­­­­­­­­­­­­­­ ­* * *
Месяц август. День погожий —
ослепителен, роскошен!
Дверь в сентябрь откроет позже
хлябью в луг, где лён не кошен.

Утра розовые скаты
прячут лик под стреху хаты,
виснут на покатой крыше,
ухватив за чуб камыш, и

день румянит нежным глянцем
травы, листья померанца.
Вечер — ситом меж берёзок,
вплавь по небу — в сто повозок

облака — армады хлопка!
Месяц лунною походкой
горизонту лик свой кажет —
ночь его измажет сажей!

* * *
Лентой длинною, неширокою
вьётся Вологда там, где окают —
гладь прозрачная, серебристая!
И несёт река воды быстрые!

Берега — в церквах — колокольный звон!
Почитают здесь лик святых икон.
Бело — каменный мост красуется —
Вологодчина им любуется!

«Тёмный мыс» весной мал и холоден —
роща с вязами тонет в Вологде.
В три обхвата ствол — ростом маленький,
мёрзнет вяз зимой в снежных валенках.

Над рекой заря не жеманится,
в рукава реки окунается,
путь её лежит к камню Одинцу
по Сухоне вброд за околицу,
к валуну, чей лик и копытца след
манит добрый люд много сотен лет.

Вниз по камешкам из-за острых круч
водопадом бьёт светлый «Васькин ключ».
В ивняке шумят ель с осиною
и дрозды поют над рябиною.

Вдаль бежит река — воды катятся,
где сирень весной в нежном платьице,
а калужница с повойничками
в пойме прячут взгляд за ресничками.

И плакун - трава к водам клонится,
а лазурь небес — ликом к звоннице.
Над рекой летит колокольный звон —
на душе светло от святых икон.

­­­­­­­­­­­­­­­ Мотто:
"Солнце злилось и билось оземь,
никого не щадя в запале.
А когда объявилась осень,
у планеты бока запали".
И. В. Царёв
* * *
Собирая в охапку просинь,
укатило в карете лето,
бросив охру пятой штиблета —
солнце злилось и билось оземь.

Оказался сентябрь в опале —
в своде неба плескался алом
и нигде ни будь — за Уралом —
никого не щадя в запале.

Не тогда зародился ясень,
меж мирами вбирая влагу,
что подвластно большому магу,
а когда объявилась осень.

Много позже рыдали дали —
задыхалось число четыре.
Стало горше в одной квартире —
у планеты бока запали.

­­­­­ ­* * *
Пишу тебе через столетье,
себя уставшего любить.
В разгуле буйства лихолетья
успел ты Славу пригубить!

В стихах горчит былая радость
полынью терпкой на губах,
в истоме тела — неги сладость
на вздохе заревых рубах.

Целуя стан, подол берёзки
влюблённый в дрожь её листвы,
ты воспевал наряд не броский
и придыхание весны.

А черноклён гнусавил: «Мне бы —
сирень за поволоку глаз»,
а ты во тьме ночного неба
искал Созвездье Волопас.

А Месяц, тая на погосте,
пометил охрою кресты.
С какой тоской глядел на гостя
из бронзы выкованный ты!

­­­­­­­­­­­­­­­­­­ * * *
Приветлив, говорлив февральский день
и сумерки над вздыбленной Невой.
Проспекты, скверы дышат синевой,
в бегущие ручьи, кидая тень!

Вернув зиме свой белый аксельбант,
в весну шагнул неисправимый враль:
восторг её прочувствовал февраль —
капризный вьюговей и модный франт.

Под вечер ветер свеж и суетлив:
подошвой гладит снег на мостовой,
усталый дворник причесал метлой
сугроб под ветками плакучих ив.

Среди ночных мерцающих огней
небесного светила бледен лик.
По меркам века Питер не старик,
прожив сто девятнадцать тысяч дней.

Играют блики лампочек витрин.
По Невскому гуляет молодёжь.
Февраль на март приметами похож —
насыщен, чист небес аквамарин.
14.02.26 г.

* * *­
А в мае нет ни капли постоянства:
весенний гром в Чертаново гремит,
черёмух белоснежное убранство,
сигарой над Москвой туман дымит.

Шепчи мне, тишина, шепчи потише
про речку говорливую Оку
и Пёт: болота в нём метаном дышат,
тетерева бормочут на току.

В окрестностях Чертова Городища,
где косогоры волнами бегут,
а долы тянутся к селу Станищи,
клад Кудеяра ветры стерегут.

А в мае нет ни капли постоянства:
в Бескудниково — радуга дугой
и синь небес — весеннее убранство
над малой Родиной и над Москвой!