Поэмы

• • •

И, может быть, это - последний мой очерк,
последняя исповедь, выдох и почерк.
Здесь я закрываю страницу свою -
не потому, что забыл, а потому, что живу.

Всё, что мог - я понял.
За всё, что болело -
просил я прощенья, как сердце мое мне велело.
За сделанный выбор, за боль, за ошибки
я дорого платил - не словами, а жизнью.

Я больше не стану себя оправдать,
не стану былое по кругу листать.
Что сделано - сделано. Пройден мой путь.
Мне прошлое больше не нужно тянуть.

И вот я страницу переверну -
не в новую боль, а в другую судьбу.
Туда, где есть свет, где не нужно бояться,
где можно любить, ошибаться, смеяться.

И я приглашаю туда тех людей,
кто видел меня не сквозь призму идей,
не только за маской, не только в словах,
а видел меня настоящим - впотьмах.

Тех, кто смог понять.
Тех, кто смог увидеть.
Тех, с кем не пришлось
себя ненавидеть.

А дальше - я просто хочу уже жить.
Не прошлое править, не прошлое чтить,
не снова искать в своих ранах ответ -
а просто встречать наступающий свет.

Да, во мне есть любовь - ко всем, кто мне дорог.
Кого-то - с теплом, кого-то - без слов.
Кого-то люблю я тихо, с уважением,
А кого-то - всем сердцем, заботой, движением.

Я строю свой дом. Я уже это сделал.
Буду утром встречать новый день за окном.
Буду рядом с любимой смеяться, мечтать
и однажды услышать: «Папа» - и знать,

Что всё, через что я когда-то прошёл,
не было зря, если к этому я пришёл:
не к славе, не к правде о том, кто сильней,
а просто к спокойствию близких мне людей.

И если спросить меня: «Что же теперь?»
Я просто открою в счастливое дверь.

Без громких клятв.
Без красивых речей.

Я просто буду жить.
И - счастливым быть.

Опустился красный закат,
Во дне суровом судьбой,
С облаками мрачными злой,
Точно они заполнятся тьмой,
Поднялся красный рассвет,
Точно цветочный расцвет,
Словно сумрачный цвет,
Быстро улетает самолёт,
А я всего лишь пилот.
Красный день
И тёмная тень.
Красное затмение,
-Кровавая луна.

Я в аду горел как пленник,
За святую казнь,
Мне вернётся плетью,
То-же наказание.

Я просто ниц
И высокий чин,
Такая вот нить,
Моих искусств.

Я продал душу,
Дьяволу за жит
И решил душ,
-Дьявольская жизнь.

У меня был люб,
Но мешал мой служ,
У нас с ней был дуэт
И опасная дуэль.

Это стоило того,
Что я пережил,
Я был шутом,
А стал королём.

- Я не мёртвый,а живой.

В ночи луны, где тени пляшут в танце,
Жила колдунья с разбитым сердцем в глянце.
Обманом, болью огонь душу обжигал.
И мир вокруг в уныние стекал.

Но чары старые забыты и тихи,
Когда увидела глаза, как отблески стихии.
В них не один сошелся свет и цвет
В одном зрачке сошлись закат, рассвет
Рассвет небесный - чист, высок и ясен,
В нём первый луч пронзительно прекрасен.
Закатный пламень - терпкий, золотой,
Окутанный багряною фатой.
А между ними штормовая буря,
Что солью трёт гранитную натуру.
Три океана в глубине мужской,
Сведённые невидимой рукой.

Она, привыкшая к проклятой тьме,
Застыв, стояла в гулкой тишине.
Магистр рун, властительница снов
Не находила для такого нужных слов.

Ее покой, похожий на гранит,
Пред этим светом трепетно дрожит.
Он смотрит и нездешняя прохлада
Небесного рассвета ей отрада,
А следом мёд сгорающего дня,
Что плавит волю, голову пьяня.
Но стоило моргнуть и третья ипостась
Сметает всё, над логикой смеясь.

В глазах его начало всех начал,
Тот тайный свод, о коем Бог молчал.
Там утренняя дымка перламутром
Сплетается с вечерней алой пудрой.

И ведьма - та, что знала вкус полыни,
Терялась в этой ласковой пучине.
Как устоять, когда в одном мужчине
Живут три зверя на одной вершине?

Один поёт о вечности без края,
Другой сжигает, сразу исцеляя,
А третий дышит солью и бедой,
Маня её за огненной звездой.

Она, забыв про древние печати,
Про яд в кольце и лезвие заклятья,
Свою веками собранную власть
Была готова под ноги упасть.

Пусть мир ее изранен, словно камень,
Любовь, как шторм, взмывает в чёрный пламень.
И верит ведьма - этот странный сплав:
Рассвет, закат и праведность забав, -
Ей принесёт покой и счастье больше втрое,
Укрыв своей изменчивой волною.

Но помнит боль, что в сердце глубоко,
И страх терзает, смотрит пустота в лицо.
Увидит ли средь пепла и руин
Дрожащую девчонку? Он один,
Способный взглядом усмирить метель,
Вернув душе утраченную трель,
Заставив замереть седое время
И чары снять с невидимой постели,
Заставив лечь растрёпанную прядь
На тёплый палец... Ей бы не пропасть!
Скользнуть рукой у пятого ребра,
И кожа вспыхнет искрой серебра.

Смоет ли этот ласковый прибой
Всю черноту, унёсшую покой?
Принять ли сможет он ее ненастье,
Разбив осколки выцветшего счастья?
Она шагнула ближе, сделав вдох,
Перешагнув через эмоций ужаса подвох.
Коснулась пальцем века возле темени...

Миг длится вечность, а мгновение решало всё:
Шагнуть вперёд или сорваться прочь.
Но дрогнул сумрак, тая в забытье
Его зрачки позвали за собой сквозь ночь.
Ни слова не было произнесено.
Лишь веки опустились тяжело.

Стоит. Не смея сделать выдох-вдох,
Не зная правил, преступив порог.
Но делает навстречу верный шаг,
Сжимая намертво в руке маяк,
Решая раз и навсегда остаться.
И стены башни начали меняться,
Стекая воском от тепла двоих,
Под властью губ, пока еще чужих.

И задрожала, преклонив колени.
Рассвет плеснул доверием и светом,
Закат укрыл ее своим секретом,
А буря... буря замерла внутри,
Шепча ему: "Люби. Гори. Твори" .
Впервые ночь казалась ей не мглистой,
А куполом из аметиста,
Где каждый вздох - признание и плен,
Поднятый ею с выжженных колен.

Рассвет коснулся век прохладной сталью,
Смыв чернь с души дыханием росы.
Он спит, храним её незримою печатью,
И мир вокруг сияет от красы.

12.09.2026

Эта моя мама,
Любимая и нежная,
Которая меня растила,
И воспитала с сада,
Которая со мной из ада,
Выбиралась к раю,
И мы вышли к счастью,
Потому что любовь сильнее зла.
И наша вечная поддержка,
Открывала закрытые двери,
Которые были закрыты на замки.
Думаете важны здесь рифмы,
И все печали вдруг ушли,
Когда время сломало рифы.
Слёзы были из за боли,
Чтобы стали из за радости.

I
Не утро — распоротый шов темноты
над башней, над гарью, над снегом окраин.
Эфир колет горло. Немые мосты —
провисшие строки из Книги изгнанья.
На каждой странице — оправданный Каин,
а Авель лежит между строк без дыханья.

Спокойствие здесь — не покой, а наркоз:
под ним прорастают полынью штыки.
На площади ветер ведёт свой допрос,
и слово «свобода» стучит в позвонки.

— Готовы подняться? — Готовы терпеть
посты, турникеты, казённые стены.
Им проще оглохнуть и окаменеть,
чем вырвать из камня застывшие вены.

Никто и не хочет державных вериг,
но в каждом поклоне держава воскресла:
ей нужен народ — не велик, а безлик,
чьи спины — опора для мягкого кресла.

У времени — свой неизбывный коли́т
от сводок, от лжи, от свинцового хлеба.
Оно воздвигает слепой монолит
из собственной боли в отсутствие неба.

Казну разъедает веков кислота,
и медь проступает зелёным наростом.
Над древней Москвою встаёт Калита —
то князь, то сума над разрытым погостом.

В неё опускают не медь — имена;
у каждого имени стёртые даты.
И всё, что казна называет «страна»,
разбито на графы: доходы, затраты.

В оконных проёмах — больничный рассвет.
У самых экранов жуют отраженье.
Им выдали страх — безвозвратный билет
со штампом в графе «назначенье»: «спасенье».

Цветёт симони́я. Торгует алтарь.
За плату невинным объявлен убийца.
Под куполом — золото. В золоте — царь;
под ним — безымянных младенцев гробница.

По лестнице ночью уводят жильца.
На кухне — остывшая корка рассвета.
Глазок сохраняет осколок лица;
стучись — из квартиры не будет ответа.

Я тоже носил под рубахой печать,
где слово «не я» заменяло распятье.
Казалось: достаточно просто молчать —
и смерть не разы́мет родное объятье.

Но ночь подступала к дверному глазку,
не требуя больше ни слов, ни отмычки.
За стенкой часы отмеряли тоску,
и каждый удар приближался к порогу.
Мы жили внутри многолетней привычки,
не зная, что нас собирают в дорогу.

Сквозняк полоснёт ледяным остриём
остывшие рёбра железного чрева.
Калитка скрипнёт. Обнажённый проём
окажется входом для ангела гнева.

Ни крыльев за ним, ни небесных знамён.
Лишь тень от него — поперёк человека.
Он входит — и город лишён всех имён,
и тьма оседает под складками века.

И посох железный скользит по губам —
с них хлопьями сходит былая присяга.
Ни слова уже не вернуть голосам:
под нёбом разбухла сырая бумага.

— Кто ж это? — Не инок. Не князь. Не пророк.
Всего только мастер безликой расправы.
Он гонит живых через узкий порог
в раскрытые рёбра голодной державы.

II

Вот суд. Только чаши не знают вины:
они различают лишь вес, а не лица.
В одной — потроха онемевшей страны,
старухи, младенцы, поэты, солдаты;
другую оттянет златая крупица —
и будущий век не покроет затраты.

По жёлобу тесному движется ряд,
и каждый затылок — затмение солнца.
В смоле под ногами расплавлен закат,
и небо сужается в щель у оконца.

Меж чёрных затылков — потёртый платок;
на нём догорают резные гвоздики.
Вцепился в кайму голубой кулачок,
и губы боятся рассыпаться в крики.

Но мальчик ещё не умеет молчать.
Он пальцами держится маминой шали.
На детское имя поставят печать.
Ему обещали, его утешали.

И мать не сумеет его удержать:
она заслоняет ребёнка ладонью,
но очередь будет их молча толкать,
плечами вгоняя людей в скотобойню.

На балках — созвездья. На звёздах — крюки.
На каждом — спрессованных жизней брикеты.
В них сжаты рожденья, дворы, дневники
и губы, хранящие чьи-то секреты.

Там время с костей соскребают ножом,
и детское имя стекает по стали.
За стенкой вращается небо винтом —
весь космос ободран до ржавой спирали.

Ни детская речь, ни немая мольба
не станут для мёртвых обратным билетом.
На выходе — белая пыль, не судьба;
её по приказу назвали рассветом.

От царского трона остался лишь кол.
К нему подбираются чьи-то колени.
И кол превращается в новый престол,
увитый венками из белой сирени.

Хозяин истлел. А живая страна
не смеет подняться с подножья престола.
Ей тяжесть привычней. Страшна тишина,
где можно стоять без чужого глагола.

Ещё не назначен наследник. Ещё
на месте державы — лишь цифры учёта.
Но кто-то уже подставляет плечо
под тяжесть пока не рождённого гнёта.

И в Книгу изгнанья вложили листок:
там нет ни помарки, ни знака протеста.
На белом листе до рождения строк
для нового Авеля выбрано место.

Не утро. Над миром — всё тот же разрез,
прошитый серебряной нитью по шраму.
И шов зарастает. За шторой небес
заря ударяет в оконную раму.

И саван натянут на каждую пядь,
где прежде земля шевелилась корнями.
Здесь мёртвым положено вновь воскресать
с зашитыми чёрною нитью глазами.

GV

I.
На глубине мирового и синего,
В царстве коралловых мифов,
Девочка-море — колдунья невинная,
Часто гадала на рифах:
Сладко мечталось кружиться в пучине
Шторма и тёплых забвений,
С любящим, самым глубоким мужчиной.
Стать его предназначеньем.

Тайно любила девчонка купаться
Там, где волна с горизонтом
Манит до зябких мурашек влюбляться,
До неподводных полётов!

В блеске чешуек терялись парнишки —
Владыки поверхностных вод.
Нимфа из детской таинственной книжки
Юных мальчишек влечёт.
Так веселили в беретах матросы —
Сколько внимания одной!
Преподносили дары на подносах,
Замуж звал каждый второй.
Как восхваляли бездонные глазки,
Талию, спинку и песни.
Слушала девочка лестные сказки —
тембров низкие герцы.

II.
Судно пиратское с принцем Рифуссо
Прибыло с флагами страсти.
Светом манило опасно, но вкусно
В крепкие хищные снасти.
Так героично в рассвете туманном
Девушку на руки взял.
Взглядом порочным, влеченьем фантомным
Ей комплименты шептал.
Знал, как согреть, исключительной сделать.
Был одержимым без фальши.
Он Так «любил», не хотелось и верить,
Что лучше держаться подальше…
Эта история без продолжения —
Временный берег безумства.
Он никогда не нырял в отношения —
Был гордецом или трусом…
Нимфу влюбил, обрекая на чувства,
Властью любовной напился,
Жадно глотал эликсиры распутства,
А после вдали растворился.

В небо смотрели глаза-океаны
Доброй прозрачной души.
Бывшие «принцы» оставили раны —
Как эту боль заглушить?..

III.
Луч пробивался сквозь синюю толщу,
Мысли кружились воронкой:
Без океана стать суше и проще —
Нет. Не готова девчонка.
Пенной тоской поднималась с волнами
Бликом луны одинокой,
Тихо прощалась она с кораблями —
Страстью чужой и далёкой.
Медленно на глубину возвращалась,
Шёпотом губы дрожали:
«Каждая девочка так ошибалась….
Редкую — мудрость спасала».
Сила отречься от тёмных влечений,
И связи, гипнозу подобной.
Так, чтоб никто не заметил мучений.
Воля, как море, огромна!

IV.
Всё же заметил и волю, и силу
Тот, кто из тех же просторов.
Даже когда её кудри сносило,
Был выше пустых разговоров.
Не красовался коралловым троном,
Но разрешал её сердцу
Рядом быть лёгкой, неправильной, сонной,
Тёплым течением греться.
Нимфа с Нереем волнами едины,
Чувствуют общий поток.
Есть между ними и тишь, и порывы,
Крепкой любви кипяток.
Вместе за ужин. В заботах согласье —
Пары не сыщешь сильней.
Изредка снится с пиратом разлука —
Опыта редкий трофей.

Трепетный миг на коралловых рифах —
Свадьба глубинных морей.
Стали героями нового мифа:
Девочка-Нимфа и славный Нерей.
Всё же не зря загадала когда-то
Пламя любви неземной.
Ей помогли моряки и пираты,
Понять, кто ОН — самый родной.

По мотивам игры Silent Hill 2: 2001, 2024 Remake



«В своих беспокойных снах я вижу этот город.
Сайлент Хилл.
Ты обещал, что когда-нибудь снова возьмёшь меня туда,
но так и не сделал этого. Что ж... Теперь я здесь одна,
в нашем "особом месте". Жду тебя...»



Часть I



1. Письмо от Мэри. Смотровая площадка

Почти три года... Разве это срок?
Саднит непоправимая разлука.
Я не приехать просто бы не смог –
И вот я здесь, у озера Толука.

Смотрю на город, что укрыл туман.
Без призрачных надежд и веры в чудо,
Пытаясь всеми силами ума
Понять твоё письмо из ниоткуда.

Принять непостижимое как факт,
Саму реальность невозможной встречи...
Бумага источает аромат –
Так пахли твои руки, шея, плечи.

Проезда нет – отрезаны пути,
И за спиной – мой Понтиак Вентура.
Немая неизвестность впереди.
Тропа сквозь лес раскинулась понуро.



2. Старое кладбище. Анжела

Совсем безлюдно. Никого вокруг.
Мир замер, будто в нём сломалось что-то.
В гнетущей тишине лишь ржавый звук
Исторгли приоткрытые ворота.

Пред взором – череда надгробных плит,
Слог эпитафий, полустёртых литер...
Здесь девушка, пугливая на вид,
Пытается прочесть их. Серый свитер

Почти растаял в плотной пелене.
Какая-то сквозящая ранимость
Едва заметно промелькнула в ней –
Я кожей ощутил необратимость

Двух судеб, что неведомо сплелись,
Где волю рока не переиначить.
Поговорив, мы вскоре разошлись,
В пути друг другу пожелав удачи.



3. Город. Карманное радио

Из тьмы возник безликий силуэт –
Ходящий сгусток судорог и тлена.
Я взял с холодной тяжестью предмет,
Ошмётки плоти разметав по стенам.

Меня прошиб озноб, и я стоял,
Прибитым к полу анкером, у двери.
Приёмник в белом шуме затихал –
Пронзило: средь помех был голос Мэри.

«В особом месте...» Парк ли у воды?
Должно быть, попаду туда не скоро...
Асфальт зияет чревом пустоты –
И путь лишь там, где хочет этот город.

Но девочка вбегает на виду
В строение, как трещина момента...
Откуда здесь ребёнок? Я иду
За ней в кирпичный склеп апартаментов.



4. Здание Вудсайд. Эдди

Тисками давит тут любой проём,
И воздух застревает в горле комом.
Лишь луч от фонаря поводырём
Ведёт через нутро прогорклых комнат.

Пространство их безвременьем чадит,
Трава на поле гобелена жухнет...
Утробный звук. Уборная урчит,
В тоннеле света виден труп на кухне.

– Здесь кто-то есть?
– Клянусь, это не я!

В углу на расстоянии в два шага,
Обняв рукой замызганный фаянс,
Сидит какой-то тучный бедолага,

Твердя, что никого не убивал.
– Всё выглядит не так, поверь, приятель.
– Я знаю, ведь и сам сюда попал
В стечении престранных обстоятельств.

Причины их запутанней теперь,
И каждый шаг опаснее, чем раньше.
Прожектор на груди скользнул за дверь:
Побереги себя. Мне нужно дальше.



5. Квартира № 201. Палач

Но дальше только мышеловка стен.
В пространстве шкафа створками укрытый,
Мне виден безголовый манекен,
По швам из лоскутов телесных сшитый.

Травмированный остов женских форм,
Объект для изувеченных желаний,
Терзаемый багровым палачом –
Безмолвным воплощением страданий.

Закончив механический свой акт,
Пирамидальным черепом вращая,
Оно неспешно сгинуло во мрак,
Присутствием моим пренебрегая.

Всё бремя стало мигом тяжелей.
Застрявший в этом злополучном доме,
Я осознал ещё куда острей,
Как выглядит реальность на изломе.



6. Переход в Блю-Крик. Нож Анжелы

Пролом расположился невпопад –
Сквозной дырой в соседнее строенье.
Пространство погружается в распад,
Запущенность сменилась разложеньем.

Коррозия грызёт печать шагов,
Ошмётки тьмы – и светом не развеять.
Пройдя через редуты тупиков,
Добрался я до номера сто девять.

– Похоже, ты тогда была права,
Сказав, что с этим местом всё непросто.
Такому трудно подобрать слова,
Чтоб описать свой путь с того погоста.

Оступишься хоть раз – и пропадёшь.
Мне кажется, тебе пришлось не легче.
Но знаешь: как ни вглядывайся в нож,
Увязнешь в мрачных мыслях ещё крепче.

– А, это ты... Я думала о том,
Что проще позабыть. Хотя... неважно.
Быть может, нам за всё и поделом.
– Нам? Я не понимаю.
– Тебе страшно?

Прости – найти мне нужно свою мать.
Не мог бы ты забрать себе?
– Конечно.
Я вышел, взяв с комода рукоять.
Желать удачи было неуместно.



7. На пути в парк. Лора

Сирена резко взвыла в тишине.
Палач вскрыл двери ржавого портала,
Открыв дорогу в нужной стороне.
Тот самый парк – в каких-то двух кварталах.

Неужто я покинул этот грот?
Красив теперь и пыльный подорожник.
В рисунках тротуар, холсты ворот,
Бетон стены – а вот и сам художник.

Сидит, в ладонях теребя конверт
Среди плюща, с ограды свесив ноги.
Мне каждый угол здесь пророчит смерть,
А ей, смотрю, неведомы тревоги.

– И что, скажи, ребёнок тут забыл?
Такой малышке быть одной опасно.
– Тебе-то что? Ты Мэри не любил!
– Постой!..
Но звать её уже напрасно.



8. Парк у воды. Мария

Четыре слова, как набор гвоздей,
Я будто ими без суда распятый.
Туман стал ощутимо тяжелей;
Вдали – ротонда и помост дощатый.

Там женский образ, взгляду так знаком.
Ещё чуть-чуть – и вспыхнет искра веры...
Неистовыми чувствами влеком:
– О, Мэри!.. Извини... Но – ты не Мэри.

– Ты, видимо, подругу потерял? –

Такого сходства просто не бывает...
Её игривый голос прозвучал
Волной надежд, разбившейся о сваи.

Внутри трескучей берестой горю...
Шлейф аромата слаб, но необъятен.
Всё как в бреду. Я что-то говорю
О Мэри, о письме и об утрате.

– Но я же ведь не призрак, погляди...
Я тёплая.

Жар слева, у ключицы,
Почти ожог...
– Я ухожу, прости, –
И этому бы лучше прекратиться.

– Как вижу, для тебя всё решено...
Позволь помочь, ведь в одиночку – сложно.
Недалеко тут место есть одно,
Которое назвать особым можно.



9. Дорога в сад. Лунная роща

Очередной обрыв прервал маршрут.
– Я думала, пройдём здесь... Вот так новость.
– Всё этот город, что ведёт игру:
Не в первый раз пути уходят в пропасть.

– Тогда как мотыльки пойдём на свет.
Там, мимо клуба, не моргнёшь и глазом –
На месте будем... видишь...
– Это сквер?
Я не был здесь, иначе б вспомнил сразу.

– Изменчиво тут всё, ты сам сказал:
У города полно иных обличий.
– Та статуя... О ней я и не знал.
– А, это героиня местной притчи...



10. Притча о Деве Света, Юноше и Луне

Быль? Легенда? По мне – без разницы,
Будет повод для добрых споров.
То рассказ об одной изгнаннице,
Сосланной на холодный остров.

На погибель в безмолвной пустоши...
Но случилась одна отрада:
Что надёжный и смелый юноша
В этом горе был с нею рядом.

И тогда под ночными звёздами,
Под луной, проплывавшей мимо,
Гладь воды рассекал он вёслами
И стремился к своей любимой –

С чистым сердцем, с котомкой полною,
В своей преданности без меры.
А она, со свечой зажжённою,
Выходила в тот час на берег.

Но однажды погода хмурая,
Как глумясь над его обетом,
Закружила шальную бурю, и
Пламя свечки задуло ветром.

Он боролся, луне доверившись,
Когда волны неслись лихие,
Но не спасся: тогда, ощерившись,
Поглотила его стихия.

Говорят, что под шёпот вереска,
Не теряя в душе надежды,
Дева так же светила с берега,
Как светила ему и прежде.



Часть II



11. Кинотеатр. Эдди и Лора

– Здесь Мэри нет, весь поиск мой – тупик.
Иллюзии питать – травиться ядом...
Гладь тишины прорезал звонкий крик –
Идём. Должно быть, это где-то рядом.

Девчонка... не впервой уже плетусь
За ней. Тот шум отсюда был, похоже.
– Снаружи лучше я тебя дождусь.
Ступай. И, Джеймс, прошу, будь осторожен.

Из кинозала разговор звучит:
Кто крысы той сильнее испугался?
Беглянка собеседнику дерзит,
Последний даже малость растерялся.

– Скажи спасибо, Лора, что подвёз.
Вот буду уезжать – тебя оставлю.
– Ты просто водишь тачку, а всерьёз
Всем заправляет штурман, так что справлюсь!

Уставших петель скрип вошёл со мной –
Услышав, непоседа вновь сбежала.
А бедолага выбрался живой...
Смотрю, ему гораздо лучше стало.

Но только на призыв идти вдвоём
Смешок во встречном прозвучал вопросе,
Как будто я пекусь лишь о своём,
Как будто я его в том доме бросил.



12. Госпиталь Брукхейвен: Эхо палат

– Та девочка направилась сюда?
– Да, я не проглядела, это точно.

Больницы... Не забуду никогда
Дух формалина в запахе цветочном.

Смотреть на увяданье красоты
Любимой, будто сам болеешь тоже,
Когда, как клей, прилипшие бинты
От тела отрывают вместе с кожей.

В фойе видны художества опять,
Гнетущий натюрморт в раскраске пёстрой.
– Скажи, зачем малышке убегать?
– Мне самому понять это непросто.

Она – мой ускользающий ответ,
Где жизнь вся вывернута наизнанку,
И я впотьмах спешу на этот свет,
Как глупая добыча за приманкой.



13. Госпиталь: Паттерн

Пустынный коридор на этаже.
Вдали окно разбито... Дождь. Темнеет.
Тоска неодолимая в душе –
Свинцовым грузом давит всё сильнее.

– Мария, тебе плохо? Ты больна?
– Лишь головокруженье... Как нелепо.
Прости, наверно, тот бокал вина,
Когда зашли с тобой в «Ночное небо».

– Приляг, тут хоть немного отдохнёшь.
Я скоро... Может быть, её поймаю.
– Скажи, а вдруг ты Мэри не найдёшь?
Что будет?
– Я пока ещё не знаю.

Лелея боль фантомную свою,
Лишь вновь разбередил былые раны,
Блуждая в этом странном дежавю,
Твердя себе: «Иди, сдаваться рано».



14. Госпиталь: Фигуры в белом

Фигуры неестественно стройны,
В руках мерцают острые предметы,
За склизкой марлей лица не видны...
На свет возбуждены, полураздеты.

Язык их конвульсирующих тел –
Как образ грязной похоти с виною,
Когда не мог желать, но вожделел...
И гиблый эрос ожил предо мною.

Пунцовый цвет в проекции луча,
Удары все точны, тяжеловесны,
Приёмник наконец-то замолчал
И стало слышно эхо детской песни.

Так беззаботен тот, кто без оков,
Кто не боится этой молотильни,
Когда все воплощения грехов
Против твоей безгрешности бессильны.



15. Госпиталь: Слушать, не слыша

«Письмо от Мэри там, за той трубой...» –
Пошёл – и так доверчиво попался:
Стальная дверь захлопнулась за мной,
Глухой засов на месте оказался.

Вспылил я на ребёнка невпопад,
Но как тут было мне не разозлиться,
Услышав, что шесть месяцев назад
Она и Мэри встретились в больнице?

– Открой же, Лора, хватит наконец!
Здесь кто-то есть, клянусь, это опасно.
– Конечно есть – большой и взрослый лжец,
И я его отсюда вижу ясно!

В окошке вмиг её и след простыл,
Вдали вильнул издёвкой светлый локон,
А мне тут с потолка себя явил
В тугую клеть вмонтированный кокон.



16. Госпиталь: Туша в коробе

Бесформенная плоть с подобьем ног,
Покрытая какой-то плеврой липкой,
Я еле нанести урон ей смог
Под сыплющейся потолочной плиткой.

За шиворот колючие куски
Летят, и сверху веет тленным смрадом.
В пылящем мраке не видать ни зги –
Скрип подвесных кронштейнов уже рядом.

В кровоточащем торсе прорезь рта
В мой адрес будто изрыгает ругань.
И трёхметровым прессом высота
Смертельно давит, но не до испуга.

Опоры направляющих трещат:
Железный короб рухнул вместе с ношей.
Корявых прутьев зубья внутрь торчат,
Проникнув в чрево сущности издохшей.



17. Госпиталь: К выходу

Больница будто заживо гниёт
И с каждым шагом выглядит лишь хуже.
Палач весомой поступью грядёт –
Скорее к лифту... коридор всё уже.

Полы и стены ходят ходуном.
Успел зайти... Но этих створок ржавых
Не удержать. Почти закрыт проём.
– Мария!.. –
Кисти в крапинках кровавых...

И в солнечном сплетении – копьё.
Лифт тронулся. Отчаяньем объятый,
Я рухнул на колени: нет её!
Сражён неутихающей утратой.

Жестоким повторением всех мук,
Глумлением зацикленных событий –
Я словно помещён в безумный круг,
Разумным из которого не выйти.



18. Историческое общество. Спуск

Пропитан дёгтем ночи весь квартал,
К музею пролегла одна дорога.
Когда я здесь хоть что-то выбирал?
Струится дождь... и вот я у порога.

Ступаю в зал по пыли вековой,
До боли смутным ощущеньем скован...
Старинный холст предстал передо мной –
На нём палач тот самый нарисован.

Опять проход вне логики границ,
Бетонный свод тяжёл и монолитен.
Мой путь теперь пролёг куда-то вниз,
Тоннелем – и конец ему не виден.

Он словно замурован в тишину,
И даже в страхе не было так жутко.
Как будто я спускаюсь в глубину
Чьего-то заплутавшего рассудка.



19. Тюрьма Толука: Эдди. На грани

В каком-то помещении сыром,
Казарменно простом, стальном и сером,
Мертвец меня встречает за столом
И голос бедолаги с револьвером:

– Приставить дуло к голове – и бах!
Делов-то, Джеймс, воздать за все нападки.

Лёд блёклой пустоты в его глазах
Дал мне понять: он явно не в порядке.

– Что происходит, можешь объяснить?
– Ты про него? Он просто появился,
Стал пялиться – пришлось его убить.
– Убить?!
– Да я шучу, а ты купился.

Подумал, я такое сделать мог?
Кто это вообще – не знаю даже.
Не обессудь за то, что взвёл курок.
Побереги себя. Мне нужно дальше.



20. Схождение: Двор. Морг. Лабиринт

Пеньковый шнур висит как приговор.
Помост разверзся – я во тьме зловонной.
Пройдя меж трупов весь тюремный морг,
Дошёл до края пропасти бездонной.

Куда ещё, в какую пустоту
Мне рухнуть предстоит безвольным камнем?
Решиться невозможно... Просто жду,
Покуда страх первей меня не канет...

Шатает. И подняться в полный рост
С одной попытки оказалось трудно.
Как если бы закончился наркоз:
Ничто ещё не явно, всё подспудно.

Бреду по лабиринту наугад.
Фонарь мой поразила глаукома.
Мне кажется, что форменный распад
Приобретает вид жилого дома.



21. Лабиринт: Анжела. Абстрактный папочка

По виду, в детской – душный полумрак,
Знакомый голос, что взывает к маме.
– Всё хорошо? – Я подошёл на шаг –
Но тут же существо в железной раме

Свирепо навалилось всем углом,
Жуя обрывки слов в рычанье рвотном.
От тяжести в стене возник пролом –
Лишь падая, я смог вздохнуть свободно.

При тусклом свете виден весь каркас
Кровати той, в которую ублюдок
Нещадно врос, и гнилостный матрас
Переварил его в себе, как блюдо –

Отложенной расплатой за табу,
Поруганное сверху этой шконки.
Теперь он ходит в собственном гробу,
Протягивая сальные ручонки.

Таская на себе срамной капкан,
Изранен и уже к кончине близок –
Из сил последних лезет на таран,
Но старенький компактный телевизор

Обрушил тварь – не хваткой рук моих.
Вся ненависть её – в одном ударе!
И этот хаос временно затих –
Антрактом в нескончаемом кошмаре.



22. Лабиринт: Анжела. После

– Давай отсюда поскорей уйдём.
– Даже не думай! Тоже мне, спаситель...
Не притворяйся...
– Ты вообще о чём?
– Вы все лишь одного всегда хотите!

– Я здесь затем, чтоб отыскать жену.
Ты видела её тогда на фото.
– Признай, ты хочешь искупить вину
И только потому, что сделал что-то.

Наверно, просто от неё устал,
Нашёл себе красивее и лучше.
– Я никогда бы...
– Никогда не стал?!
Солги себе сейчас ещё раз, ну же! –

Я промолчал, но злой её упрёк
Прошил меня как остриё стилета.
Нет, никогда бы... ни за что... не смог...
Не смог и не посмел бы сделать это.



23. Лабиринт: Камера № 208. За решёткой

– Ты думал, я погибла? Что за бред! –
Игривая туманность в каждом слове. –
Зачем кому-то причинять мне вред?
– Мария... но ведь было столько крови!

– Ты так рассеян... Помнишь, как в тот раз
Сказал, что всё забрал, ну а на деле
Забыл воспоминания о нас? –
Я о кассете нашей в том отеле.

Она, вполне возможно, ещё там.
– Скажи, откуда ты об этом знаешь?
Ответь уже мне просто, хватит тайн!
– Ответь себе. Ты разве не желаешь

Быть рядом, прикоснуться и обнять,
Когда тепло заместо разговоров?
Решишься – приходи, я буду ждать.
– Я... обещаю... я вернусь... я скоро.



24. Лабиринт: Камера № 208. Опоздание

Кто в этой клетке – я или она?
И кто из нас за той решёткой заперт?
Как тусклый проблеск, истина видна.
Предчувствую: всё объяснит та запись.

Но, столького не сделав, упустив,
В желании хоть что-нибудь исправить,
В обход иду. По зыбкому пути
Я снова не могу её оставить.

Меня встречает неотступный враг.
Клоака рвов, панические лазы...
Я пересобираю тессеракт
Безумия, где смысл разбит на пазлы.

Дошёл. Берусь за ручку, дверь открыл.
– Мария!..
Только тело бездыханно.
Палач затем меня и не убил,
Терзать чтоб падший дух мой непрестанно.



25. Лабиринт: Эдди. Морозильник

Продравшись сквозь удушливый некроз,
Дошёл я до какой-то скотобойни.
Похоже, Эдди здесь пошёл вразнос:
И вновь в его присутствии покойник.

Под ледяными потрохами труб,
Где скалятся фреона сталактиты,
Вопит и выпускает пули в труп,
Срывая злость за прошлые обиды.

Решил, видать, расправиться со мной...
– Что, сразу сдрейфил при угрозе смерти?!
Я сжал кулак и выбросил прямой,
Вмиг осадив его:
– Ты спятил, Эдди!

– Серьёзно, Джеймс? А то бы ты не знал,
Насколько мы похожи, между прочим.
Ведь город так же и тебя призвал.
Иди за мной, давай со всем покончим!



26. Из лабиринта. Пристань

Когда и за какие рубежи
Я, сам того не сознавая, вышел?
И если безвозвратно отнял жизнь...
Возможно ли скатиться ещё ниже?

Кругом сплошной провал, куда ни глянь.
У дна есть дно, и я копаю глубже.
Хоть делать это тут же перестань –
В бездействии невыносимо хуже.

Вдали отель – последнее звено?
Свершённое не предвещает блага.
И озеро, что Стикс, черным-черно,
Как будто опрометчивого шага

Того и ждёт, от голода урча.
Где разом небо звёздами ослепло –
Как каторжник иду, свой груз влача,
Все принципы дымятся горсткой пепла.



Часть III



27. Отель Лейквью: Лора. Примирение

Высокий свод из высохших цветов,
За ним – фасад в викторианском стиле.
Мне помнится фантомным время то,
Когда мы с Мэри счастливы здесь были.

До номера теперь. Просторный зал.
В стенах его – подчёркнутая строгость.
Рояль фальшивой нотой прозвучал.
– Что, испугался?
– Разве что немного.

Надеюсь, ты меня тут не запрёшь?
– Я думаю, с тебя больницы хватит.
– Ну, это радует... А... ты кого-то ждёшь?
– Я Мэри жду. Она ведь здесь? И, кстати...

Она мне написала. Вот, смотри:
Письмо, лежало в шкафчике у Рэйчел –
У нашей, в той больнице, медсестры...
Ты видел Мэри? Как же жду я встречи!



28. Письмо Лоре от Мэри

Подружка моя милая, прости,
Что я с тобой тогда не попрощалась.
И пусть у нас разлука впереди –
В душе моей ты навсегда осталась

Отзывчивой и самой дорогой...
Когда прочтёшь, увидишь в каждой строчке.
Так больно, что не стали мы семьёй...
Люблю тебя я, как родную дочку.

Путь измотал. Я далеко сейчас...
Тут тихо, чувство времени теряешь.
Ах, да, и не сердись: дай Джеймсу шанс –
Ты толком ведь ещё его не знаешь.

Считаешь, что со мной он резок был,
Всегда в делах, почти не появлялся...
И что меня особо не любил –
Поверь: он не такой, каким казался.

Тебе сегодня восемь, и пошёл
Девятый... Знай, без капельки сомненья:
Ты сильная, всё будет хорошо,
Целую, обнимаю. С днём рожденья.



29. Второе письмо. Диссонанс

– Скажи мне, Лора, сколько тебе лет?
– Ты разве не читал? Пошёл девятый.

Но Мэри ведь уже три года нет...
Как могут расходиться эти даты?

– Я видела все фото у неё,
Поэтому мне многое известно –
Где время проводили вы вдвоём.
Найти нетрудно было это место.

И, знаешь, не хотела отдавать,
Но есть ещё письмо тебе, другое...

Беру конверт и не могу дышать –
Не верится, что я его открою.

– Тут пусто...
– Что?!
– Внутри нет ничего.
– Не может быть! Неужто потерялось?
Но я найду, я принесу его!

Вприпрыжку лёгким ветерком умчалась.



30. Номер триста двенадцать. Кассета

Зернистый фон, пошёл видеоряд
Наплывами... Сдавило грудь невольно.
«Ты что снимаешь? Честно говоря,
Печально уезжать. Тут так спокойно...

Вот если бы вернуться нам сюда...
Что скажешь? Не видала места краше».
Но, предвещая чёрные года,
С экрана вдруг донёсся первый кашель.

И память, точно выстрелом в висок,
Явила кадры моего участья
В том страшном действе, что принять не смог –
Царапины заныли на запястьях.

Блок отрицанья рухнул. И зловещ
Момент, когда иллюзия пропала.
Я слился с креслом, обратившись в вещь,
Я растворился в нём – меня не стало.



31. Сказать вслух

Стук башмачков разбил глухую тишь,
И в комнате распевно зазвенело.
– Ты тут, а Мэри где? Чего молчишь?

Как смертник я застыл перед расстрелом.

– Её не будет... Мэри умерла...
– Ты всё придумал, снова врёшь, я вижу!
– Я это сделал...
– Мэри так ждала
Тебя... За что?! Убийца! Не-на-ви-жу!

Верни её!

Тоска сиротских слов...
И сам палач бы тяжелей не ранил.
Холодный град девчачьих кулачков
По мне изо всех сил затарабанил.

Открыл глаза – весь интерьер истлел.
Обшарпанная сырость в массе склизкой...
Сквозь волны шума голос долетел
Из радио: «Прошу... Джеймс... Ты так близко...»



32. Анжела. Уход

Густая тьма клубится в вышине.
Вдоль лестницы всё пламенем объято.
По сторонам, гравюрами в стене,
Висят тела её отца и брата.

– Мне кажется, я наконец-то смог
Понять, о чём ты мне сказать хотела.
– Спасибо, Джеймс, что в прошлый раз помог,
Но лучше бы ты этого не делал.

Я вспомнила, как говорила мать:
О том, что по заслугам мне досталось...
– Тебе не нужно так себя терзать.
– Прибереги пустую эту жалость.

Считаешь, исцелишь меня, спасёшь?
Заботой окружишь или полюбишь?
Куда уж там. Прошу, верни мой нож.
– Нет, не могу.
– Себя им и осудишь.

– Здесь жарко, словно в адовой печи.
– Ты это видишь? Я всегда так вижу...

И силуэтом тающей свечи
Она ушла в пылающую нишу.



33. Два палача

Просторный холл в растлении зачах,
Став саркофагом душной аритмии.
В зловещей полутьме два палача
Стоят у крепко связанной Марии.

Меня неумолимо стерегут...
– Не троньте нас, вам крови было вдоволь!
Но тут же состоялся третий суд
Под мой истошный, безысходный вопль.

Истерзанный проекцией вины:
– Я знаю, кто вы, почему вас двое.
Мне ясно всё, вы больше не нужны.
Оставьте же теперь меня в покое.

И, вбив с размаху копья под углом,
Исполнив наказанье в полной мере,
Они вторым торчащим остриём
Прошили свой пирамидальный череп.



34. Коридор памяти

Во мраке – бесконечный коридор,
Свод арок растянулся вереницей.
Живое эхо выдаёт повтор
Тяжёлой безнадёжности в больнице:

«Зачем ты притащил эти цветы?!
Как будто всё как прежде между нами...
Я стала отвратительна, а ты
С никчёмными явился лепестками!

Кому нужна такая я теперь?
Ты что, оглох?! Дай умереть спокойно...
Прошу, вернись, я не со зла, поверь,
Мне без тебя невыносимо больно.

Скажи, что всё наладится у нас,
Что мой недуг ночным кошмаром сгинет.
Не оставляй одну меня сейчас...
Так страшно... Умоляю... Помоги мне!..»



35. Облик. Принятие

Белёсый свет из каждого окна
Сочится сквозь дождливое ненастье.
Поодаль Мэри... Правда ли она
Стоит и ждёт меня в любимом платье?

Тепло объятий...
– Как же я скучал!
– Я тоже...

Пеленой вода струится.
Но разум, что паденье осознал,
Мне подсказал: пора остановиться.

– В чём дело, милый?

Капли всё скользят,
Остатки заблуждения смывая.
– Прости, Мария, дальше так нельзя.
Обманываться больно, правду зная.

Нет смысла притворяться...
– Прекрати!
Скажи, чего ты от меня желаешь?
Я рядом. Всё, что было – позади...
Я стану той, о ком ты так мечтаешь.

– Довольно слов, я больше не ищу
Приют иллюзий, сотворённых мною.
– Я не позволю! Я не отпущу!
Я не могу!

И свет сменился тьмою.



36. Мария. Под крышей отеля

Фантомный идеал в гримасе мук
Собрал весь ржавый лом в каркас страданий –
Парящий и карающий конструкт
В оправе безнадёжных ожиданий.

Из спаянных креплений и замков
Торчат, как лапы, выдвижные прутья,
И чёрным роем мёртвых мотыльков
Летят всё в клочья режущие струпья.

Но осознанье словно шквал свинца,
Прозрение не ведает урона.
Летальный лимб в преддверии конца –
Последний морок скоро рухнет с трона.

Агония в пустеющих глазах...
Опоры гнутся, и корёжит стойки.
Всё кончено – хрипящий стон зачах
Внутри подобья монструозной койки.



37. В комнате: Прощение. Прощание

Я грех свой искупил бы сотни раз,
И сам себя бы бросил в бездну ада
За этот миг – мне свыше вверен шанс...
– Прошу тебя, прости меня.
– Не надо.

Ты знал о том, как нужен мне покой –
Стерпеть такую боль никто не в силах.
– Я для себя так поступил с тобой,
Хотел, чтоб ты об этом попросила.

Вся ненависть моя за те года
Засела в сердце остриём кинжальным.
– Но если так, то почему тогда
Ты выглядишь теперь таким печальным?

– Родная, я о многом не сказал...
– Всё хорошо. Возьми, прочтёшь попозже.
Здесь то письмо, здесь то, что ты искал.

Застыла тишина на смертном ложе.



38. Возвращение

Мне ясно виден путь в моей судьбе,
Развеялась туманная завеса.
Обратно по извилистой тропе,
По хвойному ковру густого леса.

Со мною весь нехитрый инвентарь,
Который в двух карманах уложился:
Надёжный спутник, проводник-фонарь,
Приёмник, что в последний раз включился.

Просветом без помех, после всего,
Для совести столь важная минута,
Патрульный сообщал, что у него:
«Сбежавшая девчонка из приюта».

До смотровой, держа тяжёлый шаг,
Решение уже остро, как скальпель...
Стоит мой одинокий «понтиак»
Под ливневой стеной холодных капель.



39. Смотровая площадка. В машине

Я понял то, с чем не сравнима смерть –
Что тяжелей, чем просто преступленье.
Только теперь я в силах посмотреть
Вне пелены на заднее сиденье.

Дорога говорит мне уезжать,
Всё отпустить, как ты того желала.
Но истину осмыслить и принять –
Не значит жизнь суметь начать сначала.

Я смог твоё прощенье обрести,
Держась в кромешной тьме за проблеск света.
Настало время от всего уйти –
Пусть навсегда скрепит нас участь эта.

Ничто наши пути не разведёт,
Никто о нашем месте не узнает.
Толука, если что-нибудь берёт –
Обратно ничего не возвращает.



40. Настоящее письмо от Мэри. В воде

Тебя всё нет, а я всё жду и жду,
Не уживусь с тоскою неуёмной.
Укутанная в боль и пустоту,
Я чувствую себя такой никчёмной...

И нечем эту брешь мне заглушить,
Не представляла, как нам будет сложно.
Я не хотела портить нашу жизнь...
Теперь исправить что-то невозможно.

Врач разрешил, я скоро возвращусь
Домой. Так сильно по тебе скучала.
Но, Джеймс, мне неспокойно, я боюсь,
Что ты не хочешь, чтоб я приезжала.

Не будет гнева в голосе твоём,
Лишь взгляд невыносимее упрёка...
Я не могу винить тебя ни в чём,
Ведь столько раз была к тебе жестока.

Но, что бы ни случилось, просто знай
О том, как сильно я тебя любила.
Живи за нас двоих, пообещай...
И отпусти всё то, что тяготило.

Пора прощаться. Сколько ни пиши –
Всех чувств моих не выразить словами.
Спасибо за родство твоей души,
За всё тепло, что было между нами.

Фок, развиваясь при штиле, тонет в порывах ветров;
Грот, стеная не слышно, рыдает среди островов.
Жан ван Роджер — пират, он и штурман и капитан;
Аристократ по роду, бандит по призванью:
Не умел руками работать болван;
Лишь только саблей, шрапнелью и бранью.
Простых работяг хватало смелости грабить —
Это явление никогда не исправить!

Под сводами знамени тёмной кости,
Плывёт Жан ван Роджер по трупам вдали;
Тяжёлые рифмы, элитарный побел —
Капитан ван Роджер навсегда преуспел:
Нечего брать с морских волков —
Но не из-за денег, он просто суров.
Корсары-пираты хотят беспредел —
Капитан Жан ван Роджер устроил расстрел.
Обрушив стальные ядра на тендер,
Несчастная мачта в чугунной искре;
Злостный пират убил оппонента —
Время бандитам быть в кабаке.

Да только законы лихим не страшны —
Опрометчиво мыслят тугие хрыщи,
Справедливость везде — справедливость одна:
Вздёрнули быстро дурного глупца.
Свобода бандита, наглость пирата;
Нарциссизм онаниста, шероховатость каната.

Пролог:
О лебедях мы часто пишем
И сравниваем их с людьми.
И образ верности и света
В литературу белокрылые внесли.

И нет конечно же народа
Кто бы о них поэмы не писал,
И такова наша природа,
Ведь образ дивный Бог им дал.

Есть сказка и у нас такая,
Мы ею тоже дорожим,
И с радостью ее тут излагаем,
Поведать мы о ней спешим.

Сказка:
Жила-была Алтана-Лебедь,
Царевна средь своих сестёр,
Имела тайну птица эта,
Когда слетала к воде с гор.

Едва покинув гладь Байкала,
Бросали крылья птицы вмиг.
И превращались в див прекрасных,
Танцуя у ветвистых ив.

И танец их лелеял взор
Тому, кто видел их случайно.
Ходил в народе разговор,
Что пляс у птиц необычайный.

И встретить лебедь - то к удаче,
Примета добрая для дня,
И что увидеть птицу - счастье
Жди чуда завтра для себя.

Искал той встречи и Батыр,
Что жил вблизи озер и гор,
И к птицам он бегом спешил,
Чтобы поймать удачи взор.

И затаился богатырь
между каменьев и ручьев,
И удивился он тем девам, -
Ведь это чудо как из снов.

Танцуют смело на воде,
он заколдован словно сам,
И знает то только Творец, -
Он полюбил Алтану там.

Забыть не мог потом о ней,
и караулил по ночам,
И думал в трепете о том:
Женюсь на птице, ей кольцо отдам!

Дождавшись птиц, украл он оперение
Алтаны – той что полюбил,
И каково же было Девы удивление,
Ведь улететь без крыльев нет уж сил.

Что делать ей? – она одна,
Стоит, покинутая всеми,
Была она удручена тем,
что пропали ее перья.

Батыр предложил ей остаться
С ним в качестве его жены,
Сказал, что будет для нее стараться,
Чтоб жили счастливо они.

Алтана рада… полюбила,
Зажили счастливо они.
О небе только иногда грустила,
О нём бывали ее сны.

Прошли года, дом полон света,
И сыновья уж подросли.
А тут опять та же примета –
Увидела Алтана лебедя вдали.

Взыграла кровь и просит мужа,
Верни на время крылья мне.
Я погляжу и вспомню детство,
И вспомнит небо обо мне.

Достал Батыр Те крылья Девы,
Что в тайнике давно хранил,
И отдал их Алтане в страхе -
Боялся потерять любовь жены.

Алтана же, взяв крылья птицы,
Вспорхнула ввысь и скрылась в облаках,
И долго-долго дети в высь смотрели
Но не вернуть им мать никак.

Остались все они одни,
Но покровительницей рода Лебедь стала,
И кланялись ей люди в те поры,
Когда она над ними пролетала.

Одиннадцать семей теперь живут,
Они до сей поры все помнят Лебедь.
Как прародительницу птицу чтут,
Она – защита рода детей в небе!

Эпилог:
В любой же сказке есть намëк,
Одно мы можем тут сказать:
Что если хочешь ты жениться, -
Обманом невозможно удержать.

1.

Ты сам себя вычеркнул,
Ты сам себя вычел
Из будней, пупырчатых
Счастьем, из притчи

Об искренней близости,
Акте доверия,
Об уважения стойкости,
О нежном терпении
Любви.
Вычеркнул - не зови.

28.06.2026

2. Ты - маска..

Ты - маска моей иллюзии,
Ты - плен моих снов о будущем.
Ты - тлен мечтаний о совместном грядущем.
Ты - колёсико зависшего тепла, что никогда не прогрузится.

Ты - жадность на приязнь, неуважения шипящая сода.
Ты - просьбы, которыми руки связаны.
Ты - гроздья винограда слёз напрасных.
Ты - шанс осознать, что есть от желаний свобода.

28.06.2026

3. Разлуки сны

Как обухом -
Непонимание.
Кромешность нелюбви.

И, что таить греха,
Несдержанность рыданий,
Желание уехать к утёсам на краю земли.

Разлуки сны,
Короткое отсутствие меня -
Не сделали нас ближе.

Есть дым, и холодность стареющей луны,
И нежелание обнять,
И грусть о будущем, которого не вижу.

28.06.2026

4.

Уйду. Не буду оглядываться.
Уйду. Не позову с собой.
Уйду, как тоска, как неурядица,
Как одна волна из прибоя.
Уйду, как погасшая звезда небосвода.
Уйду. Как сгорает прогорклое масло.
Уйду, как покидает жужжание овода.
Уйду. Как речь, что неласкова.

27.06-24.07.2026

5.

Где любви не хватило -
Там спрашивать глупо.
Где любви не хватило -
Там спрашивать больно.
Там стоят неразгорающиеся светила,
Там звенят развенчанные буквы.
Там плещутся, не сложившиеся в слова тепла, чернила.
Там смотрит распред'еленность отмоленная -
В глаза.
Где любви не хватило -
Не вздохнуть, не обнять, не сказать.

21-24.07.2026

6. Чиркни зажигалкой

Чиркни зажигалкой,
Или добудь искру огнивом
Того общего, что терять жалко,
Того разного, что растит жизни силу.

Передай пламя спичке,
От неё включи свечи:
Тьма обид не войдёт в привычку,
Нам с тобой станет скоро легче.

От свечи зажги благовония,
От свечи зажги длинную щепку,
Очищая от морока горя.
Прижимая в слезах одиночества щёку,

Правую к левой, левую к правой,
Гордыми целуясь носами,
От щепки раздуем костёр, звёздам равный,
Чтобы глаза в глаза в сердце пламени
В друг друге видеть всё.

29.07.2026

7.

Возможно, старой мне
Ты не подходишь:
Неправильно толкуешь,
Неказисто происходишь.

И старому тебе -
Я неприятна,
Неприкаянностью дел
Несуразно рядом смята.

Возможно старых "мы"
И нет, не существует -
Как снов глухой зимы,
Когда в лопатки дует

Бескрайний летний зной,
И голубое небо
Кидает вызов свой
Искать морскую небыль.

Лечу в пучины волн
На дно к пушистым глыбам,
Где водорослей сонм
Под гимн молчания рыбного

Мне вручит тишину
И ясность пути с Богом.
"Я прощена," - пойму, вынырну
На свет единым слогом

Мантры "Ом - Ом - Ом".
Найду, открою радостный покой:
В обновлённом тебе, кто знаком и не знаком;
В выросших "мы", где опора души родной.

27.07-16.08.2026

8.

Линиями плывут горы,
За ними пятнами скалы.
Совместные годы гордо
И ласково с фотографий склабятся.

Синим ликует море,
Серебром чиркают волны.
Наше притяжение время не сморит.
Словно друг друга по доброй воле

Мы познаем сотни сотен жизней.
Стираем и пишем, стираем и пишем.
И каждые новые мы чуточку чище.
И в каждых новых нас Всевышний громче слышен.

20.08.2026

9.

Сиренами, серенадами,
Сериалами, сервизами
В быт вторгаются вызовы,
Случайные визави
С сюрреализмом выстраданных
Дел. Сызнова

Удивляемся, надо ли?
И несёмся сюрпризами
Друг для друга. Репризою -
Счастье, горе в лицо брызгает.
А мы крепче, ладные,
Дышим плечом к плечу бризами.

Улыбаемся, правда ли?
Море прячет иконной ризою:
Мы утёсы одной громады.
Пусть туманы прольются призраками
Разногласий, уступами выгрызенных.
Пусть блеск солнца на можжевельнике вызреет
В янтарь "люблю", в янтарь "тебе радуюсь"!

23.08.2026

10.

Любовь как раннее утро,
Ласкаемое выспавшимся взглядом.
Любовь, как солнечный перламутр
Рассветных гор, стекающий радостным "надо".

Надо после мантр очистить дом,
Приготовить завтрак, кофе;
Ненастья вечера, ночи оставить на потом,
Потом забыть, растерять, простить сквозь строфы.

Любовь как празднично блестящая листва,
Как искрящийся нежностью лета воздух.
От сна восставшая, любовь безвозмездно права,
Честна и спокойна, как утренние звёзды.

21.07-11.08.2026

Сделал лучший из подарков!
— Я ждала до самой ночи.
То тепло, что пульсом в венах,
Ты молчаньем обесточил.

Храм дракона — скрытый Ксанфе:
Барельефы и колонны,
За уютом прячут правду
И сердец разбитых — тонны.

У принцессы замок-крепость,
От врагов укрыт надёжно —
И уму непостижимо,
Что украсть девицу можно.
Но дракон умён до жути —
Не рубил замки мечами.
А с согласия принцессы
Двери открывали чары.

С детства знала цену чести,
Но дракон с другого мира!
Быть ЕМУ такой желанной
Жажда страстная манила.
Не был он коварным злыднем,
Просто мания величья —
Чувствовал себя сильнее
В отраженьи глаз девичьих .
И всегда он был голодным —
Подавай хоть всю деревню!
Ненасытный и влюблённый
В каждый женский вздох победный.

Так живёт, сжигая годы.
Так добрался до принцессы.
Как бы ни было прискорбно —
Ящер стал неинтересным.
Нет, в тоске она тонула,
И сама себя спасала!
Знала, что таких полётов
Без дракона б не познала.

Та наивная девчонка,
Что недавно тлела рядом,
Дверь закрыла в королевство.
Повзрослела даже взглядом.
В её мире столько света!
Как по дому наскучалась!
Обернулась на прощанье:
— Так ни с кем не улыбалась!

Что дракон?
В своей рутине.
Не грустит и не тоскует.
Весь в делах —
он ежедневно
Над девицами колдует.

Заросла дорожка к лесу,
Ни единого светила.
Это зрелое решенье —
Так принцесса стала сильной.

В этой сказке нет темницы,
Ведьмы нет, но есть принцесса.
Чувство страсти было чуждо,
А дракон был интересным.
Его пламя мягко грело,
И в глазах — вселенной искры.
Притворялся нежным принцем —
Позавидуют артисты!
А принцесса так беспечна,
Про драконов и не знала,
Жизнь подкинула знакомство:
Наградила ль? Наказала?
Да кому это известно?
Все итоги будут позже.

Он её зовёт из леса —
Зов мурашками по коже…

Шепчет на ухо ей речи,
Без ожогов дышит жаром,
Страсти той опасна доза —
Поит ящер сладким ядом:
— Не могу остановиться,
Так прекрасна! Пахнешь вкусно!
Дай тобою насладиться,
Моя радость и искусство!

Магом, в мантии из шкуры,
Колдовал вполне успешно —
Умницу спустил до дуры,
Стёрта святость связью грешной.
Как всегда в лесу укромном,
Ликий ждал свою Каллисту,
Наводил туман и нагло
Называл любовью чистой.
Это место стало главным
для рассветов и полётов.
Видела она в нём силу,
Видела, как был измотан.
Растопила камень-сердце,
Или просто показалось,
Что других принцесс, конечно,
Ему раньше не встречалось.
Быть хотела утешением,
И особенной из сотни…

Он забыл про день рождения…
Пригревал в тот день кого-то.

Кто у нас сейчас в чести?
Кому дорога?
Кому — молчать, идти
с телегой в ногу.
Индоагент Овидий,
катясь в телеге,
наверно, ни субсидий,
ни привилегий
не ждал за свой архив —
плод многих лет:
а уж на что вам — архи —
поэт!

Не пой мне, муза, о негах,
дай ответ, мне, невежде:
было ль вино из венгров,
а настойка — на неграх?

Постой же, постой-ка —

чьи одежды на углах амбразур?
Накой?.. В зыбучем стоге сена,
забив на сени и амбар для кур,
иглоискатель свил гнездо...

(Кислый звяк наград —
есть скорбное музло.)

А в то время
стоит один нагой,
ветеран Кощей
пред финала чертой —
таки влип Фил Де Голль.

Пульс неистов,
что есть мочи
в синей вене
дёгтя пенный сироп
хрипит и клокочет.
Но на челе штиль да покой.

Бро, так и ты,
бодро бывай, и
добротно уйди
в добрый путь,
баржей былого корсара.
А судьбу по самую суть
перелопатит Сансара.

То-нет...
то-не-то.
Гам-Леты...
не там.
Газ-Этны...
на дно.
Мор-Феи...
мета-хлам.

В эфире...
Альбатроса кровный Харк!..
кряхтят рифмы,
как
в рикше Мари и Ремарк.

Не пой мне, муза, о гневе,
не пой мне о злобе,
ни о Гефеста огниве...

В инф-о-знобе —
кипиш, коим набит был от пуза Шумер
и по сей миг собирает шустрый зумер
на последний полдник в сонном зобе.

не пой мне — пойми — не по мне
слушайте… слу…шайка…

II

Закулисье войн, а за ним чо, че за ним?
Колись!
Златой нимб, руно, мощи кого?
Хоть Геракла горстка грехов?
Мощей на всех не хватит. Ни мощей, ни потрохов.
Там всего цел и невредим —
орижин-ал Рим.
Опись, пыль, да прочерк Декарта.
Всё спето, всё свято, всё взято.

А у нас в программе:
чопорное чавканье частных селовекОв
над кушем, чахнущих в чорном чане,
как встарь при Домициане.

Без обид,
кому выдан щелбан.
Борьба бьёт битв быт.
За пост сел в банъ..
преешь...
хош — не хош: паблиш о периш.

Есть молебен — говорят, оч полезен.
Един русиш кукиш на обед,
и в обедню завёрнут он, блин, в лаваш.
Кто сказал «оммаж»?

III

Не пой мне, муза, о чине,
не пой о цене цензора.
(Редеет ряд, рдеет моська Азора.)

В чаду жирных смол
лихорадят чугунные маски,
ехидно мающиеся мазахизмом,
смахивая на мины
червонными маками, вставшими
на холмах малахитовых, —
крахмалят камзол
под свинца едкие лязги.

Поодаль, где с ветвей рябины
гроздьями зрели рубины,
тлеет стоический завет Эллинов,
Осклабились руины
чьих-то Фив,
точно...рецидив.

Не почестей — по правде, тризна тут нужна давно,
всё то, что чтут парадно, изнутри прогнило и черно:
с порочного черновика, как из родника,
горечи черви геенами жгли гены речи,
жалили, желели, желали, — что чревато
довраться до чина почётного чучела отчизны.

Ишак ты, Боливар!
В шею двоих был выбор гнать.
Опять не дать не взять:
от Ипра до звёздных врат
Глав-анчар — вожак.
Теперь так, только в такт,
предлагаю звать эту лихую знать.

Известнейший репертуар —
ихних наказов спам:
щепотку порчи прочным личикам,
рьяно ерничать челяди,
ещё ярче чивикать черни.

В тот или иной час:
чудно попыхивая в мЕхи —
вспархнёт парочка тучных пузырей
жёлтой смеси хлора.
(Смерча смехотворны смехи)
Ох, а у самого синего…
Ах, умора
задребежжит тритон, —

«Море волнеуется разик,
пот арестантов фторит,
топит трюм,
ядрён притон
— кочевник ковчег —
уплочен орехов тазик»...

Как хорошо фехтовал дирижёр.
Кто пел — ослеп.
Кто слеп — допел.
Пелена, она на всех одна.
Горячился слезливый хор,
вросло в кисть весло,
и круче корчит костлявой кочергой Харон.
Попав под грузну руку,
вспыхнул бумажным драконом,
жалобно дирижабля, хитон.

Не фартануло...Не видно ни зги...

IV

В форточку
финтанильно фсхлипул филин:
«Комедь небес узри — известь и сера,
подоконнику — тюль веков, —
на углях чечётку чеканит Мегера».

Грифон на коре кедра
перочинным пером
начирикал — Миф,
щедро вдохнул слой озонов
и силою крыльев тысячи сов
выдыхнул гриф,
последний из четырёх сезонов.
И был таков.

Не пой мне, муза, о негах.
Не пой мнЕ.
Пой.

Воскресенье .День четвёртый.
Москва благодарю
Часть 8.

Как время быстро пробежало.
Благодарю я всех,- душа сказала.
Пора домой мне уезжать.
Завтра на работу вновь бежать.

Вот снова поезд Москва-Минск.
Двух столиц, городов единств.
С вокзала мысли вновь домой.
Поэзия встреч,наград наперебой.

Стук калес - еше та услада.
Воздушных масс -моя прохлада.
За окном бегут просторы и поля.
Города,деревни,луга и тополя.

Писать стихи продолжу я, друзья!
Прозу жизни, поэзии и бытия

Конец поэмы.

09.08.2026. Минск

Я струны порву о могильные плиты,
Сыграв вам балладу о мертвой зиме.
Где души, как ржавые гвозди, забиты,
Где догмы рождаются в праведной тьме.

Я вас не утешу. Слова, словно сажа,
Осядут на ваши живые сердца.
Узнаете вы, как кровавая пряжа
Сплела в человеке слепого творца.

Ревела над Балтикой серая пена,
Вгрызаясь в гранитные ребра земли.
И пучина стонала, как призрак из плена,
Чьи кости давно под крестом полегли.

Слепой органист, обезумевший гений,
Ногами давил на скрипящую медь.
И трубы хрипели, как сотни видений,
Которых заставили в небо лететь.

Во тьму алтарей, где закончилось время,
Шагнул командор, словно вылитый рок.
Он нес на плечах необъятное бремя,
Впечатав железо в истертый порог.

На белом плаще расплывался, как рана,
Тяжелый, разрубленный надвое крест.
Он нес сундучок из свинца и тумана,
Сокровище самых безрадостных мест.

«Играй мне! — он крикнул. — Чтоб рушились своды!
Чтоб ангелы пели со мною вдали!
Я выжег язычников дикой породы,
Я выкорчевал их отраву с земли!

Моя правота — это лезвие стали,
Что режет леса до гнилых корешков.
Мы идолов жгли. Мы их в пыль растоптали.
Мы сеяли веру поверх черепов.

Пылали дубравы, как факелы гнева,
И корчились боги в священном огне.
Я срезал им корни гниющего древа,
Я выковал свет на каленой броне.

Что честь для тевтонца? Стальная кольчуга.
Ни трещин, ни сколов на белом гербе.
Где жалость подобна дыханью недуга,
Что слабость рождает в жестокой борьбе.

Но там, в пепелище сожженного леса,
Где трупы чернели от нашей любви,
Я встретил в руинах лукавого беса,
Ошибку, что сбила ритмичность в крови.

Она поднялась среди пепла и сосен.
Ребенок. Наверное, вёсен восьми.
С копной ярко-рыжей, как теплая осень,
С глазами, что плакали перед людьми.

Как яркая искра на траурном фоне,
Как огненный зверь, угодивший в капкан.
Она подошла к моей конной колонне
И взглядом пронзила кровавый туман.

Ее красота — это дух окаянства!
Ее беззащитность — языческий яд.
Она разрушала святое пространство,
Она оскверняла мой правильный ад.

Она подошла к окровавленной стали,
Ладонь приложила к моей пятерне.
И мертвые льды на мгновенье устали,
И трещина с хрустом открылась во мне.

Я понял: вот слабость. Вот страшное семя.
Она прорастет сквозь железную грудь.
Разжалобит волю, расплавит мне время,
Заставит с прямого маршрута свернуть.

Ведь честь неделима. Она — как твердыня!
Впусти в нее жалость — и рухнет гранит.
Для рыцаря жалость — гнилая святыня,
Что ядом смертельным клинок осквернит.

Слепец, ты ведь знаешь янтарные слезы?
Когда кровоточит больная сосна,
Смола защищает ее от угрозы,
Чтоб в камне застыла любая вина.

И капля смолы затвердеет навечно,
Храня в животе насекомую тварь.
Там смерть абсолютна. Там смерть безупречна.
И так возникает прозрачный янтарь.

Но я — не сосна! Я — железо распятья!
И соки мои — это деготь и мрак.
Чтоб дух уберечь от земного проклятья,
Я должен был сжать свой железный кулак.

Я должен был вырезать этот изъян!
Убить эту рыжую, теплую птицу.
Развеять нависший над сердцем туман,
Закрыв навсегда роковую страницу.

Играй же, слепой! Пусть ревут эти трубы!» —
И старец ударил по клавишам так,
Что с грохотом сжали холодные губы
Святые на фресках, смотрящие в мрак.

Орган дребезжал, источая угрозу,
Мелодия вилась, как змей на кресте.
И рыцарь, приняв величавую позу,
Молился своей ледяной чистоте.

«Я спас свою честь от позорного тлена!
Я спас эту девочку от грязи дней!
Она избежала греховного плена,
Застыв навсегда во вселенной моей!

Я нож опустил, обрывая дыханье,
Я вылил на жалость кипящую смоль.
Я вырезал слабость, убив состраданье,
Я в черный янтарь превратил свою боль!

Смотри же, слепец, на триумф абсолюта!
Смотри на величие истинных мер!» —
Он вскрыл свой ковчег, и церковная смута
Окутала глыбу бездонных пещер.

Орган зарыдал, разрываясь от боли,
Вбирая в себя человеческий стон.
И там, в монолите обугленной смоли,
Покоился страшный, больной эталон.

Застывшая глыба тягучего мрака.
И в центре — не муха, не жалкая вошь.
А детская шея... и рыжего мака
Кровавый бутон, под который лег нож.

Отрубленный лик в ореоле багровом
Смотрел из смолы, не закрывши глаза.
Клейменный последним, безжалостным словом,
В котором застыла немая слеза.

И рыцарь упал на колени, рыдая,
Обняв этот черный, блестящий кусок.
Он выл, словно зверь у закрытого рая,
Пока кровоточил языческий бог.

Господа, минуту сроку.
Сон мне выпал не к добру.
Он явился ненароком,
и никак не разберу
ни начала, ни развязки.
Снился мне казённый дом:
жёлтый, масляной окраски,
тот, где держат под замком.

Я в тот вечер, до рассвета,
правил свой неровный слог,
мучил, злился — и за это
был наказан, видит бог:
мне приснилось, будто ночью
я иду, и предо мной
открывается воочью
дом за каменной стеной.

Ждал в воротах провожатый
с фонарём и при ключе.
Он повёл меня в палаты
по ступеням в полутьме.
Коридор. По обе руки —
двери, двери, номера.
И за ними те же звуки:
скрип, и скрип, и скрип пера.

Отпер дверь. И вот за нею —
стол, бумаги и старик.
Он не глянул: он важнее
всех вошедших. Он привык.
Перед ним прошений груда:
о награде, о земле.
И молился он, покуда
не признался сам себе:

«Я, как дьявол, ненавижу
Бога, ближних и царя;
зло им сделать — сплю и вижу
в честь Христова алтаря!
Я за деньги — христианин.
Я за орден — мартинист,
я за землю — мусульманин,
за аренду — атеист!

Я за голоса — схизматик,
я за грант — архиерей,
я за мантию — фанатик,
за молчанье — фарисей!»
Не стерпел я — вышел скоро,
не дослушавши его.
Провожатый, без укора,
мне сказал: «Да ничего.

Он тут дольше всех на свете.
Всякий век его сажал,
а иной, в другом столетье,
выпускал и награждал».
Мы прошли шагов двенадцать.
Дверца. Скрежет. И засов.
«Милый прах», — шепнул. Признаться,
я не понял этих слов.

Вижу: тут сидит с уловом
человек, что речь блюдёт.
Насмерть бьётся с пришлым словом,
и чужому — от ворот.
«Не галоши — мокроступы,
не бильярд, а шаротык!»
Мы смеялись: он-де глупый.
Он дождался. Он велик.

Дальше — гость, и не в халате:
не больной, при пиджаке.
Он подсажен к ним. И кстати:
каждый шёпот — на крючке.
Кто, о чём и с кем — в тетради.
Всё исписано кругом.
Он и нынче, Христа ради,
пишет. Сам себе, тайком.

Рядом — тот, кого когда-то,
не спросясь и не со зла,
в эту самую палату
чья-то шутка занесла.
А потом, не понарошку,
тридцать лет. И ни строки.
Три и тридцать лет — в окошко.
А шутник писал стихи.

Этажом повыше — то же.
Век другой. И свет иной.
Краска разве что моложе.
За дверями скрип сухой:
те же самые вопросы,
тот же спор, и тот же страх,
те же самые доносы,
только в новых падежах.

Так один пришёл под праздник,
синеглазый, сам не свой,
не блажной, скорей проказник,
и просил себе покой.
Через месяц за ворота,
а потом — чужой ночлег,
и последняя забота:
восемь строк. И выпал снег.

Тут в тридцатых жили туго:
в одиночке на двоих.
И писали друг на друга
по ночам. Забрали их
той же осенью. Хранится
дело их до наших дней.
Два доноса, две страницы,
и не сыщешь тех людей.

А потом их стало мало.
Увозили за Урал:
не больница принимала,
а этап, лесоповал.
Там ни справки, ни халата,
ни креста им, ни могил.
А в нетопленой палате
в первый раз никто не жил.

Был другой, что для детишек
сочинял смешной пустяк.
Здесь он тоже, но потише,
продолжал, и натощак.
Записали: невменяем.
Сорок первый над Невой.
Как он умер, мы не знаем.
Знаем: голод был зимой.

Шестьдесят четвёртый. Это
зал суда. Февраль. Мороз.
«Кто причислил вас к поэтам?»
Отвечал он всё всерьёз.
И сюда, на три недели,
заперли: не врёт ли он.
Он потом писал: на деле
хуже не было времён.

В шестьдесят восьмом, к полудню,
вышли семеро. Одна
с сыном малым. И прилюдно
подняли плакат. Война.
Через пять минут в машины
сволокли, не тратя слов.
А потом, взамен причины,
«кто согласен — тот здоров».

А в последнем коридоре
двери настежь. Тишина.
Мотылёк на пыльной шторе
(может, это неспроста?)
«Отчего пустая зала?»
— «Оттого, что нет вреда:
слово то же, да пропало
в нём былое, без следа».

И тогда сказал я прямо:
«Запишите и меня.
У меня долги. И яма
мне не даст прожить и дня».
Он ответил, глядя косо:
«Не возьмём мы никого.
Ни доноса, ни допроса.
Вы не стоите того».

Дверь закрылась. Ни засова,
ни замка, ни сургуча.
Ни шагов вослед, ни зова.
Ни врача, ни палача.
Прежде слов таких боялись.
И сажали потому.
Я не страшен ни на малость
и не нужен никому.