Я возьму кусочек мела,
Белый-белый, как снежок,
На асфальте очень смело
Начерчу большой кружок.
Раз — квадрат, и два — квадрат,
Получился стройный ряд!
Цифры встали по порядку:
Раз, два, три, четыре, пять...
Словно делаем зарядку,
Будем прыгать и скакать!
Солнце светит нам в окошко,
Ветер шепчет: «Не зевай!»
Подожди ещё немножко,
В «небо» прыгай, долетай!
На одной ноге — по клеткам,
На двоих — через черту.
Мы помашем птицам, веткам,
Набирая высоту.
Мел крошится, пальцы белы,
Но работа удалась:
Посмотрите, как умело
Наша сказка началась!
Пусть прохожие обходят
Наш расчерченный узор,
Здесь сейчас игра проходит,
Веселится целый двор.
Завтра дождик всё размоет,
Смоет цифры и дома,
Но я мел возьму с собою —
Нарисую вновь сама!

Я подарю тебе звезду с небес,
Пускай она сияет в изголовье.
Ведь мир велик и полон он чудес,
Но высшее из них — твоё здоровье,

Твоя улыбка, нежность этих рук
И глубина пленительного взгляда.
Пусть затихает каждый лишний звук,
Когда со мною ты сегодня рядом.

Я поднимусь на цыпочки, туда,
Где Млечный Путь рассыпал жемчуга,
Где в вечном танце кружит холода
Космическая, синяя пурга.

Я выберу ту самую, одну,
Что светит всех нежнее и теплее,
Чтоб разогнать ночную тишину
И сделать наши будни чуть светлее.

Она не просто пламя в вышине,
Не просто блик в холодном океане —
Она расскажет в мягкой тишине
О том, что не опишешь на бумаге.

Как дорог мне твой каждый тихий вздох,
Как я ценю мгновения единства,
Как среди сотен жизненных дорог
Моя любовь — как высшее бесчинство.

Пусть этот свет хранит твой ясный сон,
Ведет тебя сквозь тернии и вьюги.
Весь этот мир в твой образ так влюблен,
Что меркнут все небесные округи.

Я подарю тебе весь небосвод,
Но эта искра — лишь для сердца знамя.
Пусть через сотни дней и долгих лет
В душе твоей горит любви той пламя.

Возьми мой дар. Он вечен и высок,
Как чувство, что границ и дна не знает.
И каждый золотистый волосок
В лучах звезды твоей пускай сияет.

Пока мы вместе — небо над землей
Хранит наш мир, наполненный тобою.
Я заслоню тебя своей душой,
Звездой делясь, как общею судьбою.

Первые заморозки сковали степь, превратив росу на траве в хрупкий хрусталь. Небо стало тяжелым и серым, а пронизывающий ветер заставил всех обитателей Грызунштадта окончательно перебраться в глубокие, прогретые дыханием залы. Время приключений, погонь и великих строек подошло к концу — наступало время великого покоя.
Хомка и Пухляш закончили последние приготовления. Они заделали вход в «Сусло-Дворец» толстым слоем сухого мха и овечьей шерсти, которую Пушляш чудом раздобыл на колючках старого забора. Внутри было невероятно уютно: пахло сушеными яблоками, кедровой смолой и тем самым Лунным Горохом, который теперь хранился в почетном углу.
— Знаешь, Хомка, — сонно пробормотал Пухляш, зарываясь в гору пушистого пуха, — если бы не тот орел и не твоя дыра в потолке, мы бы сейчас дрожали в одиночестве в какой-нибудь продуваемой норке. А теперь у нас есть целая крепость.
Хомка, который уже наполовину погрузился в дрему, только согласно угукнул. Снизу, из Сокровищницы, доносилось мерное, раскатистое сопение Главного Хранителя. Хомяки уже давно видели десятый сон, обнимая свои запасы фундука. Весь Грызунштадт затих, превратившись в единый живой организм, который мирно спал под толщей промерзшей земли.
Пухляш закрыл глаза, и перед ним поплыли картины прошедшего лета: золотые поля, блеск сокровищницы, хитрая морда лисы и их невероятная дружба, которая выдержала все испытания. Он знал, что когда весеннее солнце прогреет землю и первая талая вода постучит в их своды, они снова выберутся наружу. Хомка обязательно придумает новый чертёж, а Пухляш — новую авантюру.
Но это будет уже совсем другая история. А пока над степью кружились первые снежинки, укрывая Грызунштадт белым пушистым одеялом, оберегая сон маленьких героев до самой весны. Спите крепко, суслики. Спите, хомяки. Лето обязательно вернётся.

Ночь растянулась бесконечным полотном,
В тишине застыли тени по углам.
Я всё пытаюсь грезить о былом,
Но сон не льнёт к усталым векам и глазам.
Часы чеканят мерный, скучный шаг,
Секунды вязнут в липкой темноте.
Бессонница — мой старый, верный враг,
Опять диктует мысли о тебе.
Окно распахнуто, и холод ледяной
Врывается, тревожа сонный быт.
Весь мир укрыт полночной пеленой,
А разум мой — он бодрствует, не спит.
Слова ложатся строчками в тетрадь,
Сплетаясь в кружево несбывшихся надежд.
Как трудно эту ночь переждать,
Не закрывая воспалённых век.
Пусть утро принесёт с собой покой,
Разгонит мглу и призрачные сны.
Ну а пока — я спорю с тишиной
В плену у этой долгой глубины.

Идиллия «горохового перемирия» продлилась ровно до того момента, пока над степью не разнесся специфический запах — терпкий аромат лисьего меха и опасности. Рыжая плутовка по имени Остроушка давно присматривала за этим участком, и обилие следов у «Сусло-Дворца» навело её на мысль о грандиозном обеде.
— Хомка, у нас гости, и они явно не за рецептом соуса, — прошептал Пухляш, глядя в смотровую щель на мелькающий в траве рыжий хвост.
Лиса начала методично раскапывать вход. Земля содрогалась, а сверху посыпались комья глины. В этот момент из подземного лаза выскочил запыхавшийся Главный Хранитель хомяков. Его усы дрожали от негодования, но в глазах читался расчёт.
— Слушайте сюда, верхолазы! — пробасил Хранитель. — Мои ребята сильны в копании, но у вас есть обзор и скорость. Если эта рыжая прорвётся в сокровищницу, мы все останемся без хвостов и без зерна. Объявляю план «Мега-Нора»!
Закипела работа, какой степь еще не видела. Хомяки-гвардейцы, используя свои мощные лапы как экскаваторы, начали прокладывать соединительные туннели между «Сусло-Дворцом» и Золотым Амбаром. Хомка руководил инженерной частью: он укреплял своды переплетёнными ветками ивы, создавая настоящие армированные коридоры. Пухляш же взял на себя роль «системы оповещения» и дезинформации.
Когда Остроушка наконец просунула нос в расширенную нору, её ждал сюрприз. Вместо уютной спальни она наткнулась на глухую стену из плотно спрессованного камня и колючек шиповника. Пока она пыталась разобраться в чём дело, Пушляш, высунувшись из запасного выхода в десяти метрах позади неё, громко свистнул.
— Эй, рыжая! Здесь закрыто на спецобслуживание! — крикнул он и тут же нырнул обратно.
Лиса бросилась туда, но попала в хитроумную ловушку-тупик, которую хомяки вырыли специально для неё. Пол под лапами хищницы просел, и она по грудь провалилась в яму, заполненную колючими репейниками. Пока Остроушка пыталась выбраться, отплевываясь от колючек, объединённая армия грызунов запечатала все основные входы тяжелыми валунами.
К вечеру «Сусло-Дворец» и Сокровищница превратились в единый подземный мегаполис с многоуровневой защитой. Лиса, осознав, что эта крепость ей не по зубам, обиженно тявкнула и поплелась искать более легкую добычу.
— Ну что, соседи, — Хранитель протянул Хомке лапу, — кажется, наш союз крепче, чем дубовый корень. Добро пожаловать в объединённую республику Грызунштадт!
Пухляш уже вешал на стену нового общего зала табличку, сплетенную из соломы: «Вместе мы — сила, по отдельности — закуска».

Над миром замершим, в сиянье дня,
Раскрылся купол призрачных видений.
Как будто искры вечного огня,
Взметнулись тысячи живых мгновений.
Парад из крыльев, красок и мечты,
Где каждый взмах — симфония живая,
И ты стоишь у края высоты,
Дыханье в изумленье затаив, не зная —
Реальность это или дивный сон,
Где шёлк и бархат в воздухе кружатся?
Весь горизонт в палитру погружён,
Цвета на небо радугой ложатся.
Янтарный блеск, лазурь и изумруд,
Узоры тонкие, как кружево из света,
Они в ладонях ветра свой приют
Нашли в разгаре солнечного лета.
Ты смотришь вверх, забыв про суету,
Про груз забот и времени теченье.
Впитав глазами эту чистоту,
Ты ловишь мимолетное явленье.
Взметнулись ввысь, как стая ярких брызг,
Стирая грани между «был» и «буду»,
И тишины хрустальный, тонкий риск
Вдруг превратился в истинное чудо.
Пусть этот миг останется внутри,
Как отблеск крыльев в сумерках сознанья.
На этот танец трепетный смотри —
В нём скрыта тайна жизни и созданья.
Ты часть его, ты в этом вихре сам,
Душой взлетая к облакам и птицам,
Поверив вновь прекрасным чудесам,
Что суждено сегодня воплотиться.

На гладком дереве, под светом тусклых свеч,
Застыли знаки — тех, кого не встретишь.
И доска — жаждет странных встреч,
На те вопросы, что ты сам себе наметишь.
Но маги, знавшие и бездну, и порог,
Твердят в тиши, скрывая опасение:
Не каждый путник перейти бы смог
Ту грань, где разум ищет потрясения.

Для тех, чьё сердце — словно тонкий воск,
Кто ловит шёпот в каждом дуновенье,
Доска — не шутка, не простой набросок,
А в мир иной опасное скольжение.
Впечатлительность — как брешь в ночной броне,
Сквозь неё магия струится ядом жгучим,
И то, что виделось лишь тенью на стене,
Становится присутствием тягучим.

Сознание плывёт, меняя свой узор,
Границы яви тают, словно дымка.
Уиджа ловит твой пытливый взор,
В душе рисуя страшные картинки.
Магия чувствует того, кто слаб душой,
Кто верит слепо, в транс легко впадая.
Она берёт над ними власть, покой
На морок и безумство заменяя.

Когда рука дрожит и движется сама,
А в комнате вдруг холод нарастает,
Помни: за буквами скрывается не тьма,
А то, что разум твой изнанкой называет.
Коль ты подвластен чарам и мечтам,
Не трогай доску, не ищи ответа —
Магия строит свой незримый храм
Там, где погасло пламя здравого совета.

Пухляш сидел на краю забаррикадированного пролома, прислушиваясь к сердитому ворчанию, доносившемуся из глубин. Было ясно: если они не загладят вину, хомяки-гвардейцы рано или поздно прогрызут новый ход и устроят «Сусло-Дворцу» настоящую осаду.
— Хомка, война с соседями, у которых запасов еды больше, чем у нас мыслей в голове — это стратегическая ошибка, —рассудительно заметил Пухляш. — Нам нужна «гороховая дипломатия».
Он достал из самого дальнего угла их личной кладовой заветный мешочек с элитным Лунным Горохом. Каждая горошина былаидеально круглой, нежно-зелёного цвета и обладала ароматом, способным свести с ума любого грызуна в радиусе мили. Хомка только вздохнул, понимая, что их лучший деликатес сейчас отправится в бездну.
Пухляш осторожно отодвинул мячик для гольфа. Снизу тут же донеслось угрожающее шипение.
— Внимание, уважаемые подземные жители! — торжественно провозгласил Пухляш, стараясь придать голосу максимальную важность. — В знак нашего глубочайшего почтения и в качестве компенсации за... э-э... внеплановую инспекцию, мы передаём вам дар небес!
Он начал одну за другой спускать горошины в отверстие. Сначала внизу воцарилась тишина. Затем послышалось осторожное обнюхивание, а следом — громкий, отчетливый хруст. Судя по звукам, Главный Хранитель лично решил снять пробу.
— Ого... — донесся снизу восхищенный бас. — Это что, тот самый сорт «Утренняя роса»? Или это легендарный «Изумруд степей»?
— Это Лунный Горох, выращенный на склонах Серебряного Ручья! — гордо ответил Пухляш. — И у нас есть еще, если мы договоримся о мирном сосуществовании и, возможно, о взаимной помощи в вопросах укрепления фундамента.
Через минуту из дыры показался кончик белого флага (который подозрительно напоминал обрывок человеческой салфетки). Вслед за ним высунулся нос Главного Хранителя. Его глаза больше не метали молнии, в них читалось гастрономическое блаженство.
— Ладно, суслики, — проворчал он, дожевывая последнюю горошину. — Считайте, что вы купили себе пропуск. Но если ещё раз обрушите мне потолок в секции фундука — никакой горох вас не спасёт. Кстати... а у вас есть рецепт того соуса из одуванчиков, о котором болтают мыши?
Хомка облегчённо вытер пот со лба. Дипломатия Пухляша сработала. Теперь у них под полом была не угроза, а огромный склад провизии и очень влиятельный, хоть и ворчливый союзник. Друзья поняли: иногда лучший способ победить врага — это просто накормить его до отвала.

— Бежим! — взвизгнул Хомка, когда Главный Хранитель издал боевой клич, больше похожий на свист закипающего чайника.
Из боковых тоннелей, словно меховые снаряды, начали выскакивать хомяки-гвардейцы. Они были круглыми, короткими, но катились по наклонным коридорам с пугающей скоростью. Пухляш и Хомка бросились в первый попавшийся проход, который оказался «зерновым спуском». Друзья скользили по лавине из овса, отчаянно работая лапами, чтобы их не засыпало с головой.
— Налево! — скомандовал Пухляш, завидев развилку. — Там пахнет свежим воздухом и... старыми грибами!
Они влетели в узкий лабиринт, где стены были укреплены корнями лопуха. Хомяки не отставали: топот десятков маленьких лапок эхом отдавался от сводов. Один из преследователей, особенно упитанный гвардеец, попытался срезать путь, но застрял в узком лазе, создав временную пробку. Это дало друзьям фору в несколько секунд.
— Прыгай на корень! — крикнул Хомка, хватаясь за свисающий отросток дуба.
Они раскачались и перелетели через глубокую яму, предназначенную для сбора дождевой воды. Хомяки, не ожидавшие такой акробатики, затормозили у самого края, сердито щёлкая зубами.
Погоня переместилась в «Сектор Сухофруктов». Здесь бежать было сложнее: лапы вязли в липкой кураге и цеплялись за хвостики изюма. Пухляш, проявив смекалку, опрокинул на преследователей целую корзину из бересты, наполненную скользкими семенами льна. Хомяки, влетев в эту зону, начали комично проскальзывать, врезаясь друг в друга и превращаясь в один большой меховой ком.
— Вон свет! Это наш пролом! — Хомка указал на сияющее отверстие вверху.
Используя гору фундука как трамплин, друзья совершили финальный прыжок. Они буквально вылетели в свою гостиную, и Хомка тут же задвинул дыру тем самым мячиком для гольфа, который они нашли ранее. Снизу послышался приглушенный удар, а затем обиженное сопение.
— Кажется... — тяжело дыша, произнес Пухляш, отряхивая хвост от пшеничной шелухи, — укрепление потолка прошло даже слишком успешно. Теперь у нас есть не только дом, но и очень сердитые соседи снизу.
Хомка лишь молча снял свою помятую каску-скорлупу. Приключения продолжались, даже когда они просто пытались заняться ремонтом.

Заправлен бак, и карта под рукой,
Мотор поёт знакомый свой мотив.
Оставив позади уют, покой,
Мы мчимся вдаль, реальность ощутив.

Мелькают города, как кадры в киноленте:
Златые купола, седой и древний Псков,
В Казани яркий блик на каждом монументе,
И Нижний в дымке утренних паров.

То в кручи Урала дорога уводит,
То степью бескрайней ложится под скат.
Нас солнце в пути каждым утром находит,
И в зеркале заднем пылает закат.

Россия - не точка, а длинная лента,
Где в каждом поселке - душа и рассказ.
Ловя полотно золотого момента,
Мы пишем историю здесь и сейчас.

Дорога бежит, убегая за горы,
Тайга сменяет пашни и поля.
Родные, безбрежные наши просторы -
Живая, большая, родная земля.

Утро после новоселья началось не с пения птиц, а с тревожного поскрипывания потолка. Визит близорукого орла не прошел бесследно: там, где гигантские когти коснулись земли, образовалась внушительная трещина. Хомка, надев на голову половинку скорлупы грецкого ореха в качестве строительной каски, критически осматривал повреждения.
— Пухляш, если мы не укрепим этот свод прямо сейчас, следующая капля дождя превратит нашу гостиную в бассейн для лягушек, — деловито заявил Хомка, вооружившись острой палочкой.
Пока Пухляш пытался собрать остатки праздничного конфетти из лепестков, Хомка принялся за работу. Он решил вбить дополнительную опору из крепкого корня шиповника. Удары лапками были точными и сильными, но внезапно земля под инструментом издала странный звук — не глухой хлопок, а звонкое «хрусть», и Хомка буквально провалился в образовавшуюся пустоту.
— Хомка! Ты где? — в панике закричал Пухляш, заглядывая в дыру.
— Я... я, кажется, нашел «филиал рая», — донёсся снизу приглушенный и подозрительно восторженный голос друга.
Пушляш спрыгнул следом и замер. Они оказались в огромном, идеально круглом зале, стены которого были выложены сухим мхом. Но поразило их не это. Перед ними возвышались настоящие горы: гора золотистой пшеницы, курган отборного фундука, пирамиды из сушёных яблок и — о чудо! — целая стена из засахаренных ягод, которые люди иногда роняют возле тропинок.
— Это же Сокровищница Полевых Хомяков! — прошептал Пухляш, округлив глаза. — О ней поют баллады в каждой норе! Говорят, этот клан копил запасы семь поколений, используя секретные карты и подземную навигацию.
Хомка уже тянулся к самому крупному ореху, но вовремя остановился. В глубине зала послышалось мерное сопение. В тени, на троне из сплетенных колосьев, спал Главный Хранитель — огромный, невероятно толстый хомяк с седыми усами, который даже во сне продолжал что-то жевать.
— Нам нужно уходить, — зашептал Хомка, осознав масштаб опасности. — Если Хранитель проснется и увидит двух сусликов посреди своего золотого запаса, нам не поможет даже твоя «стратегия».
Но было поздно. Пухляш, пятясь назад, задел хвостом пирамиду из фундука. Один орех покатился по полу, издавая в тишине звук, похожий на раскат грома. Хранитель приоткрыл один глаз, затем второй, и его усы угрожающе задергались.
— Кто посмел нарушить покой Золотого Амбара? — пробасил он, медленно поднимаясь.
Друзья замерли. Теперь им предстояло либо проявить чудеса дипломатии, предложив хомякам бартер на свой Лунный Горох, либо бежать так быстро, как никогда в жизни. Хомка крепче сжал свою «каску», а Пухляш уже начал лихорадочно придумывать историю о том, что они — «официальная инспекция по проверке качества зерна».

Грозовые тучи по небу разбрелись,
Тяжёлым шёлком затянули высь.
В немом предчувствии застыли тополя,
И в ожидании притихла вся земля.
Свинцовый купол давит на виски,
Мир сжался в кокон боли и тоски.
Но в этой тишине — предвестник бурь,
Что разорвет небесную лазурь.
Вдруг вспышка! Острый, ледяной клинок
Рассёк пространство вдоль и поперёк.
И гром, как эхо древних катастроф,
Обрушил своды облачных шатров.
Сначала робко, а потом стеной,
Помчался ливень, буйный и хмельной.
Он смыл пыльцу с усталых лепестков,
Разбил оковы душных городов.
Стихия пляшет, празднуя разгул,
В потоках водных слышен мощный гул.
Деревья гнутся, словно тростники,
Под властной силой грозовой руки.
Но гнев небес не вечен, он пройдёт,
Оставив свежесть и озонный мёд.
Умчатся тучи в дальние края,
И вновь проснётся обновлённая земля.
В лужах запляшут искры янтаря,
Улыбкой солнца мир благодаря.
И станет небо чище и светлей,
Смыв горечь прошлых и туманных дней.

В пыльном городе душном, в плену этажей,
Мы считали недели и дни.
Нам хотелось на волю, к простору скорей,
Где в траве зажигались огни.

Два друга, скреплённых надеждой одной,
И подруга — наш верный отряд,
Мы грезили лесом, рекой и луной,
И деревней, где вишни шумят.

И вот он — июнь! Распахнулось окно,
Запахло полынью и разными травами.
Всё то, что в мечтах рисовалось давно,
Предстало пред нами живыми забавами.
Старый дом у дороги, скрипучий порог,
Где бабушка ждёт с пирогами,
И пыль золотая просёлочных дорог,
Что мягко летит под ногами.

Мы мчались к пруду, обгоняя рассвет,
На старых своих велосипедах.
Для нас невозможного в мире и нет,
В мальчишеских спорах, в девичьих беседах.

Один — сорвиголова, вечно в прыжке,
Другой — созерцатель, хранитель секретов,
А третья — как фея, с цветком в волоске,
Душа наших общих весёлых сюжетов.

Вечерами костёр рассыпал янтари,
Мы пекли в углях чудо-картошку.
И так не хотелось до самой зари
Домой уходить понемножку.

Мы клялись, что дружбу сквозь годы пронесём,
Что лето в сердцах сохраним навсегда,
Пока мы в деревне, пока мы втроём —
Нам горе не горе, беда не беда.

Пусть осень наступит и смоет следы,
Разгонит по школам и разным квартирам,
Но вкус той колодезной, чистой воды
Останется нашим единственным миром.

Как долго мы ждали! И миг наступил —
Три сердца, деревня и вечное лето.
Нам этот июль столько счастья дарил,
Что хватит до самого края рассвета.

Фея шла по городу ночному,
Тихо по асфальту шелестя.
К миру, столь привычно-городскому,
Относилась, словно как дитя.

Крылья пряча в складках старой шали,
Миновала спящие дворы,
Где неоны тускло догорали,
Погружаясь в тайные миры.

Там, где шум машин и запах гари,
Расцветали дивные цветы.
В трещинах на сером тротуаре
Прорастали хрупкие мечты.

Тронув пальцем вывеску аптеки,
Превратила буквы в серебро,
Чтобы в каждом сонном человеке
Пробудилось скрытое добро.

Вдоль витрин, забытых и холодных,
Разливала призрачный свет.
Для сердец свободных,
Оставляла ласковый привет.

Город спал, окутанный туманом,
Не заметив гостьи неземной,
Что лечила красотой и лаской
Мир, давно забывший про покой.

Под её ногой не бились стёкла,
Звёзды опускались на карниз.
И земля, что от дождя промокла,
Исполняла маленький каприз:

Фонари сияли чуть теплее,
Кошки провожали её взор,
И в пустынной, брошенной аллее
Смолкнул бесконечный шум и спор.

Но едва забрезжил луч рассвета
Над коробками бетонных стен,
Растворилась в искрах яркого света,
Не оставив горечи взамен.

Лишь в одном окне на пятом этаже
Мальчик видел странный, нежный след —
Словно кто-то в этом сонном страже
Оставил нам на счастье амулет.

Идея Пухляша устроить новоселье была встречена Хомкой с глубоким вздохом, но сопротивляться энтузиазму друга было бесполезно. Пухляш уже вовсю рассылал «пригласительные» — он оставлял особые зазубрины на стеблях злаков и громко свистел на каждом перекрестке тропинок, созывая всю степную округу.
— Это будет светский банкет! — провозгласил Пухляш, поправляя на шее импровизированную бабочку из лепестка василька. — Мы подадим Лунный Горох на тарелочках из бересты и устроим танцы под стрекот цикад.
К вечеру у входа в «Сусло-Дворец» начала собираться пестрая компания. Первыми прибыли три сестры-мышки, которые без умолку пищали о качестве отделки стен. Затем, тяжело отдуваясь, приковылял старый еж Колюч. Он долго ворчал, что вход слишком узкий для его иголок, и что «в наше время норы рыли глубже, а трава была сочнее».
— Где тут у вас фуршет? — прохрипел Колюч, направляясь прямиком к кладовой. — Надеюсь, червяки не вчерашние?
Хомка, обливаясь холодным потом, следил, чтобы гости не съели неприкосновенный запас на зиму. Но настоящий хаос начался, когда на вечеринку заглянул близорукийорел, о котором ходили легенды. К счастью, он не собирался никого есть — он просто услышал шум и решил, что здесь раздают бесплатные очки. Его приземление на крышу норы вызвало небольшое землетрясение, отчего со стен посыпалась пыль, а декоративная колонна из мячика для гольфа едва не придавила мышиное семейство.
— Спокойно! Это спецэффекты! — кричал Пухляш, пытаясь перекричать общий гул.
Чтобы спасти праздник, Хомка выкатил главное угощение — огромную шляпку мухомора, наполненную отборными семечками и ягодами. Гости притихли, завороженные щедростью хозяев. Даже ворчливый Колюч признал, что «интерьер, конечно, причудливый, но кухня на высоте».
Кульминацией вечера стал танец Пухляша на верхушке поваленного дуба. Под аккомпанемент сверчков он выделывал такие пируэты, что даже ласточки в небе замедлили полет. В этот момент все обитатели степи — от крошечных жуков до старого ежа — почувствовали себя одной большой семьей.
Когда последний гость скрылся в ночной прохладе, а над степью взошла огромная луна, друзья устало опустились на подстилку из овечьей шерсти.
— Знаешь, Хомка, — пробормотал Пухляш, снимая помятую васильковую бабочку, — кажется, наш дом официально признан лучшим местом в радиусе десяти километров.
— Главное, что он всё еще стоит после визита орла, — ответил Хомка, закрывая глаза. — Завтра будем чинить потолок... но оно того стоило.

В сплетеньях времени, под сводом вечности,
Где звёзды ткут узор своей судьбы,
Мы обрели причал в бесконечности,
Услышав зов таинственной мольбы.
Ты — мой король, в чьём взгляде сила воли,
В чьем слове — крепость, мудрость и покой.
Ты правишь миром, не боясь ни боли,
Ни бурь, что пролетают над землёй.
А я — твоя королева, твое отражение,
Твой верный щит и нежный твой оплот.
В моём дыхании — твое вдохновение,
В моей любви — души твоей полёт.
Нам не страшны ни войны, ни забвение,
Пока сердца стучат в единый такт.
Наш трон — доверие, а власть — прощение,
И этот союз — наш негласный контракт.
Пусть рушатся империи и горы,
Пусть время точит камни в пыль и прах,
Мы сохраним любви своей просторы,
С улыбкой светлой на родных устах.

Вечерний свет в её глазах искрится,
Она способна мир преобразить.
Легко взмахнёт рукой — и чудо мчится,
Шепча о том, как дивно в сказке жить.
Едва коснётся палочкой тумана,
Блеснут созвездья в бархатной тиши.
Не знает страха, фальши и обмана,
Изящный свет её живой души.
Царит повсюду магия и нежность,
А в сердце — вечной веры безмятежность.

Над миром солнце золотое встало,
Лучами гладя горы и поля.
От края и до края, как в начале,
Раскинулась российская земля.

Здесь каждый колос дышит вековой свободой,
Здесь в каждой капле — чистота озёр,
И славен путь великого народа,
Что сквозь века ведет свой разговор.

Россия — это шёпот белых сосен,
И шум тайги, и вольный бег коней.
Мы в сердце этот образ гордо носим,
Нет края благородней и родней.

От южных берегов до льдов суровых,
Где северное пламя в небесах,
Ты строишь мир, рождая смыслы снова,
С улыбкой доброй на своих устах.

В твоих чертах — и мудрость, и отвага,
И память тех, кто за тебя стоял.
Под сенью бело-сине-красного флага
Ты — наш оплот, надежда и причал.

Пусть процветает край наш бесконечный,
Пусть звон церквей летит за облака.
Россия, ты в душе пребудешь вечно —
Могуча, независима, крепка!

В глазах, затянутых печальной пеленой,
Застыл вопрос, набатом бьющий в сердце.
Здесь каждый ждет, что за глухой стеной
Однажды скрипнет маленькая дверца.
Здесь лай и вой сливаются в одно,
В симфонию надежды и разлуки,
И смотрят псы в приютское окно,
Мечтая ощутить родные руки.
Один — старик, чей век почти прожит,
Он помнит дом и запах тёплой каши.
Теперь он в клетке, съёжившись, лежит,
И сны его становятся всё краше.
Другой — щенок, комок живой души,
Он верит всем, хвостом виляет робко.
«Возьми меня! Скорее поспеши!» —
Кричит его задорная походка.
Здесь нет плохих, здесь только те, кому
Не повезло в жестоком мире судеб.
Кто предан был и брошен в тишину,
Но всё же верит: их полюбят люди.
Они не просят злата и чинов,
Им не важны регалии и масти.
За миску корма и за пару слов
Они подарят искреннее счастье.
Прохожий, стой! Не отводи глаза,
За этой сеткой бьются сотни жизней.
Быть может, та заветная слеза
И станет светом в их земной отчизне.
Приют — не дом, а лишь короткий путь,
Где лечат раны, ждут и свято верят,
Что человек придёт когда-нибудь
И навсегда закроет эти двери.
Возьми комок любви к себе домой,
Пусть станет мир чуть-чуть добрей и выше.
И ты поймёшь: за этой тишиной
Тебя теперь всегда и всюду слышат.
Вернее друга в мире не найти,
Чем тот, кто знал предательство и стужу.
Помочь душе на жизненном пути —
Вот то, что делает нас по-настоящему нужными.

Фото из открытых источников интернета.

В стране, где нету взрослых дел и скучных расписаний,
Где каждый куст — дремучий лес, а лужа — океан,
Живёт весёлый детский дух несбыточных желаний,
И в каждом маленьком кармане — секретный чемодан!
Там утро пахнет кашей с мёдом и солнечным приветом,
Там тапки — это корабли, плывущие по морю.
Мы мчимся босиком по лужам, умытые рассветом,
И некогда нам,подолгу унывать!
Смотри: на ветке старой ивы качается пират,
А под столом в гостиной — штаб космических войск.
Здесь каждый фантик от конфеты — бесценный, чистый клад,
А палка, найденная в парке, — волшебная верная трость!
Мы строим замки из песка и верим в чудеса,
Рисуем мелом на асфальте огромный синий дом.
И если вдруг от смеха заблестит в глазах роса,
То это значит — счастье поселилось в доме том.
Пусть коленки в ссадинах, а на носу веснушки,
Зато в руках — весь этот мир, огромный и цветной!
Пусть не смолкают никогда весёлые хлопушки,
И детство кружит нас в чехарде, как вихрь озорной!
Мы ловим радугу сачком и звёзды в кулаке,
И каждый день — как новая, открытая глава.
С мороженым в одной руке и с верностью в другой руке,
Мы пишем жизни лучшие и добрые слова!

После всех великих походов и опасных переправ Пухляш и Хомка осознали важную истину: приключения — это прекрасно, но возвращаться в тесную, продуваемую ветрами старую норку под корнями засохшего куста — сомнительное удовольствие. Особенно когда твои защёчные мешки полны элитного Лунного Гороха, а душа требует комфорта, достойного героев.
— Хомка, нам нужен не просто дом, — заявил Пухляш, размахивая чертежом, нацарапанным когтем на плоском листе лопуха. — Нам нужен «Сусло-Дворец»! С тремя выходами для экстренной эвакуации, отдельной кладовой с климат-контролем и панорамным видом на закат.
Хомка, который в это время пытался выкорчевать мешающий камень, только вытер пот со лба.
— Пухляш, «панорамный вид» для суслика — это отличная мишень для ястреба. Давай сосредоточимся на фундаменте. Нам нужно место под старым поваленным дубом. Там земля мягкая, а корни послужат естественными перекрытиями.
Стройка века началась. Друзья распределили обязанности: Хомка, как главный архитектор и прораб, отвечал за рытье основных тоннелей и укрепление стен глиной, смешанной с сухой травой. Пухляш же взял на себя «дизайн интерьера» и логистику. Он притаскивал самые мягкие клочки овечьей шерсти, зацепившиеся за колючки в степи, и собирал лепестки диких роз для «ароматизации» спальных мест.
Работа кипела. Хомка рыл так усердно, что из-под земли только и вылетали фонтаны чернозёма. В какой-то момент он наткнулся на непреодолимое препятствие — огромный, гладкий белый шар.
— Пухляш, иди сюда! Я нашел сокровище великанов! — приглушенно донеслось из глубины.
Оказалось, что это был старый мячик для гольфа, потерянный кем-то много лет назад. Друзья решили не выбрасывать находку, а встроить её в стену главной залы как декоративную колонну.
Когда основные залы были готовы, Пухляш настоял на создании «Зала Славы». Там, на специальных полочках из коры, они разместили свои трофеи: пустую пачку от семечек, весло от «Сусло-хода» и ту самую блестящую чешуйку, которую они нашли у Серебряного Ручья.
Финальным штрихом стала система безопасности. Хомка придумал замаскировать вход кустом полыни, а Пухляш установил «сигнализацию» — подвесил на тонкой паутинке сухой стручок акации, который гремел, если кто-то пытался просунуть нос внутрь.
Вечером, когда работа была закончена, друзья устроились в своей новой, пахнущей свежей землёй и мятой гостиной.
— Знаешь, Хомка, — прошептал Пухляш, зарываясь в мягкий шерстяной шарф, — это наше самое лучшее приключение. Потому что теперь нам есть куда возвращаться, чтобы планировать следующее.
Хомка ничего не ответил — он уже сладко сопел, обнимая свой любимый запасной горох, абсолютно уверенный в том, что их новый дом — самая надёжная крепость во всей степи.

В ночной тиши, где лес застыл в покое,
Костёр пылает, разгоняя мрак.
И золото - живое и шальное —
Взлетает ввысь, давая вольный знак.

Пляшут искорки, словно рой созвездий,
В безумном вальсе рвутся в небеса.
Нет в этом танце фальши и возмездий,
В нем только пламя, трепет и краса.

Они живут мгновенье, угасая,
Как мимолётные, заветные мечты.
И темноту полночную пронзая,
Рисуют контуры небесной высоты.

Шепнёт огонь, дровами догорая,
Прольётся свет на старые стволы.
И кажется: душа, земного края
Коснувшись, гаснет посреди золы.

Рассвет над Серебряным Ручьем выдался туманным и загадочным. Пухляш и Хомка, едва протерев глаза, стояли на краю обрыва, внизу которого бурлила вода. Для человека это был лишь крохотный ручеек, но для двух маленьких сусликов он казался бушующим океаном, преграждающим путь к заветному Лунному Гороху.
— Пухляш, я всё обдумал, — серьезно произнес Хомка, пересчитывая остатки вчерашних семечек. — Мои расчеты показывают, что если мы попытаемся переплыть это вплавь, то мои щеки сработают как поплавки, но тебя, с твоим пушистым хвостом, просто утянет на дно, как мокрую варежку. Нам нужен транспорт.
Пухляш, который в это время пытался измерить глубину ручья длинной травинкой, воодушевился:
— Транспорт! Гениально! Мы построим «Сусло-ход»! Смотри, вон та кора старой ивы идеально подойдет для корпуса, а сухие стебли камыша станут нашими веслами.
Весь день друзья провели в трудах. Хомка, проявляя недюжинную инженерную смекалку, связывал куски коры гибкими корнями ивы, а Пухляш собирал «экипаж» — пару испуганных водомерок, которые, впрочем, быстро ретировались. Когда судно было готово, друзья торжественно спустили его на воду.
Едва они отчалили, как из-под огромного листа кувшинки высунулась огромная, выпученная голова. Это был Ква-Гросс — старейшая жаба ручья, чья кожа напоминала старую позеленевшую карту.
— Куда это вы собрались на этой щепке? — пробасил Ква-Гросс, пуская пузыри. — Дальше по течению живут Зубастые Тени. Они не любят незваных гостей, особенно таких... пушистых и съедобных.
— Мы ищем Лунный Горох! — гордо заявил Пухляш, балансируя на носу коры. — И никакие тени нас не остановят!
Жаба лишь насмешливо квакнула и указала лапой на крутой поворот ручья, где вода с грохотом разбивалась о камни. Друзьям пришлось проявить чудеса храбрости: Хомка изо всех сил греб камышом, стараясь обойти острые валуны, а Пухляш высматривал путь, выкрикивая команды. В какой-то момент их «судно» подбросило на волне, и они едва не перевернулись, но в последний момент Хомка ухватился за свисающую ветку ивы, затормозив их стремительный полет.
Оказавшись на другом берегу, они обнаружили, что «Зубастыми Тенями» оказались всего лишь старые щуки, которые грелись на мелководье. Но самое главное ждало их впереди. На залитой лунным светом поляне (хотя была еще середина дня, густые заросли папоротника создавали там вечный сумрак) светились нежно-зеленые стручки.
— Это он... — выдохнул Хомка, роняя весло. — Лунный Горох.
Они набили сумки до отказа. Горошины оказались сладкими, как мед, и прохладными, как утренняя роса. Возвращаясь домой по суше, в обход ручья, друзья долго молчали, переваривая не только угощение, но и масштаб своего подвига. Они поняли: неважно, насколько велик ручей или страшны тени под водой, если у тебя есть инженерный талант Хомки и безумная отвага Пухляша, любая преграда превращается в очередную главу их великой истории.

В саду костей, под бледным ликом лунным,
Где тени тянут когти из углов,
Рассудок бьётся пульсом полусонным
В плену у ржавых, тягостных оков.

Та грань остра, как чёрное железо,
Она - разлом, глубокий шрам - надрез
Над бездной, где в объятиях регресса
Пирует стая призрачных чудес.

Здесь пляшут тени брошенных пророчеств,
И разум тонет в ледяной смоле.
Король забытых всеми одиночеств
Скитается в полночной вечной мгле.

Шагнёшь за край — и нет пути обратно,
Лишь шёпот стен и прах забытых слов.
Там тишина черна и необъятна,
И гаснет пламя прожитых костров.

Безумье ждёт, разинув злую глотку,
В тумане, где не светит ни звезда.
Оно качает памяти надломленную лодку,
Скрывая берег правды навсегда.

Путешествие Пухляша и Хомки набирало обороты. Оставив позади родные норки, друзья оказались у подножия того самого Одинокого Кургана. Но стоило им взобраться на вершину, как перед ними предстало зрелище, от которого у Хомки едва не выпал из-за щеки припасенный кедровый орешек.
— Это... это и есть Великая Синяя Полоса? — прошептал Хомка, глядя на бескрайнее поле цветущего льна, которое колыхалось под ветром, словно настоящее море.
— Именно! — воскликнул Пухляш, хотя сам был поражен не меньше. — Но смотри, там, посреди этого синего океана, стоит Замок Великанов!
«Замком» оказался старый заброшенный колодец, обложенный камнями и поросший мхом. Друзья решили, что именно там спрятан легендарный Золотой Колос. Путь через льняное поле оказался непростым: стебли путались в лапках, а над головами то и дело проносились стремительные ласточки.Пухляш, как истинный лидер, прокладывал тропу, а Хомка, тяжело отдуваясь, прикрывал тылы.
Внезапно земля под лапками задрожала. Из густой травы на них выкатилось нечто огромное, серое и колючее. Друзья замерли «столбиками», превратившись в две неподвижные статуи. Это был старый ёж по имени Колюч, который выглядел так, будто не спал последние сто лет.
— Куда путь держите, мелкохвостые? — прохрипел ёж, обнюхивая Пухляша. — В Замок Великанов? Не советую. Там живет Тень-с-Когтями.
— Мы не боимся теней! — храбро (хотя и немного дрожащим голосом) ответил Пухляш. — У нас есть стратегия и... и Хомка с запасами!
Ёж только хмыкнул и укатился по своим делам, оставив друзей в глубоком раздумье. Тенью-с-Когтями оказался обычный деревенский кот, который любил дремать на теплых камнях колодца. Когда суслики подошли ближе, они увидели его — огромного, рыжего и очень ленивого.
— План такой, — зашептал Пухляш. — Ты, Хомка, достаешь самую ароматную сушеную чернику и кидаешь её в сторону кустов. Кот отвлечется на шорох, а я проскользну к подножию и заберу Колос.
Операция «Черничный маневр» прошла почти идеально. Хомка снайперски забросил ягоду, кот лениво приоткрыл один глаз и потянулся, а Пухляш молнией метнулся к цели. Но вместо Золотого Колоса он обнаружил нечто куда более ценное — старую забытую кем-то из туристов пачку отборных семечек, которая застряла между камнями.
Когда друзья, тяжело дыша, вернулись в безопасную зону под сенью лопухов, их восторгу не было предела.
— Знаешь, Пухляш, — сказал Хомка, с аппетитом щёлкая семечку, — Тень-с-Когтями не такая уж и страшная, если у тебя есть быстрые лапы и верный друг.
— И стратегия! — добавил Пухляш, набивая щёки. — Завтра мы отправимся к Серебряному Ручью. Я слышал, там живут лягушки, которые знают путь к Лунному Гороху...
И под тихий шелест льна два маленьких героя уснули, прижавшись друг к другу, готовые к новым великим свершениям.

На опушке, где тени ложатся на мох,
Где запутался в травах июньский вздох,
Расцветает легенда в лесной тишине —
Двое верных сердец в неразрывном огне.
Фиолетовый плащ и янтарный наряд —
Они вместе века неразлучно стоят.
Это Марья в накидке из сумерек синих,
Это Ваня в лучах, что горят на равнинах.
Говорят, что когда-то, в былые года,
Их разлука коснулась, пришла как беда.
Но любовь оказалась сильнее оков,
Превратившись в соцветье у мха берегов.
Он — как солнце в зените, он греет цветы,
В нем сияние чистой и светлой мечты.
Она — кроткая охрана его лепестков,
Словно небо ночное из сказочных снов.
Не сорвать их поодиночке, не взять —
Крепко держит природа великую гать.
Если солнце печет — она тень принесет,
Если холод придет — он ее сбережет.
Иван-да-Марья — ковер под ногами,
Вышитый верностью, а не словами.
Символ единства в лесной глубине,
Память о вечной и чистой весне.
Когда на Купалу зажгутся огни,
Ты в чащу лесную за ними шагни.
Увидишь, как двое сплелись навсегда —
Их не разделит ни боль, ни беда.

В саду, где утренний туман
Плетет из кружев полотно,
Она идет — как талисман,
Как в мир открытое окно.
Её шаги почти слышны,
Как шелест трав в ночной тиши,
И взоры роз обращены
К сиянью трепетной души.
Она — богиня лепестков,
Владычица живых садов,
Свободная от всех оков,
Понятная без лишних слов.
Лишь только край её одежд
Коснется сонной муравы,
В сердцах, лишенных всех надежд,
Встают ростки из синевы.
И колокольчик, и пион,
И гордый мак, и василек —
Все шлют ей преданный поклон,
Склоняя тонкий стебелек.
Они качают головой,
Приветствуя её приход,
И льется запах луговой
Под ясный, чистый небосвод.
Она погладит лепестки,
Шепнет заветные слова,
И вмиг исчезнет гнет тоски,
И закружится голова.
Цветы танцуют в такт ветрам,
Свою богиню вознося,
И этот дивный, светлый храм
Благоухает, в розах вся.
Пусть солнце катится в закат,
Смыкая венчики в тиши,
Но в каждом сердце — аромат
Её божественной души.
Она уходит в тень аллей,
Оставив шлейф из нежных снов,
И нет прекрасней и светлей
Той королевы всех цветов.

Где Ока изгибает седое крыло,
Там былое величье в веках расцвело.
Выкса — имя, в котором железо и стать,
Здесь Баташевых род начинал созидать.

«Короли» из металла, хозяева руд,
Основали в лесах свой немыслимый труд,
И в имении пышном, средь русских равнин,
Возвели они чудо — венец родовой.

Там, где вьюга мела по дорогам пустым,
В оранжереях зрел золотой ананас,
Виноград наливался огнем молодым,
Удивляя заезжих гостей каждый раз.

Зверинец шумел голосами чудными,
И крепостной театр зажигал огоньки,
Где актеры, рожденные душами вольными,
Разгоняли печаль и оковы тоски.

Но не только забавы хранит этот дом —
Здесь ковалось величие русской земли.
В каждом камне, в узоре литом и крутом
Голоса тех времен до потомков дошли.

Нынче в залах усадьбы застыл монолит:
Краеведческий сказ и завода успех,
Здесь история Выксы в витринах горит,
Объединяя былое и память для всех.

Шепелевых и славных Баташевых след
В мемориальных покоях не гаснут века.
«Дубрава памяти» —здесь будет, как завет,
Чтоб не высохла нашей культуры река.

Приходи в этот дом, где живет тишина,
Где железо и розы сплелись в полотно,
Здесь Россия великая сердцу видна,
И открыто в историю предков окно.

Солнце только начало золотить бескрайние просторы степи, а два неразлучных друга — суслики Пухляш и Хомка — уже вовсю обсуждали план своего самого грандиозного путешествия. Пухляш, обладатель невероятно пушистого хвоста и вечно взъерошенной челки, считал себя главным стратегом. Хомка же, чуть более округлый и запасливый, отвечал за «провиантскую безопасность» и здравый смысл.
— Послушай, Хомка, — воодушевленно пищал Пухляш, стоя на задних лапках и вглядываясь в горизонт. — Видишь тот Одинокий Курган? Говорят, за ним начинается Великая Синяя Полоса. Старейшины шепчутся, что там вода падает прямо с неба, а семечки подсолнуха размером с твою голову!
Хомка скептически поправил набитую сухой травой защечную сумку.
— Пухляш, в прошлый раз твоя «экспедиция» закончилась в норе у старого барсука, который чуть не сделал из нас воротник. Но... если там действительно такие семечки, я готов рискнуть.
Друзья отправились в путь. Им предстояло пересечь Опасную Тропу (которую люди называли просто проселочной дорогой) и миновать Грохочущее Чудовище — старый трактор, мирно дремавший в поле. Пухляш то и дело замирал «столбиком», подавая сигналы хвостом, а Хомка старался не отставать, смешно перебирая короткими лапками.
Их приключение только начиналось. Впереди их ждали встречи с мудрым степным орлом, который оказался на удивление близоруким, и поиски легендарного «Золотого Колоса». Главное, что они усвоили в этот день: любая степь кажется бесконечной, если рядом нет верного друга, готового разделить с тобой последнюю горсть пшеницы.

Там, где когда-то Напрудная-речка,
Скрыв под водою свои берега,
Тихо текла, словно вечности свечка,
В поймах смиренных сплетая луга.
Где Самотёка, Синичка лесная
В воды Неглинки несла свой черёд,
Там начиналась история края,
Та, что и ныне в аллеях живёт.

Век надвигался шестнадцатый строго,
Стены церквей возводя над рекой.
Крестовоздвиженской веры дорога
Мир приносила и духа покой.
Звон над Напрудной летел колокольный,
И Иоанн, Божий воин, взирал,
Как этот край, прежде дикий и вольный,
Облик иной, рукотворный - освобождал.

Позже, в величье галантного века,
Граф Салтыков здесь усадьбу воздвиг.
Счастье и роскошь для глаз человека
В пышных садах отразились на миг.
Центром - огромный пруд, зеркало сада,
В нём отражался фасад и листва,
Там, где дарила прохладу,
И замирала в восторге Москва.

Но пролетели года золотые,
Вспыхнул девятнадцатый век новизной:
Здесь университетские стены святые
Встали над старой садовой стеной.
Ради девиц благородных, для знанья,
Имя дала им царица сама.
Парк стал приютом для дум и мечтанья,
Светом души и отрадой ума.

Сегодня, когда мегаполис грохочет,
Врываясь в пространство стеклом и огнём,
Здесь время замедлиться будто бы хочет,
Забыв о безумстве своём скоростном.
Сквозь шум магистралей и ритмы столетья
Сюда долетает небес чистота,
И в липовых кронах, в густом многоцветье,
Живёт первозданная их красота.

По тем же аллеям, где шли гимназистки,
Теперь молодежь пробегает спеша,
И мамы с колясками в тёплые сутки
Гуляют, и в такт им трепещет душа.
На лавках в тени - старики за беседой,
Влюблённые смотрят на гладь пруда вновь,
И кажется: в мире, прогрессом согретом,
Всё так же важны и покой, и любовь.

Сквозь толщу времён проросли эти тени,
От Салтыковых до нынешних дней,
В разгаре жары иль в морозной сирени -
Нам прошлое здесь и родней, и видней.
Пусть мчится Москва, изменяясь быстро,
Но в сердце её, средь оград и прудов,
Екатерининский парк - это диво,
Связующий мост из ушедших веков.

Прошло несколько недель после того, как Хомка и Пухляш совершили свой знаменитый набег на гороховое поле. Запасы в их кладовых заметно поредели, а душа требовала новых свершений. На этот раз Хомка, вооружившись самодельной картой, нарисованной углём на куске бересты, объявил о начале операции «Золотой Подсолнух».
— Послушай, Пухляш, — начал Хомка, расстилая карту на плоском камне. — Горох — это, конечно, хорошо. Но за Большим Оврагом, у старой пасеки, я заметил нечто невероятное. Огромные цветы, головы которых полны чёрных, маслянистых семечек. Это же настоящие слитки золота для суслика!
Пухляш, который в этот момент пытался вычистить застрявшую в зубах горошину, замер. Семечки подсолнуха были его тайной страстью.
— Но Хомка, — с сомнением произнес он, — Большой Овраг — это же территория Свистящего Ветра. Говорят, там живут существа, которые не любят незваных гостей.
Но любопытство и аппетит пересилили страх. Друзья отправились в путь на рассвете. На этот раз их дорога пролегала через Забытый Сад, где старые яблони роняли на землю кислые плоды. Там им встретился старый знакомый — ворчливый хомяк по имени Борис.
— Куда это вы собрались, друзья? — проскрипел Борис, охраняя кучу опавших яблок. — К подсолнухам? Берегитесь, там у забора живёт Рыжий Ужас.
Суслики переглянулись. «Рыжим Ужасом» в этих краях называли соседского кота, который считал себя полноправным хозяином всех окрестных полей. Однако отступать было поздно.
Когда они добрались до края подсолнухового поля, солнце стояло в зените. Огромные жёлтые шляпки подсолнухов величественно покачивались на ветру. Хомка и Пухляш начали карабкаться по толстому, шершавому стеблю самого крупного цветка. Это было похоже на восхождение на высокую гору. Лапки скользили, а ветер пытался сдуть их вниз.
— Еще немного, Пухляш! Тянись! — подбадривал друга Хомка.
Наконец, они оказались на вершине. Перед ними раскинулось целое плато из плотно прижатых друг к другу семечек. Пухляш не удержался и сразу начал выковыривать самую крупную.
— Ого, они такие жирные и вкусные! — прошептал он с набитым ртом.
Но вдруг тень накрыла подсолнух. Это не было облако. Снизу раздалось низкое, утробное «Мяу». Рыжий Ужас сидел прямо под их стеблем, лениво помахивая хвостом и глядя вверх жёлтыми глазами.
— Мы в ловушке, — пискнул Пухляш, прижимаясь к середине цветка.
Хомка лихорадочно соображал. Он заметил, что соседний подсолнух склонился совсем близко к их «крепости».
— Слушай мою команду! — скомандовал Хомка. — Хватайся за край лепестка и прыгаем на соседний цветок, когда дунет ветер!
В момент сильного порыва ветра суслики, словно маленькие акробаты, перелетели на соседний стебель, который спружинил и перенёс их через забор, прямо в густые заросли крапивы, куда кот лезть побоялся.
Домой они возвращались, перепачканные в пыльце и слегка поцарапанные, но с полными щеками отборных семечек. Рыжий Ужас остался ни с чем, а Хомка решил, что в следующую карту обязательно нужно внести пометку: «Осторожно, коты любят подсолнухи не меньше нашего».

В одном уютном овражке, где трава всегда была сочной, а земля пахла весенней свежестью, жили два неразлучных друга-суслика — Хомка и Пухляш. Хомка был сусликом серьёзным, всегда носил за ухом сухую травинку для важных заметок, а Пухляш больше всего на свете любил плотно пообедать и помечтать, глядя на облака.
Однажды утром, когда роса еще не успела испариться с листьев подорожника, Хомка прибежал к норе друга с невероятной новостью.
— Пухляш, просыпайся! Разведка донесла, что на дальнем поле, за старой ивой, созрел горох! Настоящий, сахарный, в пузатых зелёных стручках!
Пухляш мгновенно выскочил из норы, потирая заспанные глаза. Идея о сладком горохе подействовала на него лучше любого будильника. Друзья собрали свои самые вместительные защёчные мешки и отправились в путь.
Дорога была полна опасностей и приключений. Сначала им пришлось пересечь Ручей-Журчалку по шаткому мостику из упавшей березовой ветки. Пухляш чуть не свалился в воду, засмотревшись на проплывающую мимо щепку, но Хомка вовремя схватил его за хвост. Затем они пробирались сквозь Заросли Колючего Репейника, где Хомка проявил недюжинную смекалку: он научил друга катиться колобком, чтобы колючки не цеплялись за нежную шёрстку.
Наконец, перед ними открылось бескрайнее море зелени. Это было Гороховое Поле. Тысячи стручков висели на стеблях, словно маленькие лодочки, полные сокровищ.
— Смотри, сколько еды! — ахнул Пухляш и уже хотел было броситься в самую гущу, но Хомка его остановил.
— Тише! Помнишь, что говорил дедушка Суслик? На поле всегда нужно быть начеку. Сначала проверим, нет ли поблизости тени ястреба.
Они замерли, вытянувшись в струнку — классическая стойка суслика. Убедившись, что в небе чисто, а в траве не шуршит хитрая лиса, друзья принялись за дело. Это был настоящий пир! Стручки лопались с приятным хрустом, открывая ровные ряды сладких, сочных горошин. Хомка методично выбирал самые крупные, а Пухляш просто наслаждался моментом, набивая щёки так, что стал похож на пушистый шар.
Вдруг земля вздрогнула. Это был трактор, работавший на другом конце поля. Суслики, не сговариваясь, нырнули в густую ботву.
— Это великан! — прошептал Пухляш, дрожа всем телом.
— Спокойно, — ответил Хомка, — он далеко. Но это знак, что пора возвращаться. Мы набрали достаточно.
Путь домой был тяжелым — не из-за опасностей, а из-за тяжёлой ноши в щеках. Но когда вечером, сидя у входа в нору, они высыпали свою добычу на плоский камень, усталость как рукой сняло. Весь вечер суслики хрустели горохом, смотрели на закат и планировали следующее путешествие. Ведь мир такой большой, а полей в нем еще очень много!

О времени и приоритетах:
Мы часто жалуемся на нехватку времени, забывая, что оно дано нам не для того, чтобы всё успеть, а для того, чтобы выбрать самое важное.

О неудачах:
Ошибка - это не тупик, а всего лишь дорожный знак, указывающий на необходимость сменить маршрут или проверить двигатель своей воли.

О внутренней тишине:
Истинная мудрость рождается в тишине. Тот, кто постоянно говорит, рискует так и не услышать самого себя.
О переменах:
Самый большой риск в жизни - это прожить её, так и не рискнув стать тем, кем ты всегда мечтал быть.

О характере:
Тень человека может быть длиннее или короче в зависимости от солнца, но истинный рост личности виден только тогда, когда свет гаснет у других.

В тиши московских двориков уютных,
Где суета стихает у ворот,
Среди аллей, в молитве бесприютной,
Храм князя Владимира гордо встаёт.
Но прежде чем купол взметнётся высокий,
Где камень и злато сольются в одно,
Здесь вырос из дерева, чистый, глубокий,
Приют, где душе отогреться дано.
Маленький храм, пахнет лесом и воском,
В честь Феодора, воина Божьих морских.
Ушаков непобедимый, в смирении кротком,
Хранит этот берег в молитвах своих.
Брёвна хранят теплоту сердец людских,
Свечи мерцают в святой тишине,
Здесь каждый находит со Господом встречу,
Забыв о мирской и пустой суете.
Святой адмирал, чье оружие — вера,
И князь, что крестил необъятную Русь,
Здесь стали для нас и оплотом, и мерой,
Развеяв сомненья, тревогу и грусть.
Пусть стены из дерева — только начало,
Но дух в них велик, неизменен и чист,
Чтоб сердце в Новогиреево знало:
Для новой надежды открыт белый лист.
Сюда принесут и печаль, и надежду,
Под сень Ушакова, под княжий покров.
И станет душа белоснежной, как прежде,
Сбросив оковы житейских оков.
Расти, Божий дом, расцветай над Москвою,
Объединяя века, поколенья и сны,
Даруя нам радость, единство с собою
И светлую веру великой страны.

Волшебная ночь
Спустилась ночь на тихий лес,
Полна загадок и чудес.
Мерцают звёзды в вышине,
Светясь в холодной тишине.

Луна плывёт среди ветвей,
И тени стали чуть длинней.
Волшебный свет на землю лёг,
Укрыв тропинки вдоль дорог.

Спит старый дуб, шумит река,
Плывут по небу облака.
И в этот час, в ночной тиши,
Покой спускается в тиши.

Пусть эта ночь подарит сны,
Что светом радости полны.
И звёздный хор споёт для нас
В этот чудесный, поздний час.

Плывёт по реке теплоход белоснежный,
Разрезая волну, словно гладкий атлас.
И берег далёкий, и шёпот прибрежный
В тумане рассветном скрылись от глаз.

На палубе ветер играет причёской,
Мелькают деревья, мосты и поля.
А речка сияет серебряной полоской,
И мирно вздыхает родная земля.

Гудок раздаётся — протяжный и звонкий,
Пугая лениво кружащих чаек.
И голос мотора, размеренный, тонкий,
Уносит нас вдаль от дневных тревог.

В каютах уютно, за окнами — сказка:
Закат догорает багряным огнём.
Вода принимает вечернюю краску,
И мы в эту вечность неспешно плывём.

Пусть время течёт, как речная прохлада,
Пусть путь наш лежит сквозь туман и века.
Нам большего счастья сегодня не надо,
Чем эта широкая в сини река.

За кормою остался след пенный и длинный,
И звёзды зажглись в вышине голубой.
Путь этот долгий, почти былинный,
Нас примиряет с самою судьбой.

Я зашел в столовую бодро и смело,
В животе урчало, душа есть хотела.
Но встретил меня аромат вековой —
Смесь хлорки, капусты и рыбы сырой.
Взял я поднос, он пронзительно липкий,
Кассирша смотрела с суровой улыбкой.
«Котлета «Домашняя»?» — робко спросил.
В ответ — тихий лязг кулинарных светил.
Котлета была из резины и веры,
Её не брали ни нож, ни манеры.
А суп — словно лужа в дождливый четверг,
Он веру в прекрасное сразу отверг.
Компот был прозрачен, как слезы селёдки,
Застрял комом в горле, не хуже подметки.
Ушел я, шатаясь, с изжогой в груди...
Столовая «Радость», прощай, уходи!

Ночь подарит тебе тысячи звёзд,
Унесёт в мир фантазий и грёз.
Там, где ветер играет с листвой,
Обретёшь ты желанный покой.

Светят ярко огни в вышине,
Отражаясь в холодной волне.
Всё плохое уйдёт навсегда,
Как сквозь пальцы уходит вода.

Пусть луна освещает твой путь,
Не давая с дороги свернуть.
Ночь подарит тебе тишину,
И прогонит печали волну.

Ты закрой на мгновенье глаза,
Пусть исчезнет на небе гроза.
Ночь подарит тебе новый сон,
Будет светлым и радостным он.

Куда ведут дороги из туманов?
В какие дали манят города?
Сквозь череду сомнений и обманов
Моя мечта сияет, как звезда.

Она - компас, что в сердце бьётся мерно,
Толкает в путь, где нехожены тропы.
Она подскажет путь прямой и верный,
Когда вокруг — лишь каменные стопы.

Быть может, к морю, где шумят приливы,
А может - к тишине лесных высот.
Но верю я: мы будем там счастливы,
Где дух мечты в гармонии живет.

Не страшен шторм и ледяная стужа,
Пока огонь внутри горит во мне.
Ведь путь к мечте - он и внутри, и снаружи,
В реальностии в самом светлом сне.

Приведет ли она к вершинам славы,
Иль в тихий дом, где свет горит в окне?
Мечты всегда по-своему лишь правы,
Ведь этот путь принадлежит лишь мне.

В тени аллей, где время замирает,
Где Кусково хранит былой уют,
«Дубрава памяти» листвою расцветает,
И здесь дубы священные растут.
В районе Вешняки, под небом синим,
Где каждый корень — связь живых времен,
Мы пишем летопись великую России
Из молодых и крепких крон деревьев.

Здесь не просто саженец в землю ложится,
А память сердца обретает плоть.
Пусть в вышине листва зашелестит, закружится,
Помогая забвенье и тьму побороть.
Один дубок — в честь подвига героя,
Другой — как дань великим именам,
Чтоб шли потомки ровною тропою
К своим истокам, к дедовским корням.

Экология духа и верность заветам
Сплелись воедино в столетней тиши.
Пусть каждый листок наполняется светом,
Становясь отраженьем широкой души.
Расти, наш лесок, набирайся ты силы,
Сквозь годы неси этот праведный зов.
«Дубрава памяти» — величие России,
В созвучии судеб и крепких стволов.

Пусть правнуки наши придут под кроны,
Услышат, о чем здесь дубы говорят,
О тех, кто не ведал в борьбе опасений,
О тех, чей в веках не погаснет закат.
Живая история, в землю врастая,
Становится лесом, стремящимся ввысь.
В Вешняковских просторах, границы не зная,
Прошлое с будущим в узел сплелись.

В кратерах Тико, под пылью веков,
Где нет атмосферы и веса оков,
Блуждают бесшумно прозрачные тени -
Владыки застывших во льду поколений.

Их кожа мерцает, как чистый аргон,
А мысли текут, как седой орион.
В глазах-обсидианах пульсирует свет,
Хранящий печаль миллиардов планет.

Они не едят и не знают тепла,
Их жизнь - как осколок живого стекла.
В хрустальных пещерах, где вечный покой,
Они наблюдают за нашей Землей.

Для них наш сапфир - лишь колыбель гроз,
Источник ненужных и странных им слез.
А здесь, в реголите, под мертвой скалой,
Цветет их порядок, холодный и злой.

Слышны лишь вибрации лунной коры,
Когда они строят иные миры,
Из звездного шума и солнечных вспышек
Слагая узор, что никто не услышит.

Куплет 1:
На солнечной опушке, где шепчутся цветы,
Собрались все зверята неземной красоты!
Там рыжая бельчонка по веточкам скакала,
Орешки золотистые в корзинку собирала.
Зайчишка длинноухий вприпрыжку прибежал,
И хвостиком пушистым всем весело махал.
Припев:
Ля-ля-ля! Поёт лесной народ,
Встанем мы в весёлый хоровод!
Лес - наш дом, и мы его друзья,
Нам без доброты прожить нельзя!
Пусть сияет солнце с высоты,
На мир тепла, любви и чистоты!
Куплет 2:
Мишутка косолапый притопнул каблуком,
И закружилось лето весёлым кувырком!
Лисичка - мастерица затеяла игру,
Чтоб было очень здорово и утром, и в жару.
Мы прыгаем, играем и песенки поём,
Но про порядок в доме мы речь свою ведём!
Куплет 3:
Закончился наш праздник, и солнышко садится,
Но чистотой полянка должна всегда гордиться.
Мы соберем соринки, и ветки, и листву,
Чтоб сохранить для леса живую красоту!
Припев:
Ля-ля-ля! Поёт лесной народ,
Дружно мы закончим хоровод!
Лес - наш дом, и мы его друзья,
Нам без чистоты прожить нельзя!
Пусть сияет солнце с высоты,
На мир тепла, любви и чистоты!

Я – главнокомандующая мошкариного легиона,
И мой легион – это вам не банальная эскадрилья!
Нет, не комар, не слепень, не муха,
А мошка! У нас своя особая наука!
Мы – армия из тысяч, тысячи отважных мошек,
Атакуем молниеносно, где прохлада и где ямки.
Под вечер, когда зевает сонная природа,
Мы устраиваем "тёплый приём" для всего живого.
Вот дачник приехал, глаза блестят от счастья,
"Наконец-то отдых!" – шепчет, забыв про напасти.
Забыл он репеллент, забыл про мазь и спрей,
А мы уже разведали, кто тут у нас "вкусней"!
Мы пир устроим, дискотеку, фуршет под луной,
Покружимся, попищим, создадим гул неземной.
Нам рассвет не нужен, мы с ним – как враги,
Их кровью мы питаемся, вот такие мы, хи-хи!
Пусть орут, пусть машут, пусть прыскают водой,
Мы – мошкара, нас не сломить такой ерундой!
Мы – полчища крошечные, но с аппетитом – ого!
За вкусную кровушку готовы мы на всё!
Наш командный пункт – где густая трава,
Наш разведчик – вон тот, унылый мотылёк, братва!
А мы – его войско, верное, бесстрашное,
На даче у вас – мы тут самые важные!
Пусть считают нас просто пылью, мелкой мошкой,
Но знаем мы цену, и держим свои "брюшки" –
Крылышки – блестящими – летим, не страшась!
На их шашлыках мы закатим пир, прям сейчас!
В нос, в уши, в глаза – проникнем везде,
И такой зуд подарим – забудут о еде!
Мы – мошкара, элитный отряд,и мы рулим!
Ведь лето – наш сезон, и мы им просто правим!

Сколько дорог я прошёл налегке, на лету, между строк и городских перекрестков,
каждый вокзал становился дверью в мечту, а билет — крошечной повесткой.

Сквозь окна плацкартов плыли леса, как забытый зелёный сон,
я учился читать небеса, где следы самолетов — негромкий, мерцающий трон.

Сколько дорог я прошёл, примиряясь с дождем, с расстёгнутой курткой, с собой,
поздними станциями, где разговор начинается странною фразой: «Постой…»

Где-то в ночном переходе фонарь фонарю доверяет свет,
так и мы, проходя друг сквозь друга, храним ненаписанный наш портрет.

Сколько дорог я прошёл, узнавая на ощупь свою высоту,
по перронам, где губы дрожат на прощанье, как вешняя темнота на мосту.

Я любил, оставляя в отелях забытые карты и тёплый чай,
и учился не путать свободу с привычкой сказать: «Возвращайся, скучай».

Сколько дорог я прошёл, чтобы вслушаться в шорох твоих шагов,
я считал километры по пульсу метро, по дрожанию медленных снов.

Все маршруты, что вдруг оборвались, упираясь в немой тупик,
оказались всего лишь дорогой к тому, кто однажды навстречу возник.

Сколько дорог я прошёл — и ни разу назад не умел свернуть,
чтобы в первом твоем «привет» на губах ощутить свою главную суть.

И теперь, прикасаясь к твоей руке, как к последнему маяку,
понимаю: все улицы мира вели не к морям — а к тебе, к твоему единственному берегу.

Над спящим городом, где тени так длинны,
Я на спине дракона пролетаю.
Мы в облаках, как вестники весны,
Границы мира смело раздвигаем.

Внизу асфальт и лабиринты стен,
А здесь простор и утренние звёзды.
Я вырвалась из этих душных стен,
Пока ещё, наверное, не поздно.

Дракон рычит, приветствуя рассвет,
И чешуя блестит в лучах холодных.
Для нас преград на этом свете нет,
Мы в небесах, счастливых и свободных.

Тяжёлая мантия - чёрный атлас
В полночной тени, где гаснут огни,
Он бродит один, отчуждён и незрим.
Тяжёлая мантия — чёрный атлас
Скрывает движенья от пристальных глаз.

Под низким, нависшим на лоб капюшоном
Нет черт человечьих, застывших в поклоне.
Там нет ни улыбки, ни взгляда, ни сна —
Лишь бездна пустая, немая и тьма.

Ты вглядишься робко — и сердце замрёт,
Там вечность холодная песни поёт.
Ни плоти, ни кожи, ни искры живой —
Лишь хаос, рождённый ночной тишиной.

Он — шёпот пространства, он — отзвук тоски,
Чьи шаги по земле тяжелы и легки.
Сквозь ткань проступает космический хлад,
И нет для смотрящего пути назад.

Раз, два, три, четыре, пять,
Будем месяцы считать!
Январь сугробы наметает,
Февраль метелью завывает.
Март капелью звонко плачет,
Апрель ручьями резво скачет.
Май цветами всё украсит,
Июнь теплом нас всех побалует.
Июль подарит нам загар,
Август — яблок полный дар.
Сентябрь листья золотит,
Октябрь дождиком стучит.
Ноябрь лужи заморозит,
Декабрь ёлку нам приносит.
Вот и вышел целый год,
Кто не спрятался — тот кот!

Фото из открытых источников интернета.

На Кудринской весна поёт,
И розовый туман плывёт.
Там яблони в цвету стоят,
И нежный дарят аромат.

Как будто утренний рассвет
Зажёг вокруг волшебный свет.
И лепестки летят, кружась,
Над мостовой легко ложась.

Вековые ели, сумрачные стражи,
Вы храните тайны канувших времён.
На ветвях мохнатых - вековая сажа,
В шёпоте иголок - отголоски войн.

Помните вы предков, их скупые речи,
Звон мечей в дубраве, посвист стрел в ночи,
Как в молитве тихой догорали свечи,
Как в лесной избушке грелись у печи.

Мир неузнаваем: города и стали,
Но в тени глубокой ваш покой велик.
Вы застыли там, где люди присягали,
Где звучал впервые чей-то детский крик.

Расскажите ветром, что же в мире вечно?
Или жизнь людская - лишь минутный сон?
Вы стоите гордо, глядя бесконечно,
Как за синим лесом гаснет небосклон.

Сквозь туман и время, сквозь века и грозы,
Ваш суровый ропот слышится в тиши.
В каплях жгучей смолы - выцветшие слёзы
Древней и забытой, истинной души.

В глубинах синих, где застыл покой,
Он бродит тенью, телом — нелюдским.
В его глазах — бездонный океан,
В его крови — соленый ураган.

Он человек лишь маской на лице,
Акула в мыслях, в жизненном кольце.
Улыбка — сталь, холодный блеск клыков,
Он волен там, где нет земных оков.

Он чувствует движенье за версту,
Своим инстинктом заполняя пустоту.
Чужой среди людей, титан среди волн,
Он силой первобытною наполнен.

Когда луна окрасит гребень пены,
В нем пробудятся древние гены.
Сын двух миров, опасный и немой,
Он ищет путь в стихии штормовой.

Бывает день, когда с рассвета всё не так,
Когда предательски скрипит в углу паркет,
И каждый мелкий, незначительный пустяк
Рисует в серых красках утренний сюжет.
Едва коснувшись пола, левая нога
Решила выстроить маршрут наперекосяк,
И кофе убежал, как вешние снега,
Оставив на плите коричневый зигзаг.
В зеркальном отражении — чужой портрет,
Прическа спорит с гравитацией земной,
И кажется, что в целом мире смысла нет,
А здравый смысл ушел в бессрочный выходной.
Ключи играют в прятки, зонтик позабыт,
Хотя на небе тучи собрались в кулак.
Весь мир как будто на меня слегка сердит,
И каждый шаг — досадный, маленький промах.
Но в этой чехарде нелепых мелочей
Есть тайный знак: пора замедлить быстрый бег.
Пусть день не станет чередой больших речей,
Я просто человек, обычный человек.
Ну и пускай сегодня всё идет не в такт,
И левая нога диктует свой закон,
Я заключу с судьбою временный контракт:
Принять сей хаос как забавный, странный сон.
Допью остывший чай, расправлю плечи вновь,
Позволю дню катиться дальше, как умеет.
Ведь даже если утро портит нашу кровь,
К закату небо обязательно светлеет.
Не та нога — не повод падать духом вниз,
А лишь возможность улыбнуться неудаче.
Жизнь иногда готовит нам такой сюрприз,
Чтоб мы учились жить немножечко иначе.

Фото из открытых источников интернета.

На старом причале, где пена седая
Ласкает устало гнилые столбы,
Я видел её - тишину нарушая,
Вне рамок привычной и пресной судьбы.
Закат догорал в бирюзовом тумане,
И блик золотой на солёной воде
Скрывал её образ в немом океане,
В манящей, как сон, пустоте.
Тот взгляд мимолетный, как шёпот прибоя,
Я в сердце своём, замирая, затаил.
И нет мне теперь ни сна, ни покоя -
Забыть не хватает ни воли, ни сил.
Причал опустел, только чайки кричат,
И ветер уносит обрывки тех слов.
Но мысли о ней до сих пор не тают,
Сковав мою душу в цепочку из снов.
Я снова иду к перекрестку течений,
Где берег кончается, глядя во тьму,
В плену этих странных, немых наваждений,
Верный лишь ей - и себе одному.

В созвездьях ночных, где рождается свет,
Она появилась, как дивный рассвет.
Не просто прохожая в шумной толпе -
Она проложила дорогу к себе.

Её не коснуться, не сжать в кулаке,
Как луч золотой на зеркальной реке.
В глазах - отраженье далёких миров,
И голос её - словно песня без слов.

Она - как комета, что мчится сквозь тьму,
Подвластна лишь сердцу и Богу одному.
Когда она входит - смолкает эфир,
В улыбке её растворяется мир.

Алмазная россыпь на хрупких плечах,
Сияние веры в бездонных очах.
Она согревает, не зная границ,
В мельканье имён и потерянных лиц.

Но кто разглядит за сиянием льда,
Как греет и плачет земная звезда?
Ведь ярко светить - это тяжкий удел,
Для тех, кто подняться над миром посмел.

Она не боится упасть с высоты,
В ней вечный источник живой красоты.
Пусть гаснут светила и меркнет луна -
В своём совершенстве она лишь одна.

Сияй же, прекрасная, вечный маяк,
Рассеивай тени, прогонишь ты мрак.
Женщина-звёздочка, пламя души,
Своё отраженье в веках напиши.

Для тех, кто в пути, ты надежды глоток,
Чистейший любви и тепла родник.
Ты - тайна Вселенной, земной её лик,
Прекрасна в моменте, бессмертна на миг.

В лесу осеннем, где покой,
Катился по дороге гладкой
Наш Колобок, такой смешной,
С улыбкой хитрой и загадкой.

Навстречу вышел бурый зверь,
Медведь огромный и голодный.
«Ну всё, попался ты теперь,
Мой ужин вкусный, превосходный!»

Но Колобок не оробел,
Запел он песню звонко, смело.
О том, как ловко он сумел
Уйти от всех, такое дело.

Медведь заслушался, застыл,
Забыл про голод и про ужин.
А Колобок уж след простыл,
Ему медведь совсем не нужен.
***
Урок простой мы извлечём:
Не стой, разинув рот, напрасно.
А то останешься ни с чем,
И будет всё не так прекрасно.

Забрела я в глушь лесную, где туман седой залег,
Там нашла тропу кривую, мох укрыл её как шелк.
Вдруг за старой-старой елью, где грибы в ряд улеглись,
Увидала я семейство - гномы в танце пронеслись.

Папа-гном в колпаке красном, борода — седой поток,
Мама в фартуке атласном варит ягодный пирог.
А за ними - три сынишки, крохи ростом с ноготок,
Собирают в сумки шишки, прячась в каждый закуток.

Не спугнула их дыханьем, замерла среди берез,
Это дивное свиданье - словно сказка, но всерьез.
Тихо лес хранит их тайну, шепчут сосны в вышине,
Встреча вышла неслучайной в этой звонкой тишине.

Она явилась в полдень сонный,
Когда весь мир в жаре затих,
Нарушив ритм благословенный,
Разрезав тишину, как стих.
Сначала тонким, дальним звоном,
Едва заметным, как струна,
Она кружила над плафоном,
Свободой пьяной рождена.
Но вот — маневр! И прямо в ухо
Вонзился дерзкий, мерзкий звук.
Летит навязчивая муха,
Не ведая ничьих разлук.
Садится на нос, как на остров,
Щекочет лапками лицо.
Поймать её совсем не просто —
Она скользит сквозь пальцев кольцо.
Газета свернута в оружье,
Прицел намечен, замер вздох...
Но противник ловок и недюжин,
В прыжке застигнутый врасплох.
Взлетела вверх, под самый купол,
Смеется звонким «ж-ж-ж» в ответ.
А я стою, как полный клоун,
Сражая тапком пустоту и свет.
Она присядет на варенье,
Потом заглянет в монитор,
Испортит чудное мгновенье,
Ведя свой вечный разговор.
Её не гонят убежденья,
Ей не знаком покой и стыд,
Она — само сопротивленье,
Пока в квартире лампа горит.
И вот, когда рука устала,
И гнев утих, сменившись сном,
Она, победно и удало,
Устроилась на лбу моем.
Хозяйка комнаты и лета,
Герой назойливых баллад...
А за окном — лучи рассвета,
И мухи радостный парад.

Светлеет небо за окном,
И мы с тобой опять вдвоём.
Моя любовь к тебе растёт,
Как солнце ясное встаёт.

Она как река, что вдаль течёт,
И за собой меня зовёт.
С рассветом новым, каждый раз,
Я вижу свет твоих лишь глаз.

Вчера казалось — это край,
Но в сердце расцветает май.
Сильнее чувство день ото дня,
Ты значишь много для меня.

И каждый миг, и каждый час
Огонь горит внутри у нас.
Слова простые я скажу:
Тобой я очень дорожу.

Пусть ветер дует за окном,
Нам так уютно в мире этом.
День ото дня, из года в год,
Моя любовь к тебе живёт.

В холодном бархате полночном,
Где искры звезд дрожат вдали,
Я - бездна в теле непорочном,
Разрыв в материи земли.
Я - точка крайнего предела,
Где свет сдается без борьбы,
Я гравитации омега
И зов неведомой судьбы.

Зачем я здесь? Хранитель циклов,
Я чищу космос от времён.
В моих объятьях всё затихло:
И вздох планет, и блеск корон.
Я - архитектор обновленья,
Стираю старое в труху,
Чтоб после вечного паденья
Всё вновь родилось наверху.

Что там внутри? За горизонтом,
Где время плавится как воск,
Там бесконечность под дисконтом,
Там замирает даже мозг.
Там сингулярности биенье,
Весь мир спрессован в тишину,
И звезд былых прикосновенье
Уходит в бездны глубину.

Не бойся мрака, странник смелый,
Я - лишь портал в иной мирок.
Там, где кончается всё тело,
Берет начало новый свет.
Я - колыбель и я - могила,
Секрет, запертый на замок,
Вся мощь небес и вся их сила
Стеклась в один немой комок.

В саванне знойной, где трава суха,
Где ветер носит запахи тревоги,
Не знают звери, что такое грех,
У них свои, звериные дороги.

Здесь львиный прайд — единая семья,
Где каждый знает место и задачу.
Один закон: здесь выживу лишь я,
Или мы все, поймав за хвост удачу.

Король лежит, взирая свысока,
Его покой хранят стальные когти.
Течёт по жилам древняя река,
И страх чужой застыл, как чёрный дёготь.

Охота — танец, быстрый и немой,
Прыжок из тьмы, смертельные объятья.
Здесь слабый не вернётся в дом живой,
Здесь сила — это главное проклятье.

Но в этом мире, жёстком и прямом,
Есть место ласке, играм и заботе.
Когда жара уходит за холмом,
Львята спят на золотой дремоте.

Жила-была в маленькой деревушке девочка по имени Агата. У нее были добрые глаза и сердце, полное любопытства. Больше всего на свете Агата любила слушать сказки о Горе Добра – волшебном месте, где, по преданиям, исполнялись самые светлые мечты. Гора эта находилась далеко-далеко, за густыми лесами и быстрыми реками, и путь к ней был непрост.
Однажды, когда солнышко только-только проснулось, Агата решила отправиться в путь. Она собрала в свою корзинку краюху хлеба, яблоко и флягу с родниковой водой. Сердце ее билось от волнения и предвкушения. Сначала Агата шла по знакомой тропинке через лес, где пели птицы и порхали бабочки. Лес был полон чудес: тут и там встречались удивительные цветы, а под деревьями шуршали юркие зверьки.
Вскоре тропинка привела ее к широкой реке. Как же ей перебраться? Вдруг Агата увидела старого бобра, который строил плотину.
— Добрый день, уважаемый бобр! — вежливо поздоровалась Агата. — Не могли бы вы помочь мне переправиться через реку?
Бобр, удивленный такой вежливостью, ответил:
— Добро пожаловать, дитя! Я вижу твоё доброе сердце. Забирайся на мой плот, я тебя перевезу.
Переправившись через реку, Агата оказалась у подножия высокой горы. Это и была Гора Добра! Склоны ее были покрыты мягким зеленым ковром, а на вершине сияло что-то неуловимо прекрасное. Агата начала свой подъем. Путь был нелегким: камни были острыми, а ветер старался сбить с ног. Но Агата не сдавалась. Вдруг она увидела уставшего путника, который сидел, облокотившись на камень.
— Вам помочь? — спросила Агата, протягивая ему яблоко.
Путешественник был тронут её заботой и, немного отдохнув, смог продолжить свой путь.
Чем выше поднималась Агата, тем светлее и чище становился воздух. Наконец, она достигла вершины. Перед ней открылся потрясающий вид! Агата увидела, что Гора Добра – это не просто место, а состояние души. Здесь, на вершине, все вокруг сияло тихим, ласковым светом. Агата почувствовала, как ее сердце наполняется безграничной радостью и покоем. Она поняла, что главное добро – внутри нас самих, и оно растет, когда мы совершаем добрые поступки и помогаем другим. С чувством исполненного долга и легким сердцем Агата отправилась обратно домой, зная, что теперь она всегда сможет найти Гору Добра внутри себя.