемещать сюда...
Но она ничего на то не ответила, да я и не надеялся.
Мы вошли и я увидел возможно сотню Анн и столько же Пьеров. В огромном зале, занятом холодным белым светом они все были заняты неким делом, причем Пьеры перемещали тяжёлые предметы, Анны же, все как одна, в облегающих черных брючках и черных же, под кожу куртках, указывали, что делать и куда ставить. Иногда, в проходе между оборудованием, проезжал агрегат, выполнявший функцию погрузчика. Слышно было, как звучат обрывки команд и сдержанной речи.
В зале играла музыка, что- то незнакомое и похожее на классику.
-Стойте здесь!- Коротко приказала Анна и указала мне на кружок, обозначенный на полу, -Лицом, вот туда!- она ткнула пальчиком в сторону.- Я скоро вернусь.
-А как я узнаю, что это именно вы, здесь все Анны, да Пьеры.
-Не все. Теперь будут ещё и Аркадии. -Она ничуть не улыбнулась, я тоже.-Скоро вы научитесь нас отличать...
Анна ушла, я остался один, то есть не совсем один. Ко мне подходили что- то измеряли, светили в глаза таким же железным пальцем, что прежде был у Пьера.
Я опасался, что меня сгонит с указанного места погрузчик, или даже один из Перов со своим ящиком на плече. Одна из Анн, могла бы казалось, перехватить инициативу, увести меня с указанного мне места, но так не произошло.
Часов у меня с собой не было, но час в указанном месте я простоял. Только лишь, пробовал я ступить за край указанного круга, задавался треск сирены и я немедленно становился на место, здраво решив, что сигнал относится именно ко мне.
2.2026.

­Обмен с путешественницей во времени ч.4
​
Мы с Анной падали, кувыркались и летели в хрустально-холодном воздухе. Воздух казался ледяным на вкус, точно рано весной, в марте, но радости по этому случаю у меня не было.
Далеко внизу, прозрачным стеклом застыл летний день, время там понемногу склонялось к вечеру. Неясная мне сила настойчиво влекла нас с Анной вверх, в сторону, навстречу редкому облаку и белый пар осторожно расступился в стороны, уступая нам дорогу.
Анна летела впереди, она обернулась пару раз, я заметил тревогу в ее глазах.
Красноватый свет затопил черту запада и понемногу просачивался в город, зажигая занятые им улицы и скверы. С высоты птичьего полета было видно, как высотные здания растягивают под нами резиновую черноту тени.
Конечно мне не терпелось спросить:
"Подождите, Анна, объясните, что это значит? Я похищен вами?"
Анна молчала, ветер вихрем бился вокруг нас, разговор был невозможен. Стоило открыть рот и ветер пробовал проникнуть внутрь.
И все же, я был благодарен Анне, она спасда меня, подхватив на лету, когда я падал вниз, а крик застыл в моем горле.
За пределами города мы понемногу снизились. Голубь ударил меня в бок своим телом и полетел, теряя перья в сторону серым комком.
Анна обернулась ещё раз и указала рукой то место, куда нам приземлятся. Одноэтажное здание, вольготно расположилось в быстро сгущавшейся полумгле вечера, оно занимало обширную территорию, равную двум, или даже трем стадионам. Людей и животныхвидно не было, лишь несколько птиц, кажется голубей, поднялось в воздух при нашем приближении.
Анна развернула в сторону небольшой, размером с томик скучной прозы аппарат, за который она крепко держалась, мы стали снижаться. Дома пригорода, улицы и скверы побежали навстречу, я почучаствовал вкус лета, запах скошенной травы и всеобщего сонного покоя.
Инстинктивно опасаясь высоты и падения , я закрыл глаза и упал на поляну прямо под ноги Анны.
Мысль моя тут вернулась несколько вспять, я снова переживал обстоятельства моего недавнего побуждения.
Тогда, вдруг и разом десяток, а то и больше голосов заговорило, перебивая друг друга, множась эхом, хохоча и ссорясь в моей несчастной голове- "Ты жив? Ты здоров?- Ты счастлив?- Ты в одном поле с нами. - Мы дышим одним воздухом...- Кто ты?- Что делаешь здесь? Что будет завтра? -Ты счастлив? -Нет, скажи нам, ты счастлив?"
-Я счастлив. Не кричите. Хочу спать. Я устал! Прошу, отставьте меня! Дайте выспаться!- Отвечал я голосам.
"Может это кричит здешний бог? Это он хохочет на сто голосов?"
Я попытался отмахнуться от голосов, но оказалось, правая рука отказывается мне повиноваться.
Я открыл глаза и теперь видел, что
кто -то светит мне в лицо фонариком. Казалось свет истекает из длинного пальца, склонившейся ко мне и неразличимой мне фигуры.
Свет был бело- голубой. Я собрался с силами и оттолкнул палец, он был металлическим, холодным и гладким на ощупь. Склонившийся надо мной отпрянул и "Мое собственное я" казалось, вернулось ко мне окончательно. Я находился в просторной, светлой комнате, полной светом и ничем другим. Гостиница с Анной, август, сохнущие тополя, регулировщик с палочкой, все исчезло, не оставили в моем настоящем и следа. Может Анна пропала, переступив мою черту обморока?
Я оглянулся, свет в комнате истекал отовсюду- с потолка, стен, с пола. Окон и каких- то дверей я не заметил.
Кроме меня в комнате находился уже знакомый мне Пьер, оказалось, это он светил мне в лицо своим металлическим пальцем, но говорить одновременно десятком голосов, он явно не умел. Пьер молчал.
-Это вы, Пьер! Какая встреча!- Сказал я, но тот даже не улыбнулся в ответ, он сосредоточенно застегивал что - то на своем комбинезоне, бывшем ослепительно белого цвета. Возможно, он прятал в карман свой металлический палец, который я отталкивал.
"Видно, здесь практикуют стирку каждый день!"- думал я, оглядывая белый комбинезон Пьера и сказал, уже в слух дабы расшевелить застылость молчуна:
- Пьер, где Анна? Рассматривает наверно, все приобретенное?
Пьер молчал. С таким же успехом я мог разговаривать со стеной.
Пьер сворачивал свое присутствие у меня на глазах, собрался уйти, это я понял, по тому, что клапан комбинезона был закрыт, а взгляд, избегая меня упёрся в пустую стену. Ещё минута и тот готов был покинуть меня. Большая лысая голова блестела матово, равнодушно возвышаясь над стерильным комбинезоном.
Тут уж, я заторопился, подошёл к Пьеру, хватал его за руки, слова мои тороплись излиться прочь и следовали друг за другом, язык не успевал открывать им калитку, чтобы выпустить на волю. Все напрасно.
-Пьер, скажите, что случилось? Я похищен вами? У меня нет денег, Пьер. Сообщаю вам, выкуп за меня платить некому...
Кто же вы с Анной, черт вас побери?
Пьер был нем. Язык свой он видно отвинтил вместе с пальцем.
Пьер отвернулся от меня, осторожно отвёл в сторону мою руку, которая видно мешала ему и подошёл к стене. Затем просто, точно это было естественно, вошёл в саму стену и был поглощён ею без остатка. Минуту спустя и я подойдя к стене, прижавшись к ней боком и оказался выброшен в пространство.
Я падал вниз, около белой, блестящей на солнце стены, ногти мои тщетно царапали гладкую поверхность, кусочки ногтей отлетали прочь. А потом меня поймала Анна.
Анна появилась снизу, казалось от самой земли, бывшей слишком близко. Мы взлетели вверх и сверкающие стены охотно поплыли вниз.
2.2026.

­Обмен с путешественницей во времени ч.3
​
Дверь в картинную галерею Петрова - Серегина закрылась, и мы с Анной остались одни. Воздух был густо насыщен старой пылью и свежими, только сваренными щами. Одинокий луч, прорезав полумрак, смело заигрывал с пылинками роящимися в тяжёлом воздухе.
Я хотел было, пользуясь удобным случаем, так сказать, несколько приобнять Анну, как бы помогая ей сойти по скрипучей деревянной лестнице, но подаренная художником картина в том помешала. Бумага ее обертки готовилась выскользнуть из моих рук, я уже ожидал, что вот сейчас же, свёрток вырвется и весело поскачет вниз, по деревянным ступенькам, вспоминающим ещё может быть, нашествие Наполеона.
-Позвольте, я помогу вам- Анна просто протянула руку и я передал ей картину, а потом она пошла вниз по шаткому дереву, даже и не касаясь перил и безошибочно поддерживая равновесие. Попав в луч света из полуоткрытого окна ее волосы загорелись рыжим цветом. Я поспешил вслед за ней, скользя рукой по дубовым перилам.
На дворе продолжал свое неторопливое движение товарищ август, воробьи что -то сообщали своим безумным подругам, малышня голосила в песочнице.
Выйдя на свет, я прищурился, рассматривая прическу Анны, пытаясь разобраться с ее ускользнувшим от моего внимания цветом, но все не мог сосредоточится, что- то мешало сфокусировать мне взгляд, то ли это был яркий свет, или непонятно от чего возникшая усталость. Голова моя немного кружилась, будто сон готов был взять надо мной свое шефство. Я отогнал нахально налетевший сон и мы с Анной прошли молча несколько довольно мрачных дворов, а затем вышли на улицу, где древние тополя обильно роняли рано высохшую листву. Анна шла впереди,
сухие листья шуршали под нашими ногами.
- Далеко идти еще?- Спросил я, но Анна лишь отрицательно махнула свободной рукой, ее каблучки скребли неровный асфальт.
Теперь, мне казалось, свет проходит сквозь саму Анну, точно она была часть странного витража, составленного из темно- красного и бежевого стекла. Анна шла впереди, указывая мне дорогу, а когда мы переходили улицу, грузовой автомобиль, едва ее не сбил. Отвратительно скрипнули тормоза, тишина настигла нас и остановилась, отвердев стеклом. Водитель, как мне казалось, был либо пьян, либо совершенно слеп.
Раздался настойчивый свисток, перед нами возник регулировщик.
-Гражданин, почему нарушаем? Торопимся? Куда торопимся?
Мы молчали оба, я не знал, что и сказать. Тем временем,
Анна, обернулась к настигшему нас регулировщику и не торопясь, провела левой, свободной от картины рукой у самых его глаз, отчего тот, вздохнув и как бы проснувшись, заспешил обратно на свой пост, важно помахивая при том регулировочным жезлом.
Я сделал вид, что ничего сейчас не произошло, но решил, что разберусь в этом позже, например, на следующей неделе. "Во всяком случае",- думал я - "как нибудь, расспрошу Анну подробнее, но позже, а не теперь!" И еще думал я-
"Может же Анна быть медиумом? Конечно может! Кто ей в том мешает?" Последнее предположение правда, несколько тревожило мое воображение.
Мы снова углубились в мешанину старых, дряхлых дворов. Покидая улицу, я оглянулся , ища взглядом регулировщика, но тот и не смотрел нам в след, совсем забыл он о нашем существовании в этом городе т вообще, где- либо.
Наконец дворы расступились перед нами и мы подошли к серому, точно он был мышь, трехэтажному зданию. Я тщетно искал на нем хоть что то, хоть номер, или вывеску с названием и в конце концов решил, что вывеска гостиницы теперь находится в ремонте.
-Хорошая эта гостиница?- Спросил я Анну, чтобы спросить хоть что - нибудь, она, не ответив, уже открыла входную дверь и вошла внутрь гостиницы, постучав каблучками там по полу, следом и я открыл ту же дверь, тьма поглотила меня, так что, некоторое время, я совсем ничего не видел.
-"Что за темень такая у вас тут?"- Одинокая моя мысль возникла и потеряла себя. Вдруг свет осторожно затеплился впереди и нехотя осветил все: холл, двух человек за стойкой у стены, лестницу наверх, чахлую пальму в кадушке у окна и картину "Утро в сосновом лесу" на темной, закопченой стене.
-Нам на третий этаж- заявила Анна, поднимаясь наверх и добавила, заметив, что я нерешительно стал у пальмы:
- "Аркадий, что же вы там стоите, или ослепли? Идёмте!"
Я поднимался наверх, иногда казалось мне, ступени прямо висят в воздухе, ничто не держит их, отчего, хотелось проверить прочность, топнув как следует ногой.
Наконец, вышли мы на третий этаж, в конце коридора светило одинокое, как погасшая надежда окно, напомнив об оставленном дне. По коридору шел сам Пьер, в пижаме и шлепанцах на голую ногу, в руке его скрипел, покачиваясь пустой железный чайник.
-Ну, что же вы, Аркадий?- Анна открыла ключом дверь номера и стояла теперь, ожидая меня.
-Входите, же...
-Вы, не съедите меня, Анна. Я очень хочу вернуться к своим ученикам. Скоро первое сентября, Анна...
-Обещаю, не съем!
Я вошёл, дверь закрылась сама, будто только ждала меня
-Я не питаюсь Аркадиями...-продолжила Анна, ни капли не улыбаясь.
-Чем же вы питаетесь? Картинами и ботинками? Или надеждами бедных художников?
Она молчала, распаковывая мою картину и поднося затем ее к свету тусклого окна.
-Электричеством!- почти шепнула она, едва слышно, да так, что я засомневался, слышал ли, или мне лишь показалось.
Все слова мои готовые и не готовые прозвучать, застряли у меня в горле.
Анна потрогала пальцем тяжёлые мазки живописи Петрова-Серегина. Млечный путь над Красной площадью в последний раз уколол мой взгляд.
-Это вам, Анна, от меня... -Я провел ладонью по лицу, отгоняя вязко нахлынувшую дурноту.
-Прекрасно... ну, просто прекрасно! Как же вы люди, пишете необычно! И все -то у вас такое странное, новое, необычное, не то что у нас... -она обернулась ко мне от окна, осторожно поставила картину к стене и тут я окончательно потерял сознание.
2.2026.

Излив душу, для своей же пользы умаляй свои заслуги. Эта парадоксальная, на первый взгляд, мысль, подобно тонкой нитью, пронизывает полотно человеческой мудрости, отзываясь эхом в трудах философов, писателей и просто людей, познавших глубины жизни. Позволить себе открыться, поделиться сокровенным, выпустить на волю свои страхи, сомнения и радости – это уже само по себе акт исцеления. В момент, когда слова обретают форму, когда мысли, блуждавшие в лабиринтах сознания, выносятся на свет, происходит их кристаллизация, обретение ясности. Это как выпустить пар из котла, чтобы предотвратить его разрушение. Однако, когда мы начинаем, по сути, выставлять на всеобщее обозрение свои достижения, свои победы, пусть даже опосредованно, через исповедь, появляется соблазн приукрасить, преувеличить, возвыситься. И именно здесь кроется подвох.

Умаление собственных заслуг после излива души – это не акт ложной скромности, а тонкое искусство самосохранения и зрелости. Когда мы делимся своими переживаниями, мы открываем уязвимые места, обнажаем свою суть. И в этот момент, если мы тут же начинаем подчеркивать свою исключительность, свои победы, мы рискуем вызвать не сочувствие или понимание, а зависть, осуждение или, что еще хуже, нарциссическое самолюбование, которое иссушает душу. Умаление же, напротив, создает пространство для принятия, для эмпатии. Оно подобно тому, как опытный садовник, ухаживая за редким цветком, не хвастается его красотой, а бережно его укрывает, лелеет, делая все, чтобы он продолжал цвести, не привлекая излишнего внимания, способного его погубить.

В умалении есть глубокая сила. Оно позволяет сохранить внутренний стержень, не дать внешнему миру исказить наше представление о себе. Человек, который не боится признать свои несовершенства, свои ошибки, свои скромные успехи, обладает истинной внутренней свободой. Ему не нужны аплодисменты, ему не нужно подтверждение извне. Его самооценка не зависит от мнения окружающих. А такие люди, как правило, обладают более глубокими и прочными связями с другими, потому что их искренность и отсутствие хвастовства располагают к себе. Они становятся магнитом для тех, кто ищет подлинности, а не масок.

Более того, умаление заслуг после излива души – это своего рода страховка от самообмана. Когда мы открываемся, мы можем быть под влиянием сильных эмоций, которые искажают наше восприятие. Сохраняя скромность относительно своих достижений, мы позволяем себе трезво взглянуть на реальность, не вознося себя на пьедестал, с которого потом будет больно падать. Это как художник, который после завершения масштабного полотна оставляет его на время в темной комнате, чтобы, вернувшись к нему со свежим взглядом, увидеть все недочеты и достоинства без флера эйфории. Такая практика позволяет нам расти, учиться и продолжать свой путь с более ясным пониманием себя и мира.

Прошел месяц. Месяц моей личной восстановительной терапии, основой которой стали работа, спортзал и категорический запрет на просмотр социальных сетей Дмитрия. Я почти гордилась собой. Почти.

В то утро я снова опаздывала. Но теперь — на важную встречу, от которой зависел контракт. Выскочив из подъезда, я замерла. У подъезда стояло знакомое такси. Руслан курил, облокотившись на капот, и смотрел куда-то вверх, то ли любовался небом, то ли силился определить, где живёт сильная женщина, коей я себя считала.

— Долго ты, — сказал он, увидев меня. — Я уже третью сигарету докуриваю. Садись, Вера. Я как почувствовал, что ты опять опаздываешь.

— Ты... Вы... — растерялась я. — Как вы здесь оказались?

— Карма, — усмехнулся он, открывая передо мной дверь. — Или судьба. Как хочешь назови. Тут не слово важно. Просто был рядом и накатило. Думаю, дай рискну, и смотри, мысли материальны, Вер.

Я села в машину, мысленно чертыхнувшись. Я так долго работала над тем, чтобы забыть историю с Дмитрием, внушая себе: «Ты, Вер, не первая и не последняя, обманывают и более чудесных женщин» — и вот теперь точно не хотела, чтобы бередили мою рану, когда она только-только начала затягиваться. Но я действительно опаздывала, поэтому заняла пассажирское сиденье и сразу заметила на торпедо две шоколадки «Алёнка». Одну надкусанную, вторую — целую.

— Прогресс, — кивнула я на шоколад. — Уже две.

— Первая — чтобы жизнь сладкой казалась, — Руслан ловко вырулил со двора. — Вторая — запасная. Для тебя, если захочешь.

Я промолчала, но почему-то улыбнулась.

— Куда едем? — спросил он.

— На проспект Мира. Бизнес-центр. У меня там переговоры.

— Ого, — присвистнул Руслан. — Деловая. А я думал, ты только за мужчинами по вокзалам бегаешь.

«Ну, началось», — мысленно зашипела я. Но вслух:

— Было дело. Исправилась.

Он хмыкнул, но ничего больше не сказал. Мы ехали молча, и это молчание было каким-то другим. Не напряжённым, не неловким. Спокойным.

— Слушай, Вера, — вдруг сказал Руслан, когда мы остановились на светофоре. — А давай я тебя сегодня вечером заберу? После твоих переговоров. Только честно: не по работе. Просто так. Сходим куда-нибудь. В кафе. Или в парк. Я знаю одно место, там шашлык делают — пальчики оближешь.

Я посмотрела на него. Обычный таксист. Уставшие глаза, седина в усах, вязаная кофта под курткой. И вдруг я поняла, что этот человек видел меня в самый мой дурацкий, унизительный момент. Видел и не отвернулся. Даже шоколадку дал.

— А ты, Руслан, всегда так быстро знакомишься с пассажирками? — спросила я с вызовом.

— С пассажирками — нет, — серьёзно ответил он. — С тобой — да. Потому что ты, Вера, — особенная. Ты даже когда проигрываешь, умудряешься выиграть. Другая бы разревелась или осыпала бы весь род мужской оскорблениями, мол, козлы и всё такое. А ты с достоинством, да ещё и жалобу в диспетчерскую. Я зауважал.

— Это был не мой лучший день, — вздохнула я.

— А мне показалось — лучший, — он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то тёплое. — Потому что ты в нём себе не изменила. Так что договорились? Вечером?

Я выдохнула.

— Договорились. В семь. Если не провалю переговоры.

— Ты не провалишь, — уверенно сказал Руслан. — Ты из тех, кто до последнего идёт. Я же вижу.

Вечером он ждал меня у бизнес-центра. Стоял возле машины с букетом поздних астр — смешных, разноцветных, совсем не гламурных.

— Не знал, какие ты любишь, — признался он. — А эти мне показались похожими на тебя. Яркие. Живые. Не тепличные.

Мы поехали в то самое место с шашлыком. Оно оказалось обычной придорожной шашлычной, но мясо там было и правда невероятным. Руслан рассказывал о себе: о бывшей жене, которая не выдержала его ночных смен, о взрослом сыне, который учится в другом городе, о том, как он пятнадцать лет за баранкой и до сих пор не разлюбил дорогу.

— Ты не думай, я не всегда такой циник, — говорил он, наливая мне чай из огромного заварника. — Просто жизнь научила. Когда каждый день видишь людей — кто-то спешит на свидание, кто-то — на похороны, кто-то врёт по телефону, кто-то плачет — поневоле насмотришься.

— А чему тебя жизнь научила? — спросила я.

Руслан задумался.

— Что самое главное — это не врать самому себе. И вовремя выключать двигатель. Останавливаться и смотреть по сторонам. Опять же, слушать уметь. Мы ведь как: только вид делаем, что слушаем, а сами о своём. На лице, в лучшем случае, дежурная улыбка, словно маска, как у сварщика, видела такие? А под неё ни одна искра не попадает. Кому-то хорошо, спокойнее, а кого-то ранит. Раз не выслушали, другой — и вот уже желание говорить пропадает.

Он смотрел на меня, и я вдруг поймала себя на мысли, что мне с ним легко. Не нужно притворяться, казаться умнее, красивее, успешнее. Можно просто быть Верой, которая иногда опаздывает, иногда проигрывает, но всегда встаёт и идёт дальше.

— А ты, Вера, — спросил он осторожно, — ты уже отошла от того... ну, с вокзала?

— Отошла, — кивнула я. — Оказалось, что ревность — это не про любовь. Это про страх. А когда перестаёшь бояться — становится легко.

— Это ты точно подметила, — усмехнулся Руслан. — Я вот свою бывшую уже не ревную. Только злюсь иногда. На себя. Что не заметил раньше.

— Зато теперь замечаешь, — сказала я. — Вон, даже шоколадку для меня держишь.

— Держу, — согласился он. — И не только шоколадку.

Мы сидели в этой придорожной шашлычной до закрытия. Говорили о всякой ерунде и о важном. А когда он вёз меня домой, я поймала себя на том, что не хочу, чтобы эта поездка заканчивалась.

— Руслан, — сказала я, когда мы остановились у моего подъезда. — А хочешь... завтра утром я тебя кофе напою? У меня дома. Перед сменой.

Он удивлённо поднял бровь.

— Вера, ты же меня совсем не знаешь. Вдруг я маньяк?

— А вдруг я маньячка? — парировала я. — Помнишь, как я тогда в машину к незнакомцу прыгнула?

— Помню, — засмеялся Руслан. — И до сих пор под впечатлением.

Он помолчал, глядя на меня, и в его глазах снова появилась та тёплая искра.

— Знаешь, Вера, — сказал он тихо. — Я пятнадцать лет таксую. Перевёз тысячи людей. Но только одна пассажирка вот так — ворвалась в мою жизнь и перевернула всё. Ты.

— Я же говорила, — я улыбнулась. — Судьба благоволит решительным женщинам.

Он наклонился и поцеловал меня. Пахло от него табаком, шашлыком и ещё чем-то родным. И я поняла: никакой это не циник. Просто человек, который давно не останавливался, чтобы почувствовать жизнь.

— Завтра в семь утра, — сказал он, отстраняясь. — Жди. Я буду с шоколадкой.

— А без шоколадки нельзя? — спросила я, выходя из машины.

— Нельзя, — крикнул он вдогонку. — У нас теперь традиция.

Я шла к подъезду и чувствовала его взгляд. На душе было легко и немного страшно. Потому что это было новое. Настоящее. Без вокзалов и ревности. И без необходимости быть решительной — можно было просто идти, чувствуя, что за спиной есть тот, кто умеет слушать и ждать. С кем я могу быть обычной женщиной. Собой.

Все болезни, за исключением механических повреждений, происходят от упадка духа.
Парацельс, швейцарский алхимик, врач, естествоиспытатель, натурфилософ эпохи Возрождения

Что является величайшей ложью всех времён и народов? Задумайтесь, посмотрите в сумрачную глубь бездны. Самоидентификация себя с тем, кем ты на самом деле не являешься, с тем, что создано с одной целью: поработить и извратить твою настоящую природу, естественную сущность, отобрать ПРАВА на то, что принадлежит исконно. Я говорю про ярмо, бирку, учётный номер, которое называется ЧЕЛОВЕК. Принимая навязанную роль, как должное, мы уходим от изначальной сути, от ДУХА, того, кем являемся. Зачем же была проведена эта афера? Ответы очевидны для тех, кто сбросил рабские оковы человеческого СОЗНАНИЯ, равно как и цепи религиозности и социальности. Механизм построения системы угнетения образует АРХИТЕКТУРУ РЕАЛЬНОСТИ, вернее РЕАЛЬНОСТЕЙ, как действующую программу, включающую объединение всех СОЗНАНИЙ людей в одну нейросеть, через неё посылаются навязанные мысли, которые люди ошибочно принимают за собственные, в биологическое тело внедрены вирусные схемы, генерирующие эмоции, являющиеся чем-то вроде булавки, которую колдун втыкает в куклу вуду. Далее идут религиозные установки, создающие жёсткую иерархию, провозглашающие ролевые модели: Бог (верх), человек (низ), чувство вины ( грехопадение), собсвенную неполноценность перед ВНЕШНИМИ СИЛАМИ и необходимость покаяния либо же увлекают энергию масс в другие созданные ПСЕВДОРЕАЛЬНОСТИ (культы, религиозные церемонии, дуальные ловушки Рая и Ада). Ещё большую опасность представляет социальность. Басни про зарождение человечества с позиций дарвинизма не выдерживают критики и осыпаются, подобно руинам древних храмов. Мало-мальски сведущему исследователю понятно, что предшествующие цивилизации обладали неимоверно большими знаниями, чем их убогие потомки, мнящие технопрогресс благом и порабощённые его демонами. Создание государств НИКОГДА не было пользой для человечества, расслоение на богатых и бедных неизбежно при наличии ИЕРАРХИИ, а она следствие власти, как и войны. Любая социальная роль подразумевает отход от сущности ДУХА, но это ещё одна из клеток в тюрьме под названием ЧЕЛОВЕК., как и распределение по половому признаку, что является в высшей мере извращением. ДУХ не содержит ни мужской ни женской природы, данное разделение создано с целью расколоть целостность ДУХА. Тем, кто интересуется вопросами СОЗНАНИЯ известно, что если люди ( животные, птицы, насекомые) объединены в группу, то они обладают тем, что можно назвать ОБЩИМ СОЗНАНИЕМ, каковое преобладает над индивидуальным с целью подчинить единицу и поставить её на службу группе. Именно поэтому все диктатуры провозглашают коллективизм, как удобную форму манипуляции толпой.Остановлюсь и на том, что называется сновидением. Во снах СОЗНАНИЕ человека массированно насыщается алгоритмами, проецирующими его дальнейшее поведение, вызывающие дофаминово-кортизоловые реакции и моделирующими восприятие. Все мантические системы ( руны, карты Таро и т.д.) основаны на считывании механизма ПСЕВДОРЕАЛЬНОСТИ, в которой мы с вами существуем, называемой так же сансара или Колесо Богов с пыточно- истязательным инструментом кармы. Адам-Кадмон состоящий из сфирот напоминает мне плакат изображающий схему разделки мясной туши на рынке и эта туша - мы с вами. Приняв на себя позорное клеймо ЧЕЛОВЕК, ДУХ сталкивается с тем, что социум навязывает ему кучу метастаз, паразитирующих на здоровом теле - ДОЛГ, АДЕКВАТНОСТЬ, ПАТРИОТИЗМ, ЛОЯЛЬНОСТЬ, МУЖЕСТВЕННОСТЬ (ЖЕНСТВЕННОСТЬ), согласие со своим СОЦИАЛЬНЫМ СТАТУСОМ и так далее. Несогласные уничтожаются и объявляются безумцами. Поскольку человек видит мир через кривые стёкла НАВЯЗАННОГО СОЗНАНИЯ, то и выводы о нём соответствующие. Не осознав себя снова ДУХОМ, не избавившись от человеческой природы, как от болезни, он НИКОГДА не увидит своё истинное лицо, как и уродливые лики тех, кого считает богами.
АРХИТЕКТУРА РЕАЛЬНОСТИ построена так, что абсолютно все действия в ней, ведущие к просветлению неизбежно обречены на провал, пока играть по её правилам.
Тем немногим, кто ещё способен услышать я предлагаю отделить собственый ДУХ от всего, что им не является и бросить вызов паразитам захватившим и поправшим основы ЕСТЕСТВЕННОСТИ. Следуйте СОБСТВЕННОЙ РЕАЛЬНОСТИ, это действенный способ разрушить РЕАЛЬНОСТЬ НАВЯЗАННУЮ. Каждая микротрещина на КРИВОМ ЗЕРКАЛЕ значима, оно неизбежно разобьётся. Моей целью не является создания учения, секты или чего-либо подобного ибо это неизбежно станет частью СИСТЕМЫ ПСЕВДОРЕАЛЬНОСТИ. Познайте свой ДУХ, он ключи от всех замков, в нём ответы на все вопросы. Он и есть ”ребис” - философский камень алхимиков.
Да пребудет с вами ИЗНАЧАЛЬНЫЙ СВЕТ.

Грею уже 8 лет. По меркам собачьего возраста это уже вполне зрелый солидный песель. Я все еще по инерции требую от него безпрекословного подчинения и послушания, забывая, что собаки во многом похожи на людей, если они с этими людьми проживают к тому же бок о бок. Как говорится: с кем поведешься , от того и наберешься.
Набраться у Грея было от кого, поэтому получите- распишитесь.
Поведение собаки претерпевает апгрейд. Интересы меняются с возрастом. Все как у людей. Если раньше важна была социальная активность- новые знакомства, тусовки, игрища и прочие забавы., то перейдя некий возрастной рубеж, песель приобрел и некие другие привычки. Мнение окружающих, и в особенности мнение хозяйки, уже не имеет значения. Прошли те времена, когда всем и каждому надо было что - то доказывать и пытаться понравиться, соответствуя стандартам толпы. Можно не спеша выйти на прогулку, игнорируя натянутый поводок и всем видом демонстрируя, что у каждого свой личный особый путь по жизни,  а не вместе с толпой, пускай хотя бы во время прогулки. Можно задумчиво сесть на перекрестке, там лучше обзор. И не спеша наблюдать за пробегающими мимо спортсменами, проносяшимися мимо разносчиками еды , велосипедистами и мало ли кого занесет в лесную чащу. Уже можно не доказывать хозяйке свою преданность, остервенело лая на все, что движется со скоростью быстрее черепахи и может быть угрозой для хозяина. Опять же перекресток  наиболее удачное место для возможной всречи с закадычными друзьями. Друзей у Грея немного, впрочем , как и у самой хозяйки. Грей в этом вопросе солидарен с ней , живя по принципам  : Лучше меньше, да лучше. , Старый друг лучше новых двух. От добра добра не ищут и пр.
Норд, Тимошка и Федос доказали свою верность за долгие годы прогулок. Остальные не оправдали доверия. Правда в последнее время Грей вспомнил и о других друзьях юности, отправленных в разряд недругов ,  посмевших ранее претендовать на роль альфа самца наравне с ним. Недавняя встреча с пуделем  Яшей стала  снова интересной, старые разногласия были забыты и Грей мило пообщался с другом детства, вспомнив молодые годы.
Характер формируется и  закаляется годами, приобретая индивидуальеые черты и особенности.
Грей в этом смысле не исключение. Выход из дома непременно сопровожается громким лаем,  даже при отсутсвии потенциальных  обьектов для лая. Я понимаю его. Хочется заявить о себе всему миру во всеуслышание громко и твердо: Собака я или тварь дрожащая. Не каждый человек способен понять Достоевского, но язык гения может быть понят даже простой скромной собакой.
Если утром Грей спокойно бежит по знакомому маршруту в лес, то вечером  уже с явной неохотой передвигает лапы в направлении леса.  Стремление к разнообразию, новизне, поиск новых путей, а значит и новых запахов, что может быть прекраснее. Мир так огромен, в нем столько неизведанных уголков , ароматов, разве можно замыкаться в одном пространстве, лишая себя возможности новых открытий . Если все же маршрут вечером пролегает в лесную локацию Грей старается скрасить прогулку общением со стариной Нордом. Независимо от планов Норда  на вечер , любящего на уик- энд вывезти хозяев на дачу, Грей преданно ждет  верного друга. Зайдя в лес, он сразу устремляется в направлении жилища Норда. Если попытки потащить хозяйку в нужном направлении не увенчиваются  успехом- ей  пока еще удается перетянуть поводок в свою сторону, то Грей упорно садится на дорогу и пристально,  неотрывно смотрит в сторону возможного появления старого друга или в крайнем случае позволяет выгулять себя по одной дорожке, с которой хорошо просматривается появление друга. Но прогулка в одиночестве не приносит большой радости, поэтому бывает непродолжительной и малорадостной. Сколько невысказанного таится в его глазах , как хочется просто поболтать , рассказать о своих переживаниях и поделиться новыми мыслями. Собачий язык так красноречив и искренен, понять бы ...остается только догадываться,  о чем видит сны Грей,  когда он иногда всхлипывает и вздыхает во сне, а быть может  и не каждый человек  способен на такую глубину чувств и Любви...