###

Твои глаза — два омута, в них — вечность,
И этот путь начертан был судьбою
Ты шла по жизни, зная — бесконечность
Подарена была тебе одною.

Хранила ты какие-то секреты,
А в сердце страсть мятежная бурлила,
Прекрасны были даже сигареты,
Которые ты иногда курила.

В приливном ярком праздничном мгновении
С счастливым взглядом, с дерзостью, мечтою
Ты шли в потоке, в вечном устремлении,
И оставалась всякий миг собою.

Ловила в жизни каждое мгновение,
Творя сюжет без страха и рутины,
Ты — Юлия, влюбленная в движение,
Отличный режиссёр своей картины.

Ты заставляла мир в себя влюбляться,
Прекрасна, как раскрашенная осень:
В купальнике на пляже лет в пятнадцать,
И на каблуках в свои лет двадцать восемь.

Но на золотом песке эпоха тает
Из тех времён, что навсегда исчезли,
Где ты теперь, никто уже не знает,
Но я ведь тоже — как куплет из песни.

Я спорить с жизнью скоро перестану,
Я тишиной холодной мир заполню.
И когда я тоже в бездну кану,
Я твой образ непременно вспомню.

Осталась в памяти ты яркой и счастливой,
А наша жизнь теперь — как кинолента,
«Запомни меня молодой и красивой» —
Звучит финал того кинофрагмента.

2026

***

###

Петров на выборы явился,
Чего никто не ожидал.
Кругом портреты — подивился!
И бегемотов — полный зал.

«Что тут за морды? — вдруг спросил он, —
Как я вообще сюда попал?»
Но крокодилов оскорбил он,
И сразу рейтинг вдруг упал.

Всех крокодилов оскорбил он,
И сразу рейтинг их пропал.

Охрана знатно разозлилась,
Такие, в общем тут дела:
Толпа зелёных навалилась,
И в психдиспансер увезла.

Они рычали, полны мести:
«Забудь свободу навсегда!
Мы ж говорили, чтобы здесь ты
Не появился никогда!»

«Мы же сказали, чтобы здесь ты
Не появился никогда!»

Чтоб не мешал чужим заботам
И чтоб любил свою страну,
Петрова сдали бегемотам,
Сослали, словно в Воркуту.

Зачем ты дразнишь крокодилов?
В палату — к «партии» родной!
Петров ведь - против зоофилов,
А это значит — психбольной!

Петров не любит крокодилов,
А это значит — психбольной!

В палатах выли зайцы-психи,
Висел плакат на двух столбах,
Брели усталые лосихи,
И пони в розовых очках.

Всю мощь задействовав и силы,
Пришили бунт, «переворот»,
И в медхалатах две гориллы
Ему закрыли напрочь рот.

И в медхалатах две гориллы
Ему заткнули тряпкой рот.

Был бунт Петрова преднамерен,
И чтоб он выбраться не смог,
Всю ночь звонил им Сивый Мерин,
И зам по связям — Носорог:

«Считайте это личным долгом!
Всё, что смешно, — искоренить.
Петрова под замок надолго
И долго тщательно лечить».

«Петрова запереть надолго,
Чтоб перестал он говорить».

Вы на плакат скорей взгляните.
Сейчас уколем — станешь свой!
Больной Петров, вы помолчите!
Орал Петров — «Я не больной»

Слон рвется в бой, почти в запарке,
Мы крокодилам гимн поём.
Мы все живём, как в зоопарке!
Средь бегемотов мы живём.

Мы все живём, как в зоопарке!
Как на болотах мы живём.

Пусть рукоплещут зоофилы,
От них в восторге контингент:
Вот кандидаты-крокодилы,
А на плакате — Президент.

Но хватит вам людей калечить,
И за «свободу» всех карать!
Нам надо власть очеловечить,
А с крокодилов шкуру драть!

Нам надо власть очеловечить,
А крокодилов всех прогнать.

Из избиркома в ночь звонили:
«Врагов режима будем жрать!»
Петрова на ночь посадили
В палату номер «тридцать пять».

В палате были квартиранты,
Что жизнь всю знали без прикрас,
В палате заперты таланты,
И «креативный» местный класс.

В дурдоме собраны таланты,
И прочий индуктивный класс.

Едва забрезжил день в болоте,
Припёрся грубый бегемот,
Прервав все мысли о полёте —
В халате задом наперёд.

Он гаркнул: «Ну-ка марш отсюда!
На выход, чёртовы скоты!
Ишь простудились без простуды,
И все припёрлись без нужды!»

«Все простудились без простуды,
Вы никому здесь не нужны».

Он выгнал их пинком из рая
В холодный утренний туман,
Толпа экспертов, «дарвалдая»,
Пошла искать родной диван.

Быть честным — видимо, опасно
Но кто же? Кто всех победил?
Народ избрал единогласно
Того, кто больше всех платил.

Народ избрал единогласно:
Стал депутатом Крокодил.

2026

***

###

Добра была Маша, как солнечный сад —
Воспитатель с душой нараспашку.
Ей каждый ребенок был искренне рад,
Она готовила манную кашку.

В туманную осень, в дождливую рань,
Переулком, всю жизнь ей знакомым,
Она шла на работу — несла свою дань
Мимо школы с испанским уклоном.

А ещё был Петров, он поблизости жил,
Учился он в пушкинской школе,
Сашка Петров лишь с «крутыми» дружил,
Не зная ни горя, ни боли.

Не любил он случайных и глупых речей,
Жил на Сретенке за гастрономом,
Сашкин отец был из тех москвичей,
Кто приехал в Москву за дипломом.

По дворам и по «хатам» опасно скользя,
В тёплых душных объятьях июня,
Всю ночь напролёт где-то бродят друзья —
Панк Тимур, Сашка-Моцарт и Гуня.

Топ-бармен их почти на пороге встречал,
Бар «Вулкан» до утра веселился.
На Цветном на бульваре Саш о Лондоне врал,
Утверждал, будто он там родился.

Он плевал на систему, на статус, на ранг —
Независимый, пьяный и модный,
Но понравился Маше законченный панк,
Ни на что в реальной жизни не годный.

Меняя законы дворовой игры,
Чтоб к жизни вернуть его снова, —
Как солнце с утра освещает дворы,
Так Маша спасала Петрова.

Забросила прежние Маша дела,
Забыла про жизнь и заботы,
Маша от Саши сынка родила,
Уволившись с прежней работы.

Папа сынишку совсем не любил,
Он в лицо ухмылялся дебильно:

«Спиногрыз пусть зовётся — как крокодил,
Как крокодил из мультфильма».

Сын грустных несбывшихся маминых снов,
Как-будто чужак-иностранец,
Вот так появился Геннадий Петров,
Абсурдный герой и страдалец.

Саш молодость в барах московских топил,
А Гуню убил пьяный «любер»,
Был Сашка Петров — приходил-уходил,
Но вскоре он спился и умер.

Вырос Геннадий средь тех же дворов,
Где папа когда-то крутился,
Не панк, но бунтарь, — он Геннадий Петров,
Он с маминым сердцем родился.

Там лужи полны снова грязной воды,
И школа застыла в тумане.
На Сретенке осень смывает следы,
Где «Моцарт» играл на баяне.

2026

***

###

Мой мир — палитра чувств неясных,
Где строки — это света блики
Они рождают мир прекрасных
Творений малых и великих.

Не жду я тонких вдохновений,
Слога и ритмы — вот оружие!
Ищу в душе одной забвение,
Впуская в мысли равнодушие.

Литература — труд упорный,
Фундамент мыслей, рифм сложение,
Я каждый текст свой непокорный
Формую силой принуждения.

Но чтоб проекту воплотиться
Нужно заветное движение:
Одна строка должна присниться,
И вмиг взрастёт стихотворение.

Строка — как тот прекрасный лучик,
Что освещает тёмный угол.
Она — из тех сакральных «штучек»,
Что воздвигают прочный купол.

Моя душа — холст необъятный,
Где краски смешаны небрежно.
Сюжет рождается понятный,
Где всё расписано прилежно.

2026

***

###

Вновь Домодедово, вечер и осень,
Огни самолётов, как звёзды, мигают,
И дым сигаретный прохлада уносит,
И птицы стальные на юг улетают.

В тумане столица безмолвно растает,
Судьба проверяет на прочность и вечность,
Он не пришёл, он не провожает.
Впереди — темнота, и впереди — бесконечность.

Рекламы кафе осыпается клевер,
Осталась любовь за порогами дома,
Немного мгновений — и снова на север,
Холодный и дальний, но с детства знакомый.

Там время хранит эту магию тайно,
И жизнь огоньками уносится в вечность,
Он не пришёл, и это нормально,
Впереди — темнота и впереди — бесконечность.

Крыло замирает на миг в отражении,
Вот контур земли за пределами борта,
Лишь только судьба принимает решение,
А пока только магия аэропорта.

Москва за окном фонари погасила,
Стрела полосы устремляется в вечность.
Он не пришёл, ты его не просила:
Впереди — темнота и впереди — бесконечность.

***

2026

###

Остановлен на миг этот сказочный бег,
Время тихо ступает по досточкам,
Я стою у окна — и детский мой век
Замирает и тянется к звёздочкам.

Растворяются грёзы в ночных облаках,
И закат этот горько-малиновый,
Я весь космос держу в своих детских руках,
Словно мячик помятый резиновый.

Возвращается сказка в холодную быль —
Навсегда исключён из пробега,
Игрушечный красный автомобиль,
Что застыл в луже мокрого снега.

Дом-гостинка, где в каждом углу был тайник,
Вот качели скрипят под Луною.
Мир из снега и звёзд пред глазами возник,
Озаряя тоской неземною.

Были летом «секретики», маленький клад —
Под стеклом от зелёной бутылки.
А теперь только листья сухие летят,
Льдинки сыплются, словно опилки.

Превращая всю память о прошлом в пустяк,
Унося наши детские дали,
В том суровом дворе было принято так,
Что «секретики» мы разоряли.

В той стекляшке —
мерцание далёких планет,
Свет, затерянный на небосклоне,
У каждой девчонки найдется секрет,
А «секретик» зарыт на газоне.

Пусть снова звучат колдовские слова,
Оживают забытые пьесы:
Вот физический мир, вот земля и трава,
Вот «секретик» прекрасной принцессы.

2026

***

###

В фирме богатой свет люминесцентный,
А Петров видит мир, к сожалению, бесцветный,
Где мужика пожилого — без амбиций и зла
Бабы держали вместо осла.

Хороший диплом, что получил ты не сразу,
Бабы сверяли по неведомым базам.
Если взгляд твой — наивный, смешной и пугливый,
То бабы считали: диплом твой — фальшивый!

Порядочным женщинам за взор их усталый
Ставили бабы оклад совсем малый.
Зато проституткам — платили помногу
И сразу стелили перед ними дорогу.

Смеялись те бабы над патриотами,
Считая их психами и дон-кихотами.
Хором смеялись над интеллигентами,
Считая их психами и иноагентами.

Мол, те по подвалам и в катакомбах сознания,
Блуждают, больные, — без понимания.

Бабы смеялись, занимая диваны:
«Все «учителки» — шлюхи, а врачи — наркоманы!
В больницу придёшь — там в халатах лосихи,
А на выдаче справок сидят только психи!

Ты глянь в ординаторской — сплошь иудеи!
А в балете танцуют лесбиянки и геи.
Больны паранойей певцы и артисты,
А физики-химики — сплошь аутисты!

И лезут за нашим рублём в наш карман,
Они же все нищие, как Перельман.
Зато все по «телеку» как распушились?
Все ходят голодные — все где-то учились!

От книжек бывает в башке хитрый вред:
У нас деньги есть, а у них денег нет».

Всех, кто умом выделялся из тени,
Бабы считали чем-то вроде растений.
Живёт кто «со вкусом» и у кого было хобби,
Тех бабы топили в насмешках и злобе.

Толстых мужчин бабы звали «мешками»,
А здоровых спортивных парней — «петушками».
А юных, что только нашли в жизни путь,
Бабы старались с дороги столкнуть.

Очкариков звали маньяками хилыми,
И малевали в глаза педофилами:
— Ты в плаще и в очках вокруг школы снуёшь,
Ты к деткам у школы с утра пристаёшь.

Вот так и работалось в фирме богатой,
Где умных мужчин забивали лопатой.
Петров в их болоте тихонько корпел,
Петрова — трясло, но Геннадий — терпел.

Он за офис держался, как за причал:
Он неплохую зарплату у них получал.
Но больше — не смог, накопилось внутри,
И он вдруг уволился на раз-два-три.

Он рабскую долю не смог полюбить,
Терпение ушло: Петров начал их бить.
Но знай наших баб, не балуй в полшестого:
В офисе бабы лупили Петрова.

***

###

Я родился в дождь в Ташкенте
Под невенчанной звездой,
Отец остался в киноленте,
А мама — ангел за спиной.

В простых делах, порой унылых,
Она умела брать барьер,
Подобных ангелов бескрылых
Немало было в эСэСэР.

Подобных ангелов бескрылых
В избытке было в эСэСэР.

В какао пенка жжёт напрасно,
Тихий час в ташкентских снах,
В детсаде нашем — всё прекрасно!
Всё, кроме цыпок на ногах.

Был бабкин муж, приятный внешне,
Он в прессе был не «кто-нибудь»:
Ему генсек товарищ Брежнев
Из своей пачки дал «курнуть».

Генсек фотографу на встрече
Вдруг позавидовал чуть-чуть.

Я много раз потом ошибся,
Но этот путь не для разинь.
Любовью к СМИ я заразился
На всю оставшуюся жизнь.

Где электрички мчат со смехом,
Где Кремль вздымает старый трон,
Годам к семи я переехал —
В Москву, в Измайловский район.

В Москву я быстро переехал,
Где первый класс — как Рубикон.

Уже огни в Москве светились,
Была столица — как дворец,
Но вдруг в Норильске спохватились
Мать и отец — вот, наконец!

Судьбы дурацкая игрушка:
Он — то «напьюсь», а то — «женюсь»!
Вдруг прилетели: мать-кукушка,
И с нею — перелётный гусь.

В Москву ворвалась мать-кукушка,
Внушая северную грусть.

Что в Норильске я увидел?
Что сулил мне гороскоп?
Январь, что солнце ненавидел,
И бил снежками прямо в лоб.

С утра гранёные стаканы,
И всех пороков продавцы,
Дом — «гостинка», тараканы,
И криминальные жильцы.

Сюжет извечно криминальный,
И криминальные дельцы.

Вот Перестройка Горбачёва —
Что я могу о ней сказать?
В очередях застряли снова,
Не зная, что и где достать.

В Норильске рубль хрустел иначе,
Совсем не бедствовал народ,
Но для «ускорения» задачи
Страну погнали в «хозрасчёт».

Норильск всегда был — побогаче,
А стало всё наоборот.

В суровых школьных кабинетах
Цинично ржало большинство:
Всех слабых били в туалетах,
Всем классом били — заодно!

Там собрались в кулак команды,
Чтоб каждый выжил в той игре,
В норильских школах — кругом банды,
И те же нравы — во дворе.

Кругом хозяйничали банды
В суровой северной «норе».

Все курили, матерились,
И многим нужен психиатр,
Они бандитами родились,
Их не «портил» кинотеатр.

Здесь смерть в подъезде можно встретить,
Всех этих улиц — не объять!
И это сложно — не заметить,
Как это сложно — не понять.

Это сложно — не заметить,
Но надо как-то выживать.

Я с этой реальностью смирился,
Чтоб жизнь свою не надломить.
Я с годами научился
Проблемы эти обходить.

И друзья вдруг появились —
Щит от непрошеных гостей.
Мы Волчьей стаей затаились —
Альберт, Иван, Артём, Сергей.

Мы Волчьей стаей объявились
На зависть прежних главарей.

По волчьим правилам играя,
В снегу печатая шажки,
Тем хороша бывала стая,
Что мы не видели флажки.

Мы, если надо, хором выли,
Умели «зубы показать»,
Но никого всерьёз не били:
Мы заставляли — уважать.

Мы никого всерьёз не били,
Хотя могли и потрепать.

Под небесами ледяными
Нам пачкать руки не дано:
Мы могли бы стать «крутыми»,
Но — не «братвой», а — как в кино.

Где каждый знал границы риска,
Прошли сквозь море неудач,
Четыре принца из Норильска:
Артист, поэт, лингвист и врач.

Навек ушли из зоны риска
Артист, лингвист, поэт и врач.

Ну, вот и день — из всех последний,
Уже распался наш союз:
Финал учёбы в жизни средней,
А после школы — только ВУЗ.

Простились с нами дни лихие,
А мы шли дальше по шоссе
Мы — не такие, как другие,
Мы не умеем жить, как все.

Мы — уцелели, мы — живые,
И мы не можем жить, как все.

2026

***

###

Панки с утра все толпятся на Воткинской,
И снова бегом ради новой локации,
Им Лондон мерещится возле «Кропоткинской»,
У них свой «Гайд-парк» есть на «Пушкинской» станции.

Тоскуют по Мюнхену на Малой Ордынке,
И тонут в угаре на старой Таганской.
Стоят все, как школьники на фотоснимке,
И скучают по жизни крутой, хулиганской.

Проснулись впотьмах они там, где поганки,
Такая у них по утру репетиция,
Простые ребята — советские панки,
И снова — бегут. А за ними — милиция.

Вдоль серых домов по газонам примятым,
И дерзости в них остаётся немало,
В Москве в мае-месяце в 80-ом
Милиция панков жестоко гоняла.

Мамы панков — врачи и артистки эстрады,
Отцы — и полковники, и даже священники,
Они все хотят для детей лишь награды,
А выросли панки: сплошные изменники!

За рваные брюки их дома ругают,
Как-будто бы дома навеки чужие,
Все дети — растут, они не понимают:
Почему их родители — такие плохие?

Портреты вождей запылились в витрине,
А дома — заначка на кухне у шкафа,
Все «за» салутан или «на» кетамине,
Был приют для «своих» — «Шоколадная кафа».

Но скрутили ребят на примятых газонах,
И всех, как щенков, в «воронок» потащили:
В «Шоколадную кафу» ворвались «в погонах»,
И всех по жестоким статьям осудили.

В училище Гнесиных их ждала засада,
Но панки — не гопники, есть и артисты,
Они добежали до Ленинграда,
Но их на вокзале ловили гэбисты.

Приходится заново в стаю сплотиться,
Ленинград трудовой — город дикой Свободы.
Здесь главное — быстро в метро погрузиться,
Где всех укрывают подземные своды.

Потом выпускной этот бал в Петергофе,
Где шумной толпой комсомольца убили.
Забыв про приличия и утренний кофе,
В фонтанах парадных его утопили.

Несётся орда вдоль по городу-саду
И глушит портвейн из засаленной банки.
Их ищет милиция по всему Ленинграду,
А мысли парней — о далёкой «загранке».

Что было потом? Их не всех задержали:
Кто-то в Кащенко лёг, а кто-то скрылся в Прибалтике.
Причастность к убийству так и не доказали:
Всё растаяло в дымке и в портовой романтике.

Они снова готовы этот мир ненавидеть,
Пусть идёт всё по плану, без правил и нормы,
Мир рушится весь, но стоит лишь выпить,
И мир обретает знакомые формы.

2026

***

###

Повсюду снова бегемоты,
И тускло гасли фонари.
Петрова выгнали с работы,
В тумане шлялись упыри.

Не заплатили, гады, денег.
Послали в баню — почему?
Купить верёвку или веник?
Что в жизни важно? Не пойму!

Окутан саваном багровым,
Конвоем уводя в Сибирь,
Тащился следом за Петровым
Огромный мерзостный упырь.

И чтоб пощекотать нервишки,
Всех отправляют на тот свет:
В подъезде злые упыришки
Оставили кровавый след.

Петров пришёл в прокуратуру,
И сходу встал ребром вопрос:
Крепя стальную диктатуру,
В окне дымил чекистский пёс.

Оскалив пасти, словно пилы,
Глядя на жертву свысока,
Сидели злые крокодилы,
И грели толстые бока.

Начальник их недолго думал,
Профессиональный скрыв оскал.
На заявление он ... плюнул,
И он Петрову так сказал:

«Все ваши жалобы — бесплотны:
Для пользы дела и страны
Все вампиры — подотчётны,
И в общий список внесены.

Косою острой их покосим,
Чтоб не шумели упыри.
А с бегемотов — строго спросим,
Зайдите года через три».

Был прокурор — великий барин,
Почти оживший монумент.
Петров был много благодарен:
Ведь не бывает всё «в момент».

Он так несчастен был и кроток,
Зашёл в кафе купить ситро,
Потом в толпе крикливых тёток
Петров протиснулся в метро.

И долго мучаясь бездельем,
Где люди серы, как волхвы,
Петров летел по подземельям,
Когда-то праздничной Москвы.

Ему не дали молвить слова:
— Предатель дедов и отцов!
И все смотрели на Петрова:
— Какая сволочь ты, Петров!

Коллег своих и счетоводов,
Каких-то призрачных царей,
Он видел сорок бегемотов,
И тридцать восемь упырей.

2026

***

###

Глядя на мир тоскливо и несмело,
Не находя опоры и основ,
На Моховой, где пыль веков осела,
Родился Лишний человек Петров.

Мать — в детсаду, где смех звучал задорно,
Отец — пил водку неизвестно где,
Все Окуджаву слушали упорно,
А Окуджава пел всем о Москве.

Казался день грядущий им прекрасным,
Но рухнул мир, которому сто лет:
Петрову повязали галстук красный,
А через месяц пионерии-то
— нет!

А вот кружок, где юность заблестела,
Но вновь «облом» и шум кружка умолк.
Капитализм ворвался ошалело:
Какой вообще здесь может быть кружок?!?

Среди неоновых рекламных силуэтов
Лишь стены институтов всё грустны!
Он паспорт получил Страны Советов,
А через месяц — не было страны.

И унесло надежды горьким дымом,
Всё для Петрова — юности конец:
СССР казался нерушимым,
Но рухнул он, как карточный дворец.

Под ритмы дикого шального рок-эн-ролла
Отец твердил: «Так дальше жить нельзя!»
На Поварской стоит родная школа,
А институт — ненужная стезя!

По переулкам, скверам и промзонам,
Всех прошлых лет мгновения любя,
Идёт Петров по улицам знакомым,
И не находит места для себя.

В пустых холодных институтских залах
Гудят ветра и расстилают мрак,
Был институт — спасением для отсталых,
Или для умных? Это - кому как.

Там на Арбате пели гитаристы,
А рэкетиры дань со всех берут,
Петров учился честно — на юриста,
Боясь, что ночью институт сожгут.

Он верил свято: прав не тот, кто «круче» —
Есть в мире этом честный капитал!
Он закончил институт одним из лучших,
Но нужным человеком он не стал.

Он мог стать автором о космосе законов,
Но стал не нужным собственной стране,
Он мог построить много космодромов,
И первым стать юристом на Луне.

Но не получилось всё исправить,
Переписать строку в большой главе:
Ему могли бы монумент поставить,
Но он — не главный человек в Москве.

В пустом, холодном и безумном мире,
В плену своих несбывшихся миров
Живёт один в большой своей квартире
Забытый Лишний человек Петров.

2026

***

###

Луна, пурга, планета замерла.
Стеной стоят великие снега.

Конец зимы и жизни быстрый бег,
А я — простой советский человек.

Мы - часть земли. Мы строили свой мир.
Наш город — вызов, он —
ориентир.

Что будет завтра? Только Бог решит,
Но пламя жизни в нас ещё горит.

В суровом крае, где летят снега,
Мы строим мост, неведомо куда.

От прошлых лет — фундамент, тёплый дом,
В котором силу мы всегда найдём.

Весь мир глядит на этот край снегов,
Где каждый житель к подвигу готов.

Здесь нет случайных лиц, дорог простых,
Снежинка здесь — частичка душ людских.

Мой город! Знаешь, как мы все живём?
Под белым флагом и с большим огнём.

Над мерзлотой сияет лунный диск,
Такой единственный на свете

Мой Норильск!

***

2010

###

Вот месяц март, и всё летает снег
В Норильске снег, как вечность

Для Сахары.

Живёт на свете некий человек,

И водит «туарег»

Довольно старый.

И знаю я, что имена машин
В моих стихах лишь занимают

Место.

Прошу прощение,

Если «для души»

(Для вашей!)

Это всё — неинтересно.

Ну, так о чём я?
Вот он, месяц март!

Описывать словами

Не берусь я ...

Такой на местных улицах стрит-арт,
Что напоминает выступление на брусьях.

Вот третий день в Норильске ураган,
Под тридцать миль в секунду

Южный ветер,

Засыпан снегом грузовик «Ниссан»,

Здесь никакой «Фольксваген» не проедет.

В машине воздух — словно холодец,
Хоть бы включил на "max"

Электропечку!

А вдруг придет Таймырский бог —

Песец!

И за тебя поставит в храме свечку?

А потому не сокращай свой дикий век,
Твой джип не на тропической

Резине.

Вот так живёт в Норильске человек,
Зато родился он на юге

И в пустыне.

Как занесло на север дикаря?

Что не жилось под

Африканским солнцем?

Он скажет - было всё не зря,

И он на родину ещё вернётся.

Ну а пока есть должность
И есть джип.

Квартира, деньги, настроение в субботу.

С утра, как все, в Дирекцию бежит
А вечером, как все, спешит с Работы.

Летит в пургу заиндевелый джип,
В любви домашней чтобы чуть

Согреться,

К прекрасной Даме путь его лежит

Но это не жена, а Дама сердца.

Лукавые веснушки на носу,
Из под берета выпадает локон.

Напоминает рыжую лису

(И рядом с ней на саранчу
похож он).

Она какой-то там пресс-секретарь:

Подарки, ресторанчик,

Медицина.

Вот так живёт на Севере дикарь.

Ну, хоть продукты - для жены и сына.

Учился некогда он в городе Москве,
Пустынный житель, родом мавританец.

Он так рассказывает

Всегда всем о себе,

Хоть он и правда - бывший иностранец.

Теперь спроси — обрыв там иль стена?
В пурге не видно, правила все строги.
И жизнь, как видно, дьявольски

Мала!

И снова перекрыты все дороги.

Немного в дефиците кислород,
Снег быстро тает на стекле и коже,
Везде, куда не взглянешь, — скользкий лёд

И под резиной «туарега» —
тоже.

Вот бы одуматься, и лёд тот растопить.
Вперед пойти — пусть ветер,

Хоть лавина!

И хоть кого-то в мире полюбить,

Пусть не жену, зверюгу,

Значит, сына?

Но нет же, нет ...

Рассудочность — строга,
Не для того оставил он пустыню

Он возжелал другого очага.

Зачем же создавать себе святыню?

Ему известно - жизни краток бег!
Поспорил он с единственным

Призванием.

По крови он, вообще-то, туарег,
Вот и машину он купил —

С «названием».

Но раньше был контракт и был

Расчёт,

Отжал он акции — «стремительным трансфертом»!

Он защитился ... Металлург.

Зачёт!

В охранной фирме заседал экспертом.

И снова снег ... А ведь была капель,
И жизнь порой — как знаки на червонце:
За ярким Солнцем следует Метель.
А за Метелью снова будет Солнце.

Привык он ко всему, притом во всём,
Хотя всю жизнь купался,

Словно в фарте.

Но раньше было всё почти «путём»,
Теперь найти бы этот путь на карте.

И есть одна большущая беда,
О ней не знают, за баранкой

Сидя,

Что лучше не поехать никуда,
Чем ехать, ничего вокруг не видя.

«Фольксваген» мчался, словно напрямик,
А тут «Ниссан» сдавал назад

С пробегом,

И это был тот самый грузовик,
Что во дворе стоял, засыпан снегом.

И надо ж было встретиться вот так?
В Норильске снег —

Как вечность для Сахары.

Живёт на свете сонный человек,
И водит грузовик довольно старый.

А «туарег», — он что? Да он слабак!
Вот — чьи-то габариты над капотом.
И стало поздно. Это было

Как

Встреча антилопы с бегемотом.

Всё, ДТП ...

Привет, акционер!
Теперь твои зашелестят банкноты.

Такой вдруг получился адюльтер:

- Куда ты так летел?

- Да я с работы ...

- Тут, между прочим, рядом детский сад.
Куда ты пёр вслепую на мустанге? ...

- А ты всегда сдаёшь вот так назад
На этом на своем японском танке?

Потом им «надавали по ушам»
Приехавшие люди в синей форме

И, вот, расстались:

Грузовик уехал сам,

«Фольксваген» утащили на платформе.

Могло быть хуже ... Знает туарег:
Весна в Норильске — это время скидок.
Спустился вниз и уточнил пробег,
Потом полез высчитывать убыток.

Вот так и жизнь пройдет совсем зазря
Он так и не увидит, чем прекрасен

Огромный мир,

Покуда слесаря

Несчастный «туарег» не перекрасят.

Он позвонил любовнице в обед
(Как часто повторяются «обеды»)
А там уже апрель пришлет привет,
Пора на лето покупать билеты.

Жена и сын летят в Москву

Домой,

А туарег с любовью — в город Росо,
И всё непросто для него порой.

Да, замечательно, но всё непросто.

И вот действительно настал опять апрель
С рассыпчатым пасхальным перезвоном,
И вновь за солнцем следует метель.
А за метелью снова будет солнце.

Ночами будет снова холодать:
В апреле это как бы несолидно ...
Ну а машину лучше бы продать,
А то ведь ничегошеньки не видно.

Закончу так, как Антокольский написал,
Есть у него о том стихотворение:

«В осколках жидких кристаллических зеркал»

Да-да?

«Был жаркий день, как первый день творенья».

***

2008

###

В детстве родные гадали
И обещали узнать —
Стану ли я солдатом,
Чтоб Родину защищать.

Гадали на парафине,
В полной воды тарелке,
Но, словно в кинокартине,
Стал я газетным клерком.

«Это что нам опять за награда?
— Все кинулись рассуждать: —
Нам журналистов не надо —
Надо, чтоб умел торговать!

Надо в семейке проворной
Не принца с гитарой растить!
Чтоб просто работал в «Торге» —
Пользу в семью приносить!»

Ох, погадали б на картах,
Они мне успех предрекали.
Но родственницы в пёстрых халатах
Карты не уважали.

И трудна оказалась дорога,
Будто кто-то меня ненавидел.
Городов я сменил не много,
Но я с детства их больше не видел.

А потом — статьи, повести, сказки,
Стажёрство в столичной прессе,
Я у картишек просил подсказки,
Погрязнув в известном стрессе.

Неудачи в любви: всех забвенью
Предавал я милых-неверных.
Глупая жизнь, недоверие.
А кому доверять, наверное?

Норильск, корпоративная пресса,
Город в процессе тленья.
Норильск умирает от стресса
Всемирного потепления.

Прошла приватизация «Никеля»
С расправами прямо на месте.
Меня, норильского жителя,
Лупят об стену в подъезде.

Оказалось — я был неугоден!
Меня приняли за неформала.
В тёмном норильском городе
Их жило в подполье немало.

Впрочем, и это закончилось.
И мне уже много лет.
Испорченное здоровье
И больше работы нет.

Но жить в одиночестве просто.
Я помню, хоть был очень мал,
В воде, в той глубокой тарелке —
Парафиновый был генерал.

Он не был вполне настоящим,
Но эта игрушка — я,
Оставшийся там, в уходящем,
Где размыта водой колея.

2007

***

###

В доме лишь тогда уютно,
Если пахнет кухней чудно.

До заветной темноты
Варят-жарят три плиты.

А когда чуть-чуть темнеет,
Кошка шубкой пламенеет.

Искры сыплет на ладошки
Ярко-рыжая жар-кошка.

Ярче звёзд и всех планет
Кошка - будто солнце свет,

Солнечной покрыта пылью,
Широко раскрыла крылья.

По ночам она летает,
И крылом весь мир ласкает.

От шубки яркой, золотой -
Словно фейерверк живой!

Глаза - как яшма в в изумруде,
Дома ждут родные люди.

Кошка дарит им тепло,
И на душе у всех светло.

За ужином все кормят кошку,
Ей - много мяса, и рыбёшку.

В мире две таких одёжки -
У жар-птицы и жар-кошки.

2026

***

###

Взгляд мой скользит по обоям пустым,
Время шуршит, как песком золотым.

Мы могли бы, ты знаешь, сидеть тут вдвоём,
И просто быть вместе, не говоря ни о чём.

Этот мир нас не принял.
Ты помнишь? Тогда
Нам осталась с тобой только ночь и беда.

Нам остались с тобою только сны и мечты.
И теперь - только я, и теперь - только ты.

Друг от друга отдельны, и в разных мирах,
Мы живём, как мы жили в тех детских дворах.

Но остались глаза, что смотрели на свет.
А был ли хоть шанс? Может, был ... Или нет?

На обоях пустых - ни следа, ни пятна,
Ни улыбки твоей, ни взгляда с холста.

Только серый узор, только бледный рассвет,
Только память о том, что тебя больше нет.

Но могли бы висеть тут афиши, цветы,
Отражая в себе наши общие сны.

Наши общие дни, наши общие ночи,
Только стены молчат. И обои ... не очень!

А помнишь? Двор школьный, Ужасный тот двор ...
Ты ушла в свою жизнь и окончен наш спор.

Ты училась в другой, а я в своей доучился,
Словно мальчик, с тобой я тогда распростился.

И стихи мои, Катя, тебе не понять,
Что в словах я пытаюсь тебе рассказать.

Всё тебе непонятно, это просто слова,
Для меня же — основа, начало, глава.

Моей жизни простой, моих мыслей о нас.
Для тебя есть сценарий, а для меня есть - рассказ.

Я пишу свой роман: в нём - бандиты и бизнес,
Наша жизнь в девяностых - то бойня, то кризис.

И роман никому, Катерина, не нужен,
Мир вокруг поглупел и заметно контужен.

Вот песок золотой, - он сквозь пальцы течёт,
Девяностые кончатся, и что же нас ждет?

Лишь река глубока и несёт свои воды,
И теперь актуальны «Макарена» и моды.

Ты в столице живёшь, но не «звезда» с постамента,
А я жду перемен, я в ожидание момента,

Что роман мой прочтут, что оценят, поправят,
И вместе с другими на полку поставят.

Подольше подумают, кофе нальют,
А потом с полки снимут и ... издадут.

Наше время другое - теперь всё дозволено,
Только истины старые никем не усвоены.

И культура в загоне, не в тренде сейчас,
«Макарена» важнее, она же - не вальс.

А пока мой роман о лежание в разрухе
Не будет воспринят ни в общем, ни в духе.

Он пылится, как плёнка, как советский архив,
Словно кадр застывший, словно ядерный взрыв.

Словно вырезан «финкой» из жизни кусок,
Только время шуршит, и шуршит, как песок!

Золотой ли, простой? Это только лишь слово.
Не дождаться нам, Катя, ни того, ни другого!

Ведь песок этой жизни всё тает, и тает,
И что меня ждёт - он, конечно, не знает.

Град огнями горит, Москва мчится куда-то,
Я тебя потерял, но об этом ... не надо.

Я в общем смирился и пишу про печаль ...
Между нами и тогда, и теперь - только даль.

Лишь обои пустые, и серый узор.
Окончен давно, Катя, наш разговор.

2025

***

###

Петрова больше не ищите:
Вокруг лишь темнота и тишь.
Петров потерян в лабиринте,
Подъездов старых, плоских крыш.

В своей поношенной одежде,
Петров - суров, но не сердит.
Дышал он воздухом надежды - Типичный коммунальный быт.

Цвели московские мансарды,
Горели страстью изнутри.
Вот в этом доме жили барды,
А здесь - артисты и хмыри.

Великих, грешных и убогих,
Всех - в кулуарах, наяву
Петрова мама знала многих,
Кто украшал собой Москву.

Все век двадцатый завершили:
Был кто-то пешка, кто-то ферзь!
Они когда-то рядом жили,
И все теперь живут не здесь.

Под крики коммунальных галок
Они пред вечностью правы:
Там снизу - подлость коммуналок,
А сверху вид на пол-Москвы.

Намыв гранёные стаканы,
Под звон трамвайных номеров,
Здесь «тусовались» все «бакланы»
Старинных улиц и дворов.

А девы в бальном оперении,
Где школьной парты больше нет,
Из поколения в поколение
Сюда шли встречать рассвет.

Любви безумный свет искали,
Исполнив времени каприз,
На этих крышах - умирали,
И с этих крыш - толкали вниз.

Забыв про времени движение,
Времён и поколений смесь,
Бродил Петров, как привидение,
Но что он видел прямо здесь?!?

Следы несбывшихся желаний,
Ушедших в глубину годов?
Иль тяжкий груз воспоминаний
Из самых сладких детских снов?

Придумают на самом деле!
На крыше, словно на горе,
Стоят ... советские качели,
С площадки детской во дворе.

Петров поверил их стартапу:
Какая высь у их двора!
Геннадий медленно снял шляпу
И произнёс: «Ну и дела!»

Забыв о премиум-отелях,
И как бродил он сам не свой,
Петров качался на качелях,
На них взлетая над Москвой.

Он весь расплылся от восторга,
Чуть даже задремал Петров.
Москва - скала большого торга,
Но не столица детских снов.

Неслись крылатые качели,
Закрылся ход в тиши кулис,
Качели громко заскрипели
И с крыши полетели вниз.

Но не разбился наш мечтатель,
Москвы законам всем назло,
Порядков старых почитатель,
Он спрыгнул за секунду «до».

Расставшись с призрачными снами,
(Уж утро красило стекло!)
Как в детстве, он бежал дворами.
Петрову снова повезло.

2026

***

###

Над морем ветер жарок, солон.
Она со скал смотрела вдаль,
И прядь волос, как чёрный ворон,
Скрывала тихую печаль.

А море в этот час отлива,
Все тайны выбросило вмиг,
И золото на дне залива
Сверкнуло, словно солнца лик.

Она шагнула в блеск металла,
Свой золотой поправив шлем,
Броня на солнце задрожала,
Осколок солнечных систем.

Принцесса звёзд в костюме дивном
Среди расплавленных вершин
Искала в золоте приливном
Следы космических глубин.

А там, где мир сплавлялся в плазму,
Где время замедляло ход,
Под стать безумному фантазму,
Стоял жемчужный звездолёт.

Принцесса в кибер-позолоте,
Аврора в золотом венце
Была прекраснейшим пилотом
С здоровым блеском на лице.

В отсеке тлел кристалл нейтронный,
Светился пульс чужих систем,
Но взгляд её, немного сонный,
Уж не печалился совсем.

И звёздный код, спираль сознанья, -
Всё оборвалось в пустоте!
И пробудилось мироздание,
И вдруг разрушилось вообще!

:)

... Звонил будильник. Вопль Петрова
Прервал космический полёт.
Приснилось это снова, снова,
Как-будто он - второй пилот.

Убрал перчатки со штурвала,
Исчез прилива блеск златой.
Петров вздохнул: как неба мало
Над этой утренней Москвой!

###

Как в старом компьютере
Windows-операционку
Меняет Кирочка
"2000-Профессонал" вместо "восемь",

Вот так и время -
Оно тоже как "всесезонка"
И приходит
временно
Вместо лета осень.

И полнится ночь такой тёмной сыростью,
Но снега не будет до самого октября,
Ему ещё рано, да он ещё вырастит,
Не надо требовать лишнего, строго говоря.

- А помнишь статьи про всемирное потепление?
Хотели, чтобы мир весь разделся ...
Но мир-то не нов!

Наш мир как Луна из повести Герберта Уэллса,
И селениты гонят с пастбища лунных коров.

Норильск, как подземный, - ни шпилей, ни башенок,
Лишь прожекторы режут тело небес,
И снова ночь за окном. Или мне это только кажется?

И что такое ночь для принцев таких и принцесс?!?

Блюз городов, сезонов и странных судеб?
Многое спрятал Таймыр.
И ночи без сна
Безумно рушится мир ...
Давай потанцуем?
Будет ли завтра? Мы точно знаем, что - будет.

И будет всегда!

Во дворе дождик льёт, грусть, тоска, и опять непогода.

И примерно такое же у нас настроение
Было с утра,
Живём мы под грохот лифта и мусоропровода,
И хочу, чтоб в прихожей лежали три топора.

- А это зачем?

- На место преступления будет похоже.

Как бы Донцова ...

А это получше, чем наша хандра.

- Ну, если так хочешь - пожалуйста, что тут такого?
Но ты не забудь, - нам тут жить,
А магазины открыты с утра.

Прочнее бывает лишь то, что прошло и огонь, и сквозь воду
И звёзды сияют тем ярче, чем ночка длинней.
Кому-то футбол, водка с пивом,
И лететь вниз башкой по мусоропроводу.
А ты, пожалуйста, абсурдом грусть и хандру залей.

И загляни-ка, Кира, в компьютер
Оттаял?
Грузит?
Проверено всеми редакциями.

Я же сказал.

Я знаю все такие программы
Я же их ставил.
Ещё в ВУЗе.

И эту ...

"Windows-2000", которая зовётся "Профессионал"

С ней работать, как ездить на "всесезонке".
Хотя ей уже двадцать с лишним исполнилось лет!

... Вот так мы ставили другую "операционку".
Взамен "Windows-8" поставили новый "пакет".

***

###

1.

Где-то в городе моём
Есть прекрасный дом ...

Напрасно думал, что я - нужен,
Что я нужен - в нём.

Во дворе там снова лужи,

Склады, гаражи,

Зимой - арктические стужи,

Летом - миражи.

Зимой не слышится ни звука,
Льдышки на окне,
Там томительная скука
В снежной тишине.

Летом жарко, но не ярко.
Лупят молотки.
Характерный звук: «болгарка»
Режет стояки.

Вид немножко «эрмитажный»,
Но он давно снесён,
Сталинский, пятиэтажный,
Тот норильский дом.

Всё, казалось бы, так близко,
Но смотришь в интернет:
И нет уже того Норильска,
И дома - тоже нет.

Он помнил зэка и эсдэка,
Сталинский режим,
Дом старше был на четверть века
Всех, кто в доме жил.

Было - двери выбивали,
Таков менталитет,
Чего там только не видали
За сорок с лишним лет!

2.

За окном стоит «пожарка»,
Рядом - стадион.
Сбоку - детский сад под аркой,
Невдалеке - роддом.

И развалисто, как баре,
Вот уж терема!
Вдоль по улице шагали
Толстые дома.

Все неважны, двухэтажны,
Но там сплошная «круть»!
Очень были эпатажны,
Вот этих не согну-у-уть.

В тех приземистых домишках

Жили «опера»,

Металлурги и артисты,

Даже снайпера.

Молодым специалистам
Снимали там жильё,

Жили труженики тыла,

И всякое жульё.

Кто не жил на воле честно,
Сажали почём зря.
А место встречи, как известно,
Изменить нельзя.

А с такими мастерами
Был дом - как обелиск!
Всё потому что их руками
Построен был Норильск.

И рядом с ним совсем не плохи
Город Магадан,
И Воркута - как след эпохи,
Город-котлован.

Эх, норильчане-заводчане,
Кровушка со льдом,
Из-за Вас и в Магадане,
Был похожий дом.

Вы копали котлованы
Не только в Воркуте,
И попадали в ураганы,
В степной Караганде.

Вы повсюду возводили
Этот «обелиск»,
И по этапу приходили
В солнечный Норильск.

Это объяснить несложно,
Опять менталитет:
Из Воркуты уехать можно,
А из Норильска ... нет.

Долгий век здесь проживали
Авось кто вас поймет?!?
А тот Норильск, который знали,
С вами и умрёт.

3.

А вот и Смерть, страж на Голгофе,
И хозяйка тьмы,
Сидит на кухне, варит кофе,
Пьёт «Некс» от головы.

Ложится спать, опять вздыхает,
Пытается уснуть,

И Ангел смерти прилетает
К устам моим прильнуть.

Я тоже заварю бразильский,
Давай без похорон!

Ведь где-то в городе Норильске
Есть мой старый дом.

Смерть всех себе забрала,
Всем было нелегко,
Но разве ты меня искала?

Я помню ... Что с того?

Я пережил все ссоры,
Остыл, вражда ушла,
Да, в жизни нет опоры,
Но это не беда.

На острове таймырском
Мы не пропадём.
Воспитаны Норильском,
В Норильске и живём.

***

###

В этом снежном миру

Обмануться несложно.

Люди смотрят в упор,

Но без интереса.

Все в масштабе привычки,

Немножко тревожно,

Это правило здесь -


Словно щит Ахиллеса.


Там на всем тонкий слой

Из свежего снега,

И над каждым подъездом

Ярко светят рубины,

Где давно не ступала

Нога человека -

Скоро тихо проедут


Колеса машины.


Вот такой он, Норильск,

Он серьезно настроен,

Он с горячим вином

Создан, выткан и скроен.

Здесь много лет жили,

Птицу счастья ловили.

А теперь здесь, наверное,


Ловят биткоин.


А потом хлещут кофе.

Тут в квартирах прохладно.

Даже дети в Норильске

Экономят улыбки.

Это дом для нуворишей

Здесь всё шоколадно!

Да бог с ними, ладно,


Совершают ошибки.


Быть главным на службе?

Служить идиоту?

Вот, остаться б собой,

Ну хотя б ненадолго!

Не скользить по паркету,

Не ходить на работу

Но, как вырастут дети, -


Я в Лас-Вегас уеду!


Будто там хорошо?

Да?

А здесь зверски плохо.

Вот такой скверный миф

Нависает над городом.

Все об этом мечтают,

Безмолвно страдая,

Всем человейником


Всем огородом.


Но когда рано утром

Ты едешь в машине,

Даже как-то не хочется

На всё это злиться.

Я вам очень завидую, -

Тем, кто на кофеине,

Но ещё больше тем,

Кто продолжает


Трудиться.


У первых просил бы

Другой уровень жизни.

У вторых попросил бы

Чуток оптимизма.

Тогда вам и будет здесь -

Лайнер круизный,

А у Норильска -


Море харизмы.


А пока холода,

И синее небо,

Конец января

И потухшая ёлка,

И дом за окном -

он весь сине-белый.

А в утреннем небе -

Лимонная долька.

2006

***

###

По мотивам народной песни Олега Митяева

###

Принцесса живёт в тёплой «трёшке»,
На пятом своём этаже.
Сидит чёрный кот на холодном окошке,
За окном день полярный уже.

Батареи здесь топят ужасно,
За окном - то пурга, то туман,
И каждому сразу становится ясно,
Что Север - не ложь, не обман.

Родители рвались на Север,
Чтобы жизнь была счастьем полна,
И пелись когда-то здесь звонкие песни,
Огромная стройка была.

Принцесса спала на горошке
В «гостинке» с промёрзшей стеной,
Теперь проживает в своей северной «трёшке»,
Где жарко и душно зимой.

Она не грустит и не плачет,
Не судит случайным судом,
Её жизнь хоть немного да что-нибудь значит,
И идёт всё своим чередом.

Работа, зарплата, сберкнижка,
Автобус, Сбербанк, магазин,
И вечером мчится немножко вприпрыжку,
Когда ветер дует с вершин.

Хотелось родителям счастья,
Но ей жизнь досталась пустой,
Принцесса живёт без венца, без причастия,
С совершенно пустой головой.

Забыты короны, надежды,
Забыты мечты о «югах»,
И принцессе уже никогда не уехать,
Даже в запутанных снах.

В Норильске зима затяжная,
И быт, и удобства - не ах!
Живет здесь принцесса, ещё молодая,
На дальних таких «северах».

***

###

На чердаке слегка прохладно,
Но вновь от крыши - сильный жар,
Вновь у Петрова всё нескладно:
Его судьба - печальный дар.

Всё прошлое изрядно стёрлось,
Сквозь тучи солнце прорвалось.
Но ведь не стёрся Люськин образ,
Он помнит, как всё началось.

Хранил он десять дисков «Beatles»,
Хотелось петь и танцевать,
Отец Петрова звал их - «Tweedles»
От английского «бренчать».

Отец ломал, кружил и грабил,
И стал в безумии кричать,
Потом отец конкретно запил,
И стал под домом ночевать.

Но, позабыв про все недуги,
С лукавой радостью в глазах
Петров спасался у подруги,
У Люськи прятался в гостях.

Они от близкой связи ждали,
Что улетит от них печаль,
Та нить была прочнее стали,
Но ведь и режет - словно сталь.

Вот город Дмитров - жизнь другая,
Там Люську держат под замком.
Вот секта, разум забирая,
Грозит всем адским огоньком,

Любовь кипела бурной кровью,
Такая им владела страсть!
Геннадий мчал по Подмосковью,
Рискуя без вести пропасть.

Петров - не гуру, не мошенник,
Петров орёт - «Хочу любить!»
Петров раскис, любви он пленник,
А мать твердила - «Хватит ныть!»

Петров нагрянул в их усадьбу
С холодной мертвою душой.
Однако вскоре будет свадьба,
Но не с Людмилой, а с другой.

Геннадий лез наверх проворно,
Скакал по крыше, словно чёрт.
- Но почему всё в жизни стрёмно? -
В синь злых небес Петров орёт.

Петров звал Господа сурово:
-Эй, где ты там?!? Ты где там, бог?
Душа его принять готова
Уж самый горестный итог.

Не мог Петров остановиться,
Хотел он Господа спросить,
К чему теперь ему стремиться,
И как ему без смысла жить?

Петров хотел к Его порогу
Нести судьбы своей каприз,
Но не наверх - дорога к Богу,
Дорога к Богу - только вниз.

Бог над Геннадием смеялся,
Лишая всех последних сил.
Петров разбиться собирался,
Но вдруг сосед не разрешил.

Спросил: - Глядишь на эти фотки?
Пускай горит оно внутри!

Налил Петрову рюмку водки,
Дал сигарету: - Покури ...

2026

***

###

ТЭЦ «хрипнула» взрывом и город затих в темноте,
А мы с отцом снег собирали у белой холодной стены.

Мать топила его на конфорке. И мы утром пили во тьме
Чай турецкий, случайный напиток холодной зимы.

А ещё там теплицы светились зелёным огнём,
Сквозь тонкие стёкла и щели, сквозь время и быт.

Последние годы эпохи. У Вечного дружно споём,
А кругом югославы. На месте старинной «пожарки» - там церковь стоит.

А потом пришли мужики и поменяли стояки «наново́»,
В «теплочке» чуть распарившись,
Пережидали мы в тамбуре короткий совсем перерыв.

Ничего не бывает удобнее этого счастья, оно - наше дно,
Наш «Iron Maiden», наш магазин «Колобок», и наш с тобой «Рок-Архив».

Выходил я из «падика» и смело так лез на забор.
И, взметнув круто сальто, я падал всем телом в сугроб.

Искры звёзд надо мною входили в крутейший хардкор,
И снежок обжигал мой горячий мальчишеский лоб.

И я так молча лежал и смотрел в в высоту, в темноту,
И будто бы таял, как изморозь, как тоненький лёд.

И где-то там высоко я отчётливо видел, как реальность теряет черту,
И время над нами, как звёзды, неспешно плывёт.

Так детство искрилось под светом высоких седых фонарей,
В суровом Норильске, затерянном в девяностых годах.

Мы стали владельцами северных этих морей,
И скрипа коньков на заваленных снегом норильских катках.

И спасибо тебе, вечно грязный противный спортзал,
И все эти «падики», все «теплаки», и огромный чердак.

Это всё было. И отлито в душе, как «тяжелый металл»,
И этот мотив никакой не заменит современный пустяк.

Пусть дым из трубы застилает собой горизонт,
А значит всё это, что авария-то - устранена!

Проплывал над Таймыром опять атмосферный фронт,
И - как новая куртка, нам стала родная страна.

Нам в двенадцать казалось - весь мир у подножья лежит,
Мы мерили доблесть прыжками с крутых гаражей.
И каждый из нас этой вечной зимой дорожит,
Под скрежет «металла» и отблеск ночных миражей.

Мы скакали по трубам длинных твоих теплотрасс,
Жуя на ходу неподатливый, каменный снег.
Норильск девяностых хранит где-то память о нас,
В этом страшном сугробе застыл наш нечаянный век.

***

###

Осень девяностых. Ветер рвёт листву,
Кружит над асфальтом, ветер на свободе,
В календарик каждому добавили весну,
Но в нашей биографии был октябрь, вроде.

Мы стояли в джинсиках возле той стены,
Интрига проступала в искренности взгляда,
Молодые, смелые - девчонки, пацаны ...
И, казалось, счастье - вот оно, так рядом.

И время обнимало, и ветер рвал листву,
И листья исчезали - как в бурных океанах!
Мы мечтали вместе и жили наяву,
Все думали, что вечность унесём в карманах.

Я помню этот вечер, и первый поцелуй ...
Так уж получилось: что было, то и сплыло!
В девяностых осень - Сердце, не балуй!
Это только присказка того, что с нами было.

А потом нагрянули новые мечты,
И потянулись первые серьёзные разводы:
Разделились кое-как эти две судьбы,
И остались в прошлом все общие заботы.

Разлетелись в стороны, - ох, шумная пора!!!
Из Москвы до Питера, потом все за границу,
Молодые, смелые - да с ними детвора,
Дети скорых браков - знакомые всё лица!

А где-то там за сплетнями, дома, навсегда,
Навсегда остались все добрые желания.
Мы меняли статусы, причёски, паспорта,
Были наши будни - как школа выживания.

И, вот, летит по трассе твой шикарный «BMV»,
И вместо музыки-попсы поёт «король шансона»,
У тебя - карманы, полные «лавэ»,
За спиной - «загранка», браков три и «зона».

И где-то там по трассе мчат твои друзья,
Все ВУЗы, визы, тюрьмы, жёны и неверность ...
Только в мире рок-попсы прожить уже нельзя,
Как заново прожить ту искренность и верность.

И вот мы у подъезда - стоим все наяву,
И жёлтая листва, как годы, опадает,
Осень девяностых, ветер рвёт листву,
Ветер рвёт листву и нам в лицо бросает.

***

###

Мы любили гулять там, где сосны - как свечки,
В том лесу, где затеряны сны и дороги,
Только шелест листвы и дыхание речки:
Только Виктор и Вика - вся в юном восторге.

Был наш мир - бесконечен, словно алые маки,
И тропинка вела в бесконечность из «школки».
На ладонях твоих - отпечатались знаки,
Отпечатался мел и лесные иголки.

А в тот день у ручья, где туман серебрится,
Мы вдруг поняли - нет в этом мире границы,
И в молчании том, где всё долго так длится,
Прозвучал громкий крик неразгаданной птицы.

- Слышишь? - я прошептал, - как эта птица смеётся?
Это нас она кличет в сосновые чащи ...
И сердце на волю всё рвется, и рвётся,
Она нас зовёт в мир большой, настоящий.

- Полетишь ли со мной, где кончаются маки?
- Полечу, если небо не станет теснее ...

Только в небе не чертят ладонями знаки,
Там лишь ветер поёт, становясь всё сильнее.

- Будешь рядом всегда?
- Я не знаю. Наверно!

Эти наши надежды смешны и курьёзны.
Я молчал и хранил этот миг суеверно:
Только сосны и маки, только маки и сосны.

Но всё стало так просто: мы любовь загубили.
Без печальных речей, без случайного взгляда.
А сосны и маки в тумане забыли,
И просить о возврате их было не надо.

И никто не хотел начинать всё сначала,
Ни к ручью возвращаться, ни в птичьи беседы.
Лишь река всё текла и о чём-то молчала,
Неся свои воды в ушедшее лето.

Что же с нами случилось?!? А просто серьёзность ...
Была Вика - как жертва, а я - укротитель?!?
Но Вика и Виктор - совсем не герои,
Чтоб их в сериалах смотрел телезритель.

Они любили гулять там, где сосны - как свечки,
В том лесу, где затеряны сны и дороги,
Только шелест листвы и дыхание речки:
Только Виктор и Вика - вся в юном восторге.

***

###

В старой «хрущёвке», где воздух не свеж и, как кисель, густ,
Где ругань сама камнепадом срывается с уст,

Живёт девушка Вера - не вера, а суетность в чёрных очках,
И кушает праздничный торт, как хлещут портвейн натощак.

А за окном - там не город, а отлитый из стали мираж,
И в небесах застывал не закат, а индустриальный пейзаж.

И батя-водитель приносит с работы не деньги, а спирт,
И кажется, что он гвоздями к этой жизни поганой прибит.

И, вот, вдруг - Сергей, он смотрит на мир свысока,
Он не то, чтобы ангел, но порхает в мечтах иногда.

Он - как ветер на море: вот Сергей - есть, а вот Сергей - был!
Но самое главное, что Серёга тот водки ни грамма не пил.

Он - обещание новой судьбы, Он - как утренний свет,
И в чудной спешке стирает волнения от прожитых лет.

И хочется Вере поверить в его дерзостный шум,
В котором нет места для боли и горестных дум.

А дальше - лишь быт, и он всех испытал на излом:
Насмешки и взгляды, и вечный мороз за окном.

Зять и отец - как два мира и как два языка,
И разделяет их Вера, словно большая река.

И ножик вонзался не в плоть, а как в недра земли,
В ту повседневную правду, на которую молча смотри!

А что от того, что ты будешь на мир этот громко кричать?!?
Когда смолкнет эхо, тебе останется только смолчать.

В Советском Союзе не ждали больших перемен,
И многие пили, теряя себя насовсем.

Отчаянье горчит, как таблетки, что глотала она,
Юная Вера, Серёги пока что жена.

На дворе шумит Перестройка. И как теперь жить?
Теряются смыслы, а их нелегко заменить.

В кино США проституток представляют, как юных принцесс,
А у нас всё самое лучшее, не глядя, швыряют под пресс.

Брат был успешен, он поселился в Москве и молчит.
У него нет побед, и лишь совесть ночами немножко ворчит.

Есть вера большая во всё, чего нет под окном,
И вера поменьше - в уют, и в возможность забыть обо всём.

Она бросила дом, где в углах поселилась тоска,
Где жизнь, - как петля, как чернеющий ствол у виска.

Оставив Серёгу и батю в похмельном бреду,
Она за билетом бежала по первому зимнему льду.

Москва её встретила блеском дворцов, площадей,
Где брат обещал ей спасенье от прожитых дней.

«Помогу, - говорил, - здесь иная, крутая игра»,
Но правда его оказалась иная слегка.

Брат выстроил бизнес на горе и хрупких плечах,
Девчонки - «товар» в его жадных и сильных руках.

Брат был сутенёром, в спортивном костюме «братком»,
И Вера опять оказалась в плену, но теперь уж - в другом.

Ей грезилось небо, высокие шпили, успех,
А братик сестрёнку свою продавал для постельных утех.

В Москве, где всё тонет в неоновом адском огне,
Она оказалась одна на этом пугающем дне.

Но где-то внутри, словно искра в ночной темноте,
Жила еще сила, чтоб выстоять в этой беде.

Она и с отцом-алкоголиком бывала резко на «ты»,
И Вера уж как-нибудь вылезет из этой беды.

И что было дальше? Был пьяный клиент и ОМОН,
И грозно звучало короткое слово «закон».

Есть вера поменьше, и она словно вспышка, судьба,
А есть вера побольше, но бывает она - как борьба!

Сергей с ней развёлся, он тоже не видел ни зги,
Лишь тёща-зараза, и тесть, давно пропивший мозги.

Есть вера побольше, что надо учиться любить,
А он - не умел, зато чью-то душу он мог загубить.

А Вера поменьше уж вскоре дождалась конца,
Нет рядом Серёги и мамы, и нет больше отца.

Забыв, что за дверью - только конвой и эскорт,
Вера Маринина кушает ложкой свой праздничный торт.

***

###

Роняет искры, раскаляясь, инфо-поле,
Снова перебои красоты.
Мы в телевизоре увидели такое,
Чего не видели ни я, ни он, ни ты.

Прочти, пожалуйста, программу на неделю,
Скинь на пол дохлых мух и червяков.
Плохие сны у нас не от безделья,
А от того, что мы утратили Любовь!

Мы порошок рассыпчатый глотали,
До утра плотно чатились в сети,
Но Любовь, однако, потеряли,
И почему-то не смогли её найти.

Не помог нам даже инфо-робот,
Он был, как Нео! Сейчас он тихий бот.
Из компьютера раздался дикий хохот,
Немало мы нашли мы ему забот.

Потом мы с ним играли в паутину,
в которой застревали сотни птах,
А утром мы вкололи героину,
И в гипсокартонных полетали облаках.

Вы, люди, звери! Вы любовь oбepeгaйтe,
Иначе не найдёте - будет крах!
Вы её дарите, нe poняйтe.
Она же - в людях, а не в небесах.

Любовь на сушит мозг, а oкpыляeт,
Она нужнее, нежели героин!
Она по жизни счacтьe yмнoжaeт,
Если ты - не старый андрогин.

Без любви - кругом по жизни мины,
Живёшь на поле брани, вечно зол.
Оставляешь за собой pyины.
И если жизнь - не бой, тогда футбол.

И чтoбы нe былo по жизни зверски бoльнo,
Ты о прохожих чешешь кулаки,
Всё не случайно, это - добровольно.

Да все они по жизни слабаки!!!

Гуляют, понимаешь, андрогины!
Герои 90-ых, веришь-нет?
Они богатые, и есть у них машины,
И советский там у всех менталитет.

А ты подходишь - бьёшь им злобно морду!
Не разгоняя страсти! Тет-а-тет!
Какому-нибудь лысому милорду,
Не забывая ножик и кастет.

Да, в мире всё, друзья, вполне вoзмoжнo.
Но лучше бить не в глаз, а только в бровь!
Без героина жить бывает cлoжнo,
Но тут уж не поможет и любовь.

Кому, скажите, счастье обещали?
Что было, всё забрал советский сэр!
Родился я в демократическом подвале,
А вы все родились в СССР.

Все ваши косточки встречаются с хрящами?
И всё в порядке с немолодым лицом?
А кому здесь счастье обещали?

А?

А вот труба, залитая свинцом!!!

Насилие - деньги! ... Ночью - "на работе".
В районе "Сокола" в засаде или нет.
Потом лечу домой на автопилоте.
В кармане доза, ножик и кастет.

Ты говоришь "Иди найди работу" ...
На согнутых! И чтоб кавказцы ржали вслед?
О нас не позаботились на йоту,
Ты хочешь, чтоб я грузил для них паркет?

Нас готовили к тому, что всё не наше ...
Команда "смирно"! Понял, человек?
Разбогатели на перепродажах.
А кто не понял - бросят мордой в снег.

В кофейной гуще не бывает мысли,
Там только образы, как будто видишь сны ...
Пока мы в школе десять классов кисли,
Весь кофе жадно выпили они.

И вот теперь живём, себя не зная,
Как пауки, висим то там, то сям
В просторах наркотического рая -
Вдвоём летаем ночью по сетям.

Две наши жизни - как две горки пепла,
И снова перебои красоты.
Там по ТВ Чеботина запела,
А мне хотелось бы, чтоб там запела ты!

Вот осень в городе, и снова мокнут окна,
Обклеенные листьями газет.
Быть красивой девушкой не модно,
И что нам делать? На неё глазеть?

Да, я представлюсь: я - Серёга Санин!
И я сегодня мог бы Вас убить.
Но я не террорист, не мусульманин,
И Вы поэтому должны меня простить.

А то, что я на женщин нападаю, -
Таких, как я, не мало, всё обман!
Я раба в себе с трудом ломаю,
Я здесь не виноват. Я наркоман.

2015

***

###

1.

Мы в детстве верили - во что-то верили ...
Мы синим снегом неслись на санках.
Толкали смело, так смело двери мы!
И в жизнь врывались - бегом, в ушанках.

Пусть снег растает. Вода - не время!
Но ты, наверное, не первоклассник.
И ранним утром, костюм примеря,
Идёшь ты в школу, опять на праздник.

А праздник этот - немного с браком,
Он жизнью сложной совсем бракован ...
Вот твоя школа, что за продмагом,
Снежинки-девочки ... И ты - как клоун!

Стоит «учителка», в костюме сереньком,
Физрук гуляет вокруг да около,
Она зачем-то жила с Валериком,
И заразилась стафилококками.

И в школе праздничек, танцуют дети,
«Училке» - плохо, она блевала.
И снова в классе - холодный ветер,
И пахнет в зале - как из подвала.

И в мире этом норильско-тесном
Мы ночью тёмной всё слышим вьюгу ...
В холодном мире неинтересном ,
Никто на свете не рад друг другу.

Здесь снега много, но нет оленей,
И ёлкой пахнет с ближайшей стройки,
Здесь дети хнычут от зимней лени,
Вот так и жили - до Перестройки.

2.

А вот и время! Оно - не боров,
Но и не белка, что скачет резко,
Ты в этих Альпах - уже Суворов,
В норильской тундре - уже профессор.

Народ с рассветом глотает шпроты,
Пурга в Норильске вовсю буянит.
Друзья твои - мордовороты,
Опять, гляди же - нахулиганят!

А вот и школа! И ты - подросток!
Однажды в гору твой двинет «скорый» ...
Вот впереди ваш «перекрёсток»,
Где всё покажется почти «уморой».

И здесь у каждого на вечность планы,
А у тебя - «План «Барбаросса»!
Но планы эти - почти капканы,
И порождают одни вопросы.

На Новый год мы что-то пили,
В бутылку лезли, и песни пели ...
Я помню: все мы на всё «забили»,
И вытворяли всё, что хотели.

Но Новый год-то уже встречают?
И буря матом всю землю кроет.
А во дворе ... собаки лают.
И Перестройка всех «перестроит».

3.

Но ты живее, чем жук навозный,
И здоровее ты стал с годами.
Живёшь во мраке, давя на тормоз,
И не общаясь совсем с «жуками».

Полёт твой прерван, а пункт неясен,
Но как живёшь ты, - вот это тайна!
Всё ж мы немного герои басен,
А то, что живы, так то случайно.

Сердца здоровы, дух весел в теле,
Но, вот, не пьём мы, уже ни курим.
Но только пробочки перегорели.
Мы перестали так верить людям.

А как нам верить, на самом деле?!?
Не знаешь, был ты? Не видишь, есть ли? ...
Кому-то басни все надоели,
И хочет стать он героем песен.

Был октябрёнком, был пионером,
Был нерадивым, был очень смелым ...
Жил-был исправно, одним из первых.
Бывал ребёнком, подростком серым.

Жил по погоде, одет «по моде»,
Жил по расчёту, век на работе.
И прожил как-то без «взрыва мозга»:

Высоцкий, Бродский ...

Сергей Мавроди.

Вся жизнь такая! Ведь в той низине,
У всех до неба растут «фазенды» ...
Случайно встретились мы в магазине,
Который платит «жукам» проценты.

2000

***

###

Я хотел быть обычным студентом,
Я хотел поступить и учиться!

Я хотел на проспект переехать,
Жить в столице, как люди живут.

Но не стал если ты президентом,
Ты не можешь, «как все», жить в столице,

На дворе 90-ые годы,
И таких, как ты, в ВУЗ не берут.

Мне хотелось работать в газете,
Но, наверное, слишком был честным ...

И не видели пьяные бабы,
Моей совести яркий кристалл.

Им бы сплетни «втирать» всем на свете,
И «кидать» всех вокруг повсеместно ...

Меня не приняли пьяные бабы,
И устроили грязный скандал.

Я хотел быть обычным «холопом»,
И приходить к десяти на работу,

Чтоб отчёты писать за начальство,
И чтоб было всё - как у людей.

Я по грязным носился сугробам,
Проклиная судьбу и субботу,

Но сказали мне сквозь зубоскальство:

«Ты не стоишь и пары рублей!»

По любви я полез вдруг жениться!
Думал - сяду у тёпленькой печки,

Будем жить, как обычные люди,
Брось амбиции - выбрось на век!

Эх, душа моя, глупая птица,
Эх, дурацкие эти колечки!

Она во лжи потонула и в блуде -
Вот попался ж такой человек!

А теперь вот хочу стать поэтом,
Слово - к слову чтоб, как камень - к камню!

Только кто я такой в их журналах,
Где таланты - не в масть, не в «формат»?!?

Не заменишь фортуну билетом,
Не студенческим, и не трамвайным!

Я - как призрак в пустующих залах,
Мой талант - мой единственный «блат».

И опять никому я не нравлюсь,
Я спешу и опять спотыкаюсь,

Я по скользким паркетам катаюсь,
То ли посох просить, то ли крест.

Тщетно выжить в толпе я пытаюсь,
Словно тень, по углам я скитаюсь,

На осколки мечты натыкаюсь,
Словно это - финал всех торжеств.

Ведь на празднике этом не нужны
Все попытки добиться фортуны ...

Я кричу в пустоту - надо мною,
Все смеются, как возле пивной.

Дни унылы, пусты и досужны,
Рвутся жизни тончайшие струны ...

Этот мир капитально безумный
От меня отделился стеной.

Где ж вы, Ценности? Где ж вы, Порядки?
Я хотел рассказать о Высоком!

Но окружают меня «унтерменши»
Без талантов, совсем без страстей.

Все Порядки страдают в упадке,
Захлебнувшись в потоке широком.

И всё меньше, всё меньше, всё меньше,
На земле дорогих мне людей.

«Ум-Честь-Совесть» - диагноз забытый,
Он поставлен тебе небесами,

Он повторяется снова, и снова,
Но как стыдно бывает подчас!

Как бокал об реальность разбитый,
И омытый скупыми слезами,

Ты себя проверяешь на слово:
А не предал кого в этот раз?!?

Ты хотел быть обычным студентом,
Но не в «масть» было стать, кем хотелось.

Ты стоишь перед жизненным торгом,
Где и душу твою не возьмут.

Став истории грустным фрагментом,
Ты становишься взрослым поэтом.

Но тебя предавали с восторгом,
И тебя до сих пор предают.

***

###

Наслаждайся тишиной

Со льдом.

Помнишь "Depech Mode" легендарный альбом?

Что-то прошлое, вечное.

Хочешь быть молодым?

Руки, и взгляд - глаза в глаза.

И "Пелл Мелла" дым.

И молчи обо всём, что ещё мог бы сказать.

Ты кого крепче помнишь:

Возлюбленную или мать?

Унесет время их портреты

С поверхности рек.

И останешься только ты,

Взрослый уже человек.

И останется пахнущий дымом сигаретным дождь.

Ты в своем племени - дикарь,

Но уже не вождь.

Твои стихи и даже грехи - с тобой,

Наслаждайся памятью теперь

И тишиной.

А тишина такая - будто шуршат мураши,

Или тысячи букв рисуют карандаши.

... в детстве ты часто слышал, как в траву

Падают яблоки с веток.

Или как яблоки рвут.

Но это не рок-группа .... это память.

И застывший миг.

Это подлинник жизни, хоть это и черновик.

Там, что было, записано всё - и содом, и дурдом. ...

Вот альбом «Depeche Mode».

И твоя клубника со льдом.

***

###

Поэты были - Маяковский,
Бродский.
Эпоха стиля, чёрт их всех

Дери!

Но я родился, когда пел

Высоцкий,

Не в мусоре родился, не в пыли.

Красивые талантливые люди
Красивые должны писать стихи.

Но вам стихи не принесут на блюде,
Поэтому крутились, как могли.

Душа была, была и телогрейка,
Кругом циничных требований рост.
Командует суровая копейка

И недовольных - быстро на погост.

Смотрел я в мир, и часто удивлялся:
Как он суров во всём, что не твоё ...

И почему я с близкими расстался?
И почему кругом меня ворьё?

Красивые талантливые люди
Как будто жили в общем не дрожа.
И выглядели, словно в Голливуде,
И не скрывались, значит, от ножа.

Не знали, впрочем, - в солнечном Ташкенте.
В Норильске ли, в Москве

Да хоть в Перми!

Хотели жить советские студенты
Так, чтоб никогда не лечь им всем костьми.

И чтоб всегда была в порядке служба.
И чтобы ножом их не пырнули вдруг.
А если пострадает честь и дружба?

Ну, друг - на то он, видимо, и друг!

Мы не затем в общаге куковали,
Чтоб быть, как нож, орудием труда.
Мы в секциях дзюдо тренировали
В себе таланты жить, как господа.

И пусть в стране не будет процветания,
И пусть не будет песен до зори.
Зато престижная авиакомпания
Нас отвезёт на солнечный Бали.

И пусть для нас текила речкой льётся,
Звенят в карманах гроши-барыши.
И как там у Высоцкого поётся?

"Вышел на арену - так смеши!"

И вот уже совсем другое время
Ему сказали - Вовчик, дверь закрой!
Высоцкий вряд ли рассмешил бы это племя.

Вместо Высоцкого явился Виктор Цой.

Но Виктор тоже был - как наказание.
И лимузин, и трон мне золотой!
Ну, что это за глупое создание?

Ты, если клоун, - должен быть смешной.

А чей портрет вон там присох к забору?
Опять какой-то создаётся миф?
Ещё один Высоцкий прётся в гору.

Тальков фамилия. Талантлив и красив.

И вот не стало Цоя и Талькова
Один - забыт, другого слопал культ.
Стал Виктор, как Высоцкий, - гений слова.
Но всё решает от "Самсунга" пульт.

Когда по одному каналу - снова Виктор
Поёт о том, как хочет перемен,
А на другом - Высоцкий, словно диктор.
Или Тальков! Ух, сколько с ним проблем!

Сидим, как пни, и лишь переключаем.
Готовы кнопкой надавать под дых.
И права голоса легко лишаем

Талантливых, красивых, молодых.

Пускай заткнутся! Ишь ты, все запели!
На пульте виден лазерный прицел.
Поющие актеры, менестрели.

И вечные морщины на лице.

Красивые, талантливые люди
Без вас мы так и сдохли б от вина.
Вы этот пульт нам принесли на блюде.

На кнопку я нажал - и тишина!

И перемен уже давно не надо
Никто уже не повышает тон.
И никто не критикует НАТО.

Иначе нас не пустят в Вашингтон ...

Красивые мы были, молодые
Но молодость ушла, как не крутись.
Высоцкого мы в общем не забыли,
Но без него смогли мы обойтись.

И этот трюк - уже не пантомима,
И это круче, чем удар в дзюдо.
История проходит будто мимо,

И скоро нас совсем не станет

Но!

Ведь есть же шанс, и голос наш разбужен!
Он всё изменит, уберет долой!
Ведь чтобы дальше жить
Высоцкий нужен.
Тальков желательно, и даже

Виктор Цой.

Ведь чтобы дальше жить
Необходимо слово.
И лишь оно решает - что взамен?

Живое слово было у Талькова.
И это слово было - "Перемен!"

***

###

На «Весне» - «The Exploited», самый первый хит,
За горой кострище до небес горит ...

Пахнет речка тиной, а тело - колбасой,
Пачка свежей «Примы» и кулачный бой.

В ноздри лезет клей «Момент» и плывет башка,
В коридоре появились три кривых дружка.

На футболке авторучкой выведен плакат:
«Перестройка - это фактор!» А ты чему не рад?

У станчища на заводе спин не разогнуть,
Кофе чашка и «чекушка» - чтобы дотянуть.

Чтоб не впиталась в мощный череп трудовая соль,
Мы в «Память по Гагарину» стрижёмся все под ноль.

Он был Первым панком эСэСэР - небо он порвал,
Но в «Огоньке» написано: «Он в космосе не летал».

Врачи в «психушке» изучали наш нелёгкий вид
А в стройбате мы узнали, как бетон горит.

Мы напульсники точили из чужих сапог,
Из плащей «косухи» шили - это каждый мог!

Дикий крик и тембр баса, кедом по лицу,
Танец наш как путь последний к славному концу.

Мы не дети важных боссов в импортной «джинсне»,
Мы соль земли простой советской - мы на самом «дне»!

Мамы мясо и картошку в чугунок кладут,
Нас со смены в душных кухнях терпеливо ждут.

Мы в подъездах после смены хлещем, что хотим,
И в облаках дешёвой «пены» высоко летим.

Пусть эхо катится, как гром, по лестничным пролётам:
Мы рождены, чтобы летать, а не истекать здесь потом.

***

###

В начале дней, в священном граде,
Царил ужасный беспредел:
В колбасном чадном, жарком смраде
Большой балык в петле висел.

Там две подруги - Люся, Лена,
Крутили фарш, и всё дела,
И в этом ритме неизменно
Их дружба пела и цвела.

Но вот поставки вдруг прервались,
Сырьё в их цех нельзя возить.
«Принцессы фарша» растерялись,
Не зная, как без мяса жить.

Стоял тот цех, ржавел металлом,
А тут Гаврила, местной шкет:
«Металл - святое!» - он сказал им,
И цех продал на «вторчермет».

Тогда, чтоб лихо не случилось,
Елена с Люсей - вот тандем! -
В пустом цеху определились
В ночь сторожами - без проблем!

А шкет Гаврила с «Бармалеем»
(С клеймом бандитским на челе)
Купили цех, но в самом деле
Их бизнес потонул в вине.

Купить хотели аппараты,
Но снова начался кутёж ...
Не «сросся» бизнес. Возле «хаты»
Гавриле в бок воткнули нож.

Висел над цехом запах мерзкий,
Явились бойко два шута:
«Напёрсток» ушлый, злой и дерзкий,
И Светка — та ещё чета!

Но Светка в ванне утонула,
О чём составлен протокол,
А «напёрстка» ветром сдуло:
Бах! Взрыв - тринитротолуол.

Потом купили цех «афганцы»,
Сопредседатель и Герой,
Но тут вломились дагестанцы:
Герой простился с головой.

Но снова «Бармалей» явился,
Хозяев новых подыскал ...
Он сильно в карты прокутился
И двум цыганам цех продал.

А дальше - ночью, в час урочный,
Огонь взметнулся до небес.
Поставил точку мир порочный,
И цех во тьме навек исчез.

Снесли руины. Ныне, братцы,
Стоят кругом особняки...
Но из богатых декораций
Торчат всё те же сорняки.

А были в том цеху забытом
Подруги - их азарт не спит!
Они сражались с «дефицитом»,
И продавали «дефицит».

Они по-своему таланты:
Тащили мясо про запас ...
Когда б не эти спекулянты,
То цех работал бы сейчас.

Вот если б план был дальновидный,
То цех работал бы для всех,
Такой богатый, «дефицитный»,
Такой большой колбасный цех!

***

###

Там, где в вечности всё скрыто,
А Буратино - верный страж,
Ей сущность времени открыта,
И светлый облик - как мираж.

Прекрасной, умной и отважной,
Шагнув в реальность из весны,
Она пришла, пришла однажды,
Звезда мальчишек всей страны.

Она не знала тех барьеров,
Ей покорились небеса,
В тетрадках юных пионеров
Алиса - больше, чем Лиса.

Казалась барышнею светской,
Не помещалась в рамки схем:
Была Алиса - не «советской»,
Что нравилось не сразу всем.

Она несла порядок новый.
Попробуй - тайну разгадай!
Пришла Алиса Селезнёва.
Откуда?... Даже не мечтай!

Она - не робот, не диктатор,
И зажигает добрый смех.
Она совсем не Терминатор,
Но тоже знает всё о всех.

И есть подруга - Ю. Грибкова
В их школе - тоже как звезда.
И все завязаны сурово
Секретом общим навсегда.

Их служба - верности основа,
И внеземная чистота.
Есть две девочки - два слова,
И каждая из них - мечта.

Они листали книг страницы,
Ища в былом грядущий след.
Ведь если будущего птица,
Не вьёт гнезда, то жизни - нет.

Им из мечтаний полудетских
Огни грядущего видны,
Однообразен мир советский,
Их мир - репринт после войны.

Они - одни на всей планете,
Встречают времени закат:
Ждёт Юлю - миссия на свете,
Алису - быстрый путь назад.

Их голоса звучат так звонко,
Оставив след в строках моих.
Да просто классные девчонки,
Как жаль, что не было таких.

***

2026

###

А сколько дней прошло? Уже без разницы,
Вновь будут лица, люди, города.
Есть «Одноклассники» и где-то одноклассницы,
Есть самолёты, даже поезда.

Командировка снова намечается,
Я век в дороге, как плохой турист.
Сейчас «морзянка» редко применяется,
Но без «морзянки» - да какой же ты связист?!?

Отсутствую в Москве я по полгода,
Хочешь иль не хочешь - тоже факт!
Меняются улыбки и погода,
Меню в столовой и меняется контракт.

И всякий, кто был в нашем профсоюзе,
Душой и телом идеально чист.
Я - гражданин Советского Союза
Я - полярный лётчик и радист.

Меняем небо, музыку в кабине,
И непогоде прём наперерез.
Сидим, как альпинисты, на вершине,
Как ангелы, сошедшие с небес.

И стратегия у нас всегда простая:
Везде успеть, чтоб не идти на риск,
И география всегда такая:
Анадырь, Тикси, Диксон и Норильск.

Меняются напитки в наших чашках,
Но никто ни разу не был «сбит».
Написано во всех «многотиражках»,
Как мы на ледоколах хлещем спирт.

Меняются подруги в наших барах,
Когда на трассе снега намело ...
Мы больше не играем на гитарах,
Но в августе на севере тепло.

У нас у всех на севере квартиры,
И это в жизни новая глава,
Сменились реквизиты и кумиры,
Остались лишь Ми-8 и Ан-2.

И, хоть надоедают нам морозы,
Такая жизнь нам всем не надоест.
Мимо Диксона проходят газовозы,
И я на гаджете им набиваю текст.

***

###

1.

В нашем детстве советском
Был маленький мальчик,
Детёныш соседский, а не одуванчик.

Друзьям доверял он в весёлых затеях,
Играл в «партизана» в забытых траншеях.

Он брал лишь с достойных высокий пример ...
Такой симпатичный герой-пионер.

Но судьба над героем вовсю издевалась,
И даже могилка его затерялась.

2.

Маленький мальчик гулял по подвалам,
Он громко кричал и ногами стучал он!
Мамка сказала: «Не лезь ты в подвал!»
А мальчик не лез - мальчик просто упал.

Маленький мальчик кушает суп,
И внезапно находит в тарелке свой зуб.
Повар столовой в кастрюльку чихнул
И маленький мальчик в лапше утонул.

Маленький мальчик пришёл на линейку,
И на линейке он встретил Андрейку ...
Андрейка схватил его, словно котёнка,
И в землю по локоть упрятал ребёнка.

Маленький мальчик в больничке лежал,
Его череп хирург изнутри изучал.
Свет отключился, заглох аппарат,
Больше не нужен ему самокат.

Маленький мальчик в сознание пришёл,
В куче костей свою челюсть нашёл ...
В морге холодном закончился лёд,
Санитары в испуге, а мальчик живёт!

Маленький мальчик в школу пришёл,
Он ножик огромный на свалке нашёл.
Он сделал Андрейку куклой на палке,
А ушки висят на гвозде в раздевалке.

Маленький мальчик сидел под арестом,
Он бомбу нашёл под облезлым асбестом ..
Вставил запал, приоткрыл он окно,
Не стало тюрьмы, лишь на карте пятно.

Стены кирпичные мальчик взорвал,
Дыру в преисподнюю он проломал ...
Вылез на свет - а там берег реки,
И торчат из реки две кривые ноги.

Безухий Андрейка ловил окуней,
И под корягой уснул средь камней.
Долго ребята Андрейку искали.
Андрейку, тем временам, раки съедали.

А маленький мальчик, на лифте катался,
Было всё, как всегда, только тросик порвался ...
Роется мамочка в кучке костей:
Где же кроссовки за 30 рублей?

3.

Не стало героя, его схоронили ...
О пионере все тут же забыли.

Как-будто бы не было этой химеры -
Забыли родители и пионеры.

Все позабыли об этом фантоме
В огромном закатном советском дурдоме.

Но мальчик держался, и держался он стойко!
А что было дальше? Была Перестройка ...

***

###

1.

А помнишь? В Перестройку мы
«Школку» вдруг оставили,
И паруса надежды мы
Над собой расставили.

И от хмельного воздуха,
Столь свежего и нового,
Мы словно опьянели все,
Нам всё казалось здорово!

Дистанции рекордные
И все пути открытые ...
А мы - ребята гордые,
И кеды в хлам разбитые.

Вот - времена фиговые,
Вот - флаги над Советами,
А мы - такие новые,
И все слегка с «приветами».

А мы такие новые,
Светила неоткрытые,
Обычные, дворовые,
Родителями битые ...

Да, мы пришли такие, вот,
И все на нас «ругалися» ...
Мы ходим задом наперёд!
Все очень нас «боялися».

2.

Потом костры в тумане днём,
Несём с собой гитару ...
Да, плоховато мы поём,
Но - поддавали жару!

А пляжный ультрафиолет,
И девичьи косы
Нам до сих пор дают ответ
На сложные вопросы.

Мы на заводе - как в аду,
И дружно шли в таксисты,
У Перестройки в поводу
Все стали рок-артисты.

У нас в родном СПТУ
Была своя рок-группа,
Девчонки пели про мечту,
А мы играли грубо.

Девчонки пели про мечту,
А мы - играли громко ...
И звали нас в СПТУ -
ВИА «Похоронка».

Из советской тьмы-тюрьмы
Мы зыркали и фыркали ...
Ненормально пели мы
И ненормально прыгали.

3.

Мы брали первые «ИЖи»,
Крутили гайки-кольца ...
Не пионеры-мальчиши,
И не комсомольцы.

Встали в ряд перед судьбой
Панки, злюки, хамы,
И теперь мы всей толпой -
Мотохулиганы!

Наперекор самим себе
К прогрессу мы стремимся,
Навстречу ветру и судьбе
Мы на «Восходах» мчимся!

Мы не в стаде, не в «совке»,
Законов мы не знали,
Пусть жизнь висит на волоске ...
Мы ж «прав» не получали!

Ночью мчались по дворам,
По пустырям, проспектам ...
Воздавая «по делам»
«Тормозным» субъектам.

Городской покой поправ,
Мы страха не видали ...
Мы все ездили без «прав»,
Нас «рокерами» звали.

4.

Я пригнал свой первый «байк»
Из Владивостока ...
Меня все звали «Рокер Майк»,
Поклонник металл-рока.

Меня все звали «Миш-Скамья»
И жаловались маме ...
А как фамилия моя,
Вы догадайтесь сами.

А как фамилия моя
Вы догадайтесь сами ...
По многим плакала «скамья»
И тундра с соловьями.

Но мчит весёлый балаган,
Вот - ночь и автострада:
Серёга, Роберт, «Бананан»,
«Ганс», «Гондон» и Лада ...

У всех - судьба, нелегкий путь,
Огромная свобода!
Добавь газку ещё чуть-чуть
В любое время года.

Мы жгли бензины, пёрлись в даль,
Все в клоунском наряде,
Но в сердце завелась печаль:
Всё дело в нашей Ладе!

5.

Её любил наш «балаган»,
Давали ей кассеты,
За ней ходил «Егор-Баклан»,
Сергей дарил букеты.

Мы жили массой разных «тем»,
За счастьем торопились,
Но стали взрослыми совсем,
И все в неё влюбились.

Лада - славная «чува»,
Жила на Красной Пресне,
Причёска, джинсы - все дела!
Нет девушки прелестный.

Ни в чём не уступал шпане
Отец, директор банка!
Ну вот и выросла в семье
Девчонка-хулиганка ...

Отец играл с друзьями в страйк,
Подобный Джеймсу Бонду,
А Ладе он купил спортбайк,
Новенькую «Хонду».

Егор сменил свой дикий вид,
Теперь он ездит в коже,
За Ладой следом он летит,
И нет её дороже ...

6.

За Ладой следом он летит,
И нет её дороже ...
И стало ясно - этот тип,
Всё выдержит, всё сможет.

Прошёл сквозь бури и туман,
Прошёл сквозь нарко-трипы ...
Егор - не даром, что «Баклан»,
«Бакланы» - все, как глыбы!

И вскоре в следующем году,
В девяносто пятом ...
Он в ЗАГС привёл свою «чуву»
За счастьем необъятным.

А наш трясучий балаган
Из будней Перестройки ...
Вскоре превратился в хлам,
Забытый на помойке.

Мы дальше жили, кто да как,
Забросили свободу,
Надели галстук и пиджак,
Потом нашли работу.

Наш путь лежал в пыли дорог,
Но молодость истлела ...
В ней каждый делал то, что мог,
До самого предела.

***

###

Мы были детищем рутины,
Но каждый - словно божий дар,
И наши спины, наши спины
Мы подставляли под удар.

Разочарованы вполне мы
бросаем жребий, пусть летит,
Но удержались на волне мы
И воздержались от обид.

Мы на посту стоим бессменно,
Любой - фатальный эгоист.
И носим маски непременно:
Любой - с рождения артист.

Мы любим вдоволь наиграться,
Мы склонны верить всякой лжи.
Ну да, с деньгами нужно знаться
И не снимать с ушей лапши.

Частенько ищем приключений,
Куда ни глянь - "адреналин",
И каждый третий где-то гений,
Лишь каждый пятый - семьянин.

Фиктивны чувства, справки, люди,
Кругом вульгарность, всё - обман.
Но что же дальше с нами будет?
Кой жизнь не театр, а балаган?

Я стану жертвой Окуджавы,
Коли спою ещё куплет.
Но разве были мы не правы?
Скажите - правда или нет?

Мы подставляли свои спины,
И в этом видели резон,
Но мы творение рутины
А не Бессмертный гарнизон.

***

###

Рождение и Смерть, Луна и Солнце,
Немного звёзд над головой, как пыль.
А жить, пардон за рифму, как японцы,
Умеют лишь японцы ... Во-де-вилль.

Короткая смешная злая пьеса
И даже с пением на тему звездных сфер,
Но хватит ли рассудка и терпения
Покуда ты совсем не инженер?

Включаешь телевизор и - Боже правый!
Там, как потоп, - огромный урожай ...
Ну, значит, в космосе о нас за забывали?
Возьми билет и быстро приезжай?

Однако стоп! Я вовсе не аграрий,
Со вкусом ветра вас не подружу.
Я такой забавный пролетарий,
И, как служил я миру, так служу.

Есть бесы, стрессы ...

Нас, крылатых духов,
Полночных ангелов бумажных -

Пруд-пруди.

Мы иногда поем у вас под ухом,

Но чаще о политике гудим.

Далёкие от истинной "поэзы",
Отсюда саркастический оскал,
Мы современные такие бесы,
О коих Достоевский написал.

Мы что-то делаем на свете ради китча,
И получается у нас программа "Взгляд"
Один из нас был на плече у Тича,
Другой у Моргана смотрел всегда назад.

В "совке" нам шили срок за тунеядство.
К крушению плыли наши корабли, -
"Любовь Юдифи", "Каиново братство",
"Свобода слова" ... "Тачка "Жигули".

Прямой эфир: наш гений - Чикатило,
Люби его или вовсе не люби.
Эпоха нас "конкретно" убедила
В том, что мы "в натуре" Короли.

С "Немецкою волной", в кристаллах соли,
С пиратским хрипом видеокассет
Мы поняли, что никогда дотоле,
И после нас таких героев нет.

Поэтому нам всем не воплотиться,
Когда нас в гроб уложит трын-трава.
Мы говорящие ручные птицы,
А мир вокруг — слова, слова, слова …

Поэтому забудьте, люди, смуты,
Мы где-то правы и история права:
Вот вам, философы, по ядерной цикуте.
Вот вам, поэты и писатели, - дрова!

А лавры - нам (в объятиях стройных ланей).
Эпоха - вы же в курсе? - будь здоров!
Вот и не мешайте нам слегка "бакланить"
В сообществе пиратов и воров.

Но осознав, что фатум слишком тесен , -
Как побратимство с целою толпой,
Я постараюсь обойтись без песен,
И начинаю диалог с тобой.

Мы все блуждаем в этом лабиринте,
Чтобы выразить немного чьих-то слов.
Неважно, - Гитлер, Сталин, Чикатило?
Да хоть Тарзан! И бывший мэр Лужков.

Но мы не больше, чем природы атавизмы
И нам к лицу твой стадный идеал.
Казалось, - птицы? Нет! Мы механизмы:
Ты раз подумал, ну а я - сказал.

Пройдут года и никого не будет,
И кто там знает, как придёт строка?
И мысль уже не разовьётся в эти звуки,
Чтобы сбежать, как капля, с языка.

И в целой сотне общих отражений
Под звездным небом кто-то говорил:
«Ох, было ж время. Ты же, сука, гений!»
Но «сука» - то артикль или стиль?

И где-то там в просветах между пивом,
Лет через сто, как в вечность мы уйдем
Нас кто-то вспомнит в обществе сопливом,
Где все живут не духом, ааа умом.

И вот Луна всё поливает воском.
Весь мир как в шарике на ёлочке застыл ...
Он без меня устроен слишком просто.
Но я не Умер ... Я однажды Был.

Пусть ты меня в итоге ненавидел,
И как бы не плодились китч и ложь,
Мне всё известно. Это я предвидел.
Ты обязательно ко мне придёшь.

***

###

1.

Время чашу жизни полнит:
Кто что видел, то и помнит.

Память - как живая ткань.
Жизнь - не только смерти грань.

Это двери, двор и сквер.
Был тот край - СССР.

Это смех звенит рекой.
Это детства край родной.

Это в чашку льют кисель,
Это за окном - капель.

Это мамин кошелёк,
Вот бежит малец в ларёк.

Здесь у всех - своё жильё,
Киснет во дворе бельё:

Было белым полотно,
Станет серым, как окно.

Каждый счастлив и умыт,
Хоть в хрущевке тесен быт.

2.

Мать сказала: «Не забудь!
Дождик капает чуть-чуть».

Уже защебетали птички,
Купил для папы в лавке спички.

И главный детства ориентир -
Прекрасный солнечный пломбир!

Всегда улыбками согреты
Две продавщицы - Лиля, Света.

Их нет добрей во всей округе,
Они все - мамины подруги.

И каждый день у них - как летний!
Живут на улице соседней.

Папа ходит к ним, воркует,
А мама ... иногда ревнует.

Но дамам было б очень стыдно,
Ведь продолжение очевидно.

Очень правильный пример,
Был тот край - СССР.

3.

А дома - вновь бурлящий кран,
И в ванной плещется сазан.

На кухне газ горит во мраке,
И шуршат клешнями раки.

И вечер пахнет свежим хлебом,
А за окнами - полнеба!

Кругом становится темно,
И звёзды видишь, как в кино!

Но завершается сюжет:
Зажигают в доме свет.

Взял отец ужасный нож,
На творца он был похож.

Сначала хлеб он резал к чаю,
А мама у плиты вздыхает.

А мы из той советской школы,
Где пили сок и пепси-колы.

Мы с братишкой крепко спим,
И в эту «правду» не глядим.

4.

Вновь тихо гасли города,
За окном зажглась звезда.

И говорила, в высь маня:
«Всё в жизни - только для тебя!»

О чём мы думали тогда?
Ведь уходили те года,

И звёзды в небе догорали,
А мы не думали - мы спали!

И этих дней не повторить,
И многое пришлось забыть.

Вокруг ещё кипели стройки,
В году последнем Перестройки.

Но скоро жизнь остановилась:
Страна навеки развалилась.

И стало в общем не до смеха:
Отца - убили, брат - уехал.

Остались двери, окна, сквер, -
Был тот край - СССР.

***

###

Листает ветер старую тетрадь,
Где между строк - лишь пепел и руины,
Мы не хотели жить - как умирать,
Глотая дым и привкус формалина.

В своих дворах под бледною луной,
Глотало время нас - почти с костями ...
И звало время всех на смертный бой
С самими собой, и с прочими тенями.

А вот и «тени» - под названием «Adidas»,
Нормальные спортивные костюмы,
Чтоб каждый встречный видел силу в нас,
А не сомнения и пустые думы.

Все родом были с улицы одной,
Мы родились году в семьдесят пятом,
Отцы у всех - с отсидкой за спиной,
И только матери ни в чём не виноваты.

Надежды взрослых таяли вдали,
А мы в спортзалах кулаки стирали,
Отцы за рюмкой пропивали дни,
А мы на это сумрачно взирали.

Вся жизнь стояла в этом тупике,
Где в сумерках цветут вдали высотки.
Ночь тонула в душном табаке,
В неверности и в употреблении водки.

А вот реклама всем сулит уют,
Опять кругом коммерческая драма!
У нас заводы на металл сдают,
А в телевизоре - кругом опять реклама!

В стране простых, но непрозрачных схем,
Гроши, что получали на работе.
Наши матери тащили в «МММ»
Увязнув в этой липкой позолоте.

Но как мы выжили?!? Мы были - лучше всех!
Да чтоб мы делали без этих «ножек Буша»?!?
Под КВНа идиотский смех,
Всё запродав - и Родину, и душу?!? ...

Вот фотокарточка, знакомый интерьер.
Подвал, сенсей со звонким ником «Ниндзя».
Он подавал нам положительный пример,
Такой, что тоже в ниндзя мы сгодимся.

Но ветры времени нас быстро разнесли,
Мы в этой жизни мало что успели ...
А что мы в жизни, собственно, могли?!?
А что мы в жизни, собственно, умели?!?

Вот Феликс Лосев, он по алгебре король,
И Дима-Каспер, он - такой прикольный парень,
Да, забыл - его фамилия Шароль,
Но он ни в чём совсем не уникален.

А вот на фото - «Лось», «Кащей» и «Гром»,
А вот Марина. Всем им - по шестнадцать ...
Вот если не травились бы «винтом»,
Могли бы жить и чаще улыбаться.

Вот Лёха-Бройлер, вот Иван и «Дрон»,
Типичные районные бандиты,
Они прошли сквозь тюрьмы и прогон,
И были много резаны и биты.

Вот Женя Рыльский и Сергей Цымбарь,
Вот Вовка-Бешеный и Валерий Бажин,
Они ушли туда, где календарь,
Для них для всех уже совсем неважен.

Вот Ромка Жуков, он по картам «спец»,
За это «Фуксом» Ромку назвали,
Шустрил, как в мультике. Да только под конец,
Его в сыром овраге закопали.

Вот Стас Пичужный и Петров-Певец,
Вот Саша Кашин - повелители района!
Их ждал вполне заслуженный венец!
Вот удивительно: они все чемпионы ...

А вот сенсей, он - светлый дух «осу»,
Не «черный пояс», но хороший мастер,
Хранил он в сейфе свой АКС-У,
Единственный гарант законной власти.

И был наш тренер - опытный «фирмач»,
Он с монстрами коммерции общался,
Был мастер «Ниндзя» - киллер и «толкач»,
Он, говорят, неплохо «приподнялся».

А как же мы, кто вдруг остался жив?
Кто в 90-ые прожил и в «нулевые»,
Билет в бессмертие как-будто не купив,
Мы просто те, кто выжил. Мы - иные.

А вы - послушайте! Найдите же в себе
Хоть каплю времени для торжества мгновений ...
Мы были ниндзя в бешеной войне,
Последними из целых поколений.

Мы вместе как-то выстояли там,
Где пали стены и цвели столицы ...
Я эту песню посвятил друзьям,
Чьи тени здесь, а души так не близко.

***

###

Вновь душа несётся к лету,
Где в лучах купались стёкла,
Где земля теплом согрета,
И трава слегка промокла.

Где мы мчались, с ветром споря,
На больших велосипедах,
Позабыв о всяком горе,
И о будущих победах.

Мир дышал в окно рассветом,
Смесью трав, с утра нагретой,
И жаром новеньких трамваев,
С которых начиналось лето.

Галстук школьный мы меняли
На платок ковбойский новый,
Пионерский галстук старый
Ждал в шкафу зимы суровой.

А рядом с галстуком - пилотка,
Что носили лишь горнисты,
Которую сдвигали ловко,
Чтобы выглядеть «форсисто».

В шкаф поспешно убирали
Ждать осеннего парада,
И надолго забывали
Куртку - как у стройотряда ...

И теперь: вот «волкман» «Sony»,
Что питался батарейкой,
Очки чёрные «Black Zone»
Ждут на полке под наклейкой.

«Seiko» чёрные с «секретом»
До отъезда время знают ...
И вместо «жвачки» запах лета
В старом парке расцветает.

Пионер примерил «Stetson»
Для поездки по России ...
Чтоб в жару не перегреться
В настоящем вестерн-стиле.

Забывая о масштабе
Дел учебных и вожатых,
Едет принц в деревню - к «бабе»,
Весь в вещах и ароматах.

***

###

Ты снова проснулся в половине восьмого.
Ты не безработный, женатый, к тому же ...

Ты снова чихнёшь? Скажут «Будьте здоровы!»
Твой день начинается на кухне и в душе.

Ты варишь сосиски и слушаешь «вести» ...
Стоишь, прижимаясь лицом к мокрой стенке.

Тебе в ванной слышно, всё, что было в подъезде,
Все разговоры и мелкие сценки.

И ты перед сном ведь о чём-то мечтаешь?
И зря не ведёшь бытовые заметки.

Ведь утром проснувшись, ты всё забываешь,
И мчишь на работу, глотая таблетки.

Машина твоя - словно фото в альбоме.
Ей тоже лет тридцать, и смотрится так же ...

Но знайте и верьте: машина - домчится!
И выживет в утреннем ажиотаже ...

А вот и работа в кафе беспрозванном
Глубоких теней и зелёных навесов.

Ты вновь в «общепите» застрял иностранном
На джемпере - бейджик: «Ваш friendly Балбесов».

Ты торчишь за прилавком, бестактный, нелепый.
Ты самый успешный из списка отсталых ...

Хозяин пришёл, толстый гангстер свирепый.
А ты - его менеджер из самых «бывалых».

Ты здесь «задержался» после долгих мучений.
Здесь место для винтиков или пружинок.

Ты исполнитель всех распоряжений,
Ты так приспособился, как требует «рынок».

И ты экономишь энергоресурсы,
Такая работа в кафе беспрозванном.

Толкаешь «дрим-бургеры» и «наггетс-бумсы»,
Вечером - детям, с утра - наркоманам.

И смену сдаёшь, от усталости треснув.
Ветер золото листьев охапками носит.

Вот была где-то жизнь, и всё на полном серьёзе!
А теперь только проседь. А где года, - неизвестно.

Вот столик накрыт в кабинетике тесном,
Винцо подешевле и стопка салфеток:

- Девчонки, отметим? - Но предлагать бесполезно:

Они не из шоу марионеток.

И на ступенях кафе ты стоишь с сигаретой,
И опять понимаешь, что никому ты не нужен.

Богатый ли, бедный? Здоров иль простужен? ...
Нет, не нужен ты людям. Ты просто не нужен.

2002

***

###

Ей снились «skinny» и финская мода,
Простой силуэт: джинсы, топик, кроссовки,
А не рейтузы для огорода,
И не что-то «такое» в узелковой шнуровке.

Вот мама идёт в узком платье с «кокеткой»,
И отчим гуляет - в пиджаке польской моды,
А Ксюша нужна им - как в жизни отметка:
Лишь на чистом холсте остаются разводы.

Вот отчим в ковбойке управляет «мотором»,
И мать в сарафане и в очках, как художник,
Везёт их «Москвич» по московским просторам,
А Ксения сзади сидит, как заложник.

В гостях у Петровых - орут, как глухие,
Звучит «Hafanana» от Африк Симона,
В гостях у Орловичей - люди плохие,
А Елена Орлович - хозяйка «салона».

Журналист Скумбриевский весь в кримплены затянут,
И супруга его - в заграничных обновах,
В гостях у Поповых туалет вечно занят,
И та же проблема у Пискарёвых.

Дымят сигареты в пролёте прихожей,
И перегара стоит запах мерзкий,
В английской спецшколе - будто там не всё то же?!?!?
Всё те же Орловичи и Скумбриевский.

Но ей нужно не это - ей нужно на волю,
И «шмотки» из глянца, а не розовый «батник»,
И денег побольше, и фильм с главной ролью,
Чтоб был на кассете и - полноформатник.

Вот мама гуляет в цветном сарафане,
А отчим с детьми улетает в Израиль,
А Ксюша сидит у окна, как в тумане,
С аттестатом в руках и с тоскою во взгляде.

Отец её был неразборчивый очень,
И вскоре уехал. Говорят, плохо кончил.
А отчиму нужно, чтоб путь был короче!
И теперь в эмиграцию ринулся отчим.

Их присяга Союзу надёжно забыта,
Они, как из ада, воспрянули к свету ...
Они - не романтики, они же - элита!
А кругом государство, которого нету.

А Ксюше пришлось тосковать по России,
В квартире на Герцена, в душном пределе ...
Ей маски из гипса казались чужими,
Но в ГИТИСе Ксюшу уже «разглядели».

Там гитарист в новой чёрной «косухе»
Играл на «Ямахе» хиты и баллады,
Красивый мальчишка, и тонкие руки,
И ждут гитариста призы и награды.

Но мальчишка не нужен в сломавшемся мире,
И не нужны его чудо-порывы.
Витюша прекрасен, но он из Сибири,
И нет у него никакой перспективы.

А рядом Сергей - он на джипе и в силе,
Он живёт по соседству, и у них есть усадьба,
Такие, как он, полстраны прикупили,
И Ксюше пророчат с ним пышную свадьбу.

Угрюмый делец в золотых гайках-кольцах,
С душой, что темнее, чем «черные дыры»,
Отца он не помнит, а отчим - пропойца,
Теперь он скупает дома и квартиры.

Вчера - уголовник и мелкий фарцовщик,
Сегодня - с бандитами делит активы.
В стране, где законы писал барахольщик,
Таким не нужны никакие архивы.

И вот она замуж пошла ... за Сергея,
Забыв про Витюшу и ГИТИСа сцены,
Он вел её в ЗАГС, ни о чём не жалея,
Меняя свободу на фальшь и измены.

Он бросил к ногам её бренды в шафране,
Те самые «skinny», что Ксюше приснились.
Теперь он живёт с ней, как в большом ресторане,
Все чувства в разгул и в расчёт превратились.

***

###

Квадратные метры съемной обители,
На кухне развешены кино-фотоносители.

По пятницам вечером - дым коромыслом.
Как мы искали во всём этом смыслы!

Вот снова поёт «Комбинация» где-то,
И на тебе она тоже надета.

Мы жили в режиме нон-стоп супер-лета,
И нам казалось — конца лета нету!

В глазах отражались закаты чужие,
И жвачкою пахла наша машина.

Искал я слова, все - простые, живые,
Какие ж мы были тогда молодые.

Мы шли по району, где каждый был «братом»,
Или он «видео» считался «пиратом».

Все этим живут, и все этому рады ...
А мы с тобой, Катя, не только «пираты».

Ты веришь в эстраду? Я верю в зарплату,
Хотя никому ничего тут не надо.

«Пираты» любое искусство «пиратят»,
И признанным «звёздам» за песни не платят.

А помнишь ту песенку про Катерину?
Под неё угоняли нашу машину.

Ты улыбалась, и жизнь делалась проще,
Не заезжайте вы в Марьину Рощу.

В своих институтах мы почти в бакалаврах,
Но наши соседи обычно «на траблах».

И как бы прекрасно на свете мы жили,
Если б соседи запоем не пили.

Твой образ был ярким и очень желанным,
Такую не просто забыть, даже и пьяным.

Но мы подросли, Кать, и стали другими,
И стали те годы для нас золотыми.

Вот джинсы, вот плеер, вот вкладыши «Турбо»,
Включаю свет ближний, от которого дурно.

Мы смелые, юные! ... Мы же на «лохи»!
А джинсы и жвачка - как символ эпохи.

***

###

Очередной дате рождения Всесоюзной Пионерии посвящается.

###

Было, было, было лето,
Были, были, были Мы:
Галстук розового цвета
Или красный, как цветы.

Провожаемые тучей,
Строем школьной детворы
Шли мы, дети всемогущей
Победившей тьму страны.

Солнышко передвигало
От Вождя глухую тень:
От Ташкентского вокзала

Строем!
Строем!

Так весь день.

От "Ташкентских комиссаров",
Изнывая без дождя

И до комплекса совмина,
Что на площади Вождя.

Полчаса ушло на "фотки",
"Полароид" - в целлофан.
Ярко-красные пилотки,
Грустный горн и барабан.

Вот стоит ташкентский

Ленин,

Грозный вождь СССР.

Нами он осовременен,
Но актуален, как пример.

Мы - герои "культпросветов",
Перешли из класса в класс.
Чего ещё Страна Советов
Могла требовать от нас?

Все оплывшие, как льдинки,
Косим на девчонок глаз:

В нашем классе - три блондинки ...

Чудный наш 9-ый класс.

Чуть гудят кондиционеры.
Вновь откроем в школу дверь.
Но больше мы - не пионеры
Мы станем взрослые теперь.

Мы будто с Лениным сравнялись!

Страшный чёрный Фантомас ...

Но разве мы его боялись,

Так,

Как он боялся нас?!?

Было, было, было лето,
Летний дождик и цветы.
Было это, было где-то,
Где когда-то были Мы.

2004

***

###

Не умели в «совке» сомневаться.
В СССР было много доверия ...
Стали люди к Мавроди сбегаться,
Потеряв здравый смысл и критерии.

Люд советский пасли спекулянты,
И учили людей подчинению,
Вылезали наружу таланты,
Подчинённые общему мнению.

А талантами были «тихушники»,
Чей закон - воровская конвенция.
Вместе с ними пришли пэтэушники.
А кто жертвой стал? Интеллигенция!

Для всей теле-внушаемой братии,
Раздувая пузырь исполинский,
Нам вещали о демократии
Киселёв, Голубков и Явлинский.

По ТВ пели нам композиторы,
Деньги капали от олигархов,
Мы никогда не ходили на выборы:
До свидания, Галич и Сахаров!

С новым веком и новой юстицией,
Став для совести общим судилищем,
Демократия стала лишь фикцией,
Стал капитализм злым страшилищем.

Враз сменив на цинизм все стремления,
Нас лишили былых всех способностей,
Коль нужны нам всем были сомнения,
То лишь в личной платежеспособности.

В СССР нам хотелось возможностей,
Словно мухам на гладкой поверхности,
Но, сменив всё на ряд безнадежностей,
Расписались в своей мы никчемности.

Позабыты все беды и трудности,
Всё, чем жили, в труху перемолото,
Привалило нам всем много мудрости,
Потому что молчание - золото.

***

###

А вот и сентябрь, за окном – листопад,
Лист закружился в нечаянном вальсе.
Гаврила Крыжовников – рад, и не рад:
Сегодня его первый день в первом классе.

На пальмах за шторой алела смола,
И школьная жизнь на пороге встречала.
«Миллион алых роз» - вот такие дела! -
Мелодия в классах протяжно звучала.

Сидел наш Крыжовников, глядя в окно,
Мечтая о дальних морях и просторах...
А время летело, летело оно,
И даже искрилось в огнях и узорах.

У многих был ранец, скрипучий «кожзам»,
Не просто был ранец, а новая эра!
А ранец Гаврилы - он был как бальзам:
Он привезен был из ГДР-а.

Хранил он, как надо, казённый букварь,
Его аккуратно на ключ запирали.
Но по школе шарахалась всякая хмарь,
И портфельчик немецкий, конечно, забрали.

Гаврила ревел и дрожала земля,
Умел наш Гаврила орать не по-детски ...
Теперь он носил, не дыша и кряхтя,
Простой школьный ранец, ужасно советский.

Сидел он за партой и щёлкал замком,
Крыжовник Гаврила мечтал о великом.
Он с лукавым коварством пока не знаком,
И мечты те казались отчаянным криком ...

Он буквы учил, из них строил «слога»,
Задачи решал про колхоз и корову,
Но диктант не напишешь - дадут, тумака,
А родители спросят: «А чё тут такого?!?»

Он знал наизусть про отряд Мальчиша,
И звезду октябрятскую гордо носил он,
Он шёл мимо Ленина, почти не дыша,
И торжественно ездил по школьным перилам.

Гаврила мечтал стать героем кино,
Бороться за правду и мир во всем мире.
Но время летело, летело оно,
И всё чаще Гаврилу за что-то лупили.

На доске белым мелом выводят пример ...

Кричит математик:

«Крыжовников, двойка!»

Гаврила Крыжовников - уже пионер!
Но тут же пускается в ход мухобойка.

А после уроков – «продлёнка», галдёж,
Там правит Гаврила, как гений обмана.
Кто в «классики» прыгает, кто сделал чертёж,
И строит из стульев подобие вигвама.

Умели в Союзе ценить каждый миг,
Умели жить честно, с ответственным видом,
СССР был наивен, но дух был велик,
Все были похожи, но ... не Гаврила!

А дело всё в том, что Гаврила был «жмот»,
И многим казалось, что он ненормален ...
Здесь фантик «займёт», а там - отберёт...
Вот в этом Гаврила и был уникален.

Вкладыши «Lazer» - не «Turbo», но - хит,
И Гаврила менял их несправедливо,
Девчонка кричала: «Гаврила - бандит!!!»
И он говорил: «А ты почему так решила?!?»

Но плохая привычка обманов, подмен
Из жизни Гаврилы никуда не девалась ...
За не справедливый коварный обмен
Гавриле от старших однажды досталось.

Ах, школа, ты, школа! Те годы прошли,
Мы помним лишь снимки в альбоме зелёном,
Где мы в одинаковых галстуках шли
По видеозалам и спа-салонам.

Где не было гаджетов, не могло быть сетей,
Где тонко светился «фонарик» под глазом,
Мы были счастливее многих людей,
Хоть жили мы в обществе однообразном.

Но теперь уж не фантики, а - «Magna» и «Bond»,
И этот обмен облагают налогом,
Гаврила подрос, он и курит, и пьёт,
Теперь он находится там, за порогом.

Теперь он торгует на рынке добром,
К какому «добру» это всё обернётся?!?
Вся жизнь его круто пошла под уклон,
И в школу свою он уже не вернётся.

Вот, вырос Гаврила ... Как он далеко,
Хоть помнит портфель свой, что пах ГДР-ом.
Теперь коммерсант он, или «что-то того»,
А детство осталось негодным примером.

А та, что кричала: «Гаврила — бандит!»,
Теперь уж жена ему, странная птица.
Живут они вместе, и Бог их простит,
Если Гаврила согласен жениться.

***

###

Было же время, что в сердце осталась,
Детством, конечно, оно называлась.

Запах сирени, и всё в ярких красках,
Как в иностранных фильмах и сказках.

Век электроники, всё обещавший,
И часы на руке называются так же.

«Электроника-5» - как предел совершенства:
«Восьмидесятые», фрагменты детства.

Мы жили, как дети, пока по простому,
«Ну, погоди!» по «Рубину» цветному.

Кому-то везло, у них был «Panasonic»,
Это получше любых «электроник».

Сироп в автомате, это вкус средней школы,
Хотя все мечтали о «Пепси-коле».

Мы смело покинули мир малолетства,
«Восьмидесятые», фрагменты детства.

Мы больше не носим ключи на резинке,
Знакомые девочки - Катя, Юля и Зинка.

От чувств неизвестных мы немного краснеем:
В ком видим богиню, признаться не смеем

Наш двор - это мир, во дворе только дети,
Наши мамы в родительском все комитете.

Мамы смотрят в окно, и никуда нам не деться,
«Восьмидесятые», фрагменты детства.

Ну, вот и весна в наши души ворвалась,
У девчонок «резиночка», к счастью, порвалась.

«Мотор» учащённо забился в груди,
«Электроника» в сумке, снова «Ну, погоди!»

Мы эту игру не запомнили толком:
Мы яйца ловили резиновым волком.

В игре проявляется море усердства:
«Восьмидесятые», фрагменты детства.

Коллекция марок, значки и кассеты,
Теперь мы ребята немножко «с приветом».

Мы ничего о проблемах не знаем,
И мы, как обычно, в игрушки играем.

Но свято мы верим, - ты в игре победи,
И Волк нам покажет «Ну, погоди!»

Но когда мы курили свою первую «сигу»,
Волк в экране игры нам показывал фигу.

Всё в мире для нас - пока цель, а не средство:
«Восьмидесятые», фрагменты детства.

Нам всем по пятнадцать, Взрослеем мы быстро,
Зинка - блондинка, а Катя — как искра.

Зина - подснежник, а Катя - таёжник
А Юля меж ними - как подорожник.

Девочки в джинсах и модный начес,
А также по моде - лак для волос.

Но торчат рядом мамы, и никуда им не деться,
«Восьмидесятые», фрагменты детства.

Кассетник «Весна» вновь «Мираж» извергает,
У старших опять пьяный раж наступает.

Пристроилась Юля, взирает с балкона:
Там кто-то у старших «откинулся» с «зоны».

Многие грабят, а кто-то торгует,
И весь этот сброд с энтузиазмом танцует.

Запах сирени и привкус злодейства,
«Восьмидесятые», фрагменты детства.

Рыжая Катя практично одета,
Артистка в кроссовках, и с шилом там «где-то».

А Зинка-блондинка всё делает тонко,
Но тоже поёт, - и красиво, и звонко.

Звучал «Арамис» - «Королева двора»,
И старт взрослой жизни - такая пора!

Вы обе созданы для лицедейства:
«Восьмидесятые», фрагменты детства.

А помнишь стояли под знаменем красным?
Я смотрел на тебя, видел взгляд твой ненастный.

Ты выше всех ростом и так миловидна,
Что хмурость твоя здесь для всех очевидна.

А кругом Перестройка шумит и свобода,
Нам рушат основы и падают своды.

Но новые знания - это тоже наследство,
«Восьмидесятые», фрагменты детства.

***

###

Где каждый камень знал меня и друга,
В том захламлённом, солнечном дворе,
Мы жили без изъяна и испуга
В бедовой перестроечной «дыре».

Но большего мальчишкам и не надо:
Вот лишь бы был окрестный мир непрост!
А «Turbo» был не хуже шоколада,
В кармане вкладыши - сокровищ диких горсть.

А на вкладышах есть «тачка» - «Nissan-sunny» ...
А ещё - азартный детский торг.
Ты мечтаешь о таком «Nissan»-е,
Который никогда б купить не смог.

Но пока есть зависть без причины,
Ведь в карманах денег ровно «нуль»!
Ведь это всё - заморские машины,
А не заезженный «Москвич» или «Жигуль».

Но теперь другие стали сдачи,
Другие игры, выдумки внутри!
Мы научились думать, жить иначе,
Но не «по совести», - вот, что не говори!

Законы жизни так несправедливы,
Что каждый смотрит, где бы что украсть ...
И все мечтают приобрести машины
С любимых вкладышей - лишь бы сменилась власть!

Был у меня друган - Шевченко Дмитрий,
С Димкой мы делили целый свет,
У Димки в папках собран склад реликвий,
А я для Димки - вроде как поэт!

И были девочки, все близкие, как звёзды,
Их видишь каждый день, но рядом - нет ...
Миронова Катюша, - с ней непросто,
А Зина Римус - просто силуэт.

А что любовь важнее тех бумажек,
(Но не изображения на них),
Мы все поймём, когда пойдём ... на пляжик,
И станет ясно: детство - это миф!

Твой тайный мир прекрасен, чист и тонок,
Но не исчез реликвий твой запас,
И ты уже как-будто не ребенок,
Тебе четырнадцать - уже девятый класс!

И им четырнадцать - прекрасный возраст света!
Девчонки выпорхнули словно из гнезда.
И вот они на пляже, чудо лета,
Катя, Зина, Юля – как звезда!

Нас тоже трое - я, Шевченко Дмитрий,
И одноклассник Юли - Вратарёв!
Глядим на них, теряя нить событий,
И не находим необходимых слов.

Мечтаем мы: вот купим «иномарки»,
Сверкнём на солнце импортным крылом!
На импорт девочки слабы и очень падки,
Их не прельщает Волжский автопром.

Да, девы юные - расчётливы и дерзки,
Глядят не на «Жигуль» и не на нас ...
Они и размышляют не по-детски,
Хотят стать «звёздами», кумирами для масс!

А, кому какие нравились машины, -
В том виделось грядущее детей ...
Мы были как бы взрослые мужчины
В мире заграничных скоростей.

Я полюбил больших «американцев»,
В них независимость, модерн и яркий шик ...
Я до сих пор мечтаю жить, как в глянце,
И ездить на седанах на больших.

Шевченко Дмитрий - менеджер на «Форде»
Стоит «красотка» сбоку от ворот.
И, судя по его довольной морде,
Все ясно, чётко - жизнь его течёт.

А Вратарёв по свету помотался,
Но был здоров, красив, почти как бог ...
И, как бы в прессе он не назывался,
Но джип и «Мерседес» купить он смог.

Вот так и вышло: вкладыши от «Turbo»
Нам указали весь нехитрый путь ...
Мы выросли из той дворовой клумбы,
Где вкладыши нам диктовали суть.

А девочки молились истуканам,
Хоть мы и не были от от них отделены ...
В азарте 90-ых полупьяном
Они все стали жёнами шпаны.

Они шептали: «Глупости, мальчишки!
Какие вкладыши? Какой у вас «Nissan»?!?
Их занимали глупые интрижки,
Их манил совсем другой обман.

Их идеал - простой и очевидный,
Он измерялся в «крутизне», в рублях ...
Им был не нужен мальчик незавидный
С мечтой о «turbo» в синеньких глазах.

Им были чужды рёв моторов, скорость,
Зато блестел дорожный катафот ...
Они взрослели, проявляя гордость,
А гордость привела на эшафот.

Они не знали, что в мечте о «Порше»
Была свобода, выбор жизни, пыл!
Их путь казался им намного проще,
Но наш был чище, там огонь светил.

И вот мы - взрослые и умные мужчины,
Живём по-разному, но общие мечты.
Стоят под окнами прекрасные машины,
Хранятся детства лучшие черты.

Девчонки с пляжа жизнь свою прожили,
Им были чужды дружба и совет ...
А где те девочки?!? Одну похоронили,
О двух других не слышно много лет.

***

###

Те картинки бьют, как ток,
До ужасной дрожи,
Был спокойный городок,
Теперь всё пахнет ложью.

Мне, казалось, - лишь вчера
Мы бегали по крышам,
Были, вроде, - детвора,
Теперь «ничё» не слышим.

... Были, вроде, - детвора,
Теперь «ничё» не слышим.

Рынок шумный, как вулкан,
День и ночь смердящий ...
И торчит, как истукан,
От «братвы» смотрящий.

На пленэре враз теперь
- новые всё лица:
Смотрит, вроде бы, не зверь,
Но ясно, что убийца.

... Смотрит, вроде бы, не зверь,
Но ясно, что убийца.

Было здорово сперва,
Да только мир стал хрупкий,
Соблазнилась детвора
На глупые поступки.

Заявился тут десант -
Морды из подвалов:
- Делись, в натуре, коммерсант
Чаем, водкой, «налом»!

... Делись, в натуре, коммерсант,
«Чифирём» и «налом»!

У всех спортивные штаны,
Златая цепь по пузу,
Живём теперь, в натуре, мы
Вот по такому вкусу.

«Стрелялки» и «разборки» вдруг
Как сделались рутиной,
Был Лёха-Лысый - лучший друг,
А сделался скотиной.

... Был Лёха-Лысый - лучший друг,
А сделался скотиной.

А помнишь? Вовка был? Стакан?
Всегда с бутылкой спорил ...
Теперь он местный наркоман,
Свободу он «усвоил»

А Славка-Босый где теперь?
Ходил всегда без кед он ...
Сейчас закрыта к нему дверь,
Он теперь «с приветом».

... Сейчас закрыта к нему дверь,
Он вообще «с приветом».

Смешные были пацаны,
Но времена сменились.
Теперь в натуре, стали мы
Тем, чем всегда гордились.

Смотрю я в своей фотоальбом,
Где я ещё с улыбкой,
И раздаётся в небе гром:
Ошибка за ошибкой!

... И раздаётся в небе гром:
Ошибка за ошибкой!

А помнишь, как мы спирт «Royal»
По банкам разливали?
Была конкретная финаль:
«Братки» нас разыскали.

Лица - в кашу, стёкла - в прах,
Немного подгораем ...
Да ну! Идите вы все «нах»!
Мы больше не играем.

... Да ну! Идите вы все «нах»!
Мы с вами не играем.

***

###

Мы вышли за пределы
школьного двора ...
Так быстро пролетела
Школьная пора.

Было много в школе
Света и тепла ...
В алкоголе, в коле.
Бла-бла-бла-бла-бла!

Все радостью объяты
И все гип-гип-ура!
Мы выросли, ребяты,
И мы - не детвора.

Мы учились в школе
Петь и танцевать ...
И узнали вскоре,
Как «балду пинать».

Учит наша школа
Правильно дружить ...
И мы уже готовы
В армии служить.

Школа - дом наш первый,
Или дом второй ...
Немного лицемерный,
И в общем непростой.

Как быстро пролетели,
Ах, школьные года...
Мы все песни спели!
Одиннадцатый «А».

Единственное слово
Подсказано судьбой ...
И это слово - «школа»
Ответит вам любой.

***

###

В девяносто третьем выгорело детство,
Школа, как картинка, в памяти висит.

И от взрослой жизни никуда не деться,
Взрослость наступает, навстречу нам бежит.

Маршрутка сбила Розу, Школьную собаку,
Визг тормозов звучал для нас, как вечности сигнал ...

Школа завлекла всех в безжалостную драку,
И город фонари свои разбитые считал.

Не надо на уроки, впереди - приёмный,
Но в ВУЗы тоже путь лежит сквозь взятки и туман.

А мир вокруг - совсем чужой, холодный и огромный,
На Кавказе - фронт гремит и везде обман.

Нас убивала сама жизнь: СПИД, шприцы в подъездах,
Постарели матери и от бессилья пьют.

Не бывает света в алкогольных безднах,
Но ложь, гламур и нищета нам создали «уют».

Мы росли на свалке всяких идеалов,
Где видно только блики на лезвии ножа.

Но что-то нас спасало в видеоподвалах,
И нежностью в подвалах наполнилась душа.

Мы целовались честно, не славились гордыней,
На девятиэтажных крышах до звёзд - рукой достать!

Под песни «Крематория» над треснувшей пустыней
Любовь взлетала птицей вверх, чтобы потом упасть.

В «бананах» и в «косухах», и в свитерах «Boyz-team»-а,
Мы верили в рассвет, которого всё нет ...

Так юность улетала, как облачко из дыма
От самых вкусных в этом мире «More»-сигарет. 

И, вот, мы стали взрослыми не в срок, а слишком рано,
Под треск стрельбы, торговлю водкой, блеск пустых витрин ...

У многих вместо жизни - драма или рана,
Мы дети 90-ых сумрачных вершин.

Но мы шагнули в этот мир наученными, грозными:
Ведь кто-то быстро умер, сел, а кто-то стал седым.

Вы, наверное, спросите, как мы стали взрослыми?
Ну, просто наше детство превратилось в дым.

***

###

Июнь девяносто третьего,
Небо - как мокрая медь,
На школьном крыльце - мгновение,
в котором нельзя постареть.

Девочки в платья затянуты, смеются ...
Обнявшись, поют!
И слёзы весенней радости
Наши фотографы льют.

А мальчики в строгих костюмах,
Плечистые не по годам ...
О чем-то негромко толкуют
по сумрачным школьным углам.

Сигарный дымочек над школой,
Во фляжке французский коньяк,
Физкультурник заметил, весёлый:
«Не гонит Кузбасс порожняк?»

«Училки» расслабились стайкой,
Немного поймали кураж ...
И смеются над глупенькой байкой,
Вспоминая солидный свой стаж.

Коньяк заливают за ворот,
и липнет к ребятам весна,
Прошедшая и не весёлая,
В которой теперь не до сна.

Эх, юности время начальное,
В котором не «курят бамбук»,
А верят в кольцо обручальное
И в силу сплетения рук.

Но сыплется время сквозь пальцы,
Обратно не купишь билет ...
В тот чёртов единственный праздник,
Больше которого нет!

Мир старый - в пыли, весь облезлый,
А новый - застрявший в пути ...
Июнь этот, тёмный и резкий,
Когда-нибудь должен уйти.

Был выпуск, но вот уже нет его,
День новый принесёт нам рассвет ...
В июне девяносто третьего!
Но многих из нас уже нет

***

###

Они смотрели фильм «Леон»
В ужасном тёмном зале,
И в глубине пустых зрачков
Застыл вопрос к судьбе.

Малой Вован и Юрка-Дрозд
Такого не видали,
И в напряжении живом
Не двигались совсем.

Отцы их не известно где,
А мамки - на работе ...
Они сперва на поводке
Ходили у родных.

Их мир - обшарпанный спортзал,
И таракан в компоте ...
Бутылка водки, пачка «Бонда»,
И пятьсот «косых».

Но где-то там горел экран,
И там светилась сказка ...
Японский фильм про каратэ,
И проливалась кровь.

Там ниндзя на врагов смотрел
Сквозь чёрную повязку ...
А Жан Рено дослал патрон
И всем дарил любовь.

А потом пошли друзья,
Нисколько не смущаясь,
Чтоб купить ружьё у деда,
Чтоб обрез был - свой!

Они решили стать как тот,
Кто шёл, не сомневаясь,
Чтоб кровью вычертить
Свой путь на карте городской.

Ребята были без мозгов,
Но мы судить не в праве.
Их ждал могильный жуткий крест,
И бесконечный «гон».

Один напялил кепку в масть,
Другой — очки в оправе.
Он «погоняло» взял «Семестр»,
А Малый стал - «Леон».

От скуки дрязг, от дней пустых
И чтоб не быть в резерве.
Они нашли, где есть «пожрать»,
Где деньги и «развал».

Там скинут с мостика - бултых!
Вот, не подвели бы нервы,
И теперь для них звучал

Ансамбль «Лесоповал».

Вот офис спрятался в тени,
Но ведь не спит охрана.
«Леон», застыл и спрятал «ствол»
Под серым пиджаком.

Мечта из фильма их вела,
Нелепо и незвано,
Туда, где жизнь решалась
Лишь единственным щелчком.

- Но, чтоб от лишних дел в пути
Случайно не сорваться,
Нам надо думать! - вдруг сказал
Забавнейший «Леон»:

- Сначала надо в жизни нам
Чуть потренироваться!
И, вот, решили пацаны:
- А офис мы — возьмём.

Стоял мужчина у ворот,
Пил «Охоту» из бутылки.
— Эй, старый чёрт!
Смотри сюда!

И пролилась бутыль ...

Их «заказом» стал «торгаш».
И дыра в затылке.
Никто их не искал всерьёз:
Мелочь, плесень, пыль.

Потом в «общаге» жрали суп,
Хвалились, как стреляли ...
«Леон» пускал ноздрями дым,
И прыгал, как дурак.

«Теперь мы будем при «бабле»! -
Орал «Семестр» маме, -
Нет, мам, купи «Наполен»!
Мы будем пить коньяк» ...

Вот коньяк и шоколад!
И никакого «глюка» ...
Орал «Семестр», в кулаке
Сжимая пять «косых»:

- Мы теперь элита, мам!
Мы стрелки из люка!
И этот город под пятой
У молодых и злых!

А мамка думала в углу,
Мешая суп остывший,
Не слыша слов про «королей»
И будущий успех.

Для них он был - крутой Леон,
За грань судьбы шагнувший,
А в старом зеркальце в прихожей -
Словно детский грех.

Они считали: мир - экран,
Где титры неизбежны ...
Где Жан Рено всегда уйдёт,
Прижав к груди цветок.

Но реальность бьёт ногой
Под дых жестоко и небрежно,
И вместо славы - лишь конвой,
И, конечно, срок.

Усталая торговка шла,
Неся в коробках пиццу,
Считала мелочь в кошельке,
Чтоб как-то дотянуть.

Вышло зло из темноты -
Оскаленные лица,
Решили: «Надо бы её
Немножко припугнуть».

«Леон» направил свой обрез -
Та мигом побледнела,
«Семестр» вырвал сумку - хоп! -
Толкнув её в сугроб.

Она молила: «Мальчики ... »
Но не тут-то дело!
Им грезился большой налёт,
А не дешёвый «гоп».

Но не было в пустых стволах
Ни силы, ни задора,
Лишь страх тянул их мертвым грузом
Прямо в грязь, на дно ...

Они, как змеи, уползли
Кустами вдоль забора
Тыча в сторону «ментов»
Обрезом, как в кино.

А был потом ещё «заказ»
И был, конечно, «жмурик»:
Не поделили кто-то с кем-то
Прибыль от старья ...

Но вместо жертвы в морг уехал
Вечно пьяный Юрик:
«Леон» случайно сам себя
Прикончил из ружья.

«Семестр» бросил «кореша»,
Прибрав себе «косые»,
«Леона» прикопал в лесу,
Чтоб не нашли «менты».

«Теперь я босс! - шептал пацан, -
Ох, времена лихие,
Один я офис тот возьму,
Спалив к чертям, мосты».

Но в кабинетах там сидели
Очень злые деды,
Что «грели нары», пока тот
Под стол пешком ходил.

Едва «Семестр» сунул нос, -
Враз позабыл все беды,
Когда охранник в лоб ему и
Из «Стражника» вмочил.

И больше пафосу не быть -
Лишь тумаки, удары,
Его пинали долго, рьяно,
Как футбольный мяч.

У входа бросили в сугроб -
Закончен день кошмарный,
Где захлебнулся в темноте
Его бессильный плач.

Пятьсот «косых» в кармане брюк -
Цена за чью-то старость,
За ту бутылку у ворот,
За пролитый ячмень ...

«Семестр» умирал в снегу,
И ему казалось,
Что снова будет фильм «Леон» ...

Но наступила тень.

***

###

Джинсовая куртка поднята, как флаг,
Кипит с утра видеозал - он друг наш или враг?

Забыли мы про школу, забыли мы про спорт.
Нас видео встречает, как заграничный порт.

Сидим с улыбкой дерзкой на молодом лице,
Нам всем лет по двенадцать. Курносый нос в пыльце.

Забыв про всё на свете, мы здесь не захрапим,
Мы смотрим наш единственный американский фильм.

@

В экране свет горит, он с нами говорит,
А мир чужой и страшный там, за окном гудит.

И мы в мечте запретной все, как один, проснёмся,
Скоро мы уйдём и больше не вернёмся.

Нас за собой манили к небу эти дали!
Мы ничего о будущем в двенадцать лет не знали.

И дни, как эти титры, так быстро пролетели,
Мы - джинсовые дети, но мы того хотели.

@

В упор не видя в жизни серую черту,
Мы смотрели «Каннибалов» - ну, в общем, ерунду!

От красоты на видео крутилась голова:
«Рэмбо», «Рокки», «Хищник» и опять «Дом-2».

Нас закрутила западных фантазий карусель:
Два фильма про «Чужого» и «Прощай, Эммануэль».

Свою судьбу в карманах, как семечки, держа,
Потом мы шли по улице, от ужаса дрожа.

@

Лишь к ночи закрывается повальный кинотеатр,
А какой мы фильм смотрели? Конечно, «Терминатор»!

Его в потёртых джинсах, в синих куртках и пальто,
Мы, джинсовые дети, смотрели раз по сто.

Он проверял наш мир на истинную прочность,
Ведь Терминатор - символ. Ведь Терминатор - мощность!

А всё, что непонятно, - то было слишком мудро,
Мы - джинсовые дети. Наш кинотеатр - «Утро».

***

###

Петров телескоп приобрёл в магазине
На утро его закрепил на балконе,
Соседи решили: «Мы - как на витрине!
Мы все для него теперь - как на ладони!»

Потом он на крыше сидел, будто в трансе,
Считая провалы в цепи интегралов,
Мешала огромная станция связи
И множество средств для приёма сигналов.

В прокуренных кухнях, во всех «наливайках»
Созрел вдруг протест, на него обращённый,
Явились мужчины в растянутых майках:

- А ну убирайся, отсюда, учёный!

Побрёл он в метро с телескопом в футляре,
Но люди глазели, как на «фигуранта»:
Мол, что он там прячет - в диковиной «таре»?!?
Петров приобрёл миномёт для теракта?

В набитых людьми и тревогой вагонах
Царила загадочность полурассвета,
Петрова на станции ждали в «погонах»
И в твёрдых объятиях бронежилета.

Вся «ветка» метро затряслась в возбуждении,
Решив приравнять происшествие к «пранку».
Геннадий Петров ночевал в отделении,
А телескоп увезли на Лубянку.

Устав от допросов и дела чужого,
В котором врагом его зря помянули,
Сотрудник в погонах орал на Петрова ...
Но всё ж телескоп ему вскоре вернули.

Безрадостным был этот день приключений,
Подобный кошмару какому-то злому,
Но он, не услышав от них извинений,
Весьма возмущённый, под вечер был дома.

Петров в небо выставил тубус серьёзно,
Соседей своих так и не переспорив.
Петров собирался рассматривать звёзды,
А вовсе не женщин, что в окнах напротив.

***

###

Мы с утра не жрём, не пьём,
Надо торопиться!
С утра на кухне мы живём
И готовим пиццу.

И будет всё у нас путём!
Сейчас мы всё узнаем!
В гости мы Бобровых ждём,
И мы их - «обломаем»!

В гости мы Бобровых ждём,
И мы их - «обломаем» ...

Уже нажарили шашлык,
Купленный в фаст-фуде,
Сейчас мы им покажем шик,
Почти как в Голливуде!

Мы всем рога поотшибём!
У нас губа - не дура,
Мы им покажем, как живём,
И торжество гламура.

Мы им покажем, как живём,
И торжество гламура ...

Проценты, взятки и счета,
И горы бижутерии,
Растёт объёмов красота
В нашей бухгалтерии.

Бабы вянут, как цветы,
Но, если б не крали,
Тогда на конкурс красоты,
Они бы не попали.

Они на конкурс красоты,
Ни разу б на попали ...

Кричащий бешено «мэйк-ап»,
Улыбка, как из морга ...
Но кто убог и косолап,
Тем и хотелось много.

А я - совсем не то, что Вы!
Меня не тронет осень ...
Я ж - королева красоты
«восемьдесят восемь».

Я ж - королева красоты
«восемьдесят восемь» ...

Мы с мужем сели у печи,
А гости где-то бродят ...
Они - Бобровы, богачи,
В натуре верховодят.

Бобров великий бизнесмен,
У них всё в «шоколаде»,
Употребляет этилен,
И весь чуть-чуть в помаде.

Употребляет этилен
И весь всегда в помаде ...

Мы сели трескать «Доширак».
Блуждаем где-то в нетях!
Мы с мужем порешили так:

- А чем мы хуже «этих»?!?

Тут близко даже на метро!
Явились ... в пол-восьмого.
Не очень трезвый конь в пальто,
И в манто корова.

Слегка нетрезвый конь в пальто
И в манто корова ...

***

###

Я, говорят, поэтесса ...
Или поэт? Хоть убей!
Я - как из сказки принцесса,
Звать - Евгения Вьюговей.

Ах, мои глазки стальные!
Я мамки счастливая дочь.
Ах, яблочки наливные!
Но днём я черна, словно ночь!

Сшили газетчики платье
Мне из газетных страниц,
Быть журналисткою - счастье,
Но это был первый мой блиц!

Жила я тогда с арлекином,
С редактором-стариком,
И блиц обернулся «блином»,
А блин превратился в ком ...

Но мордочка - как у русалки?
И маленький пуговкой нос ...
От красивенькой провинциалки
Мой старик получает донос.

И стали мы злющими псами,
Как из комиксов ранобэ!
Однако расстались друзьями,
И я мигом ушла на «тэ-вэ».

А теперь я Россию смущаю,
Гоню репортажи свои ...
И между делом - вещаю
В стихах в основном о любви.

И скачут слова вереницей,
Вызывая один только смех ...
Хочу я в стихах помолиться
За маму, за папу - за всех!

Хочу я стать маленькой тайной,
И ярко сгорать в синеве,
Не станцией быть орбитальной,
А облаком, тенью в траве!

Но, как сказал мой психолог,
Я зря изгибаюсь в дугу ...
Не волшебница я, а филолог!

Я - ничего не могу.

Всё в жизни моей «иван-чайно»,
Нередко мне нужен суфлёр.
Тут главное, чтобы случайно
Обо мне не забыл мой партнёр.

В прессе, давно уж банкротной
Стишки он мои размещал.
Тот, кто гонял неугодных,
И Бродского тоже гонял.

Я же - стою, улыбаюсь,
Я - чудо из всяких чудес!
Я словно в фонтане купаюсь,
Я - лучшая из принцесс!

Я, говорят, - поэтесса ...
Или поэт? Хоть убей!
Я - как из сказки принцесса,
Звать Евгения Вьюговей.

***