Поэмы

Суббота.День третий.
Встреча с Москвой
Часть 7.

Встретиться с Москвой
пришла идея.
Это была
великолепная затея.
Автобусная экскурсия
помогла её осмотреть.
Пешком, ногами
вряд ли мог я успеть.

Москва- великая,
красивая столица!
Она достопримечательностей,
эмоций- криница.
Великолепие строений,
исторических мест не счесть.
Успеть бы в мыслях
все события прочесть.

Москва идёт в ногу со
временем, она с ним в ряд.
Каждый гражданин старается,
вносит свой вклад.
Здесь рядом история,
здесь и прогресс.
Со слов экскурсовода мы
представляем весь процесс.

Обилие сооружений,
зданий,храмов куполов!
Москва златоглавая сколько
в ней блестящих умов!

01.05.2026 Минск
Виктор Михайлович
Продолжение следует….

Вечер. Пятница.Центральный дом Литератора.
Часть 5.

Вечер, пятница, Дом литератора.
Все подчинено приказу администратора.
Я и Надежда - мы в зале уже.
Сегодня награждение,я настороже.

Зал полон награждаемых и их гостей.
Чем ближе к награде,атмосфера горячей.
Вот моя очередь и я на сцене.
Моя фамилия звучит,как в том рефрене.

Медаль Булгакова мне вручена!
Моя мечта осуществлена!
Надежда отличный мой видеорежиссер.
Ей по плечу профессия и репортёр!

Мы вышли из зала,- медаль на моей груди.
Я знаю,не одна ещё награда ждёт меня впереди!

30.04.2026 Минск Виктор Михайлович
Продолжение следует…

Встреча.42 года спустя
Часть 4.

Договорились к обеду
встретиться с Валентиной.
На встречу не опаздываю,
дружу я с дисциплиной.
Валентина-однокурсница,
с которой я учился в институте.
Волнуюсь,не виделись 42 года
и я в маршруте.

Созвонились,сверили часы.
Для стройности затянули поясы.
При встрече Валентину
узнал я сразу.
О необходимости встречи
не было сомнений ни разу!

Зашли в кафе, сделали заказ.
Сколько произнесено радости
от встречи фраз!
Лекции, занятия, учёба-
все это позади.
Надежда,вера-
все это было и также впереди!

Встреча состоялась, тепло её
на много лет осталось.
Много дней ещё студенчество- годов
нам улыбалось!

29.04.2026 Минск Виктор Михайлович
Продолжение следует…

В квартире у сестры.

Часть 3.

Первый день прошёл с успехом.
Не было места никаким помехам.
Вот и до квартиры добрались.
За поздний ужин принялись.

Итоги дня:всё хорошо!
И на душе свежим - свежо.
Поздно, пора ложиться спать.
Ведь завтра рано нам вставать.

Утро,пятница Надя первой поднялась.
За готовку завтрака принялась.
Всё вкусно, аппетитно и к столу.
Сама торопится, дел много и на бегу.

День начался и всё идёт удачно.
Всё будет хорошо,скажу я однозначно!

29.04.2026 Минск Виктор Михайлович
Продолжение следует…

Я в Москве. Часть 2.
Медаль Булгакова ждала меня в Москве.
Получать поеду я в особом торжестве.
Кто успех со мною пережил?
Кто руку дружбы предложил!?

Сестра Надежда старалась как могла.
Меня со всем радушием ждала.
Четверг, Москва, Белорусский- мой вокзал.
С волнением я встречу с Надей ожидал.

Дом Литература.Поэзия.Какая атмосфера!
Поэтов, писателей деятельности сфера.
Зал, сцена, награждение, аплодисменты.
Радость, удача, везение, сантименты!

Из зала вышли уже вечер, ночь.
Домой, в квартиру к Надежде, уже не прочь!

28.04.2026 Минск Виктор Михайлович
Продолжение следует…

Я в Минске. Часть 1.
Как долго ждал я эту встречу.
Бежал, не падал я навстречу:
Стихам, сонетам и поэмам.
Разнообразным моим темам!

Дорога долгою была.
Поэта мысль вокруг жила.
Стихи непросто нам писать.
От быта время нам отнять.

Печатать я решил стихи в инете.
И это не было в секрете.
Поэтический портал стихи ру.
Вот проснулся знаменитым поутру.

Сколько времени прошло.
Пока признание пришло.

28.04.2026 Минск Виктор Михайлович
Продолжение следует…

"И в пляске сталкиваясь чëрные паяцци
Сплетеньем ломких рук и стуком грудь о грудь,
Забыв как с девами утехам предаваться
Изображают страсть, в которой дышит жуть..." - Артюр Рембо

РУСАЛКА

Светлой памяти А. Е. посвящается...

I

Мокрая ночь ноября.
Пальцы-столбы фонарей
Тянет гранит вдоль воды,
Замерших там кораблей.

Дом прежней славы дурной
Так обещавший покой,
Скалит глазницы теперь -
Холодом сотканный зверь.

Здесь под дождëм теперь ты -
Пленница чистой мечты.
Эфира мобильного след
Увëл твой последний привет.

Ресницы испуганный дождь
Твои омывает... Сквозь дрожь
На лестницу делаешь шаг -
На свет разжигающий мрак.

Зачем для тебя эта тень?
Твой яркий и чистый апрель
Был только тобою самой -
Тень рядом казалась искрой.

Рождëнная греть и светить
Так бережно, чтоб подарить
Свой тëплый цветок принесла -
Не видя сквозь искренность зла.

II

... Петрушки фальшивый мундир,
Лаврушки иссушенной пир
Под нот балаганных литавры
Себя возомнившей за лавры.

Его веет холодом страсть,
Безумный, так пошло примеривший власть
Чужую. И слеп и жесток
Чужой юной славы возжаждавший крох.

Не знав, что доверено было судьбой -
Нашла в амплуа его совесть покой,
Разбитого им не оплакал он части,
Что чьë-то б составило солнце и счастье.

Не первый цветок в этом мире убит -
Природа всех ярче, тех кто ядовит
Своей одарила обманчивой краской,
Ловушка казалась красивою сказкой.

В своей сильной, гордой и светлой борьбе
Других ты судила по свету в себе -
С твоим не остывшим той ночью теплом
Убитым... Но свету - бессмертие дом!

III

Средь осени серой осталась в тот день
Твоя лишь живущая в памяти тень
Лучëм твоей ласковой тëплой весны,
С кем мостик теперь - только вечность и сны.

Тепло той весны отогрело гранит -
Ничто не забыто, никто не забыт.
Среди проплывающих вновь кораблей
Последняя пристань осталась твоей.

Вновь твой день рожденья распустит цветы -
Гранит их увидит и... может быть ты?
Пускай между нами безвестности мрак -
Но души бессмертны, твоя же - маяк!

Зажжëнный тобою не выключен свет -
И где-то напасть я смогу на твой след...
Где больше - я верю, чем в мире цветов
И больше твоих всех реальности снов.

Где нет бесконечности в слове "забвенье",
Не зря значит имя твоë - "Воскрешенье..."

Голубые огни, но в них нету света,
Сидит за столом силуэт человека.
Скрежет родной отдает по ушам,
Конфорка шипит, его руки страшат.
«Не смей содрогаться!» — эхом раздалось,
Медленно боль к голове подбиралась.
Слезы и плач — ему не было дела,
Забудь обо всем, пока горят нервы.
Посмотри на него, на эту ухмылку,
Скалящий зубы продолжает придирки.
Терпи и смакуй, почувствуй свободу:
Чувствуешь боль — ты живой и здоровый.
Привкусом крови сгущаются краски,
Голос охрип, не справляются связки.
Он победил в агонии ангела,
Демон играл по собственным правилам.
Кожа, как ткань, сползает с руки,
Огненный братец с треском скулит.
Тянет обратно, крепко хватая:
Опять слишком близко ходишь у края.
Трость хватает его за плечо,
Зажигалка упала, в душе горячо.
Он возвращается в здравый рассудок,
Огненный призрак падает в угол.
«Что ты тут видишь? Взгляни хорошенько», —
Спустился Виктор со старых ступенек.
Нокс молча поднял свою панацею,
Голову обвил пламенной цепью.
Уже третий раз — сплошное распятие,
Жертва о смерти не имела понятия.
Он издевается, чертит шрифтами,
Кровью по стенке бросаясь словами.
«Все как всегда», — Нокс отвечал,
Пальцами рук по запястью стучал.
«Наверху как дела? Люди не в зале?
Позаботился ль ты, чтоб все убежали?»
«Людей я увел, но другая проблема:
Полиция скоро возьмется за дело.
Любопытно, однако, что они скажут
Или на мертвого снова укажут?»
На Нокса лице появилась улыбка —
Циничная, редкая, будто под пыткой.
«Ну-ну, поглядим. За допуск — спасибо».
Виктор шепнул: «За рассудком следил бы...»
— Ты меня знаешь, не могу я иначе.
— Пока в голове кричит этот мальчик?
— Да иди ты! Хотя... может, ты прав,
Не могу жить с этой кучей забав.
Вик улыбнулся: «Шутить ты умеешь.
Ладно, забудь. Но простить ли посмеешь?»
— Мне не обидно, смешно, да и только,
С твоей стороны ни разу не колко.
Из окна наверху прошел лунный свет,
Кровь, как вино, — ему сотню лет.
Оно бы сломало, дало б отдохнуть,
Нокс не любил, не его эта суть.
Он достал телефон, делает снимок,
Эхом щелчок — как от тысячи скрипок.
«Скажи, я тут был. Пусть Гил позвонит,
Если найдет он больше улик.
Попрошу подсобить, когда маякну.
Контакт не хочу — черным ходом уйду».
Друг другу кивнули. Нокс был таков —
Снова он узник прочных оков.
Он идет по стеклу никчемных надежд,
Ему всё слышен запах пышных одежд.
Торжество тишины без капли обмана
Залечило б его, грешника, раны.
Эхом стучат шаги строгих ног,
На этих условиях он снова бог.
Люди пропали давно, он последний,
Кто приближается к выходу двери.
Затем — на контраст: прислуга и золото.
Ради чего же они застряли в заботах?
Сверкает посуда, повсюду бардак,
Любой бы, кто был, его выгнал во мрак.
Мгновение — и вот еда позади,
Идет он спокойно мимо алых гардин.
Вещи оставлены в спешке людей,
В страхе забывших, сбежавших скорей.
Дверь в темноте, хотя еще ярко,
Холод внутри, вокруг — очень жарко.
Перчатка касается ручки двери:
Разум пустой, дай волю кровить.
Забыли захлопнуть — ладно, не важно,
От дождя его волосы вмиг стали влажными.
Кругом тишина, но стучат молотками
Капли с небес, прохлада — крюками.
Видишь фонарь, источающий свет?
Раз ты моргнешь — раз его нет.
Запах дождя отголосками сердца,
Ожоги болят, горят, как от перца.
Нащупал в кармане круглый предмет,
Который вернулся спустя много лет.
Откуда пуговица из его детства?
Стало прохладнее — вот бы согреться.
Никотин поджигай — не работает, дрянь!
Руки сжигай, но гаснет та грань.
И вот детский дом — вернуться надежда...
Дома ужасно, но своя есть одежда.
Брызнула кровь, сжимает он руку,
Перчатка, упавшая в лужу со стуком...
«Там ты не тот!» — слышится крик.
«Ты не такой! Ужаснейший фрик!»
Мелкие лезвия заточены пилкой,
Вонзились в ладонь серебряной вилкой.
Момент — и он стоит у моста,
Кажется, прыгнет — душа ведь пуста.
Но это уловка, замена огню,
Разум надевает стальную броню.
Он стоит на краю, он снова живой —
Очередной компромисс с его головой.
Темная речка шумит в его жилах,
Страх о былом водою замыло.
Он отряхнулся, посмотрел телефон,
Лик озарился в тени колонн.
«Привет, это Гил. В погребе дар.
В воздухе снова безумья пожар.
Сверься с шрифтами, погляди на надрез:
Мертвый старик, вероятно, воскрес».

Пролог забытья.

Вы думаете, я о любви? О луне?
О ромашках, засохших в томике Блока?
Нет.
Я — та, что осталась на этом дне,
когда лодка с поэтами ушла далеко.

Я — та, кого не взяли в последний рейс.
Я — та, кому не хватило места у мачты.
Я стояла на пристани, вывернув наизнанку весь
свой скелет, чтоб казаться меньше и зрячей.

Но они уплывали. Их профили, как топоры,
разрубали туман, что стоял над Невой киселем.
И последний, с лицом, обглоданным до дыр,
прошептал: «Ты останешься стеречь мост на потом.
На нём.
Не пришедшем.
Ничьём».

Часть первая. Топография одиночества

Город вывернул мне веки наизнанку.
Я смотрю в двадцать первый, как в прорву,
где по клавишам тычут кривые осанки,
называя себя творцами в тонну.

Здесь на каждом углу — графоман с топором урезает.
Он рубит рифму, как мясо дешевое в слог.
«Главное, — учит, — чтоб было тепло. Сам страдает,
чтоб читатель всплакнул над судьбой бессмысленной в стол».

А рядом девица в очках, как в «глубокой» загадке,
разгоняет по строчкам серебряный свой авитаминоз.
«Я — новая Ахматова!» Шторы задёрнуты в рамке.
В углу чахнет кактус, похожий на жёлтый вопрос.

Ах, оставьте! Не надо!
Не троньте, не мажьте!
Я сама из той глины, что месил не Господь, а Блок.
Но они пришли и сказали: «Ты наша, ты ляжешь
под трамвайную рифму, под плоский, как блин, мирок».

Я легла.
Лежу и считаю вагоны.
В каждом — свой рифмоплёт с переполненным хавкой ртом.
Господа! Вы не стоите даже той сажи,
что оставил Гумилёв, проходя с конвоем на расстрел под дождём!

Я кричу им: «Опомнитесь! В небе горит Тарантул!
Оглянитесь! За вами — пустота, как в луже без дна!»
А они в ответ: «Ты отстала. Ты вымерла. Ты — не из наших.
Ты — музейный экспонат.
Ты — старуха на этой вехе века без сна».

И я стала вехой.
Столбом.
Семафором.
У которого руки в бока и глаза в горизонт.
- Осторожно! Разъезд! Поезда с графоманами
мчатся в бездну, отстукивая «амортизация, инфляция, звон».

Часть вторая. Кафка в трюме

А в трюме того корабля, что ушёл без меня,
сидит человек, превращённый в жука от тоски.
Он царапает лапкой по стенке: «Свобода — фигня!
Главное — чтобы тараканьи усы были мягки».

Это Кафка.
Его не заметил никто.
Он лежит на спине, перебирая хитином,
и диктует матросам: «Когда придёте в порт,
передайте — я был человеком.
Был сыном.
Был мнимым».

Но матросы смеются. У них на уме только бунт.
Только как бы причалить и всех перевешать на реях.
А жук всё скребёт: «Это я виноват.
Я — труп.
Это я виноват, что мы в мире идей обеднели».

Я кричу ему с берега: «Франц! Я здесь! Я твоя!
Я такая же тварь, что ползёт по стене мирозданья!
У меня тоже панцирь — из страха и из вранья,
и усики — из предпоследнего моего желанья!»

Но он глух. Он закрыт. Он в своём тараканьем аду.
А по палубе ходят здоровые, сытые рожи.
Им плевать на метаморфозы. Им важно — еду
не проспать. Не пролить. Не дай бог, если дороже
окажется чья-то душа, чем кусок колбасы.
Они пьют и хохочут, слюной орошая усы.
Господи! Где Ты? Сними глазницы, не смотри,
Но покажи, что Ты тоже умеешь бояться при виде их ноготы…

Они сотканы из вранья, из сажи пороков,
Ты не видишь это? Они не взойдут на Голгофу!
Они просто люди, что кинуты в капитализм.
Им хоть напиши, а они - пустой лист!
Если есть вопрос обратятся уже не к небу,
Не к книгам, к поэтам и новостям света.
Они замкнуты в рамках судьбины из грез,
Словно банка законсервированная, не стоящая звезд.

Чего ты ждешь, старик?
Что смотришь с равнодушьем?
Или отсох язык от бездушия вольнодумства?
О, ты свободный век, когда поклялся миру,
Не ты ли сбыл из нег,
Забыв о шуме трюма?
Не ты ль не дал ответ,
Где горсть найти для люда?

Но Бог молчит.
Такой же дал ответ...
Маяк горит, как свет из бездны, мне.
Он остался на дне.
Он в песке шевелит
онемевшими пальцами ног и молчит.

И когда наступает рассвет
в этой странной стране,
Он ловит ртом воздух, как рыба,
которой помог, но не мне.

Злой рыбак заглатывать крючья
с надеждой на рай.
Ничего не выходит.
Мы тонем.
Мы все лишь пехота.
Ты прости меня, Франц.
Ты прости меня, старый трамвай,
что размазал по рельсам
великие наши все годы.
Уж не жди, уезжай!
Следуй путем на выбор свободы.
Я дождусь, я увижу, не стойте,
Мой путь лежит вне вашей дороги.
За чертой горизонта. Я – море,
Маяка просвет безнадеги.

Часть третья. Серебряный век в очереди за хлебом

Однажды я шла по Камергерскому.
Вдруг — толчок.
Стоит очередь. Длинная, как столетие.
В ней тени.
Пухлая, брешная,
Перекликаясь с отчетом в поверие.
Час пробил,
А за ним и два.
Словно вновь на пирсе оказалась,
Вспомнилась Мона Лиза, что со дна
Когда-то песней отзывалась…
О, Брэдбери предупреждал
И все утопией казалось,
Но вот толпа! Чего ж ты ждал,
В «Улыбке» нравственность скончалась!

Я встала.
Спросила: «За чем? За стихом? За значком?»
А мне отвечают: «За временем.
Тут дают промежутки.
Вам сколько? Или может быть все на потом?
Вы же юная, зачем вам нужны минутки?
Поглядите, вон там, им нужней!»
Но в охабку хватает желез,
И с семи скоростей,
Убегает в сумрак из слез.
Женщина. Полуверст,
Исчезает в переулке всех грез.
Рядом двое стоят в тишине,
И рыдают дети без времени в мгле.
Хрусталь отражаться на холодном полу,
Бетонные стены в себе возвожу,
Отрываюсь от мыслей,
И вот. Здесь! В воде,
Вновь вижу ее, во всей красоте.

Я смотрю — впереди, в платке, замотавшись в шаль,
стоит Ахматова. Нет, не так — стоит, как в вуаль.
На неё наступают, толкают, кричат: «Отдай!
Отдай нашу боль! Ты всё взяла, проклятая в рай!
Но здесь Ад! И мы, что прокинуты небесами,
Без галош и еды стоим здесь часами!
Не хотим чтоб ты грех наш брала весь людской,
Где Господь, а где ты с вуалью земной?»

Она молчит.
Под ногами — обёртки, бычки.
Она держит в руке не число, а просфорку.
Рядом — Мандельштам, без горла, без воротничка
в крови,
с перерезанным голосом, смотрит на морковку,
что лежит на прилавке,
как солнце в тюремный щи.
«Осип, — шепчу я,
— ты здесь?
Ты же умер два раза!»
А он: «Это я ещё жив.
Это вы все мертвы.
Я пришёл за стихом.
А дают только мясо, посулы
Неважно».

За ними — Цветаева с верёвкой в кармане пальто.
Она нервно листает какой-то журнал приобутый.
«Марина!» — кричу. А она: «Не пиши ничего.
Там, где мы, ничего не осталось. И больше не будет…
Останется семя
и вырастет лес из немых, ненужных берёз.
Мы уже отболели.
Мы — в списке.
Мы — в алфавите вне грез.
А вы… Вы, простите, не те.
У вас слишком много слёз
и ни одной настоящей крови.
Вы просто пииты, в граните желёз,
как эти… как те…»
И она показала в конец,
где стояли они — графоманы двадцатого века.
С блокнотами, с видом, что каждый из них — мудрец,
что каждый — пророк и спаситель человека!
Но все, как Трофимов, Фирсов не спасли,
Кинули близких на распятье судьбы.
И эти гласят о судьбе человека?
Когда даже близкому помочь не смогли…

Я рванулась к ним. Крикнула: «Братья! Сестры!
Я с вами! Я ваша! Я тоже умею писать про любовь!»
А они посмотрели сквозь меня, как сквозь дыры в пробое,
и сказали: «Ты — прошлое. Ты не впилась.
Уходи.
Не тревожь нашу новь
Глухим пожаром
Умолкни, превратись
лишь в гарь.
Голубоглазую проталинку
Неизведанного края.
С жизнью сгорая,
Исчезни. Не рань».

Часть четвёртая.
Вместо имени

Я ушла. Я стою на причале.
Корабль — вон там, за кормой горизонта.
Он уже не вернётся. Его залатали
из рифм, из газет, из какого-то звонца,
что зовут современностью, прекрасным творением!
Безыменных творцов немого столетия!
Нет толпы, провожающей, пустятся города,
И стою я немая, не отводя взгляд со дна.
На мачтах — портреты. На реях — некрологи.
И Кафка в трюме, придавленный грудой соды,
всё пишет, всё пишет о страшной, о детской тревоге.
Как будто я с ним сижу из неволи.

Я машу им платком. Я кричу: «Воротитесь!
Здесь лучше! Здесь тише! Здесь я! Здесь земля!»
Но ветер уносит мой голос, как мелкую прибыль,
и бьёт о борта, разбивая в куски корабля.

Они не услышат. Они далеко.
У них — своя вечность, у них — своя ноша.
А я остаюсь. Мне здесь быть и течь молоком
в чугунную миску, где ложками прошлое крошат,
Размешивают графоманы, чтоб вышла муть,
чтоб вышла окрошка из слёз и из воска.
И только одна, я одна, забывая уснуть,
стою у воды. И жду.
И смотрю.
Хотя б еще немножко.
Вы думаете — это конец? Это — точка?
Нет.
Это многоточие
в теле причала.
Это я, не случившаяся точка в точь-в-точь,
кричу вам:
— А вот и меня не замечали.
— А вот и меня прозевали.
— А вот!..

Затихают аорты порта.
Нету выкриков смысла, что гложет.
Затухает свеча у окна,
Погасает призрак на коже.
Словно ряд, словно в толпы людей,
Загоняют меня прохожие.
Я иду, в нумеровке своей,
Вновь закон и цензура на позе.
В голове все таятся слова,
Текущие в правде под кожей,
Вырываются из-под дна.
Атлантида быть может, но все же!..
Я — та, что осталась одна.
Я — та, что не влезла в шлюпку.
Я — имя, которому нет.
Я — ваш вздох.
Я — та самая, вечно живая,
глупая,
нежная,
жуткая
недоступка
Чужая?..»

Прорубленная с дна,
Не век, не золотая,
Просто шутка,
не успевшая на рейс ваш, господа,
не успевшая назвать чужое имя.
Оставшаяся у ваших ног,
Как бездны лик,
кричащий ваше имя!
И я забудусь,
Как будто был здесь толк,
Сказать вам «Селяви»
И на прощание жизни.
Мы встретимся, как повелит нам Бог,
На отрицание смерти закулисья.
Рассудит в Страшный суд меня мой долг.
Прощайте, навеки ваша,
Муза и капризна…

И только волчий вздох,
взымался от воды небесной.
И шел вновь пароход,
Наполненный всеместно.

Приписка. Финал. Последнее слово.

За улочкой вижу,
Вижу:
Бежит беглый ворот,
Сигара, мальчишеский взгляд
И ранимый «полубраток» «знаменов».
Он — сын, эпохального склада ума,
Надежды луч света!

Но сам покончил с судьбой,
прыгнув к пароходу,
На рейс.
Неживой?..
Море плевком раздается о порт,
Подняло и подкинуло ввысь на итог.
В объятия уходящего парохода
Бросается мило мой взор,
И спокойно уходит пехота,
Оставив культуру, наш дом…
Последний поэт, главный эпохи,
Простыл и твой след в крае далеком.
Из удочки, может, в гребнях морских
вытащишь нового нам за язык?..
Молчит. Без ответа.
Не избранная я, чтобы услышать звук поэта!..
Лишь ноша на знак двусмысленно серебрится.
И путное бремя ложится, как в ситце.
Как быстро уходит в истории шум,
Великих русских поэтов — миг дум.

Не бражники, не блудницы,
Не правят уж этим заслоном.
Стоит в «Бродячей собаке»
Знак
С моим эшафотом.
Уходящее варево месится,
Смешивается с трезвоном,
И небесное крутево стелется,
Обещая взять на подмогу.
Не мне, я не избран Богами,
Всё трудом варю чудеса.
Я лишь жду знак с сапогами,
Научусь проходить по морям.
Персефона, Орфей мне не снятся,
Мефистофель меня не зовет!
Я, рожденная заревом мрака,
Глубиною морей и озер,
Соткана архиереем
Бездны темнистой души.
Так разлей же душу всем зверям
На пиршество без красоты.

Остаются люди в пространстве,
Обвешанное цветами из лжи.
Мы верим в нектар прекрасный,
Остаемся в сердце тоски.
Наша злоба робеет вне алчных,
Наш свет меркнет во тьме.
Переходим на стороны сильных,
Оставляя слабых вовне.

Мы в игре? В системе без правил?
Но в какую сыграешь здесь ты?
Мы сами судим, мы сами играем,
Выбирая исход всей игры.

Броситься, кинуться в прорезы морские,
Найти глубину в простоте людской?
Поддаться искушению, пойти на обитель
С гордо поднятой в небеса головой…
Новый стан нашей эры витает, царит,
Ожидая последний глубокий призыв.
И лишь жизнь, что кипит,
Что лишь мы создаем,
В вулканах, в Везувии, в веке, во всем!
Новое время принесет нам в ответе,
Восстановив совершенство в равенстве света.
Услышим мы шепот вселенной во мгле,
Поднимется взгляд на якорь небесный?
Будет ли слышен ропот и мне,
Поэтов великих с небес вечно властных?..

И на улице тихо поют все стихи,
Теперь не поэты, а мира певцы.
Быть может, теория беглого света,
Воздвигнет их в массы со смыслом одето?
После нас пришедшие голоса надежды,
В простоте, в просторечие зажгутся невежды,
Задумавшись больше, чем о пище на дне,
Поднявшись, быть может, на новой волне…

И пусть нас заменят, зашлифуют шпаклевкой,
Но музыка неба должна жить надолго!
В бессмертие — память, в музыке — взгляд,
Жизнь и рожденный в силе агнат.
В стагнации — глупость, а жизнь, как азарт,
На что позаришься, тот и получишь карат.
Живи, слушай ноты, внимай тишине,
И слушай звук моря в сердце, в огне!

Застыл рассвет в безмолвии белом,
Снега ложатся на поля.
И в этом мире, онемелом,
Едва вращается Земля.

В тумане, вязком и медленном,
Среди разбитых кирпичей,
С лицом своим мертвенно-бледным
Стоял он, словно бы ничей.

Он стал судьбы покорным пленным,
Забыл про радость и покой,
Идя по тропам тем военным,
Где смерть смеется над тоской.

Потертый, выцветший мундир
Хранит следы былых сражений,
Как будто весь подлунный мир —
Лишь череда его падений.

Ступает он по льду речному,
Где ветер воет, как шальной.
Пуста тропа к родному дому —
Он стал для Родины чужой.

В его глазах — осколки стали,
В его душе — зола и дым.
Те, что когда-то верно ждали,
Давно состарились с другим.

Штыки в полях застыли льдом,
Как челюсть павших великанов.
Устал он быть под злым дождем
В пылу свинцовых ураганов.

Снег засыпает колеи,
Где танки ползли, изнывая.
Здесь смолкли долгие бои,
Лишь вьюга кружит, завывая.

Он помнит звон копыт по камню
И блеск парадных эполет,
Но всё задернуто, как ставни,
В пучине горьких, трудных лет.

Свистит металл в пустых пролетах
Разбитых напрочь городов.
Он — лишь строка в чужих отчетах,
Один из тысячи рабов.

Враг или друг — теперь неважно,
Когда в желудке пустота.
Он шел вперед порой отважно,
Теперь осталась лишь черта.

Его шинель пробили пули,
В груди горит немой ожог.
Мечты в окопах утонули,
Нажав единственный курок.

Вокруг лежат холмы немые,
Где спят солдаты вечным сном.
Их лица, солнцем золотые,
Теперь покрыты серебром.

Он греет руки над костром,
Что тлеет искрами скупо.
Жизнь обернулась лишь огнём,
Где всё сгорает — зло и глупо.

Как горько пахнет полынья
И гарь от брошенных селений.
Вся жизнь — холодная ничья
В игре безумных поколений.

Он видел, как горели храмы,
Как рушились колокола.
На сердце — рубленые шрамы,
В колодцах — горькая зола.

Уснувший фронт в снегах по грудь
Хранит лишь пепел и свинец.
В этой метели затерялся путь,
И непонятно — где всему конец.

Медаль на грязном лоскутке
Уже не радует, а давит.
В свинцом зажатом кулаке
Надежда медленно растает.

Стучат часы в пустом штабу,
Но время вытекло наружу.
Он проклинал свою судьбу,
Глотая ледяную стужу.

Конь пал у края переправы,
Сложив устало два крыла.
Взамен бессмертия и славы
Война лишь горе принесла.

А дома яблони в цвету,
Наверно, клонятся к забору.
Он видит эту красоту
Сквозь бесконечную опору.

Но путь отрезан навсегда
Железным занавесом мрака.
На небе тусклая звезда —
Её сиянье вместо знака.

В полях гремит слепая сталь,
Земля рыдает под ногами.
Уходит в облачную даль
Всё то, что звали мы "мечтами".

Он выпил чашу, приняв яд,
Без ропота, не отводя взгляд.
Когда уж умер весь отряд,
Ему не нужно призрачных наград.

Блестит засаленный мундир
Под светом бледного светила.
Огромный, выжженный пустырь —
Всё то, что жизнь ему сулила.

Он слышит призрачный приказ,
Что отдает седой полковник.
Но свет в его очах погас,
Он — жизни собственной виновник.

Слова молитв забыты им,
Остались только злые маты.
За сизым облаком седым
Плывут погибшие солдаты.

Он ищет брод в реке забвенья,
Где воды черны, как смола.
Там нет ни боли, ни прощенья,
Там тишина свой дом нашла.

Ржавеет старый автомат,
Уткнувшись дулом в мерзлый берег.
"Не виноват, не виноват" —
Кричит он в приступе истерик.

Но эхо гаснет в сосняке,
Не долетая до деревни.
И кровь застыла на щеке,
Как знак войны, седой и древней.

Под ним хрустит замерзший наст,
Скрывая тайны и могилы.
Никто руки ему не даст,
Когда закончатся все силы.

Он — тень былого торжества,
Скелет, обтянутый сукном.
Нет больше смысла и родства
В краю, объятом тихим сном.

Смеется ворон на суку,
Считая будущие жертвы.
Покорный каждому штыку,
Он шел туда, где все мертвы.

В его кармане — крошки хлеба
И фото, стертое до дыр.
Над ним — безжалостное небо
И разоренный, тихий мир.

Где ты, любовь? Где теплый кров?
Осталось только поле боя.
Из-под тяжелых облаков
Следит луна за ним, не воя.

Он спотыкается о камни,
Что помнят тяжкие шаги.
Всё то, что было прежде с ними,
Теперь — долги, одни долги.

Долг перед теми, кто не встал,
Кто лег в сырую эту землю.
Он слишком долго воевал,
Чужим приказам больше внемля.

Теперь он сам себе закон,
Сам судия и подсудимый.
В его ушах — далекий звон,
Звон колокольный, нелюдимый.

Проходит строй теней немых
Через замерзшее болото.
Он видит лица средь живых —
Его погибшая рота.

Они кивают, мол, пора,
Тебе здесь места не осталось.
Прошла кровавая игра,
Пришла великая усталость.

Он сел на кочку, у реки,
Где иней кружевом ложится.
Его движенья нелегки,
Ему земля родная снится.

Как пахнет сеном и дождем,
Как солнце греет плечи даме...
Но мы всё верим и всё ждем,
Сжимая жизнь свою руками.

А пальцы сводит от зимы,
Они не чувствуют металла.
Из этой вековой тюрьмы
Душа давно уж убежала.

Осталась оболочка лишь,
Усталый раб войны и горя.
Вокруг — пугающая тишь
И ложь «великого» героя.

С полей доносится порой
Скулящий звук шальной метели.
За этой снежной пеленой
Все разглядеть рассвет хотели.

Но он приходит сер и хмур,
Не обещая возрожденья.
Среди руин и битых фур
Застыли вечные мгновенья.

Он смотрит вдаль, где горизонт
Сливается со снежной пылью.
Война — его тяжелый фронт,
Ставший кошмаром, ставшей былью.

Там, за чертою, нет имен,
Нет должностей и нет регалий.
Там только шорох от знамен,
Что в пыль дорожную упали.

Истлел в пыли его мундир,
Лишь пуговицы тускло светят.
Он — одинокий пассажир,
Которого здесь не встретят.

Он был героем, был врагом,
Был просто цифрой в общем списке.
Теперь кружит над ним кругом
Снег белый, мелкий и неблизкий.

О чем он думал в тот момент,
Когда свинец прошил пространство?
Жизнь — лишь короткий фрагмент
В плену земного постоянства.

Его ладонь легла на снег,
Как на прохладную перину.
Закончен долгий этот бег,
Уходит боль в земную глину.

Не будет больше канонад,
Не будет страха и приказа.
И он уже ни в чем не виноват,
Очищен смертью от заразы.

Прости его, Боже, тварь он есть,
За всё, что сделано в угаре.
Война съедает долг и честь,
Оставив души в липкой гари.

Пускай ему приснится та,
Чей образ в сердце неизменен.
Любовь, чья святость и чистота —
Весь мир, что был для него бесценен.

Пускай умолкнет навсегда
Железный лязг и крик надрывный.
И та далекая звезда
Засветит ласково и дивно.

Он спит под толщею снегов,
Надежно спрятанный от мира.
Вдали от вечных дураков
И от кровавого кумира.

А завтра снова будет день,
И снова солнце встанет в дымке.
Но его призрачная тень
Растает в тихом поединке.

С историей, что без конца
Перетирает кости в порох.
Нет ни начала, ни лица,
Лишь суеты пустой шорох.

Но в этом белом полотне,
Что застелило всю округу,
Он шепчет правду в тишине
Своему призрачному другу.

О том, что жизнь была не зря,
Раз он сумел остаться верным.
И пусть горит его заря
Над этим миром, злым и скверным.

Он — вечный странник, вечная боль,
Вплетенная в нити мирозданья.
Он выполнил свою лишь роль
Без жалоб, слёз и состраданья.

Затихло всё. Лишь снег летит,
Смывая след сапог военный.
Земля усталая молчит,
Храня покой его нетленный.

Пусть прорастают сквозь него
Цветы весенние когда-то.
Не нужно больше ничего
Для безымянного солдата.

Пускай поют вверху ветры,
Слагая песни о походе.
Из той великой, злой игры
Он возвращается к свободе.

Свободе быть просто травой,
Быть частью неба или ветра.
Не возвратившись в дом родной,
Он стал душою километра.

Прощай, солдат. Твой путь прошел
В сиянье белом и суровом.
Ты тишину свою нашел
В краю, воистину, ином.

Верлибр – интересное явление,
Оно вообще не о стихах,
Но вижу я в нем вдохновение.
Парадоксально —
Это все.

1

Не имеет рифмы он
Что как мы знаем не нова.
Еще мы знаем, что Маяк писал об этом
(вернее так)
И вел вроде в правильное русло это все,
Но лишь на чудное мгновенье, и по итогу ничего.

2

Но сейчас вернулись мы к истокам
По забывали мы того,
Что когда-то добровольно
Вошли мы в новую эпоху,
Но мы вернулись в золотó.

3

Возможно многие спасенье,
Видят в подобном изречении стихов.
От банальщины всей этой,
Что пропитан этот век.
Очнитесь братцы по поэзии!
К чему ведет нас этот след?

4

Возможно, бред я тут напел,
Я этого не отрицаю,
Но верлибр все-таки
Хорош и тем
Что рифму, ритм могу я так
Взять
И оборвать.

1. Пауза

Мне нужна тишина.
Что ползет дождем по горам.
Что смывает печали
В озера в долинах.

Пауза между слов, букв, утрат.
Хрупкая седина
Дней, что листаю
В альбомах жизней не очень-то длинных.


2. Платан

Во дворе платан,
Ветвистый и высокий,
Листья и колючки
Рыжеют в декабре.

Плакал из окна
Могучий, ясноокий,
Когда ушла любимая
В двенадцатой квартире.

Горевал платан
С любящим напротив,
Шуршал ветвями,
Провожал года.

Скорбь глотал платан:
Любящий напротив,
Хоронясь в забвении,
Тихо увядал.


3. Иди

Слева боль,
Справа мед.
Посередине огонь,
Плавящий лёд.

Слева мотор,
Справа закон,
Посередине металл,
Гибкий как плоть.

Слева знак,
Справа звук.
Посередине дело,
Боящееся рук.

Слева конец,
Справа тупик.
Посередине любовь,
И любви язык.

Слева страх,
Справа похоть.
Посередине мудрость,
Ума эпоха.

Слева гниль,
Справа жаба.
Посередине сила
Идти, не жалуясь.

4. Расстилай

Неотвратимый
Шаг часов.
Скрип времени,
Судьбы засов.
И лёгкость.
Простота
И лёгкость бремени
Быть человеком.

Седая ночь.
Наивные сны.
Белесый день
Как деревья весны.
Прозрачен звук,
Нейтральней нуля,
Волнений звон
От ушей отдаляй,
Отделяй, простыней,
Пастилой расстилай
Тишину.


5. Тишину

Я брожу вдоль своей тишины
Молчаливо стопами
От пятки к пальцам,
От пятки к пальцам,
Здесь сейчас задержаться,
Здесь сейчас не остаться,
Сквозь годы ступаю,
Вечности уступая, ступаю
Молчаливо стопами
До прозрачности седины,
На краю света своей глубины.
Я брожу вдоль своей тишины.
Ти-ши-ны. Ны.

6. Ну

-Ны, ты ныла?
Ны: - сердце застыло.
Инея краской
Блестят белки глаз.

-Вы, ты выше?
Вы: - шепните тише.
Душой обласкан
Путь мысленных фраз.

-Ты, простыла?
Ты: - как след в прихожей.
Кто не согласен,
Не мил, не указ.

-Зна, ты знала?
Зна: - молчания жало
Разум мой гасит.
Сейчас мне ведомо сейчас.

14.12.21- 18.12.22

Понедельник

Сонный неторопливый понедельник.
На коленях урчит Арфуша.
Каждая буква в этой тетрадке
Сопровождается фырррр, фырррр.

С самых гор туманы нежной пастелью
Скатываются молча в лужи.
Каждый вдох и выдох мокро-сладкий.
В Балаклаве декабрь. Сыррро, сыррро.

05.12.2022

Вторник

Знаешь, сбудется, если захочешь:
В промозглый серый вторник
Тебя подстережет тепло.
Накинется вежливо,
Сомкнет в объятиях.
Шепнет по-приятельски:
"Смотри, твое одиночество
Дождем сквозь пальцы утекло".
И сердце занежится,
И нрав станет задорней.

06.12.2022

Среда

Итак, тридцатое, среда.
Ждет солнце в дымке
Радостную Ханю.
Готовку ждет
Потенциальная еда.
Родителей - уютный мир
Моей квартиры и души.
Вдыхаю-выдыхаю:
"Твори, люби и не спеши!"

30.11.2022

Четверг

С первым днем зимы, красотка!
Нежный ласковый четверг.
В облаках-перинах солнце
С тобой на связи, Человек.

Человек с высокой буквы,
Транслируй счастье и покой.
Для добра пусть будут руки
Свободны. Будь собой и Бог с тобой!

01.12.2022

Пятница

Двадцать пятое, пятница.
Дождь на улице. Длится
Стуком капель о лица,
Зонты и машины
Импровизация
Саксофона и клавиш.
Я выхожу в дождь в желтом плаще.

25.11.2022

Суббота

Ко мне подползет суббота,
Стащит одеяло,
Сном пятницы согретое.

И в чем ее неделя рожала,
Именованная выходным и воспетая
Человеком, поднимет на работу
Меня.
Ибо выходной
От слово "выходить".

Приобнимет за плечи,
Фильтром наполнит чайник.
Выдавливая на щетку

Пасты зубной чайку
Вместо черты, на чайнике кнопкой щелкнет.
И скажет: "Празднуй до вечера
Меня."
Ибо каждый час
Тренировки - это праздник.

15-16.12.2022

Воскресенье

Воскресенье в межсезонье.
Предновогодние бега.
На душе от дел мозоли.
В небе тают облака.

Все успею. Загибаю
Пальцы, планеры, губу.
Потому что верю, знаю:
Если в суете витаю,
Если не в себе слегка,
- То из-за будущего тайны
Настоящее краду.

16.12.2022

Незаконченная поэма

Вступление

1.

Тлеет Эллада. Дымятся оливы.
Полуденный цикадный льётся звон.
Помню ли я Деметровы нивы,
Иль во сне вижу тот самый вечный сон?

Увы, стою на краешке обрыва,
Отсюда даже Эдгар Аллан По
Столь же бесконечно далеко,
Сколь блеянье поддатого сатира,
Иль как Овидии, Гомеры и Сапфо.

Пока еще слышны аккорды ржавой лиры
И в памяти храню нездезшние цветы,
Вокруг в унынье различаю старые мотивы,
А впереди мелькает тень былой мечты.

Но в миг, как я глаза закрою,
Уж мнится, мнится что-то мне:
Как будто вновь, ведом мечтою,
Брожу в забытой стороне.

Под вечер там меж гуда площадей,
С кифарой странник мимо проходил;
Обычно он играл для белых орхидей
А ветру песни вольные дарил.

И струны медны рокотали в лад,
Про светлый смех и про людскую боль;
На взгляд был млад, но гром его рулад
Будил в сердцах забытую юдоль.

Ему от дедов, древних певчих лет,
Достался сей напевов дивный дар;
Не злато нёс он - только правды свет,
Да песнь, как меч, да слово, как пожар.

Он шёл, влача убогий свой покров,
Но в поступи звучал незримый строй;
Кифара пела громче всех пиров,
И люд внимал, склоняясь пред струной.

Когда ж к реке, где шум и кабаки,
Сошёлся люд в гулянье и в вине,
Ударил он в струну - и смолкли петухи,
И даже ночь внимала тишине.

Разлился звук - как чистое стекло,
Как серебро по тёмным берегам;
И в каждом сердце что-то ожило,
Что ране не было известно беднякам.

А в каменных чертогах жил богач,
Чья совесть сохла, как на солнце мхи;
И звал он странника, услышав крик да плач,
Чтоб смыть напевом грустным все грехи.

«Сыграй мне, - квакнул он,
- Сыграй мне свой этюд,
Про слёзы тихие и про ошибки лет.
Я накормлю, согрею, дам тебе приют-
Лишь исцели в душе увечья след».

Но странник, взор воздвигнув на него,
Воззвал струной, как судия живой:
«Не заслужило сердце торжество,
Что ищет лжи под маскою святой.

Пускай лежит на нём тяжёлый прах,
Пускай гнетёт незримая вина;
Свободы песнь - не для глухих в цепях,
Она для тех, чья совесть не черна».

И грянул звук, как палицы удар,
По пустоте надменных их голов;
И слово жгло, как скрытый в жилах жар,
И разрывало мрак их лживых слов.

Земля вокруг иссохла, как зола,
Рождая терн, да змей, да горький яд;
И песнь его, как жало, в грудь вошла,
Даруя боль, как высший свой обряд.

Он, словно змий, вползал в их тёмный дом,
И жалил их не сталью - а строкой;
И каждый звук звучал страшным судом,
И каждый стих вставал живой тоской.

«Се, - молвил он, - возмездие грядёт,
И жизнь сама всё взыщет за обман;
Каков есть ныне ваш глухой народ -
Таков и бард вам ныне дан».

Беги давай, быстре́й, скоре́й
подальше быть от двух огне́й
когда примчится в явь Нере́й
ты птицей мчи́шься поскорей.

То может быть игрой гусле́й
сигнала схва́тки двух Борей
морозной би́твы трескотни
когда увидишь путь в дали́.

Среди бурлящих вод зимы́
штормов унёсших зов весны́
Арго́ несётся вдоль волны
принцессы я́сной беглецы.

Царя Колхи́ды сей конвой
увязла в во́лглости постой
не тот исхо́д между огней
вернутся в во́тчину царей.

Я не волшебник, я — учитель.
Я здесь не для высоких слов.
Со мною тот, кого Создатель
Сокрыл в причудливости снов.
Здесь не звенит звонок победный,
Не ждёт линейки ровный строй.
Мой класс — особый, самый светлый,
Где каждый занят сам собой.
Вот мальчик, что уткнулся в стену,
Он ищет в трещинах покой.
Он слышит мира перемены
Совсем иной, нездешний строй .
Он не поймёт, что дважды два,
Пока не сложит из бумаги,
Пока не дрогнет синева
В его настойчивой отваге.
А девочка в коляске тихо
Следит за мной, ловя уста.
В её глазах — глухая лира,
В её руках — моя рука.
Я не учу её ходить,
Я верю вместе с ней,
Что можно мир в себя вместить,
Открыв обыденную дверь.
Здесь каждый шаг — переворот,
Здесь каждое «ура» — победа.
Тот, кто заикой речь ведёт,
Вдруг словом позовёт к обеду.
И сердце рухнет вниз с обрыва,
И слёзы хлынут — не унять,
Когда рука неторопливо
Начнёт все буквы узнавать.
Мой голос глохнет в этом гуле,
Где много жестов, глаз и рук.
Я здесь не «классный», не герой
Я — компас, посох, верный друг. Спасающий от угнетенья
Я падаю от утомленья,
Срывая горло в крик немой,
Но вижу их преображенье
За этой тяжкою стеной.
Ко мне не ходят со спасибо ,
Не дарят праздничных цветов .
Моей душевной благодатью
Стал блеск в глазах учеников .
Когда в конце недели длинной
Вдруг тишина наступит здесь ,
И чей-то взгляд, такой невинный,
Мне скажет снова в голос весь «Когда сыграем снова здесь?»
Я педагог. Моя награда —
Не в грамотах, не в похвале.
Она — возможность помогать ребятам ,
Когда потерянные те .
Она — в умении быть зорким,
Не испугаться темноты,
И превратить их души милы В картину нежной красоты

Я знаю, как порой усталость
Сжимает зубы в тишине.
Но слышу я, как в людность вкралась
Святая немощь наравне.
Они не хуже, не калеки,
Они — иные. Соль земли.
Я педагог не на полвека —
Я педагог до той поры,
Пока зажгутся звёзды в окнах,
Пока затихнет детский плач,
Пока сердца их не отыщут
Тот край надежд и пламенных удач.
Я здесь, чтоб строить, не скулить , Бороться не смотря на все невзгоды И может быть тогда все мы Их примем как сокровища природы
Я педагог. И в этом классе,
Где каждый занят сам собой,
Уже не стены — горизонты,
Уже не трещины — покой…

– Как мир огромен и как мал.
Случайность, рок - а кто искал,
Что находил, тому не сбыться,
Что лишь коснувшись - не случится.
Кругом здесь чуждая земля,
Борт уж какого корабля
Сведëт людей и разойдутся,
Чтоб никогда не обернуться.
Причалом кончятся вновь волны -
Лишь мы останемся покорны
Волнам судьбы, как океану,
Затëртой истины обману.

Так думал он под всхлипы плиц
Колëс гребных, как крики птиц,
Под стук машин... Туман рассвета
Взрезал форштевень в знак ответа.

– Но что же пирс? Сбивая ноги
И близкий ставшим в той дороге
Бежит от странствий простоты
Отдавшись тлену суеты.
Граница - сходни, там причал,
Кому начало, мне финал.
Откуда ж мысли эти в час,
Что утешает каждый раз,
Как будто новая страница,
Рисуя новые всë лица?
Событий новых череду -
Но как в пустыне я иду.
Но всë же нет - среди песков
Глоток воды и пара слов
Составят цену, что давно
Мы с борта сбросили на дно.

Луч сквозь туман упал на окна
Надстройки палубной, покорно
Его стекло как верный друг
Зажгло в игриво-яркий круг.
Как восхищали краски эти
Когда-то в детстве... На планете
Уж отгоревшей в том другом,
Краю родном... давно чужом.
Глаза и душу выжечь можно -
Простые радости так сложно
Тому увидеть, где огнëм
Их поливали день за днëм.
И с кличем птиц слились тут плицы,
Листая памяти страницы.
На верхней палубе один,
Где леер грезился как тын.

– А стали б птицы петь когда,
Им в небе не было удела?
Когда судьба бы не велела
Найти свободно-стройный клин,
Где птичий сын совсем один?
Жаль, что нельзя нам также петь,
Смеяться Солнцу и лететь...

Гудок вдали, за ним ответный...

– Уже порт близко неприметный...
Вновь ресторан, улыбка грусти,
Что только чудом уж отпустит?
Опять бокалы с пустотой
В погоне вечной за мечтой?
Что так проста, что не сдавалсь...
Сложнее жизни оказалась.

В бурун форштевня, словно в рок,
Хотел вглядеться он как мог...
Вот рядом мостик ходовой
Перед туманною стеной...
Машинный звякнул телеграф -
Вдруг расколов последний страх.
Не промелькнул никто из лиц -
Лишь сонмы памяти страниц.
Он перелез за леера
Сказав короткое - "пора..."
И сделал шаг он с борта ниц,
Гребных колëс под молот плиц.

Он сделал шаг к своей судьбе,
Оставшись преданным мечте -
Чьей всем сраженьям эпилог
Оплакал утренний гудок.

"Мам," - раздался голос детский,
Слегка усталый, но глухой.
"Ты где?" - кричал кадетский
Первоклассник, чуть хромой.
На нем была помята форма,
В руке букет из белых роз,
Он не заметил, как упала бомба,
И как все унесла с собой.
Мальчишка метр два прошел,
Там было очень много пыли,
Но матери он не нашел,
Увидел лужу, в ней листья плыли.
Слеза катилась по щеке,
Не знал он о такой судьбе:
Остаться в семь лет сиротой,
Не пожелаешь и чужой.
Бежал вперед он, вслед по лужам,
И розы все разтармашил.
Бежал и думал, что нужно душам,
Которым это совершил.
Бежал вперед, не раз споткнулся,
Бежал, не знал куда пока.
Упал. Кровь с носа, лбом уткнулся,
Заплакал и закрыл глаза.
Очнулся он в военной роте,
Там был солдат, что уносил
Ребенка из под стекл, осколков,
И сам поранился, сидит.
Сидит и смотрит на мальчонку,
"Скажи спасибо, что живой,
Зачем бежал ты под ту бомбу?
Ты мог покончить так с собой".
У мальчика катились слёзы,
Ведь маму только он искал.
Военный встал, прошел к оконцу,
И портсигар свой он достал.
Поджег он сигу, затянулся
И посмотрел туда. Лежат,
Лежат там те, кто не очнулся,
И не вернется, все лежат.
Мальчишка поднялся с кровати,
И тихо подошел к окну.
Подергал за шинель солдату,
"А маму сможем мы спасти?".
"Конечно сможем, что ты малый?
Ты думаешь я зря служу?
Я же ведь тоже, хочу к маме,
А ты? Я понял, тоже, ну..."
Схватил он семилетку быстро,
И кубарем на пол упал.
Услышал взрыв уж очень громко,
Учуял вражеский опал.
В казарму ворвалась орава,
Враги, как мухи на говно,
Все налетели, ищут гада,
Он спас кадета, им все равно.
"Ползи, малой, я сзади буду,
Ползи, пока есть силы, я же жду"
Они ползут, ползут по полу,
Ползут, сливаяся в поту.
Они сбежали. Все спокойно.
"Послушай, мальчик, есть еда?"
Сказал солдат, услышав звуки
Из левой части живота.
Молчание. "Нет, откуда дядь?"
"То тоже верно, только я не дядь,
Зови меня, малой, Сержантом,
Смотри, какой у меня погон."
Ушли налево и направо,
Нашли ларёк, а там еда.
Наелись парни до отвала,
Теперь у них вся жизнь одна.
"А маму? Мы найдем, Сержант?
Она блондинка, в красном платье,
Меня водила в детский сад,
Люблю ее, даже в ненастье."
"Найдем, парнишка, твою мамку,
Держи батон, пожуй ещё."
И съел кадет наш, всю буханку,
И вновь уснул, обнял его.
Обнял он доброго сержанта,
Замерзли оба, но сыты.
А утром, двинулись к парку,
Где залежались трупаки.
"Мама!" - кричит мальчишка слëзно,
И обнял синий, твердый труп.
Сержант, заплакал, тоже грустно,
Остался мальчик сиротой.
"Ну мама, мама просыпайся,
Я так хочу опять домой,
Домой, где ты печешь оладья,
А я их кушаю с тобой".
"Не плачь, малыш, она уснула,
Надолго, крепким мягким сном,
Пошли,"- сказал, слеза упала,
Они ушли, не зная о "потом".
Прошли немного, слышат бомбу,
Раздался взрыв, прожгло спину.
Упали в яму: наш Сержант с мальчонкой,
Упали, уснув навечно сном.

Колотится,вопит и стонет
Его душа отчайно тонет
Хватается за каждый вздох
Не так давно всё было чудно
Друзья,семья,коллеги,дети
Собачка весело играла
Детишкам палку не давала

Настала ночь ,все спят давно
Мужик не спит ,ему темно
Не от того ,что света нет
Сомнения грызут в момент
И резкий вой,и крики ,вопли
Раздались ниже с этажа

Спускаясь,видит ,всё в огне
"Давай туши! Давай быстрей!"
Колотится и бьётся сердце
"Мне страшно за своих детей,
Мне больно за свою жену
И за собаку,не могу"

Он бросился бежать из дома
Ведь видеть труп обугленной любви
"Как кануть в небытие,они
То дорогое,что я быстро потерял
Я не насытился тем счастьем,я пропал"
Перед глазами пелена
Сжирает медленно тоска
И долгие спустя года
Он держит уголёк в руках
Он держит прах в своих руках

Казалось бы,его не обожгло
И как бы ни было светло
Он даже тень свою не видел
Он словно сам себя похитил
Забившись в угол дома своего
Виня себя за то ,что так давно прошло
Он медленно спускается в дыру
К своими родным ,в свою нору

Глава I. Тень гордыни
Нельзя идти, не зная края,
В гордыне сердце леденя.
Себя над миром возвышая,
Ты гасишь искру в свете дня.
Высокомерье — путь в тупик,
Где в ослеплении пустом
Величия затихнет крик
И пеплом станет отчий дом.
Кто мнит, что выше он других,
Тот строит стены из обид.
В своих амбициях глухих
Он правду сердца погубит.
Там нет величья, нет тепла,
Лишь холод мнимой высоты.
Где спесь дорогу провела —
Там нет ни капли чистоты.
Глава II. Закон и мера
Мир сотворён в святом порядке,
У каждой доли — свой удел.
Не в суете и не в догадке,
А там, где совести предел.
Должны все люди знать места,
Чтоб жизнь текла рекой одной.
В смиреньи — духа полнота
И путь к гармонии земной.
Познать себя, свою черту —
Вот высший дар и мудрость лет.
Хранить в поступках чистоту,
Ценить дарованный нам свет.
Когда в строю стоишь по праву,
Не зная спеси и вранья,
Ты обретаешь не забаву,
А твёрдый стержень бытия.