Город гасит огни, растворяется в дымке ночной,
Я шагаю вперёд, за своей самой главной мечтой,
Ветер шепчет: мне стой,
подожди не спеши,
И дорога зовёт, словно яркая в небе звезда.

Припев
Пусть летят километры,
Пропадают бесследно года,
Я найду этот свет,
что горит для меня.
Даже если шторма,
даже если дожди и туман —
Я не сдамся, я знаю: впереди меня ждёт океан.

Старый плеер поёт,
про забытые кем-то мечты,
Но я верю, что где-то,
есть красивое место.
Где мы счастливы будем,
Где касается вечер,
Каждый шаг — это слово,
Каждый миг - это встреча.

Припев
Пусть летят километры,
Пропадают бесследно года,
Я найду этот свет,
что горит для меня.
Даже если шторма,
даже если дожди и туман —
Я не сдамся, я знаю: впереди меня ждёт океан.

Не бывает путей,
без ветров или встречь,
Я найду этот свет,
Что горит для меня.

Припев
Пусть летят километры,
Пропадают бесследно года,
Я найду этот свет,
что горит для меня.
Даже если шторма,
даже если дожди и туман —
Я не сдамся, я знаю: впереди меня ждёт океан.

В далёкой долине, зажатой между крутыми холмами, стояла огромная каменная фигура. Местные называли её Старым Великаном. Никто не знал, кто и когда его высек: бороздам на камне было столько лет, что их почти стёр ветер, а трещины напоминали морщины на лице древнего старца.

Говорили, что Великан когда-то был живым. Будто бы в незапамятные времена он охранял долину от злых духов и бурь, шагал по горам и одним движением руки мог отвести лавину. Но однажды он совершил ошибку: пожалел злого колдуна, который притворялся слабым путником. Колдун отплатил ему проклятием — навек обратил в камень, но оставил в груди Великана искру его прежней силы. И теперь, если кто-то с чистым сердцем попросит о помощи, Великан может тихо шевельнуть пальцем — и беда отступит.

В деревне у подножия холмов жил мальчик по имени Тимоша. Он был любопытным и упрямым, вечно лез туда, куда не велели: в тёмные овраги, на скользкие склоны, к самому подножию Великана. Взрослые вздыхали и говорили: «Не тревожь старину, он только с виду добрый». Но Тимоше хотелось разгадать тайну: правда ли, что камень живой?

Однажды случилась беда: ночью поднялся ураган, какой в этих краях не видели много лет. Ветер выл, как стая волков, деревья гнулись до земли, а в горах зарождался оползень, который мог накрыть деревню. Тимоша проснулся от грохота и выбежал на улицу. Люди метались, пытались укрыться, а он вдруг вспомнил рассказы про Великана.

— Если он и правда хранит нас, — прошептал Тимоша, — сейчас самое время помочь!

Он бросился к каменной фигуре, не чувствуя ни страха, ни холода. Ветер хлестал его по щекам, срывал капюшон, но мальчик упрямо карабкался вверх по грубым выступам, пока не оказался прямо перед лицом Великана. Камень был ледяным, а глаза — пустыми впадинами, затянутыми мхом.

— Пожалуйста, помоги! — крикнул Тимоша, перекрывая вой ветра. — Не дай оползню дойти до деревни! Я знаю, ты слышишь! Ты ведь не просто камень!

И вдруг… Великан шевельнулся.

Это было едва заметное движение — будто лёгкая дрожь пробежала по его каменным плечам. А потом из груди Великана вырвался тихий гул, похожий на низкий голос земли. Ветер на мгновение стих, и в этой короткой тишине Тимоша услышал что-то вроде вздоха.

А затем Великан сделал шаг.

Он не пошёл, как человек, — он словно перетек, сдвинулся всей своей громадой, закрыв собой путь оползню. Каменные руки поднялись и встали стеной. Грязь и камни ударились о него и рассыпались, теряя силу. Оползень захлебнулся, не дойдя до деревни.

Когда утро наконец наступило, люди вышли из укрытий и увидели: у подножия Великана лежала груда камней и глины, а сам он снова застыл в прежней позе. Только теперь в его плечах была новая трещина, будто от напряжения, а на груди, там, где, по легенде, жила искра, блестел свежий скол — как шрам.

Тимоша стоял рядом, дрожа от холода и пережитого страха, но с гордо поднятой головой. Старейшина деревни подошёл к нему, положил руку на плечо и сказал:

— Ты разбудил его. И он ответил.

С тех пор в деревне стали относиться к Старому Великану не как к камню, а как к стражу. Дети больше не кидали в него камешки, а взрослые приносили к его подножию маленькие дары — хлеб, цветы, тёплые лоскуты на зиму, будто он мог их почувствовать.

А Тимоша знал: тайна Великана не в том, что он каменный или живой. Она в том, что вера и доброе сердце могут пробудить даже то, что кажется навсегда застывшим.

Если хочешь, могу сделать продолжение — например, про то, как кто-то пытается использовать силу Великана в корыстных целях, или про другого героя, который не верит в легенду. Или могу придумать к рассказу название — вот несколько вариантов:

Лёва терпеть не мог скучных летних каникул. Деревня, тишина, никаких друзей — только бабушка, огород и бесконечные «помоги-принеси». Но в тот день всё изменилось.

Он бродил по берегу, пиная камешки, когда взгляд зацепился за что-то блестящее в песке. Лёва наклонился и вытащил маленькую медную пластинку с выцветшими буквами. На ней было выгравировано: «Свет хранит путь. Ищи там, где море шепчет». Ниже — странная стрелка, будто указывающая на старый маяк на краю утёса.

Маяк давно не работал. Его серые стены покрылись трещинами, а железная дверь была заперта на тяжёлый ржавый замок. Но стрелка на пластинке будто тянула Лёву именно туда. Он огляделся: никого. Только ветер гудел в расщелинах камней, а волны внизу разбивались о скалы с глухим рокотом.

Лёва обошёл маяк и заметил в стене узкую щель, почти скрытую плющом. Протиснувшись внутрь, он оказался в круглой комнате с винтовой лестницей. Ступени скрипели, но он поднимался всё выше, крепко сжимая пластинку. Наверху, в бывшей комнате смотрителя, было пусто, если не считать большого деревянного сундука. На крышке красовался такой же узор, как на пластинке.

Сердце колотилось, как барабан. Лёва вставил пластинку в выемку на крышке — и раздался тихий щелчок. Сундук приоткрылся, и внутри он увидел потёртую карту, несколько старинных монет и потрёпанный дневник. На первой странице было написано: «1893 год. Буря разбила корабль „Морская звезда“ у наших берегов. Я спрятал часть груза там, где свет больше не светит…».

Лёва быстро пролистал страницы. В дневнике говорилось о тайнике в пещере под маяком — туда можно попасть только во время отлива. И тут он услышал шаги внизу. Кто-то вошёл в маяк.

Не раздумывая, Лёва метнулся к люку, ведущему вниз, и скользнул по узкой лестнице к основанию башни. Там, за каменной плитой, скрывался проход, о котором упоминал дневник. Волны уже отступали, обнажая мокрые камни. Он пробрался по скользким уступам и оказался в небольшой пещере. В углу лежал деревянный ящик, наполовину зарытый в песок.

Когда Лёва открыл его, внутри оказались не золото и драгоценности, а что-то куда более ценное: письма моряков, старые навигационные инструменты и маленькая фигурка дельфина из янтаря. И записка: «Тот, кто найдёт это, пусть помнит: главное сокровище — не монеты, а истории, которые мы оставляем после себя».

Шаги наверху затихли. Лёва понял, что кто-то искал то же самое, что и он. Но теперь он знал: это сокровище не для продажи. Оно — для памяти.

Вернувшись домой, Лёва показал находки бабушке. Оказалось, что её дед когда-то был смотрителем этого маяка и знал эту историю, но никогда никому не рассказывал. Вместе они решили передать вещи в местный музей, чтобы каждый мог узнать о «Морской звезде» и её команде.

А по вечерам Лёва всё ещё приходил к маяку. Теперь он слушал не ветер, а голоса прошлого — тихие, как шёпот волн, но такие же настоящие.

Утро треснуло в окне,
Я опять бегу к тебе,
В рюкзаке звенит ответ,
И билет на новый свет.

На ладони тает след,
От вчерашних глупых бед,
Но я слышу твой сигнал,
Он меня не отпускал.

Припев
Ещё шаг
И сердце выше,
Ещё вдох
И мир нас слышит,
Не молчи
Я рядом, знаешь
Сделай знак,
И ты узнаешь.
Держи меня крепче,
Не дай мне упасть,
Держи меня крепче,
Я учусь вставать.

По ступенькам в тишине,
Я бегу к своей весне,
На щеках моих дождь,
Но ты всё равно найдёшь.

Если небо вниз плывёт,
Если ветер жжёт и рвёт,
Я пройду сквозь этот круг,
Лишь бы ты был рядом, друг.

Припев
Ещё шаг
И сердце выше,
Ещё вдох
И мир нас слышит,
Не молчи
Я рядом, знаешь
Сделай знак,
И ты узнаешь.
Держи меня крепче,
Не дай мне упасть,
Держи меня крепче,
Я учусь вставать.

Если снова ночь,
Нам закроет двери,
Я найду твой свет,
В самой тёмной сфере.
И когда рассвет,
Разольётся в полдень,
Я скажу тебе:
Я пришёл не поздно.

Припев
Ещё шаг
И сердце выше,
Ещё вдох
И мир нас слышит,
Не молчи
Я рядом, знаешь
Сделай знак,
И ты узнаешь.
Держи меня крепче,
Не дай мне упасть,
Держи меня крепче,
Я учусь вставать.

У маленькой Мишель были рыжие косички, веснушки, как звёздочки, и самое главное — неутомимое любопытство. Стоило ей увидеть трещину в заборе, щель под дверью или даже просто незнакомый поворот тропинки, как ноги сами несли её вперёд: «А что там? А кто там живёт?»

Однажды в саду за домом она заметила, что каменная лягушка у клумбы будто подмигнула. Мишель наклонилась поближе — и правда: в её выпуклом глазу что-то блеснуло. Девочка осторожно потрогала камень, и лягушка вдруг чихнула (совсем по-человечески!), а из-под неё выскользнул крошечный ключ на зелёной ниточке.

— Ты его нашла! Наконец-то! — пропищал кто-то рядом.

Это был жук в блестящем панцире, похожий на крошечного рыцаря.

— Кто ты? — удивилась Мишель.
— Я — Хранитель Садовых Дверей. А этот ключ открывает путь в Перепутье — место, где дороги не лежат, а живут. Если хочешь приключений — пойдём. Но помни: чтобы вернуться, нужно найти свою дорогу, а не просто бежать по любой.

Мишель кивнула, хотя внутри всё дрожало от волнения. Жук взмахнул лапками, ключ засветился, и перед ними возникла узкая дверца, будто вырезанная прямо в воздухе. Они шагнули — и оказались в Перепутье.

Здесь дороги были живыми: одна шептала листьями, другая звенела, как струна, третья пахла корицей и уходила вверх, будто лестница. Но стоило ступить на чужую дорогу, как она начинала ворчать и выталкивать путника обратно.

— Почему они такие сердитые? — спросила Мишель.
— Потому что каждая дорога знает только одного хозяина, — объяснил жук. — Твоя дорога ждёт тебя, но ты должна её почувствовать.

Первым испытанием стал Мост Шепчущих Теней. Он был почти невидимым, и по нему можно было пройти, только если не думать о страхе. Мишель закрыла глаза и вспомнила мамины руки, пахнущие ванилью, и тёплый свет лампы в её комнате. И тень перестала тянуть её вниз — мост стал твёрдым.

Потом им встретилась Река Забытых Слов. Вода в ней уносила любые слова, которые ты произносил, и если ты пытался кричать или звать на помощь, голос просто растворялся. Но Мишель не стала кричать. Она села на берег, достала из кармана маленький камешек, который всегда носила с собой, и тихо прошептала: «Я помню». И река расступилась, потому что самое сильное слово — то, которое ты держишь в сердце.

Третьим испытанием был Сад Рассыпанных Троп. Здесь все дорожки рассыпались на отдельные камешки, и казалось, что пути нет. Но жук подсказал: «Смотри не на камни, а на то, куда они хотят лечь». Мишель присела и стала слушать. Камешки тихонько позвякивали, будто напевали одну и ту же мелодию. Она начала выкладывать их в такт этой песне — и дорожка сама сложилась под ногами, ведя прямо к высокой арке, на которой было вырезано: «Дом».

Когда Мишель шагнула через арку, она снова оказалась в своём саду. Каменная лягушка мирно сидела на месте, будто ничего и не было. Только на ладони у Мишель лежал крошечный камешек, тёплый, как воспоминание, а на ниточке висел маленький ключ — теперь уже просто сувенир.

Жук, который успел стать её другом, тихо сказал:
— Ты прошла все испытания, потому что не искала самую лёгкую дорогу. Ты искала свою.

С тех пор Мишель по-прежнему любила приключения, но теперь она знала: даже если тропинка кажется запутанной, достаточно вспомнить, куда ты хочешь прийти, и дорога сама тебя найдёт.

В маленьком приморском городке, где ветер всегда пах солью, а чайки кричали так, будто знали все городские секреты, жили четверо неразлучных друзей: смелый Артём, рассудительный Миша, весёлая Катя и тихий, но невероятно внимательный Лёша. Они росли на берегу, слушали рассказы старого капитана у пирса и мечтали однажды выйти в открытое море — не как пассажиры, а как настоящие моряки.

Однажды капитан, которого все звали просто Дед Иван, позвал ребят к себе в сарай, где пахло смолой и старыми канатами. На столе лежала потрёпанная карта.

— Тут, за мысом, есть бухта, куда почти никто не ходит, — сказал Дед Иван. — Течение там хитрое, берег каменистый. Но если научитесь читать море, поймёте: оно не злое, оно просто серьёзное. Хотите, научу вас быть не просто мальчишками с пляжа, а морскими волками?

Ребята переглянулись и хором ответили: «Да!»

Так начались их тренировки. Дед Иван учил их вязать узлы, которые не развяжутся даже в шторм, разбираться в ветрах и понимать, о чём говорит пена на волнах. Артём схватывал всё на лету и первым научился ставить парус. Миша вёл журнал наблюдений: записывал, какой ветер дует, как меняется цвет воды, где кружат птицы — он говорил, что море оставляет подсказки, надо только уметь их читать. Катя знала, как поднять настроение всей команде: если кто-то уставал, она рассказывала истории или напевала морские песни, и усталость будто смывалась волной. А Лёша, который редко говорил, лучше всех чувствовал лодку: он замечал, когда она «нервничает» из-за перемены течения, и тихо предупреждал остальных.

Их первым настоящим испытанием стала ночь, когда они отправились ставить буй в бухте. Море было неспокойным, волны били в борт, а ветер свистел в снастях. В какой-то момент Артём чуть не сорвался, пытаясь закрепить трос, но Миша мгновенно подал ему страховочный конец, Катя держала фонарь, а Лёша шепнул, когда лучше сделать рывок — и узел встал на место. Когда они вернулись на берег, мокрые, дрожащие, но счастливые, Дед Иван только кивнул:

— Вот теперь вы не просто команда. Вы — морские волки. Потому что не разбежались, когда стало страшно, а держались друг за друга.

С тех пор ребята стали помогать рыбакам, учились управлять настоящей шхуной и даже однажды спасли заблудившегося щенка, который каким-то чудом оказался на маленьком островке во время отлива. Каждый раз, выходя в море, они помнили: морской волк — это не тот, кто не боится шторма, а тот, кто знает: даже в самой сильной буре рядом есть плечо, на которое можно опереться.

Прошло несколько лет. Артём стал помощником капитана, Миша — штурманом, Катя отвечала за связь и погоду, а Лёша, к удивлению всех, оказался лучшим судовым механиком: он чувствовал машину так же, как когда-то чувствовал лодку. И когда их корабль уходил в дальний рейс, Дед Иван стоял на пирсе, смотрел вслед и улыбался. Он знал: эти четверо научились главному — любить море и доверять друг другу. А это и делает настоящих морских волков.

С самого детства Митя знал: он будет космонавтом. Не лётчиком, не капитаном корабля, а именно тем, кто увидит Землю сверху — маленьким голубым шариком в бескрайней темноте.

Всё началось с открытки, которую бабушка привезла из поездки: на ней был Юрий Гагарин, улыбающийся так, будто знал какой-то особенный секрет. Митя долго разглядывал эту улыбку, а потом спросил:

— Бабушка, а как им становятся?

— Тем, кто не боится мечтать и много учится, — ответила она и достала с полки старую книгу про космос.

С того дня у Мити появился план. Он аккуратно записал его в тетрадку: «1. Узнать всё про планеты. 2. Научиться считать как инженер. 3. Стать сильным. 4. Попасть в отряд космонавтов».

Каждый пункт он старался выполнять. На уроках математики Митя не просто решал примеры, а представлял, что это расчёты траектории полёта. Дома он устраивал «тренировки»: отжимался, висел на турнике и даже пробовал стоять на голове — ведь в невесомости всё вверх тормашками.

А ещё он собирал знания, как другие мальчишки собирают наклейки. В библиотеке он выучил наизусть названия всех созвездий, узнал, почему звёзды мерцают, и даже разобрался, чем отличается ракета от спутника. Однажды он так увлёкся рассказом про Марс, что забыл про ужин — и мама, вместо того чтобы сердиться, принесла ему яблоко и сказала:

— Ты прямо как настоящий исследователь. Только не забывай есть: космонавтам нужна сила.

Самым любимым местом Мити стал планетарий. Там под куполом зажигались настоящие звёзды, а голос диктора рассказывал про далёкие галактики. Митя сидел, замерев, и шептал про себя: «Я туда полечу. Обязательно».

Однажды в школе объявили конкурс проектов «Мой космос». Митя решил сделать макет ракеты. Он взял картонную коробку, покрасил её в серебристый цвет, приклеил бумажные сопла и даже придумал, как сделать так, чтобы «отделялись ступени» — с помощью простых резинок. Но самое главное — он подготовил рассказ. Не заученный текст, а историю о том, зачем люди летят к звёздам: чтобы узнавать новое, не бояться неизвестного и однажды, может быть, найти кого-то, кто тоже смотрит на небо и мечтает.

Когда Митя выступал, в зале стало тихо. Учительница улыбнулась, а ребята слушали, даже те, кто обычно шутил на уроках. Проект занял первое место, а Мите подарили книгу про космические станции.

Прошло несколько лет. Митя уже не тот маленький мальчик с тетрадкой, но мечта осталась с ним. Теперь он ходит в кружок робототехники, изучает физику и английский — ведь на МКС говорят на нём. И когда вечером он выходит во двор, чтобы посмотреть на звёзды, ему кажется, что они подмигивают ему: «Мы ждём тебя».

И Митя верит: однажды он наденет скафандр, услышит обратный отсчёт и почувствует, как дрожит земля под стартующей ракетой. А пока он просто идёт к своей мечте — шаг за шагом, как настоящая траектория полёта: не по прямой, а через упорство, учёбу и веру в себя.

Жила-была в далёком царстве-государстве юная принцесса по имени Лея. Дворец её стоял на высоком холме, окружённый садами, где пели птицы и цвели диковинные цветы. Лея была не только красива, но и добра: она помогала бедным, лечила раненых птиц, а по вечерам сидела у окна и слушала, как ветер шепчет сказки.

А далеко за тёмным лесом, в замке из чёрного камня, жил Кощей Бессмертный. Многие думали, что он злой просто потому, что таким ему положено быть. Но правда была в другом: Кощей давно устал от своей бессмертной жизни. Его сердце покрылось ледяной коркой, и он уже не помнил, как улыбаться. Чтобы хоть как-то разогнать тоску, он придумывал всё новые испытания для героев, заманивал их в ловушки и прятал сокровища. Но ни золото, ни драгоценные камни его не радовали.

Однажды ночью Кощею приснился странный сон: будто где-то в мире есть цветок, способный растопить самое холодное сердце. Проснувшись, он тут же решил его найти. Он прочесал все земли, перевернул горы, но нигде не мог отыскать этот цветок. И тогда старый ворон, который много лет служил Кощею, прошептал:

— Говорят, в саду у принцессы Леи растёт такой цветок. Его никто не видел, но старики шепчутся, что он цветёт лишь тогда, когда рядом кто-то искренне радуется.

Кощей нахмурился. Ему не хотелось идти к людям, но тоска грызла сильнее обычного. Он оседлал своего чёрного коня и отправился к дворцу.

Когда Лея увидела, как из темноты появляется силуэт Кощея, она не испугалась. Вместо того чтобы звать стражу, она вышла навстречу.

— Зачем ты пришёл? — тихо спросила принцесса.

Кощей, привыкший к крикам и мольбам, растерялся. Никто раньше не спрашивал его спокойно.

— Мне нужен цветок, — буркнул он. — Говорят, у тебя он есть.

Лея улыбнулась:

— Если ты ищешь цветок радости, то он не растёт там, где нет доброты. Хочешь, я покажу тебе свой сад? Но предупреждаю: он открывается только тем, кто готов хоть немного оттаять.

Кощей фыркнул, но любопытство оказалось сильнее гордости. Он пошёл за принцессой. В саду было тихо, пахло мёдом и травами. Лея остановилась у маленькой клумбы, где росли самые обычные полевые цветы.

— Вот, — сказала она. — Цветок радости не какой-то особенный. Он — в том, как ты смотришь на мир. Если ты увидишь красоту в простом, если сможешь порадоваться за другого — он расцветёт.

Кощей недоверчиво наклонился к цветам. И вдруг заметил, как на лепестке дрожит капля росы, переливаясь всеми цветами радуги. Он замер. Давно он не замечал таких мелочей.

В этот момент из кустов выпрыгнул зайчонок, неуклюже подпрыгнул и снова спрятался. Лея тихо рассмеялась. И тут среди обычных ромашек и колокольчиков вспыхнул нежный серебристый цветок — словно сотканный из лунного света и тихого смеха.

Кощей смотрел на него, и ледяная корка на его сердце начала трескаться. Он вдруг понял, что не хочет больше пугать людей и прятать сокровища. Ему захотелось просто сидеть в этом саду и слушать, как поёт ветер.

С тех пор Кощей больше не был тем страшным злодеем из легенд. Он стал хранителем границ королевства, помогал путникам не заблудиться в тёмном лесу, а иногда приходил в сад к Лее и рассказывал ей истории, которые помнил с тех времён, когда мир был совсем другим. А серебристый цветок каждый вечер расцветал там, где смеялись и радовались простым вещам.

Жили-были в маленькой деревушке у самого края леса мальчик по имени Тимошка и его верный друг — пёсик Бублик. Тимошка обожал слушать перед сном бабушкины сказки про волшебных зверей, а Бублик тихонько вздыхал, будто тоже всё понимал.

Однажды бабушка сказала:
— Знаешь, Тимошка, самое главное волшебство — это доброе сердце. Оно может растопить даже ледяную гору.

Тимошка задумался. Ему очень хотелось сделать что-то по-настоящему волшебное. И тут он услышал тихий плач из-за старого дуба. Бублик навострил уши, и они вместе пошли на звук.

За дубом сидел крошечный лесной гном по имени Пых. Он дрожал от холода, а рядом валялся его фонарик — тот самый, что освещает тропинку для всех ночных зверят.
— Что случилось, Пых? — спросил Тимошка.
— Мой фонарик погас, — всхлипнул гном. — Я забыл положить в него капельку росы, а без неё свет не зажигается. А роса бывает только на рассвете, а до рассвета ещё целая ночь… Теперь все зверята заблудятся в лесу!

Тимошка посмотрел на Бублика, потом на дрожащего Пыха и вдруг вспомнил бабушкины слова. Он снял с себя тёплый вязаный шарф и укутал гнома.
— Держи, тебе сейчас нужнее. А мы с Бубликом посидим тут и будем рассказывать тебе сказки, пока не придёт рассвет.

И они стали рассказывать: про смелого мышонка, про мудрую сову, про весёлого зайца, который однажды перепрыгнул через радугу. Пых перестал дрожать, а его глаза засветились — не от фонарика, а от радости.

Когда небо стало розоветь, на травинках заблестела первая роса. Тимошка аккуратно собрал одну капельку в листик и капнул в фонарик. Тот вспыхнул мягким золотистым светом!

— Ты сделал настоящее волшебство! — воскликнул Пых. — Твой добрый поступок зажёг свет даже раньше росы!

С тех пор в лесу говорили: если вдруг станет темно, ищи того, у кого доброе сердце — оно всегда найдёт, чем осветить путь.

Ваня просыпался раньше всех — ещё темно было за окном, фонари горели, как маленькие луны, а он уже тянулся к шкафу: доставал тёплые носки, свитер с оленями, шапку с помпоном. Мама улыбалась:

— Опять первым про зиму вспомнил?
— Ага! — кивал Ваня. — Сегодня снег точно особенный будет. Я чувствую!

И правда: стоило Ване выйти во двор, как сразу становилось ясно — зима тут, настоящая. Снежинки не просто падали, они будто танцевали: кружились, приседали, сталкивались в воздухе и рассыпались на тысячи крошечных искр. Ваня ловил их варежкой и шептал: «Привет, снежинки! Я вас ждал».

Больше всего он любил, когда после снегопада весь город становился будто игрушечным: крыши домов — в пушистых шапках, ветки деревьев — в белых рукавичках, а заборы — как кружевные. Ваня ходил и трогал этот снежный узор осторожно, чтобы не испортить.

Однажды он решил построить самую большую снежную крепость. Сначала просто катал снежные шары — они получались то слишком рыхлые, то слишком маленькие. Но Ваня не сдавался. Он прижимал снег ладонями, шептал ему: «Держись, ну пожалуйста!» — и шары становились крепкими.

К полудню крепость была почти готова: с башенками, окошками и даже с «тайным ходом» — маленькой нишей, куда Ваня спрятал игрушечного медвежонка, чтобы тому не было холодно. Тут прибежал соседский мальчик Петя:

— Ого! Да это почти замок! Давай теперь в снежки играть!
— Давай, — согласился Ваня, — но только сначала я ещё одну башенку дострою.

Они кидались снежками, хохотали, снег летел во все стороны, а потом Ваня вдруг замер:
— Слышишь?
— Что? — спросил Петя, отряхивая снег с шапки.
— Тишину. Она зимой особенная. Не пустая, а полная… будто все звуки спрятались под снег и теперь шепчутся оттуда.

Петя прислушался и улыбнулся:
— Точно. Как будто лес рассказывает сказку.

Вечером Ваня возвращался домой, весь в снегу, с красными от мороза щеками и сияющими глазами. Мама снимала с него шапку, и из неё, как из волшебного мешочка, высыпались снежинки.

— Ну что, доволен днём? — спрашивала она.
— Очень! — шептал Ваня, уже наполовину засыпая. — А знаешь, что самое лучшее в зиме?
— Что?
— То, что она каждый раз новая. Даже если снег тот же самый, день получается совсем другой. И можно снова всё начинать: строить крепость, ловить снежинки, слушать тишину…

Мама укрывала его одеялом, целовала в лоб и тихо говорила:
— Ты настоящий зимний волшебник, Ваня.

А за окном всё падал и падал снег, укрывая город мягким, спокойным сном. И Ваня улыбался во сне, потому что знал: завтра будет новый зимний день — и он его точно не пропустит.

Сорока над поляной всё кружила,
Болтала, хвасталась и песни громко пела.
А под травинкой, не жалея сил,
Муравей тяжёлый листик тащил.

— Да брось ты эту тяжесть! — крикнула Сорока. —
Смотри, как я легко летаю высоко!
Зачем трудиться, потеть и уставать?
Ведь жизнь дана, чтоб радоваться и мечтать!

Муравей вздохнул, но не прервал работы:
— Мечта — хороша, да без труда — пустота.
Зима придёт — и холод, и метель…
Мне нужно дом утеплить, припасы настелить.

Сорока лишь рассмеялась в ответ:
— Зима? Да это будет через сто лет!
И улетела прочь, звеня на все лады,
О завтрашнем дне не думая ни на миг, увы.

Прошли недели, дни сменились на снега,
И лес укрыла белая, колючая пурга.
Сорока мёрзнет, голодная, одна,
Кружит над снегом, слабеет с каждым днём она.

Приходит к муравейнику, дрожит, просит:
— Пусти погреться, друг, хоть на порог!
Я так устала, так хочу тепла…
Прости, что раньше я тебя не поняла.

Муравей открыл дверцу, дал зёрнышка, согрел:
— Садись поближе, отдохни, поешь скорей.
Но знай: чтоб зиму пережить без бед,
Трудиться нужно летом, а не ждать чудес в ответ.

Мораль:
Кто трудится без лени, тот не страшится бед —
А кто лишь болтает да летает без забот,
Тот в трудный час останется у холодных ворот.

Жил-был в лесу маленький зайчонок Тимка. Он был очень любопытный и всё время спрашивал: «А почему? А как? А откуда?» Однажды утром Тимка выглянул из норки — а солнышка нет! Небо серое, дождик капает, даже травинки грустные стоят.

— Где же солнышко? — заплакал Тимка. — Без него всё такое тусклое!

Выглянула из соседней норки мышка Мими:
— Говорят, солнышко спряталось за большой тучей. Но никто не знает, как его вернуть.

Тимка тут же решил:
— Я найду солнышко! Я обязательно его найду!

И побежал по лесу. Бежал-бежал, пока не встретил ёжика Колючку. Ёжик сидел под кустиком и хмурился.

— Ты чего такой грустный? — спросил Тимка.
— Да вот, грибы не растут без солнца. А я так люблю грибы! — вздохнул ёжик.

Тогда Тимка сказал:

«Не надо грустить, не надо вздыхать,
Мы солнышко будем скорее искать!
Пусть дождик стучит и шумит ветерок,
Нам нужен лучистый, тёплый денёк!»

Ёжик улыбнулся:
— Ладно, я с тобой! Вместе искать веселее.

Побежали они дальше и встретили белочку Рысю. Белочка сидела на ветке и печально грызла пустой орешек.
— Орехи не зреют без солнца, — прошептала она. — Всё сырое, невкусное…

Тимка снова запел:

«Пусть туча большая и злая летит,
Но сердце отвагой у нас горит!
Сквозь ветер и капли, сквозь серую тень
Найдём мы дорогу к теплу каждый день!»

Белочка прыгнула вниз:
— И я с вами! Без солнца лес совсем не тот.

Так они шли втроём, а дождик всё не унимался. Вдруг из-за куста выглянул лисёнок Рыжик. Он дрожал от холода и прятал мокрый нос.

— А вы куда? — прошелестел он.
— Мы солнышко ищем! — в один голос закричали друзья.
— Тогда и я с вами, — сказал Рыжик. — У меня без солнышка лапки мёрзнут.

И снова Тимка запел, а друзья подхватили:

«Четыре сердца, четыре следа,
Не страшна нам ни буря, ни холода.
Тучу прогоним, разгоним туман,
Вернём в наш лес солнечный, добрый план!»

Шли они, шли и дошли до самого края леса. Там, на опушке, стояла высокая гора, а над ней висела огромная серая туча — такая плотная, что сквозь неё и света не было видно.

— Вот она, — прошептал ёжик. — Туча-злодейка.

— Но как же её прогнать? — задумался Тимка.

Тут белочка Рыся хитро прищурилась:
— А может, туче просто грустно? Может, она не злая, а одинокая?

Друзья переглянулись и решили: не прогонять тучу, а подружиться с ней. Тимка вышел вперёд и тихо запел:

«Тучка, не прячь от нас свет золотой,
Поделись хоть лучиком, будь нам родной.
Лесу так нужно тепло и свет,
А мы тебе споём много песен в ответ!»

И остальные подхватили, каждый на свой лад, и даже лисёнок тихонько подвывал.

Туча сначала всхлипнула дождём, а потом… улыбнулась! Да-да, у тучи тоже бывает улыбка — она становится светлее по краям. И вдруг из-под неё пробился тонкий лучик, потом ещё один, и ещё!

Солнышко выглянуло! Тёплое, яркое, оно осветило лес, траву, мокрые листья и счастливые мордочки друзей. Дождь сразу стал весёлым и звонким, а капли заиграли, как маленькие бриллианты.

С тех пор в лесу знали: даже если небо хмурое, а дождик идёт, главное — не унывать и помогать друг другу. А если очень-очень попросить от чистого сердца, даже туча станет доброй и пропустит солнышко.

В самом сердце зимнего леса стоял ледяной терем — дом Деда Мороза. Всё в нём было из прозрачного льда: стены, стулья, даже чашки для горячего чая. А над теремом каждую ночь кружились миллионы волшебных снежинок — они не таяли, потому что были не простыми, а новогодними: каждая хранила в себе чьё-то заветное желание.

Дед Мороз каждое утро выходил на крыльцо, улыбался и говорил:
— Ну-ка, посмотрим, сколько желаний сегодня пришло!
И снежинки тихо звенели, будто шептали ему на ухо: «Маша хочет щенка», «Петя мечтает о коньках», «Аня хочет, чтобы бабушка скорее выздоровела»…

Дед Мороз всё записывал в толстую книгу желаний, а потом складывал снежинки в серебряный мешочек, чтобы в новогоднюю ночь разнести их по свету вместе с подарками.

Но однажды утром случилось странное: одна снежинка пропала. Не просто улетела, а будто исчезла без следа. Дед Мороз обошёл весь терем, заглянул под ледяные стулья, проверил сундук с подарками — снежинки не было. А она была особенная: в ней жило самое тихое и самое доброе желание на свете — чтобы никто в мире не грустил в Новый год.

— Ох, беда, — вздохнул Дед Мороз. — Если это желание не исполнится, хоть один человек да загрустит. А я этого не допущу!

Тут в комнату вбежала его помощница — Снегурочка:
— Дедушка, что случилось?
— Снежинку потерял! Ту самую, в которой желание, чтобы никто не грустил.

Снегурочка нахмурилась, но тут же улыбнулась:
— Значит, надо её найти! А если не найдём — поможем желанию исполниться по-другому.

Они вышли в лес. Ветер кружил снег, деревья стояли в белых шубах, а тропинки прятались под сугробами. Первым им встретился Зайчик.
— Ты не видел маленькую снежинку, совсем прозрачную, будто светится изнутри? — спросил Дед Мороз.
— Нет, — дрогнул ушами Зайчик. — Но я слышал, как ветер шептал про старую ель у ручья. Там живёт Вьюга-проказница — она любит собирать всё блестящее.

Пошли к ели. А по дороге увидели Снеговика — он стоял у тропинки, гордо подняв морковный нос, а в руках держал метлу, будто собирался разгонять сугробы.
— Эй, Снеговик! — позвала Снегурочка. — Ты тут давно стоишь? Не видел ли маленькую светящуюся снежинку?
Снеговик важно покрутил головой, и угольки-глаза у него будто заблестели от старания.
— Видел-видел! — пробасил он низким скрипучим голосом. — Тут Вьюга кружилась, звенела чем-то, а потом спрятала что-то блестящее в дупло старой ели. Я думал, это льдинка, а она так красиво переливалась…

— Спасибо, Снеговик! — обрадовался Дед Мороз. — Ты нам очень помог!
— Пожалуйста! — гордо ответил Снеговик. — А можно я с вами пойду? Я хоть и не бегаю, зато вижу далеко, да и метлой могу сугроб в сторону откинуть, если что спряталось!

Так и пошли дальше втроём: впереди — Дед Мороз и Снегурочка, а следом неторопливо катился Снеговик, размахивая метлой и приговаривая:
— Если снежинка где-то под снегом — я её точно найду! У меня нос как антенна!

У старой ели их уже ждала Вьюга. Она перебирала льдинки и хихикала:
— Ага, ищете одну снежинку? Она у меня! Я не хотела её прятать, просто она такая красивая, что я не удержалась.

— Отдай, пожалуйста, — мягко сказал Дед Мороз. — В ней живёт желание, чтобы никто не грустил в Новый год. Если оно не сбудется, праздник будет не таким радостным.

Вьюга вдруг перестала хихикать.
— Правда? — спросила она. — А я и не знала… Я ведь люблю веселье, не хочу, чтобы кто-то грустил. Вот, держи!

И она протянула снежинку. Она и правда светилась, будто внутри горела крошечная звёздочка.

Дед Мороз бережно положил её в мешочек.
— Спасибо, Вьюга, — сказал он. — А знаешь, ты можешь помочь ещё больше. Давай ты будешь кружиться над городами и разносить радость, чтобы ни один человек не остался без новогоднего настроения?

Вьюга радостно закружилась:
— Да! Я буду кружить и шептать: «Не грусти, скоро чудо!»

А Снегурочка добавила:
— И мы с Дедом Морозом будем разносить подарки, а ты — тепло в сердце, даже если на улице мороз.

Снеговик важно кивнул:
— А я тут останусь, буду лес сторожить. Если кто-то снова что-то потеряет — я сразу замечу! У меня ведь глаза-угольки — они всё видят.

Так и вышло: в ту новогоднюю ночь снежинки разлетелись по всему свету, подарки нашли своих ребят, а Вьюга кружилась над крышами и шептала каждому, кто чуть-чуть грустил: «Не переживай, чудо уже рядом!» И правда — в ту ночь никто не грустил, потому что доброта умеет находить дорогу даже сквозь вьюгу.

А утром, когда рассвет окрасил небо в розовые и золотые цвета, Дед Мороз и Снегурочка вернулись домой. Уставшие, но счастливые, они сели у ледяного окошка пить горячий ягодный чай.

— Знаешь, дедушка, — тихо сказала Снегурочка, — даже если бы мы не нашли ту снежинку, желание всё равно бы сбылось. Ведь столько людей в эту ночь улыбались, обнимали друг друга, зажигали огоньки на ёлках… И каждый такой огонёк — это тоже маленькое желание, чтобы всем было хорошо.

Дед Мороз улыбнулся и кивнул:
— Верно, внученька. Волшебство — оно не только в снежинках. Оно в добрых делах, в тёплых словах и в том, что мы помогаем друг другу.

С тех пор в тереме Деда Мороза появилась новая традиция: каждый год он доставал ту самую снежинку и показывал её помощникам, напоминая: самое важное волшебство — это когда рядом есть те, кто готов помочь и поддержать. А где-то в лесу по-прежнему стоит Снеговик — сторожит тропинку, машет метлой прохожим и ждёт нового приключения.

Жил-был в лесу маленький Зайчонок. Он был очень шустрый: всё время прыгал, бегал, грыз морковку и болтал без умолку. А вот слушать почти не умел — как только мама начинала что-то говорить, Зайчонок тут же вскакивал: «А давай я сам расскажу!»

Однажды мама сказала:
— Зайчонок, не уходи далеко от дома. В лесу есть глубокий овраг — туда нельзя прыгать, там скользко.
Но Зайчонок только махнул ушком:
— Ладно-ладно, я всё знаю! Сейчас быстренько побегаю и вернусь!

И он поскакал по тропинке, весело напевая и не глядя под лапки. Вдруг — прыг! — и прямо на краю оврага. А там внизу журчит ручеёк, а склоны такие крутые и мокрые, что вниз скатиться легко, а вот обратно не выбраться.

Зайчонок замер. Сердце у него застучало: тук-тук-тук. И тут он вспомнил мамины слова… Ох, как же он не хотел их слушать! А теперь вот стоит на краю и боится пошевелиться.

Тут из-за куста выглянула Сорока:
— Ты чего тут стоишь, Зайчонок?
— Я… я чуть не упал в овраг, — тихо признался Зайчонок. — А мама говорила не ходить сюда, а я не послушал.

Сорока кивнула:
— Бывает. Главное — сейчас не прыгать. Давай я позову кого-нибудь на помощь.

Через минуту прибежала мама-Зайчиха, а с ней — Лось. Лось протянул свою большую крепкую ногу, как мостик, и Зайчонок потихоньку перебрался на безопасную сторону.

Мама обняла его:
— Я не хотела тебя пугать. Просто хотела, чтобы ты был в безопасности. Когда взрослые говорят «нельзя» или «осторожно» — это не просто так.

Зайчонок опустил ушки:
— Прости, мамочка. Я думал, что всё знаю, а оказалось — нет. Теперь я буду слушать. Честно!

С тех пор Зайчонок стал внимательнее. Если мама что-то говорила, он не перебивал, а кивал: «Я слушаю!» И в лес ходил спокойно, и ни разу больше не оказывался на краю оврага.

А если вдруг забывал и хотел снова прыгнуть куда-нибудь без оглядки, вспоминал тот самый день — и говорил себе: «Сначала послушаю, потом прыгну!»

Жил-был в лесу маленький Ёжик. Он очень любил гулять, нюхать цветы и собирать красивые листочки, но всегда забывал смотреть по сторонам. Однажды Ёжик так увлёкся разглядыванием большого жёлтого листа, похожего на солнышко, что и не заметил, как ушёл далеко от дома.

— Ой, — сказал Ёжик, оглядываясь. — А где же моя полянка? Где мой домик под корнями старой ели?

Вокруг шумел незнакомый лес, деревья стояли высокие и молчаливые, а тропинка куда-то пропала. Ёжик чуть не заплакал, но тут из-за куста выглянула Белочка.

— Ты чего грустишь, Ёжик? — спросила она.
— Я заблудился, — признался Ёжик. — Я так хотел найти самый красивый лист, что совсем не смотрел, куда иду.

Белочка улыбнулась:
— Не беда! В лесу всегда можно найти дорогу, если смотреть на маленькие подсказки. Смотри: вот муравейник — он почти всегда стоит с южной стороны дерева. А вон там мох на коре — он любит север. А ещё можно слушать голоса птиц и искать знакомые запахи.

Ёжик внимательно слушал. Белочка показала ему, как по солнцу и теням понять, в какую сторону идти. Они вместе поднялись на пригорок, и Ёжик вдруг увидел вдалеке знакомые кусты с синими ягодами — это была его любимая тропинка!

— Спасибо, Белочка! — радостно закричал Ёжик.
— Пожалуйста, — кивнула Белочка. — Но в следующий раз, когда пойдёшь искать красоту, запоминай дорогу. Или бери с собой друга!

И Ёжик пошёл домой, крепко держа в лапках тот самый жёлтый лист-солнышко. А дома его ждала мама-ежиха с тёплым чаем и улыбкой. С тех пор Ёжик всегда замечал тропинки, но всё равно не переставал любоваться красивыми листьями — просто теперь он любовался и шёл одновременно.

Жили-были в маленьком городке у самого края леса брат и сестра — Миша и Аня. Городок был уютный: домики с резными ставнями, мощёные улочки и старый парк, где по вечерам зажигались фонари. Но больше всего дети любили лес — он казался им волшебным, будто шептал тайны каждому, кто умел слушать.

Однажды, гуляя по тропинке, Миша и Аня наткнулись на странный камень: он переливался всеми цветами радуги, а в центре его светилось маленькое окошко, похожее на дверцу. Миша хотел было постучать, но Аня удержала его:

— Подожди! Вдруг это не просто камень, а чей-то дом?

Не успели они и слова сказать, как дверца тихонько скрипнула, и из неё выглянуло крошечное существо — ростом с ладошку, в плаще из листьев и с шапочкой из шляпки гриба.

— Здравствуйте, лесные гости, — прошелестел он тонким голоском. — Я — Хранитель Тропинок. Лес просит о помощи: кто-то украл Лунный Свет, и теперь по ночам в лесу темно, звери боятся выходить, а деревья грустят.

Миша сразу расправил плечи:

— Мы поможем! Правда, Аня?

Аня кивнула, хоть и немножко дрожала от волнения. Хранитель Тропинок дал им клубок светящейся нити — он должен был вести по верному пути — и прошептал:

— Идите туда, куда потянет нить, но помните: в лесу нельзя шуметь, нельзя рвать цветы и нельзя обещать того, чего не сможете сделать.

Клубок покатился вперёд, будто живой, и потянул ребят всё глубже в лес. Тропинка становилась уже, а деревья смыкались над головами, словно шептали друг другу какие-то тайны. Аня крепко держала Мишу за руку, а он старался выглядеть храбрым, хотя сердце у него колотилось где-то у самого горла.

Вдруг клубок резко дёрнулся и замер у старого дуба — такого огромного, что его ствол не обхватили бы и десять человек, взявшись за руки. На коре темнели странные знаки, похожие на письмена, а из-за корней выглядывали чьи-то блестящие глаза.

— Кто здесь? — тихо позвал Миша.

Из-за ствола медленно вышла невысокая фигура в длинном плаще из мха, а на плече у неё сидела сова с глазами, как два янтарных фонаря.

— Это я, — прохрипел голос, и фигура откинула капюшон. Оказалось, это Лесная Бабушка — хранительница корней и теней. Сова ухнула, будто подтверждала: да, это она.

— Знаю, зачем пришли, — проговорила Бабушка, и голос её звучал, как шелест сухих листьев. — Лунный Свет спрятан в Пещере Эха, за рекой, где вода поёт. Но туда не дойти просто так: река не пускает тех, кто боится тишины, а пещера не открывает дверь тем, кто говорит неправду.

Аня робко спросила:

— А как же нам пройти?

Лесная Бабушка наклонилась и сорвала с ветки маленький серебристый листок:

— Этот листок — ключ к тишине. Когда будете переходить реку, бросьте его в воду и скажите: «Мы не несём шум, мы несём заботу». Тогда река позволит пройти. А в пещере не пытайтесь хитрить: там эхо повторяет каждую ложь трижды, и стены закрываются. Говорите только правду — даже если она кажется маленькой.

Миша взял листок, бережно спрятал в карман и твёрдо сказал:

— Мы справимся. Правда, Аня?

Аня улыбнулась, хоть и дрожала немножко:

— Да. Мы ведь вместе.

Клубок снова ожил и покатился дальше — теперь к едва заметной тропинке, что спускалась к реке, где вода и правда будто напевала тихую песню…

Тропинка вывела ребят прямо к берегу. Река здесь была широкой, а вода — прозрачной, будто из хрусталя, и правда пела: то тихо звенела, как колокольчик, то гудела, словно низкий голос. На другом берегу темнел вход в пещеру, а вокруг него вились тени, будто шептали: «Не ходите туда…»

Миша достал серебристый листок, который дала Лесная Бабушка, и тихо сказал:

— Аня, держи меня за руку. И не отпускай, ладно?

Аня кивнула, сжала его ладонь так крепко, что даже пальцы побелели, и прошептала:

— Я с тобой.

Миша бросил листок в воду. Листок кружился на волнах, будто танцевал, а потом тихо прошептал вместе с рекой: «Мы не несём шум, мы несём заботу». И тут же вода перестала петь грозно и стала шептать ласково, а посреди реки появилась узкая дорожка из гладких камней — ровно таких, чтобы ставить ногу, не боясь поскользнуться.

Они пошли по камням. С каждым шагом река будто кивала им: мол, молодцы, не испугались, не соврали. А когда они ступили на другой берег, дорожка из камней тихо рассыпалась в брызги — будто её и не было.

Перед входом в Пещеру Эха клубок остановился и растаял в воздухе, оставив после себя только лёгкое сияние, которое впиталось в их ладони.

— Значит, дальше сами, — тихо сказал Миша.

Аня вздохнула, подняла голову и посмотрела на тёмный зев пещеры:

— Помнишь, что сказала Бабушка? В пещере нельзя врать. Даже самую маленькую неправду.

— Помню, — кивнул Миша. — А я и не собираюсь. Мы ведь просто хотим вернуть Лунный Свет.

Они шагнули внутрь. Сначала было совсем темно, но стоило им сделать несколько шагов, как стены пещеры начали слабо светиться — будто тысячи крошечных светлячков просыпались от их шагов.

И тут из темноты прозвучало:

— Кто пришёл в мою пещеру?

Голос был не злой, но строгий, и отдавался эхом так, что казалось, будто его повторяют сразу со всех сторон.

Миша собрался с духом и шагнул вперёд:

— Мы — Миша и Аня. Мы пришли вернуть Лунный Свет, потому что без него в лесу темно и звери боятся.

Эхо трижды повторило: «вернуть Лунный Свет… вернуть Лунный Свет… вернуть Лунный Свет…» — и голос из темноты будто стал чуть мягче.

— Хорошо, — прозвучало снова. — Но чтобы пройти дальше, ответьте честно: зачем вам это нужно? Не ради славы, не ради награды — а по-настоящему.

Аня вдруг тихо, но твёрдо сказала:

— Потому что лес — наш друг. Мы здесь играем, слушаем птиц, собираем ягоды. И если ему плохо, нам тоже плохо.

Эхо повторило её слова, и на этот раз они прозвучали как музыка. И вдруг из темноты выплыла фигура — не страшная, а скорее печальная: высокий силуэт в серебристом плаще, а в руках — свёрток, который едва заметно мерцал.

— Это я спрятал Лунный Свет, — признался голос. — Не из злости, а из страха. Я — Хранитель Эха, и мне казалось, что если будет слишком светло, мои тени убегут, а голос мой станет никому не нужен. Но теперь я слышу, что вы говорите правду. И понимаю: свет не забирает голос — он делает его сильнее.

Он протянул свёрток Мише и Ане. Когда они развернули его, внутри оказался маленький серебряный шар, похожий на застывшую каплю луны. Он не слепил, а мягко согревал ладони и тихо звенел, будто улыбался.

— Отнесите его на вершину холма у старого дуба, — сказал Хранитель Эха. — Там, где небо самое широкое. И когда вы положите его на камень, он поднимется в небо сам.

Ребята поблагодарили Хранителя, а эхо прошептало им вслед: «Спасибо… спасибо… спасибо…»

Они вышли из пещеры, и теперь даже тени казались не страшными, а будто улыбались им. Тропинка сама вела их обратно, а клубок, хоть и растаял, оставил в их сердцах ту самую ниточку, которая не даст потеряться.

Когда они поднялись на холм и положили серебряный шар на камень, тот тихо поднялся в воздух, закружился, как танцующая звезда, и взлетел выше деревьев, выше облаков — и вдруг рассыпался в тысячи лунных лучей.

И сразу весь лес наполнился мягким светом. Совы радостно заухали, зайцы выскочили на поляну, а деревья будто расправили плечи и зашелестели листвой: «Спасибо! Спасибо! Спасибо!»

Миша и Аня стояли и смотрели, как ночь становится доброй и уютной.

— Знаешь, — улыбнулась Аня, — теперь я не буду бояться темноты. Ведь в ней всегда есть кто-то, кто просто немножко грустит.

Миша улыбнулся в ответ:

— А мы теперь знаем: чтобы помочь, нужно просто не врать и не бояться сказать «я с тобой».

И они пошли домой, а над лесом плыла большая, светлая луна, будто подмигивала им: «Молодцы».

С тех пор Миша и Аня стали не просто ребятами, которые любят гулять по лесу, а настоящими помощниками Лесного Хранителя. Каждое утро они выбегали из дома пораньше, чтобы успеть до школы заглянуть к старому дубу — там теперь висел маленький серебряный колокольчик: если лесу нужна помощь, он начинал тихо звенеть, будто шептал: «Помогите…»

Однажды утром колокольчик зазвенел особенно настойчиво. Миша сразу схватил корзинку, Аня — свой зелёный платок (она говорила, что он помогает быть незаметной среди листвы), и они помчались к дубу. У корней сидел Хранитель Тропинок — и выглядел он совсем растерянным: его плащ из листьев потемнел, а шапочка из шляпки гриба съехала набок.

— Что случилось? — выдохнул Миша.

Хранитель вздохнул, и листья на его плаще тихо зашелестели, будто плакали:

— Пропало Эхо. Без него лес стал тихим… но не добрым, а пустым. Даже ветер не знает, куда дуть, потому что не слышит своего голоса.

Аня нахмурилась:

— Но ведь мы вернули Лунный Свет! Почему теперь пропало Эхо?

— Потому что Эхо — это не только звук, — прошептал Хранитель. — Это память леса: каждый шёпот, каждый смех, каждый тихий вздох. И если кто-то захочет, чтобы в мире было только его слово, а всё остальное стихло — Эхо прячется. Я думаю, это Тень Одиночества. Она приходит туда, где кто-то чувствует себя забытым, и шепчет: «Пусть никто тебя не слышит». И тогда эхо замолкает.

Миша почесал затылок:

— Значит, надо найти того, кто чувствует себя одиноко, и сказать ему: «Я тебя слышу».

Хранитель Тропинок грустно улыбнулся:

— Ты прав. Но Тень прячется там, где трудно ходить: на Забытой Поляне, за Ручьём Смеха, который теперь почти пересох.

Ребята переглянулись. Аня тихо сказала:

— Тогда пойдём. Ведь если кто-то молчит, это не значит, что ему не хочется, чтобы его услышали.

Путь был непростой: тропинка то и дело терялась, будто её и не было, а деревья склоняли ветви, словно хотели прикрыть ребят от чего-то. Наконец они вышли к Ручью Смеха — он и правда стал совсем тоненьким, будто плакал беззвучно. На другом берегу темнела Забытая Поляна: трава там лежала примятая, будто кто-то долго сидел и смотрел в одну точку.

И вдруг Аня остановилась и прислушалась.

— Слышишь? — шёпотом спросила она Мишу.

Он напряг слух… и да, где-то совсем рядом кто-то тихо всхлипывал.

Они обошли куст, и на поляне увидели маленькую фигурку — это был Лисёнок, совсем ещё малыш. Он сидел, уткнувшись носом в лапы, и дрожал.

— Эй, — тихо позвал Миша, чтобы не напугать. — Ты чего тут один?

Лисёнок поднял глаза — они были огромными и полными слёз:

— Меня никто не зовёт играть. Все говорят: «Ты ещё маленький, ты всё испортишь». А я просто хочу, чтобы меня позвали. Хоть раз.

Аня присела рядом, не спеша, и сказала очень спокойно:

— Знаешь, я тоже иногда боюсь, что всё испорчу. Но если мы будем бояться, то никто никогда не научится. Хочешь, мы с тобой прямо сейчас придумаем самую простую игру? Без правил. Просто будем слушать, как ветер шепчет деревьям.

Лисёнок шмыгнул носом:

— Правда?

Миша улыбнулся:

— Конечно. А потом ты можешь показать нам, где тут самые вкусные ягоды. Или где лучше всего прятаться. Ты ведь знаешь лес лучше нас, да?

Лисёнок кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на радость.

И тут… из-за деревьев, из-под корней, из самой тишины леса вдруг снова родилось Эхо. Сначала оно было робким, как шёпот: «ты… ты… ты…» — а потом стало громче: «хочешь играть… хочешь играть…» — и наконец зазвучало во всю силу, будто лес выдохнул с облегчением.

Тень Одиночества, которая пряталась в углу поляны, тихо вздохнула, съёжилась и растаяла, как утренний туман.

Когда ребята вернулись к старому дубу, Хранитель Тропинок снова улыбался, а его плащ опять переливался всеми оттенками зелёного.

— Вы не просто вернули Эхо, — сказал он. — Вы напомнили лесу, что слышать — это тоже забота. И иногда самое важное слово — это «я тебя слышу».

С тех пор в лесу не пропадало ни одно эхо. А если кому-то становилось одиноко, Миша и Аня знали: надо просто подойти, сесть рядом и сказать самое простое: «Расскажи. Я слушаю».

Я вхожу — и воздух плотный, как бетон,
На мне следы дорог, не нужен мне фасон,
Слишком много видел лиц, где улыбка — картон,
Слишком много пустых слов, я давно их сжёг потом.

Я не ждал ни от кого золотых чудес,
Сам себе поднял этажи, сам себе отвес,
Если падал — то вставал, без красивых поз,
У меня на сердце шрам, но характер не врозь.

Мне не нужен этот шум, этот фальшивый блеск,
Я читаю, как живу — ровно, чётко, врезь
Каждый день — как новый бой, каждый шаг — как след,
Я иду через бардак, собирая свет.

Припев
Смотри в глаза
Там не пыль, а жар,
Я не про слова
Я — свой собственный удар.
Без лишних слов,
Я беру своё,
Без лишних слов,
Сердце жмёт, но прёт.
Без лишних слов,
Пусть горит район,
Без лишних слов,
Я иду на трон.

Мне хватило тишины, чтобы слышать суть,
Кто был рядом на подъёме, кто хотел тонуть,
Кто-то мерил мой успех, как чужой доход,
Кто-то прятал свой испуг за красивый фронт.
Я не спорю с пустотой, ей не хватит сил,
Я не строю из себя то, что не носил,
У меня в кармане ночь, в голове рассвет,
И на каждый их запрет у меня ответ.

Припев
Смотри в глаза
Там не пыль, а жар,
Я не про слова
Я — свой собственный удар.
Без лишних слов,
Я беру своё,
Без лишних слов,
Сердце жмёт, но прёт.
Без лишних слов,
Пусть горит район,
Без лишних слов,
Я иду на трон.

Мой район помнит шаги, помнит каждый риск,
Помнит, как я не сломался, когда был каприз,
Я не стал никем случайно — это мой маршрут,
Если надо, я один разгоню их тут.

Припев
Смотри в глаза
Там не пыль, а жар
Я не про слова
Я — свой собственный удар
Без лишних слов
Я беру своё
Без лишних слов
Сердце жмёт, но прёт
Без лишних слов
Пусть горит район
Без лишних слов
Я иду на трон

Пусть говорят
Я иду молча
Пусть говорят
Но моя воля прочна.

Припев
Смотри в глаза
Там не пыль, а жар,
Я не про слова,
Я — свой собственный удар.
Без лишних слов,
Я беру своё,
Без лишних слов,
Сердце жмёт, но прёт
Без лишних слов,
Пусть горит район,
Без лишних слов,
Я иду на трон.

В коридорах больницы — тихий гул и шаги,
Стрелки часов замирают у самой черты,
Кто-то шепчет молитву, кто-то ждёт у дверей,
А врачи снова входят в мир из тысячи теней.
Кто-то кричит, талончик не ваш,
Вы опоздали идите домой,
Белый халат — как знамя, в руках,
Каждый спасённый для их это шаг.

Припев
Врачи — не боги, но держат удар,
Сквозь усталость и холод, сквозь ночи без сна,
Они слышат то, что не слышит никто,
И верят, что жизнь — это главное всё.
Пусть мир иногда забывает сказать,
«спасибо» что вы помогли нам опять,
Врачи — это свет, что не гаснет в глуши,
Врачи - это руки, что держат огни.

Кофе остыл, на столе суета,
Учат они золотые слова,
Глубже дышите, закройте глаза,
Боли не слышно, один только стон.
Иногда им хочется просто упасть,
Но звонок из приёмной снова опять,
Снова бежать и быть начеку,
Спасать чью-то жизнь, как будто свою.

Припев
Врачи — не боги, но держат удар,
Сквозь усталость и холод, сквозь ночи без сна,
Они слышат то, что не слышит никто,
И верят, что жизнь — это главное всё.
Пусть мир иногда забывает сказать,
«спасибо» что вы помогли нам опять,
Врачи — это свет, что не гаснет в глуши,
Врачи - это руки, что держат огни.

И пусть говорят, что чудес тут нет,
Они каждый день творят их без нас,
Вот только когда одевают халат,
Ты понимаешь, что это не так.

Припев
Врачи — не боги, но держат удар,
Сквозь усталость и холод, сквозь ночи без сна,
Они слышат то, что не слышит никто,
И верят, что жизнь — это главное всё.
Пусть мир иногда забывает сказать,
«спасибо» что вы помогли нам опять,
Врачи — это свет, что не гаснет в глуши,
Врачи - это руки, что держат огни.

Пусть в этот день тебя встречает счастье,
Пусть шёпот шепчет радостно обняв,
Для нас ты просто милая коллега,
А для друзей ты лучшая поверь.

Года проходят словно карусели,
Кружат, сверкают, весело поют,
Но остаются добрые моменты,
Сквозь годы с нами весело идут.

Пусть всё сбывается легко и без усилий,
А каждый день пусть радует сполна,
Ведь день рождения нам приносит счастье,
Такая ты у нас всего одна!

По улицам стелется тихий туман,
Как старая шаль, что носила мама.
Здесь каждый подъезд — немой ветеран,
Здесь время течёт, не спеша и упрямо.

Стучат каблуки по остывшей брусчатке,
И ветер листает афиши без слов.
Мы ищем ответы в случайной загадке,
Среди фонарей и забытых углов.

А город кивает: «Я помню, я знаю,
Как ты торопился и как уставал.
Я видел, как ты улыбался, мечтая,
И как в тишине себя заново искал».

И пусть впереди ещё сотни дорог,
Пусть ветры меняются, стихнут и вновь,
Ты слышишь? — здесь каждый камень и порог
Шепчут: «Ты здесь. Ты вернулся домой».

Не торопись судить, не зная дна,
Чужая боль бывает не видна.
Мудрец не мерит всех своим аршином —
Он слышит даже шёпот у окна.

.............
Кто много спорил, редко побеждал,
Кто тихо слушал — многое узнал.
Не в крике сила, а в спокойном слове:
Оно порой дороже всех похвал.

............
Любовь не в громких и пустых словах,
А в тихом свете в утренних глазах,
В касанье рук, в молчанье у окна —
Вот где живёт она, а не в мечтах.

..........

И все мы разные такие,
Но всё равно равны душой,
Пусть будет город молчаливый,
Ты всё равно была со мной.

Пусть фонари горят устало,
Разбив на полосы туман,
Мне этой тишины хватало,
В ней слышался твой тихий стан.

И пусть дороги разбежались,
Уводят в дальние края,
Мы в прошлом крепко обнимались,
И эта память у меня.

Гитара плачет на стене —
Тихонько, горько, в полутьме,
Ей снится старый дворик вновь,
Где пела юность про любовь.

Струна звенит, как тихий стон,
Сквозь годы, ветры и сезон,
И шепчет тень среди теней:
«Вернись, сыграй хоть пару дней…»

Пыль оседает на лады,
А в звуках — все мои следы:
Обиды, радость, смех и грусть,
Всё здесь, в аккордах, наизусть.

Пусть тишина хранит секрет —
Гитара ждёт, и шлёт привет,
Сквозь тишину и сквозь года,
Ты только вспомни про меня.

И все мы разные такие,
Но всё равно равны душой,
Пусть будет город молчаливый,
Ты всё равно была со мной.

Пусть фонари горят устало,
Разбив на полосы туман,
Мне этой тишины хватало,
В ней слышался твой тихий стан.

И пусть дороги разбежались,
Уводят в дальние края,
Мы в прошлом крепко обнимались,
И эта память у меня.

Умирает тихонько скрипач,
Он не знает, как плачет она,
Каждый день он играл нам сполна,
А теперь погибает душа.
И дрожит на ладони смычок,
Пальцы ищут знакомый мотив,
А по комнате медленно бродит,
Его свет, что ещё не остыл.

Припев
Он молчит, но струна говорит,
Про вечерний, про брошенный дом,
И в груди у него всё болит,
Словно снег не растаял потом.
Ты живи наш, скрипач, дорогой!
Пусть мелодия бьётся в груди,
Мы тебя не забудем, о нет,
Ты всегда будешь в наших сердцах.

Он играл, когда падал апрель,
Когда город тонул в тишине,
И любая разбитая трель,
Поднимала надежду во мне.
А теперь у окна темнота,
И на грифе следы от дождя,
Только память упрямо чиста,
Только песня не может уйти.

Припев
Он молчит, но струна говорит,
Про вечерний, про брошенный дом,
И в груди у него всё болит,
Словно снег не растаял потом.
Ты живи наш, скрипач, дорогой!
Пусть мелодия бьётся в груди,
Мы тебя не забудем, о нет,
Ты всегда будешь в наших сердцах.

Если ночь заберёт его след,
Я зажгу для него тишину,
Пусть горит этот тонкий огонь,
Пусть звенит между нами весна.

Утро льётся сквозь тонкие шторы,
Туман стелется мягкой вуалью,
Ветер шепчет забытые споры,
Разгоняя ночную печаль.

Солнце робко касается крыши,
Пробиваясь сквозь серые тучи,
День сегодня не слишком тих,
Но и не грозен, не слишком колюч.

То дождь пробежит по асфальту струной,
То выглянет солнце — и сразу домой,
Погода играет капризной игрой,
Рисуя узоры на мокром окне.

Пусть меняется небо сто раз,
В этом есть своя тихая прелесть,
Я этот изменчивый мир полюблю:
И штиль, и грозу, и любую погоду.

Кот Барсик жил у моря много лет,
Ловил пескарей, грелся на камнях.
А Чайка пролетала и твердила:
«Зачем тебе сидеть у берегов?
Лети со мной — увидим мир огромный,
Про облака, про штормы, про ветра!»

Кот лишь смеялся: «Мне и тут неплохо.
Тут рыба, тут тепло, тут всё знакомо.
А ты летишь, не зная, где приткнуться,
То буря, то туман, то негде сесть…»

Так спорили они из года в год.
Однажды шторм пришёл — и берег смыло,
Ушли песок и камни, и коряги,
И рыба вся ушла в глухие воды.

Кот растерялся: дом его пропал,
А сытного обеда не видать.
Он вспомнил про Чайку: «Эх, зря не слушал!
Теперь бы хоть куда-то улететь…»

А Чайка прилетела, покружилась
И тихо прокричала над волной:
«Я каждый день искала, где укрыться,
Зато я знаю небо и прибой.
Ты берег берег, а берег унесло.
Кто только на одном стоит — тому не повезло».

Мораль:
Не держи всё только в одном месте и не бойся узнавать новое: сегодня надёжно, а завтра — волна.

Посидеть бы мне на море,
Попивая кофеёк,
Наблюдая за погодой,
Как её никто не ждёт.

Чайка крикнет над волною,
Ветер тронет прядь волос,
Здесь, у кромки у прибоя,
Всё понятно и без фраз.

Пусть бегут куда-то люди,
Мчатся поезда, такси…
Я здесь просто тихо буду
Слушать шёпот у воды.

Город укрылся ночной тишиной,
Фонари рисуют над мостовой,
я снова думаю о тебе,
как будто мир стал светлее вдвойне.
В каждом вдохе твой тихий след,
Даже если тебя тут нет,
Каждое слово как утро, рассвет,
И просыпаюсь под новый сюжет.

припев
Любовь как свет среди холодных дней,
она ведёт среди сотни теней,
Держи мою руку, не отпускай,
И ни о чем ты не забывай.
Мы этот мир для себя создаём,
Пусть время мчится, не глядя вперёд,
с тобой любое мгновение в счёт.

Слова не нужны, когда глаза говорят,
Между нами искры, а не просто взгляд,
Даже если ветер порвёт все мосты,
к тебе я вернусь, ты только жди.
И если мир вдруг уйдёт под воду,
я знаю точно, что тебя я найду,
пусть имя твоё прокричат небеса,
Я знаю, что ты сегодня моя.

припев
Любовь как свет среди холодных дней,
она ведёт среди сотни теней,
Держи мою руку, не отпускай,
И ни о чем ты не забывай.
Мы этот мир для себя создаём,
Пусть время мчится, не глядя вперёд,
с тобой любое мгновение в счёт.

Город стирал наши следы под дождём,
казалось, что мы навсегда пропадём,
Но ты шагнула сквозь ветер и тьму,
тем самым построив всю нашу судьбу.

припев
Любовь как свет среди холодных дней,
она ведёт среди сотни теней,
Держи мою руку, не отпускай,
И ни о чем ты не забывай.
Мы этот мир для себя создаём,
Пусть время мчится, не глядя вперёд,
с тобой любое мгновение в счёт.

Жил-был мальчик Митя — весёлый, любопытный, с вечной улыбкой на лице. Больше всего на свете он любил смотреть на небо: как плывут облака, как кружатся птицы, как ветер гонит по воздуху лёгкие пушинки. А ещё Митя мечтал запустить воздушного змея — настоящего, яркого, чтобы он летел высоко-высоко, почти доставая до солнца.

Папа Мити когда-то сам делал змеев и пообещал: «В эти выходные соберём вместе. У меня в гараже как раз лежат рейки, бумага и катушка с крепкой ниткой». И вот настал тот самый день. Солнце светило ярко, а ветер был как раз такой, какой нужен — не слишком сильный, но настойчивый, будто подталкивал: «Давай, запускай!»

Они с папой разложили всё на лужайке за домом. Папа показывал, как скреплять рейки, как натягивать бумагу, чтобы она не порвалась, но и не провисала. Митя старательно держал детали, подавал инструменты и всё время заглядывал папе через плечо: «А можно сделать его в виде дракона? С длинным хвостом и острыми крыльями!» Папа улыбнулся: «Можно. Только дракона нужно сделать так, чтобы ветер его не перевернул».

И они сделали: змея-дракона с алой бумагой, чёрными узорами и хвостом из разноцветных лент. Когда змей был готов, Митя не мог сдержать восторга: он кружился по лужайке, будто сам хотел взлететь.

— Ну что, готов? — спросил папа.
— Готов! — прокричал Митя и побежал вперёд, разматывая катушку.

Ветер подхватил змея, и тот рванулся вверх, будто только этого и ждал. Сначала он немного дрожал, будто привыкал к полёту, а потом уверенно пошёл вверх, расправив крылья-бумагу. Ленты на хвосте заплясали, как праздничные флажки.

Митя бежал, смеялся, а змей поднимался всё выше и выше. Казалось, он уже почти касается облаков. И тут случилось неожиданное: резкий порыв ветра рванул змея в сторону, катушка чуть не выскользнула из рук Мити. Он замер, сердце забилось часто-часто.

— Не отпускай! Держи крепко! — крикнул папа.

Митя вцепился в катушку изо всех сил, а папа подбежал и встал рядом, положил руку на плечо сына:
— Теперь потихоньку отпускай нить. Пусть змей сам найдёт свой путь.

И Митя послушался. Он медленно, сантиметр за сантиметром, давал свободу нити. Змей снова рванулся, но теперь уже не в сторону, а вверх, будто понял, что ему доверяют. Он кружился, нырял, снова поднимался — и вдруг замер высоко над лужайкой, спокойный и гордый, как настоящий дракон в небе.

Митя стоял, задрав голову, и не мог насмотреться. Ему казалось, что он не просто держит катушку — он держит кусочек неба, кусочек свободы, кусочек своей мечты.

А вечером, когда солнце стало садиться и небо окрасилось в розовые и золотые тона, змей плавно опустился на траву. Митя аккуратно свернул нить, погладил бумажные крылья и прошептал: «Спасибо, что летал».

С тех пор каждое воскресенье Митя с папой выходили на лужайку. Иногда они запускали того самого дракона, иногда делали новых змеев — в виде птиц, ракет, волшебных существ. Но тот первый полёт Митя помнил всегда: ведь именно тогда он понял, что даже самая простая мечта может взлететь — если рядом есть кто-то, кто поможет её удержать.

Жили-были брат Назар и сестра Ульяна. Они жили в маленьком домике на краю леса, где по утрам туман стелился по траве, будто мягкое одеяло, а вечером звёзды зажигались так ярко, что казалось — стоит только подпрыгнуть, и схватишь одну в ладошку.
Назар был шустрым, всё ему хотелось узнать прямо сейчас: залезть на самую высокую яблоню, добежать до дальнего ручья, заглянуть за каждый куст. А Ульяна любила сидеть тихо, плести венки из ромашек и слушать, о чём шепчутся деревья. Из-за этого они частенько спорили.
— Ты всё сидишь и сидишь! — ворчал Назар. — А там, за лесом, может, дракон живёт! Надо пойти посмотреть!
— А если дракон не хочет, чтобы его смотрели? — спокойно отвечала Ульяна. — Может, он просто хочет, чтобы ему никто не мешал спать.
Однажды утром они вышли во двор и ахнули: на самой верхушке старой ели, там, куда даже птица редко садится, висел странный фонарик. Он не был стеклянным и не был бумажным — он будто состоял из света, который не хотел гаснуть. И на нём была крошечная записка: «Кто хочет узнать тайну леса — пусть пойдёт туда, где тень поёт».
— Вот! — подпрыгнул Назар. — Я же говорил, тут чудеса! Побежали скорее!
— Подожди, — остановила его Ульяна. — «Тень поёт»… Тень не поёт. Значит, надо не бежать, а слушать.
Они пошли по тропинке, но не торопясь. Назар изо всех сил старался не мчаться вперёд, потому что видел: Ульяна смотрит не под ноги, а по сторонам, будто читает лес, как книжку.
И вдруг Ульяна остановилась и подняла палец:

— Слышишь?
Назар прислушался. И правда: в прохладной тени между двумя большими камнями слышался тихий, переливистый звук — будто кто-то водил пальцем по краю хрустального бокала. Тень и правда «пела».
Из этой тени выскользнула маленькая лесная фея в платье из мха и листьев.

— Ага, — прошептала она, — вы умеете слушать. Значит, я могу вам доверить.
Оказалось, что волшебный фонарик — это Сердце Тени. Оно хранит все тихие секреты леса: где прячется первый подснежник, когда сова собирается учить птенцов летать, и где живёт самый старый муравей в мире. Но если его взять и унести, лес станет шумным и суетливым, и все тайны перепутаются.
Фея вздохнула:

— Я его повесила, чтобы проверить: кто-то ведь обязательно захочет сорвать и унести как трофей. А мне нужен тот, кто поймёт: тайну не носят с собой. Её берегут.
Назар почесал затылок:

— А можно мы просто посмотрим поближе? И пообещаем никому не рассказывать, если не надо?
Фея улыбнулась:

— Можно. Только помните: самая важная тайна — это когда ты знаешь что-то хорошее и делишься этим не криком, а шёпотом.
Она подвела их к фонарику. Он засветился чуть ярче, будто обрадовался, что его не стали срывать. И в этом свете Назар вдруг увидел, как красиво лежит роса на паутинке, а Ульяна — как тихо дышит старый пень.
С тех пор они стали по-другому гулять по лесу. Назар всё так же бегал и прыгал, но теперь обязательно возвращался и говорил: «Ульяна, смотри, тут тропинка ведёт к водопаду!» А Ульяна всё так же сидела тихо, но потом шептала: «Назар, послушай: это дятел рассказывает, где спрятаны орехи».
А если кто-то в деревне спрашивал: «А правда, что в лесу есть волшебный фонарик?», они только улыбались и отвечали:

— Есть. Но он не для того, чтобы его забрать. Он для того, чтобы научиться видеть и слышать то, что прячется в тишине.

В лесу, где сосны тянулись к небу,
А тропы знали каждый зверь и птица,
Жила Сова — спокойная, мудрая,
Любила тишину и вдумчиво учиться.

А рядом, в яркой куртке из перьев,
Порхал Попугай, болтал без умолку:
— Я всё знаю! Я видел полсвета!
Я расскажу вам про дальние уголки!

И день, и ночь он кричал, щебетал,
Перебивал зверей, шумел с рассвета.
Сова кивала, слушала устало,
Но в сердце копила тихое это: «Где же суть?»

Однажды буря нагрянула в лес,
Деревья гнулись, трещали сучья,
Тропы размыло, и стало темно —
Не разобрать, где дорога, где круча.

Звери собрались, дрожат, не знают,
Куда бежать, где укрыться от ветра.
Попугай тут как тут:
— Не бойтесь! Я знаю!
Я видел карту! Я помню все метры!

Но как ни старался, не мог он вспомнить,
Где поворот, где овраг, где обрыв.
Он столько слов наболтал по дороге,
Что сам запутался, сам же и сбился.

Тогда Сова, не спеша, не крича,
Сказала тихо, но твёрдо и ясно:
— Я не кричала, я слушала лес.
Я помню, где старый дуб и поляна.

И повела зверей сквозь бурю и тьму,
Туда, где сухо, где тихо, надёжно.
А Попугай шёл за ней, опустив голову,
И понял вдруг, как быть нужно — возможно.

С тех пор он не хвастался каждой новостью,
А прежде слушал, смотрел, запоминал.
И если что-то сказать хотел важное —
Сначала думал, а после уж говорил.

Мораль:
Не тот умён, кто громче всех кричит,
А тот, кто слушает, видит и помнит.
Болтовня в бурю не спасёт от беды —
Лишь мудрость тихая ведёт сквозь штормы.

На берегу Каспийского моря, где ветер пахнет солью и степью, стоял рыбацкий посёлок Сазаний Яр. А неподалёку, в зарослях камыша, пряталась бухта, которую местные обходили стороной. Говорили, что там живёт пират по имени Фархад — не такой, как в страшных байках: он не жег деревни и не брал людей в плен. Но если ты шёл по морю с жадностью в сердце — будь уверен, Фархад тебя заметит.

Фархад плавал на лёгкой лодке, которую сам сколотил из старого кедра и просмолил так, что ни одна волна не могла её пронять. На носу лодки сидел бронзовый кот — талисман, подарок бабушки. Кот был тяжёлый, но Фархад верил: пока кот на месте, лодка не перевернётся.

У Фархада была своя правда про море: «Каспий не любит жадных. Он отдаёт ровно столько, сколько нужно, и забирает всё у того, кто хочет слишком много».

Однажды в бухту зашёл большой купеческий корабль. Он шёл из южных земель, гружёный коврами, специями и сундуками, набитыми серебряными монетами. Но капитан его, человек по имени Вазир, был из тех, кто считал, что море — это просто дорога, а шторм — досадная помеха. Он гнал команду, не слушал криков чаек, не замечал, как темнеет вода у берегов.

И вот ночью, когда над морем повисла луна, похожая на серебряный серп, из камышей бесшумно вынырнула лодка Фархада.

Бронзовый кот на носу чуть звякнул, будто шепнул: «Тише». Фархад и так не издавал ни звука: он вёл лодку одними пальцами, почти не касаясь вёсел, а вода сама расступалась перед носом, будто знала этого человека.

На купеческом корабле всё было не так. Там горели фонари, звенели цепи, слышались грубые команды Вазира. Он стоял на палубе и кричал на рулевого:
— Держи курс! Не смотри на птиц! Птицы — это просто птицы!

А птицы кружили низко, сбивались в стаи и кричали тревожно. Так всегда бывало, когда Каспий собирался показать свой нрав.

Фархад подплыл совсем близко и тихо свистнул — так, как свистят рыбаки, когда хотят подозвать дельфина. На палубе никто не услышал, но в трюме вдруг стало тихо. Даже крысы перестали шуршать.

Вазир наконец заметил лодку.
— Эй, там! Кто такой? Убирайся с пути! Я не люблю загадок!

Фархад не стал кричать в ответ. Он просто поднял руку и показал на небо.
— Смотри, капитан. Луна сегодня не просто светит. Она предупреждает.

— О чём? О том, что у меня груз дорогой? Так я заплачу за проход! Сколько скажешь?

Фархад покачал головой:
— Море не берёт денег. Оно берёт уважение. А ты его не даёшь.

Вазир рассмеялся, но смех вышел сухим и нервным.
— Ты что, пророк? Или просто хочешь забрать мои ковры?

— Мне не нужны твои ковры. Но если ты не повернёшь сейчас к берегу, море заберёт тебя вместе с ними.

Тут поднялся ветер. Он не был сильным, но странным — будто дул сразу со всех сторон. Паруса надулись, потом опали, потом снова вздулись, как будто корабль не знал, куда ему идти. Чайки закричали так громко, что даже Вазир замолчал и прислушался.

И тут из воды, совсем рядом с бортом, поднялась огромная волна — не высокая, а тяжёлая, густая, будто из жидкого стекла. Она не обрушилась, а просто легла рядом с кораблём, как огромная рука, и медленно, но твёрдо подтолкнула его в сторону берега.

Фархад спокойно сидел в своей лодке и смотрел, как корабль медленно разворачивается. Вазир метался по палубе, кричал, приказывал грести, но вёсла будто вязли в воде, а руль не слушался.

Наконец Вазир понял: бороться бесполезно.
— Ладно! Ладно! Мы идём к берегу! Только скажи, что делать!

Фархад тихо подвёл лодку к борту и протянул руку.
— Брось мне канат. И скажи своим людям: тише. Сейчас море слушает не слова, а страх. А страха быть не должно.

Команда, увидев, как спокойно держится этот человек в лёгкой лодке, вдруг перестала суетиться. Они бросили канат, Фархад ловко поймал его и привязал к своему борту. И тогда лодка Фархада, маленькая и лёгкая, будто стала якорем для большого корабля. Она держала его, не давала унестись в шторм, вела к тихой бухте среди камышей.

Когда корабль наконец встал на якорь в спокойной воде, Вазир спустился по трапу и сел напротив Фархада прямо на влажный песок. Он уже не кричал, не размахивал руками.

— Ты знал, что так будет?

— Я не знал. Я слушал. Море всегда говорит. Просто не все умеют слышать.

Вазир долго молчал, глядя, как лунный свет ложится рябью на воду. Потом тихо сказал:
— Я думал, море — это враг. А оно… просто сильное. И справедливое.

Фархад улыбнулся:
— Вот теперь ты понял главное.

Он протянул Вазиру бронзовый кошачий талисман.
— Возьми. Пусть он напоминает: когда ветер становится слишком громким, нужно просто остановиться и послушать.

Вазир взял кота, повертел в руках, потом бережно положил в карман.
— Спасибо. Я… я больше не буду гнать. Буду слушать.

С тех пор Вазир стал заходить в Сазаний Яр каждый раз, когда шёл через Каспий. Он привозил рыбакам сладости и ткани, а Фархаду — мешочек степных трав, которые бабушка пирата любила заваривать по вечерам. И если над морем собирались тучи, Вазир первым смотрел на птиц и прислушивался к тишине перед штормом.

А бронзовый кот так и остался у Вазира — и, говорят, ни один его корабль больше никогда не терял путь в каспийских ветрах.

На краю моря, где небо сливается с водой в одну тёмно‑синюю линию, стоял старый портовый городок. В нём все знали: если над горизонтом появляется чёрный парус с вышитым костяным солнцем — значит, идёт «Полуночный шторм», корабль капитана Баррака.

Баррак не был кровожадным, но и добрым его никто бы не назвал. Он верил в одно правило: море не любит тех, кто боится ветра. Его команда состояла из людей, которых море уже однажды чуть не забрало, а потом вернуло — будто специально, чтобы они научились с ним разговаривать.

Среди них был юнга по имени Тоби. Он попал на корабль случайно: его лодку перевернуло штормом, а «Полуночный шторм» подобрал мальчишку, когда тот цеплялся за обломок доски. Тоби думал, что пираты — это сплошные крики, сабли и сундуки с золотом. А на деле оказалось, что на корабле всё держится на рутине: кто-то чинит снасти, кто-то следит за компасом, кто-то считает бочки с пресной водой. И ещё — на уважении к шторму.

Однажды Баррак собрал команду на палубе и показал потрёпанную карту, где вместо привычных отметок были нарисованы не бухты, а ветры: «Восточный шёпот», «Северный кулак», «Южный смех».

— Мы идём туда, где море поёт, — сказал капитан. — Там, по легенде, лежит «Сердце прилива» — камень, который умеет хранить голоса волн. Говорят, он исполняет одно желание того, кто его найдёт. Но не так, как люди привыкли: не даёт золота и славы, а показывает, чего ты на самом деле хочешь.

Команда зашепталась. Кто-то хмыкнул, кто-то перекрестился, а Тоби впервые почувствовал, что приключение — это не только про сокровища, но и про страх, который приходится держать в узде.

Путь был нелёгким. Штормы будто знали, куда они идут, и старались сбить с курса. Однажды ночью, когда ветер выл так, что даже мачты стонали, Баррак встал у штурвала и закричал не на команду, а на море:

— Я не прошу милости! Я прошу дороги! Покажи её, если слышишь!

И море ответило: волна подняла корабль и швырнула вперёд, будто подтолкнула. На рассвете впереди показалась бухта, спрятанная между скал, словно ладонь, сложенная чашей. Вода там была не синей, а серебристой, будто в неё насыпали звёздной пыли.

На острове не было ни золота, ни сундуков. Только древний алтарь из чёрного камня, а в центре — кристалл, пульсирующий, как живое сердце. Когда Тоби подошёл ближе, кристалл тихо зазвенел, и в этом звоне мальчик услышал голос своей мамы, который давно стёрся из памяти. Он вдруг понял, что всё это время хотел не приключений, а просто вернуться домой и сказать: «Прости, что убежал».

Баррак тоже стоял у кристалла. Его желание оказалось проще и тяжелее любого золота: «Хочу, чтобы ни один из моих людей не погиб из‑за моей ошибки».

Кристалл замерцал и погас. Море вокруг стало спокойным, будто выдохнуло.

Обратный путь был тише. Команда не кричала от радости, но держалась ближе друг к другу. А когда «Полуночный шторм» вошёл в гавань, Тоби сошёл на берег. Баррак не удерживал.

— Иди, — сказал он. — Ты услышал то, что должен был.

Тоби обернулся:

— Спасибо, капитан.

— Не мне спасибо, — усмехнулся Баррак. — Спасибо морю. Оно умеет быть строгим, но оно же и учит слышать главное.

С тех пор в порту шептались, что «Полуночный шторм» ходит не за золотом, а за ответами. И если ты стоишь на берегу и очень хочешь понять, чего тебе по-настоящему хочется, — стоит просто прислушаться к шуму волн. Может, море уже шепчет тебе ответ.

В одном небольшом селе, где избы стояли тесно, а петухи будили округу раньше солнца, жил мужик по имени Трофим. Не богатырь, не красавец, не самый громкий на сходках — но уж больно толковый. Говорили про него: «Трофим не кричит, зато делает так, что всё ладится».

Трофим знал про своё село каждую тропинку и каждый камень. Знал, где весной вода стоит, а где земля дышит. Он не любил спешить: прежде чем рубить дерево, садился рядом и смотрел, как оно тянется к свету. Соседи посмеивались:

— Ты что, с берёзой разговариваешь?

А Трофим улыбался:

— Не разговариваю. Прислушиваюсь. Дерево само подскажет, где ему больно.

Однажды случилась беда: река, что текла мимо села, вдруг вздулась, потемнела и пошла на берег. Вода подбиралась к огородам, к хлеву, вот-вот должна была хлынуть на улицу. Люди забегали, стали кидать в воду брёвна и камни, кричали, что надо строить плотину, да только делали всё наспех — и вода тут же размывала их преграды.

Пришли к Трофиму:

— Помоги, Трофим! Река с ума сошла!

Тот вышел к берегу, снял шапку, постоял, глядя на воду. Потом опустился на колени, провёл рукой по мокрому песку, прислушался к шуму. Люди ждали, что он сейчас начнёт командовать, как все остальные. А он тихо сказал:

— Река не злится. Она просто не знает, куда идти. Мы сами ей дорогу сузили: там, где раньше было широкое место, мы поставили мельницу и забор, да ещё и овраг засыпали. Ей тесно, вот она и рвётся.

Люди нахмурились:

— И что теперь? Мельницу сносить?

Трофим покачал головой:

— Мельницу не тронем. Но можно сделать ей обходной путь. Вон там, у старого дуба, есть низина — туда вода сама пойдёт, если мы ей поможем. Надо не преграждать ей путь, а показать новый.

Он велел собрать длинные жерди и ветки, связать их в решётки и уложить в воде, чтобы направить течение. А вдоль низины выкопать неглубокий ров — совсем небольшой, как след от телеги.

— Пусть река подумает, что это её новая дорога, — объяснил Трофим.

Люди сначала сомневались, но делать было нечего — вода всё прибывала. Стали работать. И правда: как только первые решётки легли в воду, течение стало поворачивать, искать, где легче пройти. А когда ров прокопали, вода тихо скользнула туда, будто обрадовалась, что ей наконец-то дали простор.

К утру река успокоилась. Она текла уже не по огородам, а по новому руслу, тихо и ровно. Мельница стояла на месте, ни один дом не пострадал.

С тех пор к Трофиму стали приходить не только за советом, но и за тем, чтобы просто посидеть рядом и подумать. Он никому не читал нотаций, не говорил, что все кругом глупые. Просто напоминал:

— Ум — это не когда знаешь всё на свете. Ум — когда видишь, где тесно, и делаешь так, чтобы стало свободно.

И если в селе кто-то начинал горячиться и ломать сгоряча, ему говорили: «Постой. Давай спросим у Трофима, где тут тесно». И чаще всего после этого всё налаживалось.

В далёкой горной долине, где облака цеплялись за острые вершины, жил мудрец по имени Радан. Дом его стоял на краю утёса — простой, из серого камня, с крышей, поросшей мхом. Говорили, что Радан знает язык ветра и понимает, о чём шепчут старые деревья.

К нему шли со всей округи: купцы спрашивали, стоит ли отправляться в дальний путь, крестьяне — когда сеять ячмень, а дети прибегали послушать истории про звёзды. Радан никому не отказывал. Но отвечал он не сразу. Сначала предлагал гостю чашку травяного чая и просил посидеть в тишине.

— Мудрость, — говорил он, — прячется не в громких словах, а в паузах между ними.

Однажды в долину пришла беда: пересох главный ручей, который поил поля и сады. Люди собрались у дома мудреца, кричали, спорили, кто виноват и что делать. Радан выслушал всех, а потом сказал:

— Идите за мной.

Он повёл людей вверх по склону, туда, где среди камней росла одинокая сосна. Её корни, толстые и узловатые, уходили глубоко в землю. Радан опустился на колени и провёл ладонью по камням.

— Смотрите, — тихо произнёс он. — Вода не исчезла. Она просто спряталась. Корни этой сосны знают, где она течёт. Они тянут её из глубины, чтобы дерево жило. Нам нужно не искать новый ручей, а научиться видеть то, что скрыто.

Люди задумались. А Радан продолжил:

— Мы привыкли смотреть на поверхность: на гладь воды, на блеск реки. Но жизнь держится на том, что скрыто от глаз. На корнях, на терпении, на тишине.

Тогда самые внимательные заметили, как между камнями проступает тонкая струйка. Она была едва видна, пряталась в тени, но текла уверенно. Радан улыбнулся:

— Вот она. Не такая большая, как раньше, но живая. Если мы расчистим путь и построим аккуратные желоба, вода снова дойдёт до полей.

Так и сделали. Люди работали вместе, убирали камни, укладывали гладкие доски, чтобы вода текла ровно. И вскоре ручей снова запел среди камней, а поля зазеленели.

С тех пор в долине помнили слова Радана: «Не всегда нужно звать гром, чтобы услышать ответ. Иногда достаточно присесть рядом и послушать шёпот земли». И если кто-то начинал торопиться и сердиться, ему тихо говорили: «Посиди немного. Выпей чаю. Пусть мудрость найдёт тебя сама».

В далёком королевстве, укрытом среди высоких гор и густых лесов, жила маленькая принцесса Мия. Она была не просто доброй — она будто светилась добротой. Если кто-то грустил, Мия тут же бежала с тёплым пледом и чашкой какао. Если птичка падала из гнезда, она осторожно поднимала её и шептала: «Всё будет хорошо». Даже ворчливый старый кот во дворе, стоило Мие подойти, тут же сворачивался клубочком и мурчал.

Король с королевой гордились дочерью, а жители королевства ласково называли её «Солнышко». Но далеко за тёмным лесом, в башне из чёрного камня, жила злая колдунья Моргана. Она терпеть не могла счастья: ей казалось, что если где-то смеются и любят друг друга, значит, где-то обязательно должно стать темнее и холоднее. А доброта Мии сияла так ярко, что даже тень Морганы становилась тоньше и прозрачнее.

И тогда колдунья задумала коварный план. Она сплела заклинание из шёпота ветра, осколков лунного света и горьких слёз зависти, а потом отправила в королевство чёрного ворона. Тот сел на подоконник Мии, когда она укладывалась спать, и тихо прокаркал:

— Ты думаешь, все тебя любят? А вдруг они просто притворяются, чтобы ты не плакала? Вдруг доброта — это слабость, которую все используют?

Мия хотела сказать: «Нет, я верю в людей!», но слова застряли в горле. В её сердце будто проскользнул ледяной сквозняк. Ворон улетел, а утром Мия проснулась… другой.

Сначала это было почти незаметно. Вместо тёплого «доброе утро» она бурчала: «Опять каша…». Вместо того чтобы помочь садовнику, она отмахнулась: «Пусть сам справляется». А когда маленькая девочка из деревни протянула ей букет полевых цветов, Мия нахмурилась и сказала: «Зачем ты мне это даёшь? Наверное, хочешь что-то взамен». Девочка заплакала и убежала.

В замке стало тише и холоднее, будто солнце перестало заглядывать в окна. Король с королевой не знали, что делать: они обнимали Мию, говорили с ней, но она только отворачивалась. А Моргана в своей башне потирала руки и хихикала: «Теперь её свет погас. Теперь она такая же, как я — недоверчивая и колючая».

Но был один, кто не поверил, что Мия стала злой по-настоящему. Это был старый дворцовый кот Мурлыка. Он помнил, как Мия спасала его, когда он был котёнком, и знал: в её сердце просто поселился холод, а не злоба.

Однажды вечером, когда все разошлись по своим комнатам, Мурлыка запрыгнул к Мие на кровать и замурчал прямо у её уха.

— Ты не злая, — промяукал он. — Ты просто замёрзла. А я умею греть.

Мия хотела снова отмахнуться, но что-то внутри дрогнуло. Она посмотрела на кота, на его доверчивые зелёные глаза, и вдруг вспомнила, как когда-то шептала ему: «Ты не один, я здесь». И ей стало стыдно.

— Прости, Мурлыка, — тихо сказала она. — Мне… страшно. Мне кажется, что если я буду доброй, меня обязательно обидят.

Кот не стал спорить. Он просто улёгся у неё на коленях и замурчал ещё громче. И в этом мурчании было столько тепла и правды, что ледяной сквозняк в сердце Мии начал таять.

Тогда Мия поняла: доброта — это не слабость. Это смелость — верить в хорошее, даже когда страшно.

На следующее утро она выбежала во двор и нашла ту самую девочку, которая подарила ей цветы.

— Прости меня, — сказала Мия, опускаясь на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я вчера была неправа. Твои цветы — это просто подарок, без всякого подвоха. И они очень красивые.

Девочка улыбнулась сквозь слёзы:
— Я знала, что ты хорошая!

А потом Мия пошла к садовнику и сказала:
— Давай я помогу. Я не всё умею, но я очень хочу.

Слух о том, что принцесса снова стала собой, разлетелся по всему королевству. Люди улыбались, птицы пели громче, а солнце будто светило ярче.

Когда Моргана узнала об этом, она так разозлилась, что её башня чуть не треснула от крика. Но чем громче она злилась, тем светлее становилось вокруг — ведь настоящая доброта, однажды вернувшись, уже не уходит.

С тех пор Мия знала: даже если в сердце проберётся холод, его можно растопить одним добрым словом, одним тёплым мурчанием и одним искренним «прости». И она продолжала быть Солнышком — не потому, что никогда не ошибалась, а потому, что умела признавать ошибки и снова дарить свет.

Жил-был на далёкой крошечной планете Маленький Принц. Планета была такая маленькая, что на ней едва помещались три вулкана, один из которых давно потух, и роза в стеклянном колпачке. Роза была гордой и немножко капризной, но Принц её очень любил — ведь она была единственной на всей планете.

Каждое утро Маленький Принц просыпался с первыми лучами солнца и первым делом приводил в порядок свою планету. Он выпалывал ростки баобабов — ведь если их не трогать, они вырастут огромными и разорвут планету на кусочки. Потом он чистил вулканы, чтобы они не извергались неожиданно, а после долго разговаривал с Розой. Она то просила её полить, то жаловалась, что ветер дует не с той стороны, то вдруг становилась тихой и шептала: «Прости, я бываю колючей… но я так рада, что ты рядом».

Однажды, когда Принц в очередной раз выпалывал баобабы, он заметил странный след — будто кто-то прошёл по его планете и оставил за собой тонкую серебристую дорожку.
Маленький Принц наклонился, потрогал серебристую дорожку — она была прохладной и слегка мерцала, будто сотканная из звёздной пыли. Он пошёл по ней, осторожно ступая, чтобы не потерять след. Дорожка вилась между вулканами, сбегала вниз по склону и вдруг обрывалась у самого края планеты — там, где небо становилось особенно тёмным, а звёзды — крупными и яркими.

Принц заглянул за край и увидел… крошечный астероид, почти невидимый в темноте. На нём что-то тускло светилось. Не раздумывая, он перепрыгнул на соседний камень — так, как умел только он, ведь на его маленькой планете всё было близко, даже космос.

На астероиде сидел грустный Лисёнок. Он был совсем один и прижимал к себе маленький светящийся камешек.

— Ты кто? — спросил Маленький Принц.
— Я — Лисёнок с Астероида Одиночества, — тихо ответил тот. — Я собирал звёзды, чтобы не было так темно, но одна из них вдруг погасла, и теперь я не знаю, как её зажечь снова.

Маленький Принц сразу понял: нельзя оставлять кого-то одного в темноте.

— Давай я помогу! — воскликнул он. — У меня дома есть лампа, которую я зажигаю по вечерам. Но главное — я умею слушать. А когда кто-то слушает, звёзды сами начинают гореть ярче.

Лисёнок посмотрел на него с надеждой:
— Правда? А что нужно делать?

— Просто расскажи всё, что тревожит. Иногда достаточно одного доброго слова, чтобы тьма отступила.

И Лисёнок заговорил. Он рассказывал про то, как боялся, что никто его не найдёт, про холодные ночи и про мечту — чтобы хоть кто-нибудь сказал: «Ты здесь, и этого уже достаточно». Маленький Принц слушал, не перебивая, кивал, иногда тихо подбадривал: «Я здесь. Ты не один».

И вдруг светящийся камешек в лапках Лисёнка снова вспыхнул тёплым золотистым светом. А следом за ним загорелись и другие камешки, рассыпанные по астероиду. Небо будто стало светлее, и даже далёкие планеты будто подмигнули в ответ.

— Видишь? — улыбнулся Маленький Принц. — Тьма боится не огня, а доброты.

С тех пор они стали друзьями. Каждый вечер Маленький Принц приходил к Лисёнку, приносил с собой тёплый рассказ о Розе, о вулканах и о том, как важно выпалывать баобабы, пока они маленькие. А Лисёнок учил Принца смотреть сердцем — ведь самое главное глазами не увидишь.

Однажды Роза, услышав про приключения Принца, тихонько вздохнула под своим колпачком:
— Значит, он не просто пропадал… он спасал чью-то маленькую вселенную.

А Маленький Принц, вернувшись домой, понял: подвиг — это не всегда битва с драконом. Иногда подвиг — просто прийти, когда тебя ждут, и сказать: «Я с тобой». И этого бывает достаточно, чтобы целая планета снова засияла.

Стучит по крышам тихий, робкий дождь,
Рисуя на асфальте кружева,
Туман укрыл уснувший город сплошь,
И стала мягче серая листва.

Бегут по стёклам капли словно слёзы,
Смывая пыль и старые следы,
А в воздухе — запахло мокрой грозой,
Дыханьем земли и запахом сирени.

Лужи, как зеркала, ловят небо,
В них тонет закат и гаснет свет,
И кажется, будто время где-то,
Замедлило свой торопливый забег.

Пусть дождь идёт — он шепчет о главном:
О том, что пройдёт и грусть, и беда,
Всё станет чистым, светлым, правильным,
Как эта мокрая вода.

Падает лист, кружась в тихом танце,
Ветер поёт среди голых ветвей,
Осень рисует на мокром фасаде,
Отблеск угасших летних огней.

Алые клёны горят над дорогой,
В лужах — кусочки небесной лазури,
День понемногу становится строгим,
Пахнет дождём и прохладой в лесу.

Тропы укрыты ковром из листвы,
Шёпот земли слышен в каждой тиши,
В этом спокойствии — тайна судьбы,
Дыханье природы и отзвук души.

Скоро туман застелет поляны,
Птицы умчатся в далёкие страны,
Осень — как тихая, мудрая тайна,
Шепчет она: «Всё в мире не зря».

И приснился мне сон — будто мир стал иным:
Тихий берег, туман над волной,
Там не слышно тревог, не бывает обид,
Только ветер поёт, только сердце летит.

Словно время застыло в прозрачной тиши,
И сгорают бесследно вчерашние дни,
Я иду по тропинке сквозь лунный узор,
Разговариваю с небом без лишних слов.

Птицы шепчут мне тайны забытых земель,
Растворяется в дымке дневная метель,
Этот сон — как подарок, как тихий приют,
Где меня обязательно где-то ждут.

Но рассвет постучался и стало светло,
Сон растаял, как дым, улетел далеко,
Только в памяти — свет, только в сердце — тепло,
Будто счастье на миг мне судьбою дано.

Рассвет раскрасил небо разными цветами,
Туман плывёт, как тихий сон земной,
Мир пробуждается — немного запоздало,
Но с новой верой, чистой и живой.

Луч тронул крыши, окна и деревья,
Разбил оковы сумрачной тиши,
Всё стало ярче, ближе и светлее,
Как будто заново родились все мечты.

А к вечеру — закат горит пожаром,
Багряный след ложится на волну
День тихо тает где-то за бульваром,
Даруя ночь и звёздную страну.

Рассвет, закат два края той дороги,
Два голоса, что шепчут о судьбе
Они сменяют друг друга без тревоги,
Храня в себе и тайну, и тепло.

Земля дрожала под нагами,
И небо пряталось за гарью,
Мы шли вперёд, не думая о благах,
Сжимая волю в кулаке тугом.

Здесь каждый день был словно вечность в схватке,
Здесь тишина ценилась, как глоток,
Мы берегли друг друга в перекличке,
Чтоб кто-то смог вернуться на порог.

А после — тишина,
Такая странная,
Что слышно, как растёт трава в пыли,
Она не лечит, нет, она — безранная,
Но учит заново дышать, идти.

Пусть время сгладит шрамы на дорогах,
Но не сотрёт имён в живой строке,
Они остались в ветрах и в порогах,
В том свете, что горит в далёком дне.

Ты — тихий свет в моём окне,
Знакомый запах утреннего чая,
Всё, что тревожило во сне,
Теперь не страшно — ты меня встречаешь.

В простых вещах — в касанье рук, в словах,
В том, как смеёшься, глядя на закаты,
Я вижу мир, что стал чуть-чуть добрей,
Как будто звёзды стали ближе где-то.

Пусть дни бегут, сплетясь в года,
Пусть ветер шепчет что-то про разлуки — 
С тобой не страшно знаю я,
Что ты мой дом, моя забота.

Ты уходишь куда-то, я знаю,
Ты уходишь уже насовсем,
Без тебя я уже погибаю,
Без тебя просто голоса нет.

Пустота на пороге встречает,
И молчит у дверей темнота,
Я держу наше имя в ладонях,
Но оно ускользает с утра.

Припев
Пусть ведет тебя свет необъятный,
Через холод, сквозь даль и метель,
Если надо, я встану на месте,
Буду молча стоять у дверей.
Пусть горит над тобой этот город,
Пусть горит, только ты не молчи,
Пусть ведет тебя свет через горы,
Если надо, останусь в ночи.

На стекле оседает немного,
Что рукой я тебя рисовал,
И в пустой нашей комнате брезжит,
Тот февраль, что остался со мной.

Я держать тебя больше не стану,
Если сердце уже не вернуть,
Но в ладонях моих до рассвета,
Будет жить твой единственный путь.

Припев
Пусть ведет тебя свет необъятный,
Через холод, сквозь даль и метель,
Если надо, я встану на месте,
Буду молча стоять у дверей.
Пусть горит над тобой этот город,
Пусть горит, только ты не молчи,
Пусть ведет тебя свет через горы,
Если надо, останусь в ночи.

Если рухнет весь мир за спиною,
Я сумею тебя удержать,
Даже если уйдешь ты на долго,
Всё равно я тебя буду ждать.

Припев
Пусть ведет тебя свет необъятный,
Через холод, сквозь даль и метель,
Если надо, я встану на месте,
Буду молча стоять у дверей.
Пусть горит над тобой этот город,
Пусть горит, только ты не молчи,
Пусть ведет тебя свет через горы,
Если надо, останусь в ночи.

Пожалела меня, пожалела,
Пожалела родная страна,
Это значит, что песня допета,
Это значит, что песня моя.

Ветер тронет пустые перроны,
Догорит на востоке заря,
Я оставлю здесь старые звоны —
Пусть их слышит теперь тишина.

Пусть другие поют про рассветы,
Про дороги и про города,
Я сегодня не жду у порога,
Тишина мне теперь навсегда.

Не проси меня снова быть сильным,
Я устал притворяться живым,
Этот город, такой мне любимый,
Стал чужим, стал холодным, таким.

Не зови меня прежним — не надо,
Я остался в дыму до конца,
Мне не нужно ни слов, ни награды —
Я дорогу себе протопчу.

Пусть пройдёт этот холод ненастный,
Как уходит туман поутру,
Я не жду, что всё снова вернётся,
Больше я не кричу на ветру.

Только ветер гуляет по крышам,
Только ветер шумит наверху,
Я тихонько пройду этот ритм,
И тебя ни о чем не спрошу.

Ты уходишь в последнюю ночь,
забывая про тайны любви,
я тебя забываю чуть-чуть,
но слова застревают внутри.

Город шепчет мне:" просто вдохни,
Этот холод он тоже пройдёт "
Не забудь, ты его задержи,
Растворяясь в огне суеты.

Этот шум в голове я глушу,
Забывая про тайный звонок,
Ты сказала мне тихо, прости,
Это был твой последний урок.

А теперь пусть ложится туман,
На пустые проспекты и скверы,
Словно мягкий, спокойный экран,
Убивает мои он надежды.

Время тихо подправит края,
Унося за собой всё былое,
Где-то там вдалеке под сосной,
Тихо дремлет знакомое поле.

В этом поле мы пели с тобой,
Ветер нёс наши песни куда-то,
а потом возвращал нам покой,
И немного уюта, ребята.

Не забуду твой ласковый смех,
Даже если уйдёшь, помнить буду,
И пусть будет знакомый сюжет, всё равно я тебя не забуду.

Пожелтело все вокруг,
Наступила осень,
И тепло средь белых туч, Отошло куда-то.

Только слышно за стеклом,
Не грусти, не надо,
Я к тебе ещё вернусь,
Снова будет жарко.

Ветер, листья кружит вдаль,
Шепчет что-то грустно,
И укрылся сад ковром,
Золотым и грустным.

Птицы тянутся на юг,
Покидая гнезда,
Осень грустный, нежный друг,
С дождливыми глазами.

Пролетело лето, как всегда,
Пролетело лето так нежданно,
Впереди — другие чудеса,
новые рассветы, и закаты.

Пусть осень дарит мягкий свет,
А в сердце пусть любовь встречает,
Ведь каждый миг — особенный сюжет,
Что жизнь нам тихо шепчет и вручает.

И пусть дожди стучат по крышам вновь,
Рисуя на стекле свои узоры,
В них — тихая, спокойная любовь,
Как шёпот ветра, нежный и негромкий.

А где‑то там, за серостью деньков,
Уже горит закат багряным светом,
Мы станем чуть мудрее и добрей,
Встречая осень с ласковым приветом.

Однажды лебедь, рак и щука
На свидание собрались,
вот увидели галчонка,
И давай его хвалить:

«Какой наряд! Какой полёт!
Какой уверенный размах!
Ты покоряешь небосвод —
Ты просто чудо, не пустяк!»

А галчонок, чуть смутясь,
Зачирикал закрутил,
Я учусь ещё летать,
Скоро к звёздам долечу.

Лебедь шепчет: «есть — огонь,
Будешь лучше всех летать,
Рак ворчит: «Ну хоть не стой,
Полетай чуть-чуть герой.

Щука, глядя из воды:
«Эх, мне бы так парить легко…
Вы, ребята, молодцы,
Что счас хвалите его!»

Так и шло у них весь день:
И хвалили, и шутили,
Только вот пора идти,
Чтобы к дому приползти.

Твои глаза я вспоминаю,
Твои глаза, как белый лист,
И всё, что было, я читаю,
Как будто снова этот миг.

Я в них ищу свои ответы,
Скрываю дрожь в чужой тиши,
И каждый взгляд, как след от лета,
Он остаётся на душе.

Припев
И я молчу, но ты всё знаешь,
Без слов мне нечего скрывать,
Когда ты рядом, мир растает,
И снова хочется дышать.
Твои глаза, как белый лист,
Твои глаза всегда сверкают,
И всё, что было на душе,
В твоих глазах я прочитаю.

В них отражаются рассветы,
И то, что прятал я давно,
Там наши шёпоты и ветры,
И кадры старого кино.

Я подхожу к тебе всё ближе,
И снова пропадаю в них,
Я там живой, ты это видишь,
И снова смотришь на меня.

Припев
И я молчу, но ты всё знаешь,
Без слов мне нечего скрывать,
Когда ты рядом, мир растает,
И снова хочется дышать.
Твои глаза, как белый лист,
Твои глаза всегда сверкают,
И всё, что было на душе,
В твоих глазах я прочитаю.

Пусть между нами километры,
Что не сказать и не забыть,
Но в них всегда так много света,
Что я учусь тебя любить.

И если ночь опять приходит,
Я не боюсь её теперь,
Пока твой взгляд меня находит,
Во мне открыта эта дверь.

Припев
И я молчу, но ты всё знаешь,
Без слов мне нечего скрывать,
Когда ты рядом, мир растает,
И снова хочется дышать.
Твои глаза, как белый лист,
Твои глаза всегда сверкают,
И всё, что было на душе,
В твоих глазах я прочитаю.

Расскажи мне, душа,
Как играет гармонь,
Как с тобою на ты,
Мы держали огонь.

У калитки в саду,
Пели в полную грудь,
И летела в зарю,
Наша легкая суть.

припев
Помню каждый мотив,
Каждый смех на виду,
Как ты брала припев,
Как я к сердцу веду.
Расскажи мне, душа,
Как играет гармонь
Как с тобою на ты
Песни пели вдвоём.
Расскажи мне, душа,
Не смолкай, не молчи
Пусть вернутся опять,
Те простые лучи.


На крылечке дожди
Оставляли следы,
А в ладонях моих,
Было столько беды.
Но ты пела — и вдруг,
Становилось светло,
Будто старый наш двор,
Отогрело тепло.
И пока журавли,
Уходили в туман,
Ты смеялась в ответ,
На мой робкий дурман.

припев
Помню каждый мотив,
Каждый смех на виду,
Как ты брала припев,
Как я к сердцу веду.
Расскажи мне, душа,
Как играет гармонь
Как с тобою на ты
Песни пели вдвоём.
Расскажи мне, душа,
Не смолкай, не молчи
Пусть вернутся опять,
Те простые лучи.

Если память звенит,
Я не прячу глаза,
Пусть качнётся душа,
Пусть вернётся слеза.
Я к тебе подойду,
Как к родному огню,
И знакомый припев
Снова вслух протяну.

припев
Помню каждый мотив,
Каждый смех на виду,
Как ты брала припев,
Как я к сердцу веду.
Расскажи мне, душа,
Как играет гармонь
Как с тобою на ты
Песни пели вдвоём.
Расскажи мне, душа,
Не смолкай, не молчи
Пусть вернутся опять,
Те простые лучи.

Захотела Люда, к нам пойти на дело,
Чёрные перчатки на руках одеты,
Нету только маски, взгляд упрямо светит,
Шаг по мокрой плитке, двор как на ответе.

Что ж, - сказала Люда, - нам пора на дело,
Если вы боитесь, то домой идите,
Ну а я, конечно, все здесь просчитаю.

Припев
Тише, тише, тише лучше не шумите,
Если все готовы, то сейчас заходим.
Вы чего боитесь с вами, будет Люда,
Люда, это счастье, Люда, это блюдо,
Блюдо не простое, блюдо золотое,
Я пошла на дело, значит, все в ажуре.

Пальцы на замке, телефон без звука,
Каждый поворот — как чужая штука,
Кто-то за окном, кто-то ждёт у двери,
Люда не боится, ей бы только верить.

Заметай следы, мой родимый город,
Мы уходим в путь, нас никто не тронет,
И собаки след взять никак не смогут,
Потому, что мы по болотам шли.

Припев
Тише, тише, тише лучше не шумите,
Если все готовы, то сейчас заходим.
Вы чего боитесь с вами, будет Люда,
Люда, это счастье, Люда, это блюдо,
Блюдо не простое, блюдо золотое,
Я пошла на дело, значит, все в ажуре.

Вот и все ура вышли мы с наваром,
Бедные дела позади оставим,
Мы товар сдадим и заживём сначала.

Припев
Тише, тише, тише лучше не шумите,
Если все готовы, то сейчас заходим.
Вы чего боитесь с вами, будет Люда,
Люда, это счастье, Люда, это блюдо,
Блюдо не простое, блюдо золотое,
Я пошла на дело, значит, все в ажуре.

Прокручу я свою киноплёнку,
Может быть, и лет на двадцать назад,
Посмотрю, какая была девчонка,
Что со мною играло в детский сад.

У неё ладони пахли летом,
И смешной, упрямый взгляд в ответ,
Я тогда не знал простого секрета,
Что она красива как апрель.

Припев
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Я хочу увидеть тот нежный взгляд,
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Покажи, где мой забытый сад.
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Забери меня к себе домой,
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Я увидеть хочу её мечту.

Помню, как висели карусели,
Мы с тобой катались до утра,
А потом на крышах песни пели,
Целовались тихо у пруда.

Обнимать тебя всю ночь хотелось,
Пролетели юные года,
А теперь сижу и вспоминаю,
Что одето было у тебя.

Припев
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Я хочу увидеть тот нежный взгляд,
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Покажи, где мой забытый сад.
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Забери меня к себе домой,
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Я увидеть хочу её мечту.

Я бы все хотел отдать,
чтобы вновь увидеть рядом,
Твои милые глаза,
Что всегда со мною были.

Припев
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Я хочу увидеть тот нежный взгляд,
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Покажи, где мой забытый сад.
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Забери меня к себе домой,
Ты крутись, крутись моя киноплёнка,
Я увидеть хочу её мечту.

Я шел по краю, держал удар,
В карманах пепел, в груди пожар,
Сквозь шум и холод, сквозь злой рассвет,
Я слышал сердце: назад пути нет.

На ладонях след от рваных дней,
Но я не сломлен, я стал сильней,
Я не для тени, не для оков,
Я поднимаюсь без лишних слов.

Припев
Пусть трещит подо мною земля,
Пусть в лицо летит мне зола,
Я пройду сквозь звёздную ночь,
Только лишь тебе мне помочь.
Пусть ветер мне ласкает грудь,
И давятят звезды нам на грусть,
Я все равно к тебе вернусь,
ты только жди, ты только жди.

Я видел лица, где был страх,
Я видел правду в их глазах,
И если мир хотел сломать,
Но научил меня вставать.

Пусть каждый шаг и каждый миг,
Всегда со мной идёт вперёд,
И не отступит никогда,
И пусть не дрогнет моя рука.

Припев
Пусть трещит подо мною земля,
Пусть в лицо летит мне зола,
Я пройду сквозь звёздную ночь,
Только лишь тебе мне помочь.
Пусть ветер мне ласкает грудь,
И давятят звезды нам на грусть,
Я все равно к тебе вернусь,
ты только жди, ты только жди.

Сожги мой страх,
сожги мой след,
и я пойду к тебе в ответ,
Пусть на колени упаду,
но снова встану и пойду.
Не надо мне ломать судьбу,
Я всё равно её пройду,
И до конца я буду твой,
Как новый искренний герой.

Припев
Пусть трещит подо мною земля,
Пусть в лицо летит мне зола,
Я пройду сквозь звёздную ночь,
Только лишь тебе мне помочь.
Пусть ветер мне ласкает грудь,
И давятят звезды нам на грусть,
Я все равно к тебе вернусь,
ты только жди, ты только жди.

Я молчу, когда больно внутри,
Чтобы не расплескать эту дрожь,
В чашке треснуло утро на миг,
И осело на кожу, как дождь.

На ладонях остался твой след,
Как горячий, неровный ожог,
Я считал, что спасает рассвет,
Но он только сильнее помог.

Припев
И я снова иду в темноту,
По ступеням, что помнит мой страх,
Сердце просит не эту войну,
Но я слышу лишь хруст на губах.
Душевная боль
Не кричи, не кричи,
Душевная боль,
Я держусь из последних причин,
Душевная боль,
Ты живёшь во мне, как огонь,
Душевная боль,
И опять забираешь покой.


В моём доме пустой коридор,
Только тени ложатся к стене,
Я закрыт от случайных костров,
Но горит то, что спрятано мне.

Я бы вырвал тебя из груди,
Если б знал, как унять этот звон,
Но по венам стучит изнутри,
Этот тихий, разбитый сезон.

Припев
И я снова иду в темноту,
По ступеням, что помнит мой страх,
Сердце просит не эту войну,
Но я слышу лишь хруст на губах.
Душевная боль
Не кричи, не кричи,
Душевная боль,
Я держусь из последних причин,
Душевная боль,
Ты живёшь во мне, как огонь,
Душевная боль,
И опять забираешь покой.


Если завтра меня ты отпустишь,
Я не стану тобою дышать,
Но пока этот сумрак не спустит,
Мне придётся тебя удержать.

Пусть в груди моей рвётся огонь,
Пусть ломает до самой зимы,
Я пройду через этот налёт,
Чтоб однажды остаться живым.

Припев
И я снова иду в темноту,
По ступеням, что помнит мой страх,
Сердце просит не эту войну,
Но я слышу лишь хруст на губах.
Душевная боль
Не кричи, не кричи,
Душевная боль,
Я держусь из последних причин,
Душевная боль,
Ты живёшь во мне, как огонь,
Душевная боль,
И опять забираешь покой.

Шёл один человек,
По бескрайней тайге,
Шёл тихонько вперёд,
Уходил от волков.

Снег хрустел под ногой,
Мёрзла тёмная сталь,
Только след за собой,
Он не смел оставлять.

Припев
За спиной — только лес,
Да звериный оскал,
Но он верил в рассвет,
И шагал, и шагал.
Уходил от волков,
Не склонял головы,
Шёл один человек,
И спасал себя вновь.

Ветер бил в рукава,
Рвал и злость, и покой,
Но держала его,
Память дома родной.
Где-то мать у окна,
Ждёт неясный ответ,
Он шептал в тишине:
Я дойду, я живой.

Припев
За спиной — только лес,
Да звериный оскал,
Но он верил в рассвет,
И шагал, и шагал.
Уходил от волков,
Не склонял головы,
Шёл один человек,
И спасал себя вновь.

И когда над землёй,
Встал багровый восход,
Он услышал вдали,
Как его кто-то ждёт.
Побежал по следам,
Волк отстал наконец,
Повалившись обнял,
Этот радостный след.

Припев
За спиной — только лес,
Да звериный оскал,
Но он верил в рассвет,
И шагал, и шагал.
Уходил от волков,
Не склонял головы,
Шёл один человек,
И спасал себя вновь.

У тебя в кармане ножик,
А в руке чужой брелок,
Ты смеешься, будто можешь
Раствориться в темноте.
Мама шепчет: «Что ты делаешь?»
Ты молчишь, глядишь в окно,
На ладонях след от гари,
И в глазах одно кино.

Припев
Я зову тебя по имени,
Ты в ответ лишь взгляд косой,
Ты идешь, как будто в пропасти,
Но все равно идёшь домой.
Дочь преступница,
дочь преступница,
Кто тебя так научил?
Дочь преступница,
дочь преступница,
Кто твой страх в груди закрыл?

На асфальте отпечаток,
На руках чужой песок,
Ты в подъездах собираешься,
Молча грабишь отчий дом.
За тобой одни подъезды,
Скрип ворот и злой район,
Только я все помню детство,
Где ты прятала ладонь.

Припев
Я зову тебя по имени,
Ты в ответ лишь взгляд косой,
Ты идешь, как будто в пропасти,
Но все равно идёшь домой.
Дочь преступница,
дочь преступница,
Кто тебя так научил?
Дочь преступница,
дочь преступница,
Кто твой страх в груди закрыл?

Если мир тебе стал клеткой,
Я открою дверь сама,
Но не путай боль с победой,
И не жги свои дома.
Я не суд, и не расплата,
Я всего лишь твой порог,
Ты вернись, пока не поздно,
Пока сердце бьёт ещё.

Припев
Я зову тебя по имени,
Ты в ответ лишь взгляд косой,
Ты идешь, как будто в пропасти,
Но все равно идёшь домой.
Дочь преступница,
дочь преступница,
Кто тебя так научил?
Дочь преступница,
дочь преступница,
Кто твой страх в груди закрыл?

На вокзале в Крыму,
Пахло солью и дымом,
Ты стояла одна,
С чемоданом старинным.
Я сказал: не спеши,
Посиди на скамейке,
А в ответ — тишина,
И билет на поездке.
В подворотне морской,
Голуби поднимались,
И слова, как песок,
У меня рассыпались.

Припев
Но в глазах у тебя,
Был огонь за витриной,
Я тогда понял вдруг,
Не уйдёшь без причины.
Не уходи, постой,
Не рви на части вечер,
Не уходи, постой,
Мне без тебя не легче.
Не уходи, постой,
Пока гудит перрон,
Не уходи, постой,
Я всё сказал потом.

А на старом пальто,
Твой значок потемнелый,
Ты смеялась в ладонь,
И смотрела несмело.
Я достал каравай,
Протянул к тебе смело,
И мы ели вдвоем,
Как в рассказе Ромео.
Паровоз за окном,
Тяжело простонал,
И фонарь над путём,
Наши тени сломал.

Припев
Но в глазах у тебя,
Был огонь за витриной,
Я тогда понял вдруг,
Не уйдёшь без причины.
Не уходи, постой,
Не рви на части вечер,
Не уходи, постой,
Мне без тебя не легче.
Не уходи, постой,
Пока гудит перрон,
Не уходи, постой,
Я всё сказал потом.

Пусть в кармане пусто,
Пусть дорога сурова,
Я бы снова пришёл,
К этой скамейке снова.
Если вспомнишь меня,
У холодного света,
Значит, ты не ушла,
Значит, песня допета.

Припев
Но в глазах у тебя,
Был огонь за витриной,
Я тогда понял вдруг,
Не уйдёшь без причины.
Не уходи, постой,
Не рви на части вечер,
Не уходи, постой,
Мне без тебя не легче.
Не уходи, постой,
Пока гудит перрон,
Не уходи, постой,
Я всё сказал потом.

Пусть говорят, что мальчики не плачут,
пусть говорят, что сильные они,
Но стоит вспомнить тишину былую,
Как потекут слезинки по щеке.

Я зажимаю слезы на ладони,
Чтоб не увидеть, как дрожит рука,
Но в темноте никто меня не тронет,
Там можно быть живым ещё пока.

Припев
Я устал держать ритм,
я устал держать бой,
Я внутри задыхаюсь,
Хоть бы кто был со мной.
Плачут мальчики, плачут,
Плачут, когда одни,
Плачут мальчики, плачут,
И это не стыдно, пойми.

Вот снова душа сжимает,
Вот снова подходит ком,
Но надо держаться, я знаю,
Ведь мы запираем боль.

Пусть даже характер сложный,
Пусть даже слеза утекла,
Я знаю, как это сложно,
Когда уже нет тебя.

Припев
Я устал держать ритм,
я устал держать бой,
Я внутри задыхаюсь,
Хоть бы кто был со мной.
Плачут мальчики, плачут,
Плачут, когда одни,
Плачут мальчики, плачут,
И это не стыдно, пойми.

Не бойся быть человеком,
Не бойся признаться себе,
Что мальчики тоже плачут,
Но только когда одни.

Припев
Я устал держать ритм,
я устал держать бой,
Я внутри задыхаюсь,
Хоть бы кто был со мной.
Плачут мальчики, плачут,
Плачут, когда одни,
Плачут мальчики, плачут,
И это не стыдно, пойми.