Поэмы

Воскресенье .День четвёртый.
Москва благодарю
Часть 8.

Как время быстро пробежало.
Благодарю я всех,- душа сказала.
Пора домой мне уезжать.
Завтра на работу вновь бежать.

Вот снова поезд Москва-Минск.
Двух столиц, городов единств.
С вокзала мысли вновь домой.
Поэзия встреч,наград наперебой.

Стук калес - еше та услада.
Воздушных масс -моя прохлада.
За окном бегут просторы и поля.
Города,деревни,луга и тополя.

Писать стихи продолжу я, друзья!
Прозу жизни, поэзии и бытия

Конец поэмы.

09.08.2026. Минск

Я струны порву о могильные плиты,
Сыграв вам балладу о мертвой зиме.
Где души, как ржавые гвозди, забиты,
Где догмы рождаются в праведной тьме.

Я вас не утешу. Слова, словно сажа,
Осядут на ваши живые сердца.
Узнаете вы, как кровавая пряжа
Сплела в человеке слепого творца.

Ревела над Балтикой серая пена,
Вгрызаясь в гранитные ребра земли.
И пучина стонала, как призрак из плена,
Чьи кости давно под крестом полегли.

Слепой органист, обезумевший гений,
Ногами давил на скрипящую медь.
И трубы хрипели, как сотни видений,
Которых заставили в небо лететь.

Во тьму алтарей, где закончилось время,
Шагнул командор, словно вылитый рок.
Он нес на плечах необъятное бремя,
Впечатав железо в истертый порог.

На белом плаще расплывался, как рана,
Тяжелый, разрубленный надвое крест.
Он нес сундучок из свинца и тумана,
Сокровище самых безрадостных мест.

«Играй мне! — он крикнул. — Чтоб рушились своды!
Чтоб ангелы пели со мною вдали!
Я выжег язычников дикой породы,
Я выкорчевал их отраву с земли!

Моя правота — это лезвие стали,
Что режет леса до гнилых корешков.
Мы идолов жгли. Мы их в пыль растоптали.
Мы сеяли веру поверх черепов.

Пылали дубравы, как факелы гнева,
И корчились боги в священном огне.
Я срезал им корни гниющего древа,
Я выковал свет на каленой броне.

Что честь для тевтонца? Стальная кольчуга.
Ни трещин, ни сколов на белом гербе.
Где жалость подобна дыханью недуга,
Что слабость рождает в жестокой борьбе.

Но там, в пепелище сожженного леса,
Где трупы чернели от нашей любви,
Я встретил в руинах лукавого беса,
Ошибку, что сбила ритмичность в крови.

Она поднялась среди пепла и сосен.
Ребенок. Наверное, вёсен восьми.
С копной ярко-рыжей, как теплая осень,
С глазами, что плакали перед людьми.

Как яркая искра на траурном фоне,
Как огненный зверь, угодивший в капкан.
Она подошла к моей конной колонне
И взглядом пронзила кровавый туман.

Ее красота — это дух окаянства!
Ее беззащитность — языческий яд.
Она разрушала святое пространство,
Она оскверняла мой правильный ад.

Она подошла к окровавленной стали,
Ладонь приложила к моей пятерне.
И мертвые льды на мгновенье устали,
И трещина с хрустом открылась во мне.

Я понял: вот слабость. Вот страшное семя.
Она прорастет сквозь железную грудь.
Разжалобит волю, расплавит мне время,
Заставит с прямого маршрута свернуть.

Ведь честь неделима. Она — как твердыня!
Впусти в нее жалость — и рухнет гранит.
Для рыцаря жалость — гнилая святыня,
Что ядом смертельным клинок осквернит.

Слепец, ты ведь знаешь янтарные слезы?
Когда кровоточит больная сосна,
Смола защищает ее от угрозы,
Чтоб в камне застыла любая вина.

И капля смолы затвердеет навечно,
Храня в животе насекомую тварь.
Там смерть абсолютна. Там смерть безупречна.
И так возникает прозрачный янтарь.

Но я — не сосна! Я — железо распятья!
И соки мои — это деготь и мрак.
Чтоб дух уберечь от земного проклятья,
Я должен был сжать свой железный кулак.

Я должен был вырезать этот изъян!
Убить эту рыжую, теплую птицу.
Развеять нависший над сердцем туман,
Закрыв навсегда роковую страницу.

Играй же, слепой! Пусть ревут эти трубы!» —
И старец ударил по клавишам так,
Что с грохотом сжали холодные губы
Святые на фресках, смотрящие в мрак.

Орган дребезжал, источая угрозу,
Мелодия вилась, как змей на кресте.
И рыцарь, приняв величавую позу,
Молился своей ледяной чистоте.

«Я спас свою честь от позорного тлена!
Я спас эту девочку от грязи дней!
Она избежала греховного плена,
Застыв навсегда во вселенной моей!

Я нож опустил, обрывая дыханье,
Я вылил на жалость кипящую смоль.
Я вырезал слабость, убив состраданье,
Я в черный янтарь превратил свою боль!

Смотри же, слепец, на триумф абсолюта!
Смотри на величие истинных мер!» —
Он вскрыл свой ковчег, и церковная смута
Окутала глыбу бездонных пещер.

Орган зарыдал, разрываясь от боли,
Вбирая в себя человеческий стон.
И там, в монолите обугленной смоли,
Покоился страшный, больной эталон.

Застывшая глыба тягучего мрака.
И в центре — не муха, не жалкая вошь.
А детская шея... и рыжего мака
Кровавый бутон, под который лег нож.

Отрубленный лик в ореоле багровом
Смотрел из смолы, не закрывши глаза.
Клейменный последним, безжалостным словом,
В котором застыла немая слеза.

И рыцарь упал на колени, рыдая,
Обняв этот черный, блестящий кусок.
Он выл, словно зверь у закрытого рая,
Пока кровоточил языческий бог.

По мотивам игры Silent Hill 2: 2001, 2024 Remake


«В своих беспокойных снах я вижу этот город.
Сайлент Хилл.
Ты обещал, что когда-нибудь снова возьмёшь меня туда,
но так и не сделал этого. Что ж... Теперь я здесь одна,
в нашем "особом месте". Жду тебя...»



Часть I



1. Письмо от Мэри. Смотровая площадка

Почти три года... Разве это срок?
Саднит непоправимая разлука.
Я не приехать просто бы не смог –
И вот я здесь, у озера Толука.

Смотрю на город, что укрыл туман.
Без призрачных надежд и веры в чудо,
Пытаясь всеми силами ума
Понять твоё письмо из ниоткуда.

Принять непостижимое как факт,
Саму реальность невозможной встречи...
Бумага источает аромат –
Так пахли твои руки, шея, плечи.

Проезда нет – отрезаны пути,
И за спиной – мой Понтиак Вентура.
Немая неизвестность впереди.
Тропа сквозь лес раскинулась понуро.



2. Старое кладбище. Анжела

Совсем безлюдно. Никого вокруг.
Мир замер, будто в нём сломалось что-то.
В гнетущей тишине лишь ржавый звук
Исторгли приоткрытые ворота.

Пред взором – череда надгробных плит,
Слог эпитафий, полустёртых литер...
Здесь девушка, пугливая на вид,
Пытается прочесть их. Серый свитер

Почти растаял в плотной пелене.
Какая-то сквозящая ранимость
Едва заметно промелькнула в ней –
Я кожей ощутил необратимость

Двух судеб, что неведомо сплелись,
Где волю рока не переиначить.
Поговорив, мы вскоре разошлись,
В пути друг другу пожелав удачи.



3. Город. Карманное радио

Из тьмы возник безликий силуэт –
Ходящий сгусток судорог и тлена.
Я взял с холодной тяжестью предмет,
Ошмётки плоти разметав по стенам.

Меня прошиб озноб, и я стоял,
Прибитым к полу анкером, у двери.
Приёмник в белом шуме затихал –
Пронзило: средь помех был голос Мэри.

«В особом месте...» Парк ли у воды?
Должно быть, попаду туда не скоро...
Асфальт зияет чревом пустоты –
И путь лишь там, где хочет этот город.

Но девочка вбегает на виду
В строение, как трещина момента...
Откуда здесь ребёнок? Я иду
За ней в кирпичный склеп апартаментов.



4. Здание Вудсайд. Эдди

Тисками давит тут любой проём,
И воздух застревает в горле комом.
Лишь луч от фонаря поводырём
Ведёт через нутро прогорклых комнат.

Пространство их безвременьем чадит,
Трава на поле гобелена жухнет...
Утробный звук. Уборная урчит,
В тоннеле света виден труп на кухне.

– Здесь кто-то есть?
– Клянусь, это не я!

В углу на расстоянии в два шага,
Обняв рукой замызганный фаянс,
Сидит какой-то тучный бедолага,

Твердя, что никого не убивал.
– Всё выглядит не так, поверь, приятель.
– Я знаю, ведь и сам сюда попал
В стечении престранных обстоятельств.

Причины их запутанней теперь,
И каждый шаг опаснее, чем раньше.
Прожектор на груди скользнул за дверь:
Побереги себя. Мне нужно дальше.



5. Квартира № 201. Палач

Но дальше только мышеловка стен.
В пространстве шкафа створками укрытый,
Мне виден безголовый манекен,
По швам из лоскутов телесных сшитый.

Травмированный остов женских форм,
Объект для изувеченных желаний,
Терзаемый багровым палачом –
Безмолвным воплощением страданий.

Закончив механический свой акт,
Пирамидальным черепом вращая,
Оно неспешно сгинуло во мрак,
Присутствием моим пренебрегая.

Всё бремя стало мигом тяжелей.
Застрявший в этом злополучном доме,
Я осознал ещё куда острей,
Как выглядит реальность на изломе.



6. Переход в Блю-Крик. Нож Анжелы

Пролом расположился невпопад –
Сквозной дырой в соседнее строенье.
Пространство погружается в распад,
Запущенность сменилась разложеньем.

Коррозия грызёт печать шагов,
Ошмётки тьмы – и светом не развеять.
Пройдя через редуты тупиков,
Добрался я до номера сто девять.

– Похоже, ты тогда была права,
Сказав, что с этим местом всё непросто.
Такому трудно подобрать слова,
Чтоб описать свой путь с того погоста.

Оступишься хоть раз – и пропадёшь.
Мне кажется, тебе пришлось не легче.
Но знаешь: как ни вглядывайся в нож,
Увязнешь в мрачных мыслях ещё крепче.

– А, это ты... Я думала о том,
Что проще позабыть. Хотя... неважно.
Быть может, нам за всё и поделом.
– Нам? Я не понимаю.
– Тебе страшно?

Прости – найти мне нужно свою мать.
Не мог бы ты забрать себе?
– Конечно.
Я вышел, взяв с комода рукоять.
Желать удачи было неуместно.



7. На пути в парк. Лора

Сирена резко взвыла в тишине.
Палач вскрыл двери ржавого портала,
Открыв дорогу в нужной стороне.
Тот самый парк – в каких-то двух кварталах.

Неужто я покинул этот грот?
Красив теперь и пыльный подорожник.
В рисунках тротуар, холсты ворот,
Бетон стены – а вот и сам художник.

Сидит, в ладонях теребя конверт
Среди плюща, с ограды свесив ноги.
Мне каждый угол здесь пророчит смерть,
А ей, смотрю, неведомы тревоги.

– И что, скажи, ребёнок тут забыл?
Такой малышке быть одной опасно.
– Тебе-то что? Ты Мэри не любил!
– Постой!..
Но звать её уже напрасно.



8. Парк у воды. Мария

Четыре слова, как набор гвоздей,
Я будто ими без суда распятый.
Туман стал ощутимо тяжелей;
Вдали – ротонда и помост дощатый.

Там женский образ, взгляду так знаком.
Ещё чуть-чуть – и вспыхнет искра веры...
Неистовыми чувствами влеком:
– О, Мэри!.. Извини... Но – ты не Мэри.

– Ты, видимо, подругу потерял? –

Такого сходства просто не бывает...
Её игривый голос прозвучал
Волной надежд, разбившейся о сваи.

Внутри трескучей берестой горю...
Шлейф аромата слаб, но необъятен.
Всё как в бреду. Я что-то говорю
О Мэри, о письме и об утрате.

– Но я же ведь не призрак, погляди...
Я тёплая.

Жар слева, у ключицы,
Почти ожог...
– Я ухожу, прости, –
И этому бы лучше прекратиться.

– Как вижу, для тебя всё решено...
Позволь помочь, ведь в одиночку – сложно.
Недалеко тут место есть одно,
Которое назвать особым можно.



9. Дорога в сад. Лунная роща

Очередной обрыв прервал маршрут.
– Я думала, пройдём здесь... Вот так новость.
– Всё этот город, что ведёт игру:
Не в первый раз пути уходят в пропасть.

– Тогда как мотыльки пойдём на свет.
Там, мимо клуба, не моргнёшь и глазом –
На месте будем... видишь...
– Это сквер?
Я не был здесь, иначе б вспомнил сразу.

– Изменчиво тут всё, ты сам сказал:
У города полно иных обличий.
– Та статуя... О ней я и не знал.
– А, это героиня местной притчи...



10. Притча о Деве Света, Юноше и Луне

Быль? Легенда? По мне – без разницы,
Будет повод для добрых споров.
То рассказ об одной изгнаннице,
Сосланной на холодный остров.

На погибель в безмолвной пустоши...
Но случилась одна отрада:
Что надёжный и смелый юноша
В этом горе был с нею рядом.

И тогда под ночными звёздами,
Под луной, проплывавшей мимо,
Гладь воды рассекал он вёслами
И стремился к своей любимой –

С чистым сердцем, с котомкой полною,
В своей преданности без меры.
А она, со свечой зажжённою,
Выходила в тот час на берег.

Но однажды погода хмурая,
Как глумясь над его обетом,
Закружила шальную бурю, и
Пламя свечки задуло ветром.

Он боролся, луне доверившись,
Когда волны неслись лихие,
Но не спасся: тогда, ощерившись,
Поглотила его стихия.

Говорят, что под шёпот вереска,
Не теряя в душе надежды,
Дева так же светила с берега,
Как светила ему и прежде.



Часть II



11. Кинотеатр. Эдди и Лора

– Здесь Мэри нет, весь поиск мой – тупик.
Иллюзии питать – травиться ядом...
Гладь тишины прорезал звонкий крик –
Идём. Должно быть, это где-то рядом.

Девчонка... не впервой уже плетусь
За ней. Тот шум отсюда был, похоже.
– Снаружи лучше я тебя дождусь.
Ступай. И, Джеймс, прошу, будь осторожен.

Из кинозала разговор звучит:
Кто крысы той сильнее испугался?
Беглянка собеседнику дерзит,
Последний даже малость растерялся.

– Скажи спасибо, Лора, что подвёз.
Вот буду уезжать – тебя оставлю.
– Ты просто водишь тачку, а всерьёз
Всем заправляет штурман, так что справлюсь!

Уставших петель скрип вошёл со мной –
Услышав, непоседа вновь сбежала.
А бедолага выбрался живой...
Смотрю, ему гораздо лучше стало.

Но только на призыв идти вдвоём
Смешок во встречном прозвучал вопросе,
Как будто я пекусь лишь о своём,
Как будто я его в том доме бросил.



12. Госпиталь Брукхейвен: Эхо палат

– Та девочка направилась сюда?
– Да, я не проглядела, это точно.

Больницы... Не забуду никогда
Дух формалина в запахе цветочном.

Смотреть на увяданье красоты
Любимой, будто сам болеешь тоже,
Когда, как клей, прилипшие бинты
От тела отрывают вместе с кожей.

В фойе видны художества опять,
Гнетущий натюрморт в раскраске пёстрой.
– Скажи, зачем малышке убегать?
– Мне самому понять это непросто.

Она – мой ускользающий ответ,
Где жизнь вся вывернута наизнанку,
И я впотьмах спешу на этот свет,
Как глупая добыча за приманкой.



13. Госпиталь: Паттерн

Пустынный коридор на этаже.
Вдали окно разбито... Дождь. Темнеет.
Тоска неодолимая в душе –
Свинцовым грузом давит всё сильнее.

– Мария, тебе плохо? Ты больна?
– Лишь головокруженье... Как нелепо.
Прости, наверно, тот бокал вина,
Когда зашли с тобой в «Ночное небо».

– Приляг, тут хоть немного отдохнёшь.
Я скоро... Может быть, её поймаю.
– Скажи, а вдруг ты Мэри не найдёшь?
Что будет?
– Я пока ещё не знаю.

Лелея боль фантомную свою,
Лишь вновь разбередил былые раны,
Блуждая в этом странном дежавю,
Твердя себе: «Иди, сдаваться рано».



14. Госпиталь: Фигуры в белом

Фигуры неестественно стройны,
В руках мерцают острые предметы,
За склизкой марлей лица не видны...
На свет возбуждены, полураздеты.

Язык их конвульсирующих тел –
Как образ грязной похоти с виною,
Когда не мог желать, но вожделел...
И гиблый эрос ожил предо мною.

Пунцовый цвет в проекции луча,
Удары все точны, тяжеловесны,
Приёмник наконец-то замолчал
И стало слышно эхо детской песни.

Так беззаботен тот, кто без оков,
Кто не боится этой молотильни,
Когда все воплощения грехов
Против твоей безгрешности бессильны.



15. Госпиталь: Слушать, не слыша

«Письмо от Мэри там, за той трубой...» –
Пошёл – и так доверчиво попался:
Стальная дверь захлопнулась за мной,
Глухой засов на месте оказался.

Вспылил я на ребёнка невпопад,
Но как тут было мне не разозлиться,
Услышав, что шесть месяцев назад
Она и Мэри встретились в больнице?

– Открой же, Лора, хватит наконец!
Здесь кто-то есть, клянусь, это опасно.
– Конечно есть – большой и взрослый лжец,
И я его отсюда вижу ясно!

В окошке вмиг её и след простыл,
Вдали вильнул издёвкой светлый локон,
А мне тут с потолка себя явил
В тугую клеть вмонтированный кокон.



16. Госпиталь: Туша в коробе

Бесформенная плоть с подобьем ног,
Покрытая какой-то плеврой липкой,
Я еле нанести урон ей смог
Под сыплющейся потолочной плиткой.

За шиворот колючие куски
Летят, и сверху веет тленным смрадом.
В пылящем мраке не видать ни зги –
Скрип подвесных кронштейнов уже рядом.

В кровоточащем торсе прорезь рта
В мой адрес будто изрыгает ругань.
И трёхметровым прессом высота
Смертельно давит, но не до испуга.

Опоры направляющих трещат:
Железный короб рухнул вместе с ношей.
Корявых прутьев зубья внутрь торчат,
Проникнув в чрево сущности издохшей.



17. Госпиталь: К выходу

Больница будто заживо гниёт
И с каждым шагом выглядит лишь хуже.
Палач весомой поступью грядёт –
Скорее к лифту... коридор всё уже.

Полы и стены ходят ходуном.
Успел зайти... Но этих створок ржавых
Не удержать. Почти закрыт проём.
– Мария!.. –
Кисти в крапинках кровавых...

И в солнечном сплетении – копьё.
Лифт тронулся. Отчаяньем объятый,
Я рухнул на колени: нет её!
Сражён неутихающей утратой.

Жестоким повторением всех мук,
Глумлением зацикленных событий –
Я словно помещён в безумный круг,
Разумным из которого не выйти.



18. Историческое общество. Спуск

Пропитан дёгтем ночи весь квартал,
К музею пролегла одна дорога.
Когда я здесь хоть что-то выбирал?
Струится дождь... и вот я у порога.

Ступаю в зал по пыли вековой,
До боли смутным ощущеньем скован...
Старинный холст предстал передо мной –
На нём палач тот самый нарисован.

Опять проём вне логики границ,
Бетонный свод тяжёл и монолитен.
Мой путь теперь пролёг куда-то вниз,
Тоннелем – и конец ему не виден.

Он словно замурован в тишину,
И даже в страхе не было так жутко.
Как будто я спускаюсь в глубину
Чьего-то заплутавшего рассудка.



19. Тюрьма Толука: Эдди. На грани

В каком-то помещении сыром,
Казарменно простом, стальном и сером,
Мертвец меня встречает за столом
И голос бедолаги с револьвером:

– Приставить дуло к голове – и бах!
Делов-то, Джеймс, воздать за все нападки.

Лёд блёклой пустоты в его глазах
Дал мне понять: он явно не в порядке.

– Что происходит, можешь объяснить?
– Ты про него? Он просто появился,
Стал пялиться – пришлось его убить.
– Убить?!
– Да я шучу, а ты купился.

Подумал, я такое сделать мог?
Кто это вообще – не знаю даже.
Не обессудь за то, что взвёл курок.
Побереги себя. Мне нужно дальше.



20. Схождение: Двор. Морг. Лабиринт

Пеньковый шнур висит как приговор.
Помост разверзся – я во тьме зловонной.
Пройдя меж трупов весь тюремный морг,
Дошёл до края пропасти бездонной.

Куда ещё, в какую пустоту
Мне рухнуть предстоит безвольным камнем?
Решиться невозможно... Просто жду,
Покуда страх первей меня не канет...

Шатает. И подняться в полный рост
С одной попытки оказалось трудно.
Как если бы закончился наркоз:
Ничто ещё не явно, всё подспудно.

Бреду по лабиринту наугад.
Фонарь мой поразила глаукома.
Мне кажется, что форменный распад
Приобретает вид жилого дома.


21. Лабиринт: Анжела. Абстрактный папочка

По виду, в детской – душный полумрак,
Знакомый голос, что взывает к маме.
– Всё хорошо? – Я подошёл на шаг –
Но тут же существо в железной раме

Свирепо навалилось всем углом,
Жуя обрывки слов в рычанье рвотном.
От тяжести в стене возник пролом –
Лишь падая, я смог вздохнуть свободно.

При тусклом свете виден весь каркас
Кровати той, в которую ублюдок
Нещадно врос, и гнилостный матрас
Переварил его в себе, как блюдо –

Отложенной расплатой за табу,
Поруганное сверху этой шконки.
Теперь он ходит в собственном гробу,
Протягивая сальные ручонки.

Таская на себе срамной капкан,
Изранен и уже к кончине близок –
Из сил последних лезет на таран,
Но старенький компактный телевизор

Обрушил тварь – не хваткой рук моих.
Вся ненависть её – в одном ударе!
И этот хаос временно затих –
Антрактом в нескончаемом кошмаре.



22. Лабиринт: Анжела. После

– Давай отсюда поскорей уйдём.
– Даже не думай! Тоже мне, спаситель...
Не притворяйся...
– Ты вообще о чём?
– Вы все лишь одного всегда хотите!

– Я здесь затем, чтоб отыскать жену.
Ты видела её тогда на фото.
– Признай, ты хочешь искупить вину
И только потому, что сделал что-то.

Наверно, просто от неё устал,
Нашёл себе красивее и лучше.
– Я никогда бы...
– Никогда не стал?!
Солги себе сейчас ещё раз, ну же! –

Я промолчал, но злой её упрёк
Прошил меня как остриё стилета.
Нет, никогда бы... ни за что... не смог...
Не смог и не посмел бы сделать это.



23. Лабиринт: Камера № 208. За решёткой

– Ты думал, я погибла? Что за бред! –
Игривая туманность в каждом слове. –
Зачем кому-то причинять мне вред?
– Мария... но ведь было столько крови!

– Ты так рассеян... Помнишь, как в тот раз
Сказал, что всё забрал, ну а на деле
Забыл воспоминания о нас? –
Я о кассете нашей в том отеле.

Она, вполне возможно, ещё там.
– Скажи, откуда ты об этом знаешь?
Ответь уже мне просто, хватит тайн!
– Ответь себе. Ты разве не желаешь

Быть рядом, прикоснуться и обнять,
Когда тепло заместо разговоров?
Решишься – приходи, я буду ждать.
– Я... обещаю... я вернусь... я скоро.



24. Лабиринт: Камера № 208. Опоздание

Кто в этой клетке – я или она?
И кто из нас за той решёткой заперт?
Как тусклый проблеск, истина видна.
Предчувствую: всё объяснит та запись.

Но, столького не сделав, упустив,
В желании хоть что-нибудь исправить,
В обход иду. По зыбкому пути
Я снова не могу её оставить.

Меня встречает неотступный враг.
Клоака рвов, панические лазы...
Я пересобираю тессеракт
Безумия, где смысл разбит на пазлы.

Дошёл. Берусь за ручку, дверь открыл.
– Мария!..
Только тело бездыханно.
Палач затем меня и не убил,
Терзать чтоб падший дух мой непрестанно.



25. Лабиринт: Эдди. Морозильник

Продравшись сквозь удушливый некроз,
Дошёл я до какой-то скотобойни.
Похоже, Эдди здесь пошёл вразнос:
В который раз с ним в комнате покойник.

Под ледяными потрохами труб,
Где скалятся фреона сталактиты,
Вопит и выпускает пули в труп,
Срывая злость за прошлые обиды.

Решил, видать, расправиться со мной...
– Что, сразу сдрейфил при угрозе смерти?!
Я сжал кулак и выбросил прямой,
Вмиг осадив его:
– Ты спятил, Эдди!

– Серьёзно, Джеймс? А то бы ты не знал,
Насколько мы похожи, между прочим.
Ведь город так же и тебя призвал.
Иди за мной, давай со всем покончим!



26. Лабиринт: Выход

Когда и за какие рубежи
Я, сам того не сознавая, вышел?
И если безвозвратно отнял жизнь...
Возможно ли скатиться ещё ниже?

Кругом сплошной провал, куда ни глянь.
У дна есть дно, и я копаю глубже.
Хоть делать это тут же перестань –
В бездействии невыносимо хуже.

Вдали отель – последнее звено?
Свершённое не предвещает блага.
И озеро, что Стикс, черным-черно,
Как будто опрометчивого шага

Того и ждёт, от голода урча.
Где разом небо звёздами ослепло –
Как каторжник иду, свой груз влача,
Все принципы дымятся горсткой пепла.



Часть III



27. Отель Лейквью: Лора. Примирение

Высокий свод из высохших цветов,
За ним – фасад в викторианском стиле.
Мне помнится фантомным время то,
Когда мы с Мэри счастливы здесь были.

До номера теперь. Просторный зал.
В стенах его – подчёркнутая строгость.
Рояль фальшивой нотой прозвучал.
– Что, испугался?
– Разве что немного.

Надеюсь, ты меня тут не запрёшь?
– Я думаю, с тебя больницы хватит.
– Ну, это радует... А... ты кого-то ждёшь?
– Я Мэри жду. Она ведь здесь? И, кстати...

Она мне написала. Вот, смотри:
Письмо, лежало в шкафчике у Рэйчел –
У нашей, в той больнице, медсестры...
Ты видел Мэри? Как же жду я встречи!



28. Письмо Лоре от Мэри

Подружка моя милая, прости,
Что я с тобой тогда не попрощалась.
И пусть у нас разлука впереди –
В душе моей ты навсегда осталась

Отзывчивой и самой дорогой...
Когда прочтёшь, увидишь в каждой строчке.
Так больно, что не стали мы семьёй...
Люблю тебя я, как родную дочку.

Путь измотал. Я далеко сейчас...
Тут тихо, чувство времени теряешь.
Ах, да, и не сердись: дай Джеймсу шанс –
Ты толком ведь ещё его не знаешь.

Считаешь, что со мной он резок был,
Всегда в делах, почти не появлялся...
И что меня особо не любил –
Поверь: он не такой, каким казался.

Тебе сегодня восемь, и пошёл
Девятый... Знай, без капельки сомненья:
Ты сильная, всё будет хорошо,
Целую, обнимаю. С днём рожденья.



29. Второе письмо. Диссонанс

– Скажи мне, Лора, сколько тебе лет?
– Ты разве не читал? Пошёл девятый.

Но Мэри ведь уже три года нет...
Как могут расходиться эти даты?

– Я видела все фото у неё,
Поэтому мне многое известно –
Где время проводили вы вдвоём.
Найти нетрудно было это место.

И, знаешь, не хотела отдавать,
Но есть ещё письмо тебе, другое...

Беру конверт и не могу дышать –
Не верится, что я его открою.

– Тут пусто...
– Что?!
– Внутри нет ничего.
– Не может быть! Неужто потерялось?
Но я найду, я принесу его!

Вприпрыжку лёгким ветерком умчалась.



30. Номер триста двенадцать. Кассета

Зернистый фон, пошёл видеоряд
Наплывами... Сдавило грудь невольно.
«Ты что снимаешь? Честно говоря,
Печально уезжать. Тут так спокойно...

Вот если бы вернуться нам сюда...
Что скажешь? Не видала места краше».
Но, предвещая чёрные года,
С экрана вдруг донёсся первый кашель.

И память, точно выстрелом в висок,
Явила кадры моего участья
В том страшном действе, что принять не смог –
Царапины заныли на запястьях.

Блок отрицанья рухнул. И зловещ
Момент, когда иллюзия пропала.
Я слился с креслом, обратившись в вещь,
Я растворился в нём – меня не стало.



31. Сказать вслух

Стук башмачков разбил глухую тишь,
И в комнате распевно зазвенело.
– Ты тут, а Мэри где? Чего молчишь?

Как смертник я застыл перед расстрелом.

– Её не будет... Мэри умерла...
– Ты всё придумал, снова врёшь, я вижу!
– Я это сделал...
– Мэри так ждала
Тебя... За что?! Убийца! Не-на-ви-жу!

Верни её!

Тоска сиротских слов...
И сам палач бы тяжелей не ранил.
Холодный град девчачьих кулачков
По мне изо всех сил затарабанил.

Открыл глаза – весь интерьер истлел.
Обшарпанная сырость в массе склизкой...
Сквозь волны шума голос долетел
Из радио: «Прошу... Джеймс... Ты так близко...»



32. Анжела. Уход

Густая тьма клубится в вышине.
Вдоль лестницы всё пламенем объято.
По сторонам, гравюрами в стене,
Висят тела её отца и брата.

– Мне кажется, я наконец-то смог
Понять, о чём ты мне сказать хотела.
– Спасибо, Джеймс, что в прошлый раз помог,
Но лучше бы ты этого не делал.

Я вспомнила, как говорила мать:
О том, что по заслугам мне досталось...
– Тебе не нужно так себя терзать.
– Прибереги пустую эту жалость.

Считаешь, исцелишь меня, спасёшь?
Заботой окружишь или полюбишь?
Куда уж там. Прошу, верни мой нож.
– Нет, не могу.
– Себя им и осудишь.

– Здесь жарко, словно в адовой печи.
– Ты это видишь? Я всегда так вижу...

И силуэтом тающей свечи
Она ушла в пылающую нишу.



33. Два палача

Просторный холл в растлении зачах,
Став саркофагом душной аритмии.
В зловещей полутьме два палача
Стоят у крепко связанной Марии.

Меня неумолимо стерегут...
– Не троньте нас, вам крови было вдоволь!
Но тут же состоялся третий суд
Под мой истошный, безысходный вопль.

Истерзанный проекцией вины:
– Я знаю, кто вы, почему вас двое.
Мне ясно всё, вы больше не нужны.
Оставьте же теперь меня в покое.

И, вбив с размаху копья под углом,
Исполнив наказанье в полной мере,
Они вторым торчащим остриём
Прошили свой пирамидальный череп.



34. Коридор памяти

Во мраке – бесконечный коридор,
Свод арок растянулся вереницей.
Живое эхо выдаёт повтор
Тяжёлой безнадёжности в больнице:

«Зачем ты притащил эти цветы?!
Как будто всё как прежде между нами...
Я стала отвратительна, а ты
С никчёмными явился лепестками!

Кому нужна такая я теперь?
Ты что, оглох?! Дай умереть спокойно...
Прошу, вернись, я не со зла, поверь,
Мне без тебя невыносимо больно.

Скажи, что всё наладится у нас,
Что мой недуг ночным кошмаром сгинет.
Не оставляй одну меня сейчас...
Так страшно... Умоляю... Помоги мне!..»



35. Облик. Принятие

Белёсый свет из каждого окна
Сочится сквозь дождливое ненастье.
Поодаль Мэри... Правда ли она
Стоит и ждёт меня в любимом платье?

Тепло объятий...
– Как же я скучал!
– Я тоже...

Пеленой вода струится.
Но разум, что уже всё осознал,
Мне подсказал: пора остановиться.

– В чём дело, милый?

Капли всё скользят,
Остатки заблуждения смывая.
– Прости, Мария, дальше так нельзя.
Обманываться больно, правду зная.

Нет смысла притворяться...
– Прекрати!
Скажи, чего ты от меня желаешь?
Я рядом. Всё, что было – позади...
Я стану той, о ком ты так мечтаешь.

– Довольно слов, я больше не ищу
Приют иллюзий, сотворённых мною.
– Я не позволю! Я не отпущу!
Я не могу!

И свет сменился тьмою.



36. Мария. Под крышей отеля

Фантомный идеал в гримасе мук
Собрал весь ржавый лом в каркас страданий –
Парящий и карающий конструкт
В оправе безнадёжных ожиданий.

Из спаянных креплений и замков
Торчат, как лапы, выдвижные прутья,
И чёрным роем мёртвых мотыльков
Летят всё в клочья режущие струпья.

Но осознанье словно шквал свинца,
Прозрение не ведает урона.
Летальный лимб в преддверии конца –
Последний морок скоро рухнет с трона.

Агония в пустеющих глазах...
Опоры гнутся, и корёжит стойки.
Всё кончено – хрипящий стон зачах
Внутри подобья монструозной койки.



37. В комнате: Прощение. Прощание

Я грех свой искупил бы сотни раз,
И сам себя бы бросил в бездну ада
За этот миг – мне свыше вверен шанс...
– Прошу тебя, прости меня.
– Не надо.

Ты знал о том, как нужен мне покой –
Стерпеть такую боль никто не в силах.
– Я для себя так поступил с тобой,
Хотел, чтоб ты об этом попросила.

Вся ненависть моя за те года
Засела в сердце остриём кинжальным.
– Но если так, то почему тогда
Ты выглядишь теперь таким печальным?

– Родная, я о многом не сказал...
– Всё хорошо. Возьми, прочтёшь попозже.
Здесь то письмо, здесь то, что ты искал.

Застыла тишина на смертном ложе.



38. Возвращение

Мне ясно виден путь в моей судьбе,
Развеялась туманная завеса.
Обратно по извилистой тропе,
По хвойному ковру густого леса.

Со мною весь нехитрый инвентарь,
Который в двух карманах уложился:
Надёжный спутник, проводник-фонарь,
Приёмник, что в последний раз включился.

Просветом без помех, после всего,
Для совести столь важная минута,
Патрульный сообщал, что у него:
«Сбежавшая девчонка из приюта».

До смотровой, держа тяжёлый шаг,
Решение уже остро, как скальпель...
Стоит мой одинокий «понтиак»
Под ливневой стеной холодных капель.



39. Смотровая площадка. В машине

Я понял то, с чем не сравнима смерть –
Что тяжелей, чем просто преступленье.
Только теперь я в силах посмотреть
Вне пелены на заднее сиденье.

Дорога говорит мне уезжать,
Всё отпустить, как ты того желала.
Но истину принять и осознать –
Не значит жизнь суметь начать сначала.

Я смог твоё прощенье обрести,
Держась в кромешной тьме за проблеск света.
Настало время от всего уйти –
Пусть навсегда скрепит нас участь эта.

Ничто наши пути не разведёт,
Никто о нашем месте не узнает.
Толука, если что-нибудь берёт –
Обратно ничего не возвращает.



40. Настоящее письмо от Мэри. В воде

Тебя всё нет, а я всё жду и жду,
Не уживусь с тоскою неуёмной.
Укутанная в боль и пустоту,
Я чувствую себя такой никчёмной...

И нечем эту брешь мне заглушить,
Не представляла, как нам будет сложно.
Я не хотела портить нашу жизнь...
Теперь исправить что-то невозможно.

Врач разрешил, я скоро возвращусь
Домой. Так сильно по тебе скучала.
Но, Джеймс, мне неспокойно, я боюсь,
Что ты не хочешь, чтоб я приезжала.

Не будет гнева в голосе твоём,
Лишь взгляд невыносимее упрёка...
Я не могу винить тебя ни в чём,
Ведь столько раз была к тебе жестока.

Но, что бы ни случилось, просто знай
О том, как сильно я тебя любила.
Живи за нас двоих, пообещай...
И отпусти всё то, что тяготило.

Пора прощаться. Сколько ни пиши –
Всех чувств моих не выразить словами.
Спасибо за родство твоей души,
За всё тепло, что было между нами.

Господа, минуту сроку.
Сон мне выпал не к добру.
Он явился ненароком,
и никак не разберу
ни начала, ни развязки.
Снился мне казённый дом:
жёлтый, масляной окраски,
тот, где держат под замком.

Я в тот вечер, до рассвета,
правил свой неровный слог,
мучил, злился — и за это
был наказан, видит бог:
мне приснилось, будто ночью
я иду, и предо мной
открывается воочью
дом за каменной стеной.

Ждал в воротах провожатый
с фонарём и при ключе.
Он повёл меня в палаты
по ступеням в полутьме.
Коридор. По обе руки —
двери, двери, номера.
И за ними те же звуки:
скрип, и скрип, и скрип пера.

Отпер дверь. И вот за нею —
стол, бумаги и старик.
Он не глянул: он важнее
всех вошедших. Он привык.
Перед ним прошений груда:
о награде, о земле.
И молился он, покуда
не признался сам себе:

«Я, как дьявол, ненавижу
Бога, ближних и царя;
зло им сделать — сплю и вижу
в честь Христова алтаря!
Я за деньги — христианин.
Я за орден — мартинист,
я за землю — мусульманин,
за аренду — атеист!

Я за голоса — схизматик,
я за грант — архиерей,
я за мантию — фанатик,
за молчанье — фарисей!»
Не стерпел я — вышел скоро,
не дослушавши его.
Провожатый, без укора,
мне сказал: «Да ничего.

Он тут дольше всех на свете.
Всякий век его сажал,
а иной, в другом столетье,
выпускал и награждал».
Мы прошли шагов двенадцать.
Дверца. Скрежет. И засов.
«Милый прах», — шепнул. Признаться,
я не понял этих слов.

Вижу: тут сидит с уловом
человек, что речь блюдёт.
Насмерть бьётся с пришлым словом,
и чужому — от ворот.
«Не галоши — мокроступы,
не бильярд, а шаротык!»
Мы смеялись: он-де глупый.
Он дождался. Он велик.

Дальше — гость, и не в халате:
не больной, при пиджаке.
Он подсажен к ним. И кстати:
каждый шёпот — на крючке.
Кто, о чём и с кем — в тетради.
Всё исписано кругом.
Он и нынче, Христа ради,
пишет. Сам себе, тайком.

Рядом — тот, кого когда-то,
не спросясь и не со зла,
в эту самую палату
чья-то шутка занесла.
А потом, не понарошку,
тридцать лет. И ни строки.
Три и тридцать лет — в окошко.
А шутник писал стихи.

Этажом повыше — то же.
Век другой. И свет иной.
Краска разве что моложе.
За дверями скрип сухой:
те же самые вопросы,
тот же спор, и тот же страх,
те же самые доносы,
только в новых падежах.

Так один пришёл под праздник,
синеглазый, сам не свой,
не блажной, скорей проказник,
и просил себе покой.
Через месяц за ворота,
а потом — чужой ночлег,
и последняя забота:
восемь строк. И выпал снег.

Тут в тридцатых жили туго:
в одиночке на двоих.
И писали друг на друга
по ночам. Забрали их
той же осенью. Хранится
дело их до наших дней.
Два доноса, две страницы,
и не сыщешь тех людей.

А потом их стало мало.
Увозили за Урал:
не больница принимала,
а этап, лесоповал.
Там ни справки, ни халата,
ни креста им, ни могил.
А в нетопленой палате
в первый раз никто не жил.

Был другой, что для детишек
сочинял смешной пустяк.
Здесь он тоже, но потише,
продолжал, и натощак.
Записали: невменяем.
Сорок первый над Невой.
Как он умер, мы не знаем.
Знаем: голод был зимой.

Шестьдесят четвёртый. Это
зал суда. Февраль. Мороз.
«Кто причислил вас к поэтам?»
Отвечал он всё всерьёз.
И сюда, на три недели,
заперли: не врёт ли он.
Он потом писал: на деле
хуже не было времён.

В шестьдесят восьмом, к полудню,
вышли семеро. Одна
с сыном малым. И прилюдно
подняли плакат. Война.
Через пять минут в машины
сволокли, не тратя слов.
А потом, взамен причины,
«кто согласен — тот здоров».

А в последнем коридоре
двери настежь. Тишина.
Мотылёк на пыльной шторе
(может, это неспроста?)
«Отчего пустая зала?»
— «Оттого, что нет вреда:
слово то же, да пропало
в нём былое, без следа».

И тогда сказал я прямо:
«Запишите и меня.
У меня долги. И яма
мне не даст прожить и дня».
Он ответил, глядя косо:
«Не возьмём мы никого.
Ни доноса, ни допроса.
Вы не стоите того».

Дверь закрылась. Ни засова,
ни замка, ни сургуча.
Ни шагов вослед, ни зова.
Ни врача, ни палача.
Прежде слов таких боялись.
И сажали потому.
Я не страшен ни на малость
и не нужен никому.

Падение ста́нции зачатие марсиа́нина
долгий пу́ть домой вернуться обра́тно
блеск облако́в, на закате Тита́на
сделать всё, чтобы время вста́ло.

Борьба за жи́знь, борьба за во́здух
одинокий ку́пол как оазис пусты́ни
солдат в скафа́ндре, последний вдо́х
ракета взо́рвана от рикошета пу́ли.

Плантаций со́и цепь, на Ганиме́де
зеркала́ гигантские на прице́ле
выжить про́ще, просто став пира́том
участь тяжёлая выпала шахтёрам.

Испорченных вла́стью космос вознесёт
преступный прика́з героя возвели́чит
нации принесут процветание на года́
возродятся импе́рии на долгие века́.

Магистр проснулся. В келье запах тленья,
На манускрипте — жирное пятно.
Вчера он спорил с божьим провиденьем
И доказать пытался, что вино
Превыше истин, данных во смиренье,
А нынче — череп давит, как бревно.

Дрожащею рукой он ищет кружку,
Но там лишь муть, осадок на деньке.
Вчера кричал: «Я дружен с римским мужем!
Я с кардиналом пью накоротке!»
Теперь же каждый шорох, как зверушку,
Его кидает от холода к тоске.

А за портьерой — сдавленное ржанье:
То повар с конюхом зажали рты.
«Гляди, — хрипят, — святой отец в страданье,
Всю ночь ловил незримые хвосты.
Вчера учил нас о воздержанье,
А девы, что при нём, — ужель чисты?»

Магистр встаёт, цепляясь за распятье,
И шепчет: «Боже, что я им сказал?
Не выдал ли кого на растерзанье?
Не наболтал ли лишнего вчера?
Болтал о дружбе, клялся в обещанье,
А вдруг врагу секреты разболтал?»

Но память — пепел. Только отголоски
Чужих речей, обрывки пьяных фраз.
И страх ползёт, как вор по перекрёстку,
И пот течёт из-под припухших глаз.
А в дверь уже стучат довольно жёстко:
«Вас герцог ждёт! Извольте сей же час!»


Он выйдет в зал, где челядь зубы скалит,
И рявкнет: «Прочь, холопы! Вам ли знать,
Как муж учёный истину печалит,
Как тяжело творцу похмельным встать!»
А сам дрожит, и с пальца наземь валит
Тот перстень, что за тридцать сребреников, глядь,
Вчерашний плут-трактирщик ловко сцапал,
Вручив за часть камня мутную бутыль.

И вновь нальют на герцогском приёме.
И вновь магистр забудет про обет.
А повар скажет: «Вот кому в законе
Вершить судьбу — да он и сам раздет
Перед бутылью в собственном уроне.
Нам врать нельзя, а он вчера наврёт
И нынче вновь, в похмельном перезвоне,
С трибуны поучать нас поползёт».

Пролог:
Байкал и солнце – день чудесный!
Нельзя тут спать, мой друг прелестный,
Открой объятья души миру,
Покинь ты душную квартиру,
Скорее небу улыбнись,
От грусти ты своей очнись.
Скользя по водной глади милой,
Забудешь, как была унылой,
Забудешь кризисы людей.
Возьми же крепкого, налей
И пей скорее за Байкал -
Он тут начало всех начал!
Бурхань, как предки научили,
И напитайся от него
Вселенской мудрости, любви,
Смирением, законам мирозданья.
Исток чистейший наш Байкал -
В нем космоса слышно дыханье.

Байкал же снится сказкой вновь,
Во мне течёт вся эта кровь.
Я мифы предков все впитала,
Быть может, их и раньше знала…
Один из сказов помню я,
Им дорожит семья моя.

Сказка
Байкал – отец семьи прекрасной,
Сынами многими богат,
Жизнь прожита им не напрасно -
Дружны они -за брата брат!

Но всех дороже для него
Дочурка - дева Ангара!
И нет чудесней никого -
Красивой девушка слыла.

У Батюшки она любима,
В хрустальном замке девица жила,
От глаз людских она хранима,
Свободы лишь не ведала она.

И годы молодые подошли,
Невестою прекрасной она стала.
А женихи уж свататься пришли,
Но Ангара, увы, не выбирала, -

А выбрал мужа Байкал дочке:
Иркут, Солиден и степен.
За ним спокойно будет точно,
Ведь он надежен и почтен.

Но отдано другому сердце!
И Енисей уж любит дочь.
А молодость подточит старость -
С ним обручилась она в ночь!

Красив и статен Енисей,
И с ним бежать за семь морей
Готова дева Ангара,
Она его теперь жена!

Он Ангару забрал впотьмах,
И с ним она уже в бегах.
Когда же батюшка о том узнал,
В погоню он за ней послал!

И плакал горестно отец,
Ослушалась впервые дочь.
Надел другой красавице венец -
задета честь семьи в ту ночь.

Молил отец в горе Богам,
Но Боги молодым благоволили,
Сказал он твёрдо: Ангару я не отдам -
Не для того ее растили!

Но Боги молодых вели
тропами, что не знал их отче.
И тайны им поведали они,
Ведь юные сердца их непорочны.

И след уж дочери простыл,
И мчатся беглецы в ночи!
Байкал то дочке не простил
Вернуть нельзя – кричи или не кричи!

Свирепо камень Батюшка схватил
И бросил он его с проклятьем,
Но, к радости, девицу не убил..,
Закончилось всё это счастьем!

Эпилог:
На том же месте, где Байкал
Утёс схватил и в Деву ринул,
Шамана камень там восстал,
И меж миров свой образ вскинул!

И существуют древние поверья,
Что для суда он Божьего стоит -
И кто не сделал преступления,
Того вода реки не поглотит.

И связывает землю он
с мирами верхними и нижним,
На страже правды для народов он,
В обрядах духов служит ближним.

И верили народы слепо,
Что если сдвинуть камень вдруг,
То будет всем нам не до смеха -
Затопят воды всё вокруг.

Но мы благодарим судьбу
за благо видеть красоту Байкала.
И, видя озеро, возносим мы мольбу!
И о Байкале эта сказка прозвучала.

Хвалебной одой завершу я сказ,
Что о Байкале я в порыве сочинила.
Он первозданной красотой порадует всех нас -
В нём необъятная живая сила!

Он строил дом на зыбком берегу,
Где ветер пел о золоте и славе.
Он презирал покорного слугу
И думал, что судьбу свою он вправе

Кроить ножом. Он верил лишь в металл,
В тугой кошель, в гранитную твердыню.
Он сам себе кумиров создавал,
Сгребая мир в бездонную гордыню.

Но рухнул дом от первого толчка,
Когда судьба ударила под ребра.
Исчезло всё — до медного значка,
Душа его оглохла, стала доброй

Лишь к пустоте. В ладонях ни гроша,
А впереди — холодная пустыня.
Оледенела грешная душа,
Забывшая высокое имя.

И он пошел сквозь пепел и песок,
Сквозь города, где правит ложь во взглядах.
Он пил из луж забвения глоток
И засыпал с отчаяньем во взглядах

Пустых людей. Он проклял бытиё,
Искал конец у пропасти на кромке.
Но каждый раз спасенье не своё
Он видел в протянувшемся ребёнку

Бездомном хлебе… И сжималась грудь.
Как будто кто-то вёл незримою рукою,
Не позволяя в бездне утонуть,
Оставив свет за черною рекою.

Однажды ночью, выбившись из сил,
Под старым вязом пал на землю прахом.
«Я всё отдал, я всё сполна вкусил», —
Сказал он суховеям, полон страхом.

«За что ты бьёшь меня? Какой в том смысл?
Моя мольба теряется в пространстве».
И вдруг затих разнузданный корысть
И суета в извечном этом странствии.

Спустилась тишь. Не та, что есть покой,
А та, что полнится вселенским слухом.
Она легла прохладною рукой
На лоб ему. И обостренным духом

Услышал он: «Ты спрашивал „зачем“?
Ты мерил боль аршином личной доли.
Ты был глухим, но стал сегодня нем
Перед лицом своей земной юдоли.

Твой дом сожжен, чтоб строить Храм внутри.
Твой кошелек опустошен для дела:
Чтоб мог ты милость по утрам творить,
Дарованную свыше без предела.

Богатство было цепью на ногах,
Гордыня — камнем, тянущим ко дну.
Я рассыпал их превращая в прах,
Чтобы вернуть тебе твою весну.

Ты истину искал в вине и лжи,
В изгибах власти, в золоте кумира.
Но Истина — она и есть сама Жизнь,
Основа сотворенного эфира.

Найти её не значит взять себе,
Запрятать в сейф, закрыть семью замками.
Она подобна утренней звезде —
Свети другим открытыми руками».

Он поднял взор. Рассвет уже алел,
Вплетаясь в ветви старого инжира.
Впервые путник плакать не хотел,
Увидев красоту простого мира.

Там муравей соломинку волок,
Там паутину штопал мастер тонкий,
И каждый малый знал живой урок,
Не нарушая заповедь потомка.

И понял он: вся мудрость бытия —
Не в фолиантах, скрытых в тьме порога,
И не в речах седого старика,
Что мнит себя наместником у Бога.

Она вокруг — в движении планет,
В узоре вен на трепетном листочке.
Для ищущего там секретов нет,
Всё Истиной прописано до точки.

С тех пор прошли неспешные года.
Он сединою убелен, как снегом.
Он больше никуда и никогда
Не рвется вдаль за мимолетным веком.

Его богатство — старенький Коран,
Его дворец — заброшенная пристань.
Но если гость приходит караван,
Встречает их улыбкой он лучистой.

Он каждому находит верный путь,
Снимая словом камень с плеч усталых.
Он постиг ту заветную суть,
Что прячется в божественных началах:

Мы здесь — не для того, чтобы копить,
Владеть землей, командовать ветрами.
А чтоб дышать. Дышать, благодарить
И отражаться чистыми сердцами.

Истина оказалась так проста,
Что он смеялся над слепым собою:
Она была меж строчками листа,
Меж тишиной и первою грозою.

Она жила в дыхании цветка,
В слезе ребенка, в материнской ласке.
И вера в Бога стала так легка,
Сорвав с души железистые маски.

Осталась фраза на мысленном повторе-
о том как поздно уже «навсегда» пропеть повтором.
Ведь уже не дети с любовью,
а по одиночке с взрослым миром,
без слов на снегу «моя» и точка.
Гордость перебивает резкость ночи-
как же желание настрочить пленит
года четыре - три.
И стирается резко сообщение
« я твоею женою до сих пор мечтаю быть»
И как же поздно нам уже быть вместе.
Я не свободная оторва,
а взрослая и глубокая.
А ты не гордый и скромный,
а спокойный взрослый.

Осень сново сносит солнце вдаль,
а мне не до погоды сейчас прям -
дел полно в квартирке пустой,
запах цветов пустует давно
и работы полный дом.
Но вот слышится звонок дверной в 15:00
и видеться мираж в глазах перед мной
лет 16 думала ,
что не свидимся с тобой–
лишь мысленно во снах бывшим другом бредила тобой.

Пауза хаосом протяжно бредит
и не дает совсем мне воздуха глоток.
На мне белобрысая коса
и кружевной халат
и шок в глазах бегущий в никуда
и вот цвета морского льда глаза.

-Злишься до сих пор?
-В мои лет 30 великий повод злится
на свои же слёзы и ошибки лет в 14
-с Лисьими глазами и улыбкой позже пробуй пошутить,
хотел спустя года лишь вновь сказать «прости»
и как друга детства ты прими,
может осень снова снесет солнце вдаль
и не сожжет новый наш роман в фальшь?

Вдали — забытые руины,
Разрушен ныне храм святой.
Стоит в тени большой долины,
У деревушки под горой.

Он возведён был мудрецами,
Которых свет не понимал,
И над оставленным творцами
Люд часто думал да гадал.

Останки дивного строенья,
Сакрального, что небеса, —
Лежали долго без стремленья
Чьего-то дать им жизнь. Роса

Веков на те останки
Упала, дав им малый блеск.
И, став подобием приманки,
Хождений к ним свершился всплеск.

Людей ходили туда сонмы,
Дары руинам приносив,
Священной силою влекомы,
Слегка храм внешне оживив.

И вот, егда-то, в день безмразный
Скиталец бедный к ним пришёл.
Камней увидев ворох грязный,
Подумал: «Эх, ночлег нашёл!»

Нощь он провёл в забытом храме,
И вот, заметил в час утра,
Что пленен этими стенами
Он! Так, уж целы вечера

Он проводил в священном месте:
Костры жёг, в час захода солнца
С охоты возвращался. Пьётся
Вода, еда — жуётся, дух полон чести.

Но замечать он чаще начал,
Что боле с каждым днём пленит
Его сей храм. Уж инда падал
На колени, молился, зная, что храм зрит

Всё. Силою ума и сердца
Он начал обновлять его.
Стена явилась взору, дверцы, —
Вседушно рад был оттого.

Решил там жизнь прожить. Обаче,
Кажинной нощью, у руин,
Ходил уж кто-то. Не один!
Бывало, кто-то шепчет, плачет,

По веткам скачет и скрипит,
Пока скиталец бывший спит.
Тут токмо не поймёт повеса:
Пришли уж бесы за ним с леса.

Скребли когтями по двум стенам,
Царапали входную дверь.
И, пред рассветом откровенным,
Все возвращались в мрачну дебрь.

Но храм всё боле обновлялся.
Стена являлась за стеной,
И чудотворец удивлялся,
Как можно строить храм душой...

Явилось первое оконце,
И купол появляться стал...
Пол светом заливало солнце...
Храм ожил. Будто бы дышал!

Одною нощью дивотворец
Проснулся, вопли услыхав.
Тут вздрогнул... за окном уродец
Стоял... лез из чела удав...

Ломиться черти шибче взялись,
Но прытко уж летел рассвет.
Лучи светила враз поднялись,
Пропала тьма, за ней — зло вслед.

Страстями дикими пылали,
Ломились в храм, терзал их глад.
Кошмаром, злобою дышали,
И в лету канул каждый гад.

Прошёл сонм дней. Ожил совершенно
Храм, расцвёл святой цветок.
С поры той он стоит нетленно,
Красив, чудесен и высок.

В нём окиян душ поселился,
Поелику безбрежен храм.
А дивотворец, по словам,
С самою вечностию слился.

И хоть и трещины есмь в храме,
Стоять он будет сонм веков.
Сменяться будут нощи днями,
Ему ж не придёт край годов.

Лето 2025 — 19 июля 2026.

Карима была королевой базара,
Ценила дирхемы сильней матерей.
Ее уважала любая хазара,
Боялись мужчины закрытых дверей.
Но карточный долг ее младшего брата
Лег тяжестью каменной ей на порог.
Карима взяла всю вину виновато,
Хотя прокурор был излишне жесток.
Конфисковали ларьки и квартиру,
Оставив постыдное звание — вор.
Она прокляла эту бренную лиру,
Надев арестантский немой приговор.
В тюрьме она стала звериной и жесткой,
Делили заточки, делили еду.
Закрылась душа бронированной плеткой,
Ведя за собой роковую беду.
Освободилась. Ни дома, ни друга.
Ни старых подруг, ни богатых клиентов.
Лишь стыд бесконечного адского круга
И шрамы от сотен чужих инструментов.
Она попыталась вернуться на рынок,
Но сторож прогнал ее взмахом дубины.
Мир выгорел в черный бессмысленный снимок,
Где правят холодные только руины.
Карима пошла на вокзал, чтоб уехать,
Куда-нибудь в глушь, где никто не найдет.
Купила билет на последнюю веху —
Последний в своей бесполезности год.
В вагоне плацкартном, пропахшем котами,
Напротив сидел очень бледный старик.
Он долго смотрел воспаленными днями
В лицо ей. Карима свой прятала лик,
Но взгляд отводить перед ним не посмела.
Старик улыбнулся беззубым лицом:
«Ты носишь в себе незаконченность дела.
Ты смотришься в прошлом своим мертвецом».
Достал он лепешку, бутылку кефира:
«Аллах посылает лишь тем, кто готов
Принять безвозмездную мудрость кумира,
Сложив груз своих неразрывных оков».
Карима заплакала. Горько, навзрыдо.
Впервые с момента решетки стальной.
Вся гордость торговки, вся прошлая свита
Рассыпались пылью, осенней листвой.
Она рассказала про брата, про кражу,
Про то, как сгорает внутри фитилек.
Старик положил ей ладонями сажу
На голову тихо: «Творец твой далек,
Но Он тебя держит сейчас на ладони.
Тот грех, что чужой, отпускает легко.
Пока твоя память в душевном полоне,
Подняться со дна бесконечно мертво».
Старик вышел в поле, исчез за туманом.
Карима осталась смотреть в темноту.
И вдруг поняла по кровавым обманам,
Что годы жила совсем не в ту красоту.
Она продала свое тонкое тело
Последнюю брошку — подарок отца.
И деньги отправила брату умело,
Чтоб выкупить душу младого юнца.
Сама же осталась на улице голой,
С одним лишь Кораном в потертом чехле.
Стала сестрой в богадельне тяжелой,
Ходить начала по остывшей золе
Чужих похорон, омывая усопших,
Читая над ними спасительный стих.
Нет женщины чище средь сумерек прошлых,
Чем та, что сгорела во благо других.
Карима нашла свое высшее право —
Служить милосердию в хрупкой тиши.
Ведь тот, кто вкусил унижения славу,
Способен спасти уголочек души.

Тимур был механик, властитель моторов,
Чинил иномарки в элитном авто.
Но мир богачей не прощает укоров,
Когда ты им должен за чье-то пальто.
Сгорел его бокс — поджог конкурентов,
Страховка молчала, судья был слепой.
Тимур из достойных попал в диссидентов,
Одетый в отчаянье грязной толпой.
Он спал на трубах городского коллектора,
Где крысы водили ночной хоровод.
Внутри него рос ядовитого сектора
Безумия зреющий, тягостный плод.
Он начал терять свои пальцы стальные —
Отморозил три фаланги левой руки.
И люди казались ему неживые,
Как будто гнилые во льду маяки.
Однажды в колодце теплотрассы старой,
Где пар застилает небесную высь,
Увидел он свет над заросшим амбаром —
Старинную крышу, смотрящую ввысь.
То был домик смотрителя при мечети,
Заброшенной городом лет сорок пять.
Тимур покарабкался к призрачной клети,
Чтоб просто в углу ледяном отоспать.
Вошел. Половицы скрипели протяжно.
На стенах узоры мороз намолол.
Тимур сел у печки, уставший и влажный,
Почувствовав странный, целующий пол
Покой, о котором забыл на вокзалах.
Здесь пахло не гарью сожженных колес,
А медом, которым намазаны шпалы
Священных дорог сквозь метель и мороз.
Из тени шагнул седовласый хранитель:
«Я думал, сюда не ступает нога
Живых после стольких суровых событий».
Тимур прохрипел: «Моя жизнь — лишь карга,
Что тянет на дно…»
Хранитель ответил: «Аллах не считает поломанных рук.
Он видит мотор, что внутри тебя светит,
Сквозь грязь твоих вен и сквозь замкнутый круг».
Он дал Тимуру сухую фуфайку,
Заваривал чай из степного листа.
Тимур свою черную, злую нагайку
Души отпустил, начиная с листа.
Он жил при мечети полгода без срока.
Сначала колол смерзшийся уголь в сарай,
Потом починил старый свод водостока,
Вернув тишине ее правильный край.
А после, отмыв свои руки от сажи,
Зашел в минарет, где сломался макет
Огромного механизма. И даже
Своими культями, которых уж нет,
Сумел запустить заржавевший подшипник.
Мехи задышали, качая лады.
И голос муэдзина, как чистый учебник,
Заполнил пустые до неба следы.
Сегодня Тимур — главный мастер ислама
В том городе грешных бетонных оков.
Он чинит часы на вершинах имама,
Спасая десятки святых голосов.
Он учит детей из трущоб окраины
Не красть, а лечить механизмы машин.
И каждый кусок его выжженной рани
Теперь золотыми лучами прошит.
Ведь вера — не блеск золотых минаретов,
Она — это масло для ржавых частей.
Для тех, кто упал вне земных парапетов,
Всевышний всегда открывает дверей.

Саид был юристом, защитником права,
Громил оппонентов в судебных боях.
Но скользкая слава — дурная отрава,
Она рассыпается медленно в прах.
Саид взял защиту убийцы за взятку,
Подделал улики, свидетелей съел.
Он выстроил жизнь, как играя в прятки,
Но внутренний компас давно проглядел
Свою путевую звезду и дорогу.
Однажды свидетель, оставшийся жив,
Нашел Саида прямо у баров порогу
И лезвием в печень удар совершил.
Хирурги спасли. Но карьера разбита,
Лицензия стерта, подмочена честь.
Семья отреклась от гнилого корыта,
В котором лежала запятнанная лесть.
Саид поселился в приюте для психов,
Хотя совершенно остался здоров.
Среди молчаливых, потерянных, тихих
Искал избавленье от собственных снов.
Там каждый второй говорил с небесами,
Там стены дышали вселенской тоской.
Саид наблюдал со своими часами,
Как борется разум с самим же собой.
В палате напротив жила Зульфия —
Девчонка шестнадцати лет от рожденья.
Ее погубила родная семья,
Отдав за долги в руки злого мученья.
Она потеряла дар речи от шока,
Замкнулась в себе, превратилась в гранит.
Ее сторонились врачи однобоко,
Считая, что память ребенка молчит.
Саид, потерявший язык красноречья,
Садился пред ней и смотрел ей в глаза.
В них видел свое роковое увечье,
Свою адвокатскую злую грозу.
Он гладил ее узловатые пальцы,
Делил с нею хлеб и глотал аспирин.
И вдруг, сквозь свои ледяные скитальцы,
Услышал, как тихо сказал муэдзин
Внутри его сердца. Беззвучно, но внятно.
Он встал на колени у детской кровати.
Шептал: «О Аллах, забери безвозвратно
Мой грех. Я виновен в чужой утрате.
Пусть лучше вся боль перейдет на меня».
И в эту секунду девчонка вздохнула.
Коснулась рукой его старой щеки.
Впервые за годы она шевельнула
Губами. И первые звуки-реки
Прорвали плотину немого кошмара:
«Ты плачешь… Ты тоже боишься огня?»
Саид зарыдал. В этом зареве дара
Он понял величие Судного дня.
Он больше не нужен в судах и бумагах.
Его настоящее место — вот здесь.
Где души сгорают в невидимых тягах,
Нуждаясь в простом человеческом днесь.
Саид получил послушанье в больнице.
Он кормит с ложки тех, кто брошен судьбой.
И учит безмолвную певчую птицу
Смирению, вере, любви и покою.
Он знает теперь: самый громкий закон —
Не тот, что написан на свитках бумажных.
А тот, что звучит, как спасительный звон,
В сердцах самых сломленных и самых отважных.
Творец забирает земную корону,
Чтоб дать человеку венец неземной,
Ведущий из тьмы по святому закону
К дороге, ведущей обратно домой.

Джамаль был прорабом на стройке столицы,
Сводил небоскребы к единой черте.
Но жадность хозяев, чьи сытые лица
Не знают о боли в земной суете,
Оставила бригаду без медных копеек.
Зарплату закрыли за выдуманный брак.
Джамаль, не стерпев лжи пустых лицедеев,
Ударил начальника сжав кулак.
Суд дал ему год. А пока он сидел там,
Жена увезла двух мальчишек в родной
Аул, где чужие теперь его детям,
Где пахнет полынью и горькой травой.
Вернулся Джамаль — ни семьи, ни прописки,
Ни денег в карманах потертых штанов.
Он стал человеком невидимой риски,
Одним из подземных глухих крикунов.
Он жил у теплотрасс, собирал стеклотару,
Бродил по вокзалам с потухшим лицом.
Внутри него зрела слепая опала
Над каждым богатым сытым жильцом.
Ненависть стала единственным хлебом,
Обида — единственной теплой водой.
Он падал все глубже под сумрачным небом,
Став собственной самой тяжелой бедой.
Однажды в подземном сыром переходе,
Где эхо металось от стен до колонн,
Застыл он при ясной, нелетной погоде —
Старик совершал свой дневной намаз-сон.
Старик расстелил просто грязный картонку,
На ней положил свой потертый тюбетей.
И ветер гулял по дырявой дубленке,
Но старец шептал всё светлей и светлей:
«Аллаху Акбар…»
Джамаль отвернулся. Хотел бросить камень,
Сказать старику свою грубую речь.
Но горло сдавило сухими руками,
Упало нутро обожженное с плеч.
Ведь голос старика звучал так спокойно,
Так властно над пылью бетонных систем,
Что ярость Джамаля ушла недостойно,
Рассыпавшись пеплом средь рыночных схем.
Он вспомнил отца, что учил его в детстве:
«Молитва — не просьба спасти кошелек.
Она — это способ оставить в наследство
Свой дух, когда мир твой пошел на утек».
Джамаль опустился на грязные плиты.
Впервые за долгие страшные дни
Все двери для совести были открыты,
Погасли внутри ненависти огни.
Он начал работать. Носить щебень, гравий,
Чинить водостоки, латать города.
Работал бесплатно, без грамот и справок,
Не требуя платы уже никогда.
Он строит теперь небольшие мечети
В забытых аулах, где высох арык.
И нет человека добрее на свете,
Чем этот заросший щетиной старик.
Он моет бродяг, накрывает их пледом,
Кормит из своих задрожавших ладоней.
Джамаль стал спасительным чьим-то обедом,
Склонившись покорно в сердечной погоне
За светом прощения. Пыль под ногтями
Теперь для него — как священный узор.
Он встретился заново с сыновьями,
Когда перестал направлять им укор.

Мансур торговал запрещенной отравой,
Варил первитин в гаражах городских.
Считал свою жизнь абсолютной державой,
Где правит нажива средь судеб слепых.
Но крыса-предатель сдала его банду,
Спецназ выбил двери прикладом в ночи.
Мансур получил путевку в ту грань, за
Которой сгорают любые лучи.
Семь лет в лагерях среди ржавой колючки,
Где солнце похоже на желтый лоскут.
Там зэки ломали друг друга до ручки,
А верящих в лучшее попросту бьют.
Мансур научился там жить по законам
Оскаленных стай, позабыв алфавит.
Казалось, душа навсегда стала фоном
Для тех, кто давно уже в землю зарыт.
Освободили досрочно за возраст.
Вернулся в поселок — ни дома, ни родни.
Испорченный властью и дьяволом голос,
И в паспорте штамп, что сожжены все огни.
Ему подавали работу украдкой,
Как будто боялись испачкать рукав.
Он спал под забором, пропитанный падкой
Тоской бесконечных тюремных канав.
Зима наступала голодной волчицей,
Сжимая район ледяною рукой.
Мансур понимал: этой ночью проститься
Придется со всей бесполезной тоской.
Он шел через кладбище старых вагонов,
Где ветер играл на разбитом стекле.
Увидел старуху средь мертвых бутонов,
Читавшую книгу при лунном угле.
Мансур подошел, чтоб забрать теплый платок,
Но замер, услышав размеренный слог.
Старуха читала Коран. Тот поток
Был голосом чистым, которым сам Бог
Сдувает с сердец вековую коросту.
Мансур сел на снег, прислонившись к стене.
Впервые ему захотелось так просто
Отдать свое тело послушной весне.
Старуха закрыла тяжелую книгу,
Взглянула в глаза, где метался зверек.
Сказала: «Я вижу последнюю фигу,
Которую ты показал на восток.
Но милость Творца не имеет границы.
Возьми». Протянула блокнот и перо.
«Пусть лучше чернила пускают зарницы,
Чем кровь проливать, умножая добро».
Мансур взял подарок озябшей рукою.
Присел на ступеньку холодного дня.
И первая строчка легла за строкою,
Всю грязь своей жизни в слова преведя.
Он начал писать. О бараках, о боли,
О сломанных судьбах, о страхе тюрьмы.
Но каждое слово рождалось в неволе
Свободы, которой так жаждали мы.
Стихи Мансура сегодня читают
В больших городах. Он известен и свят.
Те люди, что раньше его избегают,
За автографом в очередь молча стоят.
Но он поселился в вагончике этом,
Средь кладбища старых ненужных машин.
И делится с каждым потерянным светом,
Поскольку узнал: Аллах — исцелим.
Тот грех, что лежит неподъемною грудой,
Смывается искренним криком души.
Пока человек остается под спудом,
Творец его держит в Своей тиши.

Фарид был рыбак, повелитель баркаса,
Хозяин каспийских соленых ветров.
Но море забрало его хлебное мясо —
Разбило о скалы в тумане улов.
Баржа затонула в холодную полночь,
Оставив Фарида с пустою сумой.
Кредиторы вышвырнули его прочь,
Забрав даже дом, где он жил как герой.
Жена не стерпела глухого бессилья,
Уехала к брату в далекий аул.
Фарид потерял свои сильные крылья
И медленно, верно под ношей уснул
На самом бетоне портовых причалов.
Он стал привидением серых углов,
Среди побирушек и горьких скандалов
Искал в алкоголе спасенье от снов.
В кармане истлевшем нашлась лишь монета —
Старая лира с полумесяцем в свет.
Она была тусклым осколком рассвета,
Которому имени в грязи больше нет.
Однажды в порту, где воняло мазутом,
Где драки кончались ударом ножа,
Фарид захлебнулся своим же приютом,
Упав у гнилого чужого барка.
Он выплюнул легкие кровью и желчью,
Глаза закатились, теряя обзор.
И в этот момент ледяная постель бы
Уже приняла его тело во двор
Бескрайнего мрака. Но старая Лейла,
Что мыла полы в грязных трюмах судов,
Его за собой потащила несмело
Под своды забытых морских куполов —
Старейшей мечети, закрытой для паствы,
Где пахло йодом и сыростью стен.
«Ты дышишь, — сказала, меняя повязки, —
Твой ангел хранитель попал нынче в плен
Из-за твоих рук, что забыли про четки.
Но море не терпит оборванных нитей».
Фарид прошептал пересохшею глоткой:
«Я проклят. Я стою из рваных событий…»
Лейла покачала седой головою:
«Аллах измеряет не тяжесть монет.
Когда ты простился навеки с собою,
Для неба закончился старый обет.
Теперь начинается новый — без страха.
Вставай. Твое место теперь не в земле».
Она принесла ему воду без шлака
И чашку горячей ухи на столе.
Фарид перестал быть бродягой туманным.
Он взял в руки тряпку, потом мастерок.
Он стал добровольцем, простым, долгожданным,
Чтоб просто исправить прогнивший порог.
Он чистил ковры, выносил сор из храма,
И соль на губах превращалась в покой.
Душа исцелялась от страшного шрама,
Наполнившись тихой небесной рекой.
Сегодня Фарид снова водит баркасы,
Но только по пятницам возит людей.
Бесплатно везет он сквозь бури и рясы
Таких же упавших на дно сыновей,
Чтоб каждый увидел: над черной водою
Всевышний всегда зажигает маяк.
И тот, кто смирился с жестокой бедою,
Способен разрушить свой собственный мрак.

Закирья считал себя вольным поэтом,
Бунтарем, гением будущих лет.
Но мир оказался жестоким при этом,
Талант не принес ему звонких монет.
Он жил по вокзалам, писал эпиграммы
За крохи еды на салфетках цветных.
Менял города, свои руша программы,
Ступая по краю обрывов крутых.
Спутался с сектой дурманящих газов,
Теряя рассудок в дешевой тоске.
Среди наркоманов, воров и пролазов
Он строил свой замок на желтом песке.
Однажды зимой, потеряв рукавицы,
Он лег на скамью, ожидая конца.
Ему уже начали чудиться птицы
И голос зовущего в небо отца.
Но чья-то рука потрясла за плечо.
Старуха в потертом зеленом хиджабе
Сказала надтреснуто, словно мечом:
«Вставай, замерзать тебе попросту рано.
Ты весишь сейчас меньше пыли земной».
Закирья открыл воспаленные веки.
Она повела его узкой тропой
В заброшенный дом на окраине некий.
Там пахло полынью, сушеным листом
И чем-то густым, как расплавленный янтарь.
Старуха велела сидеть под окном,
Пока не отступит смертельная гарь
В его обезвоженном ломком скелете.
Семь дней она гладила спину ему,
Читая Коран на таинственном свете
Свечи, разгонявшей кромешную тьму.
Когда он очнулся, то понял внезапно:
Все рифмы, которыми раньше дышал,
Были лишь криком больного азарта,
А истинный дар до сих пор опоздал.
Он взял карандаш на восьмые сутки.
Рука выводила не бунт, не скандал.
Ложились на мятую карту-малютку
Слова, о которых никто не слыхал:
О том, как прощенье спускается свыше,
О том, как прекрасен обычный рассвет,
О том, как Всевышний несчастного слышит,
Когда у того больше выбора нет.
Старуха исчезла. Оставила миску
Проса и флягу с живою водой.
Закирья пошел по пути переписку
Своих же стихов совершать с добротой.
Он стал санитаром в приюте тяжелом,
Где люди кончали с собой от невзгод.
Он грел их сердца своим собственным словом,
Даря им надежду на будущий год.
Его настоящие строки теперь
Печатают в книгах большими тиражами.
Но он открывает закрытую дверь
Лишь тем, кто лежит под чужими гаражами.
Он знает: чтоб нить пролезала легко
В игольное ушко спасительной веры,
Ты должен спуститься на самое дно,
Отвергнув гордыни слепые химеры.
Ведь только сгоревший дотла человек
Способен увидеть незримое пламя,
Которое даст бесконечный разбег
Тому, кто взывает святыми словами.

У Инсафа была мастерская резная,
Где дерево пело под быстрой рукой.
Но зависть чужая, волна ледяная,
Сгноила его бизнес грязной молвой.
Пожар уничтожил станок и запасы,
Страховка сгорела дотла вместе с ней.
Над ним потешались бездушные массы:
«Теперь ты не мастер, а жалкий лакей».
Жена забрала пятилетнюю дочку,
Уехала к морю, сменив телефон.
Инсаф поселился на лесопильном участке,
В вагончике ржавом, где вымер весь фон
Надежд и амбиций. Он пил вечерами,
Грызя черствый хлеб и считая ворон.
Он думал ночами, что заперт замками,
Которые ставит на сердце бетон.
Однажды в вагончик вошла хромоногая,
Промокшая псина с репьем в бороде.
Она положила морду у порога,
Как будто напомнив о теплой звезде
Внутри человека. Инсаф осторожно
Погладил свалявшийся ком седины.
И стало впервые за месяц возможным
Почувствовать сердцем касанье весны.
Собака смотрела пронзительно, прямо,
Как старый мудрец из священных писаний.
И душу кольнула забытая драма —
Забытое чувство былых упований.
Он вспомнил отца, что учил его вере:
«Когда твой последний закончится вдох,
Аллах не оставит тебя в этой мере,
Покуда молитву услышит сам Бог».
Инсаф оглядел свою тесную клетку,
Свой смрад, свое горе, свой липкий позор.
Достал он со дна заржавевшую сетку,
Развел перед входом вечерний костер.
Он вымылся снегом. Очистил ладони.
И встал на колени на голой земле.
Сквозь щели вагона небесные кони
Летели навстречу сгорающей мгле.
Он плакал беззвучно. Не ради возврата
Машин, магазинов и сытого дня.
Он плакал от боли утраты, когда-то
Забывшего ценность простого огня.
Собака скулила, сливаясь дыханьем
С дрожащим шептаньем: «Прости меня, Свет…»
И рухнуло разом глухое стенанье,
Оставив внутри ослепительный след.
Морозное утро вошло сквозь окошко,
Инсаф разбудил задремавшего пса.
В руках его снова лежала ладошка
Из дерева — просто для детских глаза
Игрушка-верблюд, безупречно точеный.
Впервые за год улыбнулся устало.
Тот свет, что во тьме бесконечно мощен,
Его поднял в жизнь из гнилого подвала.
Сегодня Инсаф обучает сиротство
Искусству резьбы. И твердит им одно:
«Чем глубже душа испытала уродство,
Тем ярче ей Истины зреет зерно».

Равиль торговал запрещенным дурманом.
Дорогие костюмы, часы, ресторан.
Но дьявол всегда забирает обманом:
Утром нагрянул суровый ОМОН.
Конфисковали всё. Партнеры убили
Его банковский счет. А потом развелась
Жена, отобрав даже то, что любили
Их дети. В душе наступившая мгла сеть
Пустила мгновенно. Осталась квартира,
Проданная за просроченный долг банку.
Теперь для него не нашлось бы кумира,
Спускался Равиль все ниже по рангу
До грязных ночлежек, вокзальных углов,
Где люди теряют последние лица.
Он пил технический спирт у столов,
Готов был уже навсегда удавиться
На собственном шарфе в дешевом мотеле.
Ему снился сон среди пьяного бреда:
Огромная книга лежит на постели,
Страницы которой — источник Завета.
Но буквы стекают, как воск со свечи,
Едва он пытается слово прочесть там.
Проснулся. От голода сводит ключиц,
И мир показался бессмысленным тестом.
Он вышел на улицу в серую хмарь,
Прошел старый рынок, свернул у ограды.
Там древний сидел и беззубый глухарь,
Торговец дешевой росою услады.
Но взгляд старика прожигал пелену
В глазах у Равиля. Старик улыбнулся,
Протягивая просто сухую халву:
«Я вижу, ты в яму свою окунулся.
Возьми. У Аллаха бесплатен обед».
Равиль взял кусок. Эта сладость простого
Засохшего теста свела горечь бед.
Она возвращала к рождению снова.
Старик прошептал: «Ты искал высоту
В фальшивых алмазах и призрачном троне.
А истина меряет лишь чистоту
Того, кто склонился в душевном поклоне».
Равиль стал ходить в старую махаллю.
Сначала стеснялся протянутой длани,
Но имам сказал: «Я твой дух исцелю.
Мы все состоим из пробелов и граней.
Всевышний дает нам падения те,
Чтоб мы научились ценить состраданье».
Равиль подметает дворы в тесноте
Мечети. И первое очарованье
Коснулось его обнищавшей души.
Он таскал кирпичи для стройки медресе,
Чинил прохудившиеся этажи,
Не требуя платы и собственной прессы.
Прошло пять мучительных, долгих годов.
Теперь у Равиля есть дом и работа.
Он учит мальчишек основы основ,
Дарует им мудрость, опеку, заботу.
Он смотрит на тех, кто остался на дне,
Кто ищет спасение в дозе смертельной.
И шепчет при полной ночной тишине:
«Я тоже лежал в этой грязи нательной.
Но Тот, Кто воздвиг из песка небеса,
Меня поднял словом одним, безвозмездным.
Творящему искренне — верят глаза,
А путь ко спасению — никогда не бывает поздним».