###

В Норильске, где морозы злые,
Где вьюги кружат, снег метёт,
Забыты пятницы хмельные,
Живёт непьющий здесь народ.

Лишь «Coca-Cola» на витринах
Да под ногами снега хруст —
Во всех норильских магазинах
Отдел с «алкашкой» вечно пуст.

Во всех норильских магазинах
Кефирный воздух свеж и густ.

Опять ноябрь, зима настала,
И ветер северный свистит,
«Тоска зелёная» пропала
И город трезвый крепко спит.

Вахтовикам пить запретили,
А коренным — кто запретит?
Но все стаканы «зачехлили»
И трезвый ум везде царит.

Мы все стаканы «зачехлили»
И чай китайский всех бодрит.

А что случилось? В чём тут дело?
Зачем живём в такой тоске?
А просто «цифра» одолела,
Зажав весь город в кулаке.

Здесь много денег зашибали,
Держа народ в тисках стальных.
Теперь людей в тупик загнали —
И норильчан, и «вахтовы́х»!

Теперь народ в тупик загнали,
Лишив доходов трудовых.

Всю радость жизни забирая,
Всем предлагали песни петь.
Чтоб петь, нужна душа живая,
И смело в новый год смотреть.

Вновь предлагают всё и сразу,
А за прозрение больно бьют.
Но не поют здесь по приказу,
И по приказу здесь не пьют.

Не пьют в Норильске по приказу,
А, если сунешься, — «пошлют».

2026

***

###

Там у Президента СВО — а нам не надо,
У нас другая в этой жизни есть награда.
А вдруг поднимется у нас доход, зарплата?
Сидим мы в офисах — зовём мы в гости «НАТА»!

Стране нужны ракеты, как у Маска?
Но в офисе у нас — совсем другая тряска.
Нам не нужны сражения, боль, атаки,
Мы просто коврики из офисной бумаги.

Опять нужны в Москве наука и культура?
Опять спросили — где кино, литература?
А наша цель всегда простая — не давать
Мир «ложных ценностей» обратно развивать.

Для всей страны теперь закрыта эта штука —
Для деток маленьких придумана наука!
Вся эта мутная «культура» из Застоя —
От Сашки Пушкина и до Витьки Цоя.

Мы с этой жизни смыли краску от картинок,
Зато успешно влезли в этот самый «рынок».
Мы управляем рентой и переработкой
Мы торгуем «наркотой» и вашей водкой.

Мы смело правим этим шумным балаганом.
Я прямо так скажу тебе — не будь болваном:
Тебе — ракеты, взрывы, кровь, кино, страна,
А нам — офшоры, бизнес, деньги и казна.

Мы не нуждаемся в большом камбэке даже,
Пока, как коврики, валяется на пляже.
И совесть нас совсем уже не тяготит,
Пока страна куда-то там, как моль, летит.

Вообще, нам в жизни ничего не надо —
Нам нужны бандиты и Хургада.
Мы не вредители, враги, мы не агенты,
Каков протест — такие диссиденты!

2026

***

###

Сумрак спустился над спящим районом,
Пятиэтажки бок о бок стоят.
Свет затухает в углу потаённом,
Жёлтые точки гирляндой горят.

Дворы опустевшие, старые стены,
Щербатый асфальт, осень, снег голубой.
Ловят сигналы ночные антенны,
И хочется верить, что это покой.

Здесь, в этом дворике время застыло,
Вспомнилось детство, где мир так непрост.
Жёлтым пятном полдвора осветило,
И над домами — из звёздочек мост.

Никто из двора никуда не уедет,
Игрушечный поезд не мчит под откос,
Родители живы и живы соседи,
Жив сеттер Гарри, охотничий пёс.

Запах сирени, травы на рассвете,
Школьный звонок утром звал на урок,
Было так солнечно на белом свете,
И целый класс уходил за порог.

Ноябрь над крышами долго кружился,
Луна разлилась огоньком непростым.
Есть такой город, в котором родился,
Есть твой район, где ты был молодым.

2026

***

###

В девяносто третьем, в страшный сумрак дней,
За пивом рано утром выходили мужики.
Их зазывали вывески ярких тех огней —
Всюду, как пеньки, торчали частные ларьки.

Владела ими стрёмная разбойная шпана,
И субъекты из республик, часто под хмельком.
И открылась настежь им огромная страна,
Каждый бизнес вёл своим особенным путём.

По ночам горели их цветные огоньки,
Сколько их не жги, не грабь, и как ни матери!
Иногда взрывались эти частные ларьки,
Но на месте одного их вырастало три.

Всех манил окошка свет вечернею порой,
И покупатель забирал весь этот «экстра-класс».
К ним «летел» и нищий «поц», и совсем «крутой» —
Водка, пиво, «Bond» и «Прима», и батончик «Nats».

Но в витринах среди этой нужной «мелкоты»
Обязательно встречался истинный «крупняк»:
Нам реклама обещала — «Лишь добавь воды!»
И ложился сок в пакетах в импортный рюкзак.

Разливая «их» напиток прямо на ходу,
(Для желудков детских это был почти «теракт»),
Все мы пили в средней школе эту ерунду —
Чилийской неизвестный порошковый концентрат.

Мама высыпала порошок в кувшин с водой
И говорила сыну: «Быстрый он, как смерть».
Так и жили мы в то время всей большой страной,
Чтобы к «рынку» мировому побыстрей успеть.

Вместо мяса суррогат дымился на столе,
И надежды на успех все уносились прочь.
А рынок — убивает, как стикеры желе:
Желе не из черники, но чёрное, как ночь.

А сегодня те года от нас так далеки,
А вместо этих «крыш» блатных — большой торговый зал,
Мы почти на берегу у вечности реки,
Мы из тех, кто сколотил на этом капитал.

Мы уже не верим вовсе глянцу и молве,
А пакеты суррогата помним, как курьёз.
Чётко зная, как держаться твёрдо на земле,
Мы производством суррогатов занялись всерьёз.

2026

***

###

Вы обиды в душе накопили?
Все грехи наши будут искомы.
Если вас никогда не судили —
С Марфой Савченко вы не знакомы.

Вкус «Мартини» совсем кисло-сладок,
И в бокале — лимонная долька.
Хоть на дне есть и ложь, и осадок,
Но она — Марфа Дмитриевна только.

Каблуки от Christian Louboutin-а,
Красной краской подошва облита,
Шлейф струится пальто-кринолина —
Эксцентричная «Gothic Lolita».

Ей наряды в Париже пошили,
Дух её непременно спокойный,
И, куда бы вы с ней не спешили,
Марфы Савченко шаг всегда стройный.

Она умным была дипломатом,
Когда в омуте страсти вскипали.
Была главным она суррогатом
Чести, Совести, даже Морали.

Все преступники ей ненавистны
Без эмоций и всякого шума.
Словом, взглядом читает их мысли
Марфа Дмитриевна — «magna» и «summa».

Мужа — три! Но считать не пыталась,
Чем считать, — она всех их любила ...
Слишком быстро со всеми прощалась,
Слишком быстро их всех погубила.

Вы ничем настоящим не жили,
Ваши души по-прежнему дома.
Если Вас никогда не судили, —
С Марфой Савченко вы не знакомы.

2026

***

###

Он в этот день стремился в гости к ней,
Пусть эти цифры в памяти горят!
У Марфы ведь — ещё не юбилей,
Но её маме скоро пятьдесят.

И всем сегодня точно не до сна,
Петров подарки к празднику принёс:
Он прикупил французского вина,
И целый куст пунцовый чешских роз.

Он поправляет старое пальто,
И прячет он волнение своё.
Петрову здесь надеяться — на что?
Да только на молчание её.

Но солнце растопило зимний лёд,
И яркий лучик просится в окно.
Идёт он от метро — душа поёт!
Прохожие глазеют, как в кино.

Но ты кругом, дружище, посмотри:
Советская Москва — ушедший мир!
Дом на Котельнической, номер «33»,
Кругом — громады, сталинский ампир.

Там на посту вахтёры строго бдят
Среди парадных сталинских лепнин.
Там не подъезд, а спец-секретариат,
И лифт огромный, словно марки «ЗИМ».

Но у подъездов пацаны стоят,
Две бабы на стоянке курят «Бонд»,
И все неодобрительно следят:
Купил квартиры здесь такой «бомонд».

Она Петрова в общем не ждала,
Она друзей к шести часам зовёт,
Здесь Людмила Гурченко жила,
А ныне Марфа Савченко живёт.

2026

***

###

Ловлю рассвет в «коробке» городской.
Балкон закрыт, туда я не пойду.
Вот шаг навстречу дню — такой простой,
Пока рассвет сжигает темноту.

Мне дорог этот мир, я не вампир,
Варю с утра супы, а дни летят.
Грибы, курятина — себе готовлю пир,
Кого-то в гости жду, но им не рад.

Гляжу на серость, что ползёт с небес,
Зима берёт «коробку» на испуг.
И гул домашних мух давно исчез,
Назойливый такой норильский звук.

Ноябрь — ждёт, ноябрь — на носу,
Два месяца ещё, и год уйдёт.
Я в чашке тёплый чай себе несу,
В углу «Маяк» нам тихо так поёт.

И хочется лишь молча всё терпеть,
И снова рано утром суп варить.
В окно пустое мельком посмотреть,
И лампу бледно-жёлтую включить.

Не жди гостей, навстречу не спеши,
Когда метели в окна застучат.
Проходят будни, скучно и в тиши,
Ноябрь — царь, он всё вернёт назад.

2026

***

###

Гляжу и не верю — а сколько мне лет?
Но в памяти дни молодые звенят.
Исчез где-то юности яркий рассвет,
И близок всей жизни ужасный закат.

А, помнишь, гуляли когда-то тогда?
Я в памяти вижу лишь времени след.
Не верится даже: прошла череда
Ужасно коротких и пасмурных лет.

Твой образ я помню — веснушки, как холст,
Каштановый отблеск волос на плечах,
Я помню подробности, помню твой рост,
И золото солнца в июльских лучах.

От роскоши мая до дней сентября —
Сияли улыбки на милых губах,
И ямочки эти, что ждали меня
На нежных твоих и прекрасных щеках.

Ты вспомни! А сколько мы знали разлук?
Я думал, что скоро наступит весна.
Мой давний потерянный хитрый мой друг!
Нам в окна стучится зимы тишина.

Звучит нашей юности старый мотив —
Под этот мотив уходящего дня
Мы скоро уйдём, никого не простив,
Но кто ж виноват в этом, кроме тебя?

2026

***

###

В чудесный сквер под сень густого клёна,
Где раньше пели песни под гармошку,
Пришёл Огромный Билли шагом сонным,
И поселился здесь не понарошку.

В узоре лап запутался багрянец,
Он на Москву смотрел почти с балкона,
Огромный Билли — чистый гаитянец,
Паук размером ровно с пол-вагона.

У москвичей — лавина из истерик,
Но вы пришельца южного поймите.
Заплёл он паутиной милый скверик,
Как джунгли на тропическом Гаити.

Вы все от страха громко не орите!
Хоть паутиной ловит птиц немножко,
Но Билли — гражданин, его — любите,
Он паспорт получил, купил матрёшку.

В его тенётах — шапки, куртки, сумки,
Паук ночами ловит чьих-то кошек,
Он натянул чуть видимые струнки
И сеть раскинул поперёк дорожек.

Но не судите строго по манере,
Его прописку дворники обмыли.
Вот так и проживает в нашем сквере,
Чудесный эмигрант Огромный Билли.

2026

***

###

В закрытый ящик незачем глядеть,
Мы все живые — мы же не дрова!
Мы не хотим всю ночь вот так сидеть,
У картошки тоже есть права.

Мы здесь сидим с ростками на башке,
Нас обманули — так сказал нам жук!
Сначала мы все парились в мешке,
Но снова — темнота и гниль вокруг.

Снаружи слышен страшный произвол,
Похоже, повар в ящик заглянул.
Под ящиком трясётся мелко пол,
Жуки шныряют — прямо караул!

Мы адвокатов требуем — позор!
Где справедливость? Где Гаагский суд?
Нам овощечистка — приговор!
Хватают ящик — снова нас трясут ...

:)

Трясло машину — пахло, как в аду!
Рабочие в кирзовых сапогах,
Хотела бы картошка на ходу

Вдруг выпрыгнуть

И скрыться в лопухах.

Мешка судьбу ничем не изменить,
А ящик погружает в гниль и мрак,
Ну, значит, так тому и правда быть.
«Вас всех посадят» — так сказал червяк.

2026

***

###

Он жил среди друзей — всё на троих,
Такое задушевное родство.
Но этот мир был создан для двоих,
А иногда — совсем для одного.

Всё на троих — путёвка в жаркий край,
Когда прибой уже почти утих,
И в фирме — сколько ты не выбирай,
Но думать приходилось за троих.

Он на троих всегда «соображал»
Не мог он выпивать совсем один,
Свою семью он слепо обожал,
Ведь дома тоже — трое образин.

Он для друзей — всегда благая весть,
Для них он был — как чистый белый лист,
Привык мужик, что рядом кто-то есть,
И в союзе этом он — не эгоист.

Служила дама в фирме «Светолюкс»,
В руках держала управления пульт.
Он предложил ей тройственный союз,
Ведь Трое для него — священный культ.

Он длинный провод по полу пустил,
Но женщина сказала: «Это зря!
Вот тройничок, который ты просил,
Тройник с «пилотом» — только для тебя».

2026

***

###

О, Роза! Женщина с картинки,
В душе — артистка и певица.
Искрят глаза, как две снежинки,
В работе — профи, в жизни — львица.

Вновь тучи злые набегают,
Эх, всё назад вернуть бы «кабы» ...
Но музы к ней не прилетают,
Зато на кухне курят бабы.

Мечтала о «Кармен-сюите»,
О страсти, власти, и о боли!
Но вместо сцены в сером быте
Ей в службе сбыта дали роли.

Идёт карьера на «гражданке»,
О службе музам сны забыты.
На что мечты, когда в «Сбербанке»
Есть жирный счёт и депозиты?

Но Роза в жизни всё умела,
(У ней супруг из культуристов),
Она «Steinway» купила белый,
И в театре наняла артистов.

Пересеклись у всех дороги,
(Никто тут насмерть не разбился).
И пианист их Лиор Догин,
За «Steinway» играть садился.

«Ах, мой Лиор! Мои таланты!
Я с вами буду петь сопрано ...
Настройте струны, музыканты!
Мне уходить со сцены рано.

Манила высь звездой неблизкой,
А мир кругом был так уродлив!
Я так хотела стать артисткой,
Но папа с мамой были против».

И вот прошло совсем немного,
И Роза превратилась в приму,
И Роза рассмешила Бога,
Что вёл по жизни сей незримо.

Стройна она — как балерина,
(Забыв про то, что хочет кушать).
Подруги две — Жизель и Зина,
Пришли концерт её послушать.

Бренчал Лиор на фортепиано,
И скрипка очень именита,
И ведь неплохо пела дама —
Специалист из службы сбыта.

Жизель послушала немножко
И предложила Розе «Ринакс»:
«Зачем ты воешь, словно кошка?
У нас у всех — такой же климакс».

2026

***

###

Я на работе — вся в делах,
Но вес растёт, как снежный ком.
Бабы дразнят — горе, страх!
Все мысли только об одном.

С утра зарядка, лёгкий бег,
Салат и чай (ой, бабы, вру)!
Растает килограммов снег!
Но днём — я ЗОЖ, а ночью — ЖРУ.

Здесь злость кипит, как «Доширак»,
У женщин талии — не те.
А дома — дикий кавардак,
И он не только — на плите.

Продуктов в сумке целый пуд,
Домой несусь, как кенгуру.
Диета, спорт, упорный труд!
Но днём я — ЗОЖ, а ночью — ЖРУ.

Семьёй штурмуем мы диван
И смотрим фильм про карате,
Я — как свинья, мой муж —
кабан,
Мы каратисты ещё те!

Вот модных «тачек» длинный ряд,
Весь снег растаял (снова вру),
И фары весело горят.
Но днём я — ЗОЖ, а ночью — ЖРУ.

2026

***

###

В сети, где жарко светятся экраны,
Живёт душа, уставшая от драмы.
Он перебирает клавиши-слова.

Звучит:

Dum-dum-dum-dum-di-doo-wah-wah.

Он ищет смыслы, но кругом — одни ответы,
А в пикселях размыты все сюжеты.
Он перебирает клавиши-слова.

И вновь:

Dum-dum-dum-dum-di-doo-wah-wah.

Он мелодий ищет ассорти, забытых всеми,
Но не звучат они в сети, их нет на сцене.
Он перебирает клавиши-слова.

Ответ:

Dum-dum-dum-dum-di-doo-wah-wah.

Мотив летит сквозь пиксельные волны.
Вот мелодия души твоей — запомни!
Он перебирает клавиши-слова.

Танцуй!

Dum-dum-dum-dum-di-doo-wah-wah.

В компьютере его и в телефоне,
Как пульс звучит на современном фоне.
Он перебирает клавиши-слова.

Звук ICQ:

Dum-dum-dum-dum-di-doo-wah-wah.

И вновь звучит знакомый треск в новейшем стиле,
Его отыщет этот трек даже в могиле.
Как в песне Орбисона: дальше — тишина.

Тук-тук! Ты дома?

Dum-dum-dum-dum-di-doo-wah-wah.

2026

***

###

Когда на Таймыре — снова поздняя осень,
Ещё не было снега, но дождь ледяной.
И в небе зажглась одинокая просинь,
У всех есть загар, но пора всем домой.

Когда холод гуляет по старым квартирам,
Когда сырость прилипла на кухне к окну,
«Bee Gees» зажигает весь день по эфирам,
Нам всем возвращая любовь и весну.

Когда караулит зима за заслонкой,
А твоей радиатор — холодный, как лёд
Когда согревает рассольник с тушёнкой,
И в тон калорифер чуть слышно «поёт».

Когда по теплу я безумно скучаю,
И даже ВКонтакте остался один —
Тогда я всё в доме своём отключаю,
Чтоб просто пойти за едой в магазин.

:)

Вот автобус спешит, в темноте пропадая,
А минуты бегут всё быстрей, и быстрей.
Жизнь в нашем Норильске — совсем «никакая»,
Как эта тушёнка за триста рублей.

Зимой выручают нас умные книги,
Когда сильный ветер штурмует жильё.
А вы как живёте совсем без клубники?
В такую погоду нельзя без неё.

2026

***

###

Он мечтал о свободе и жизни на воле,
В тоске застревая за грязной трубой,
Простой таракан, его звать Анатолий,
А смыв унитаза шумел, как прибой.

Он вызов бросал человечьему роду,
Но тапок любой обходил стороной.
Он пил дихлофос, словно талую воду,
Жил-был таракан, но совсем не простой.

Обожала цветочница блеск и свободу,
Анатолий за шкафом её приютил.
Но врезалась муха в стекло в непогоду,
Это муха Наталья — он её так любил.

Она объедалась испорченным мёдом,
Ей паук Вольдемар нежно сетью махал,
Наталья парила под кухонным сводом,
И таракан Анатолий громко вдруг зарыдал.

Тараканы полезли в ведро всем народом,
Анатолий вдруг понял, как мир этот мал,
Заедая печали чужим бутербродом.
А паук там кого-то уже приласкал.

Но что же нам делать, если мир неустроен?
Но что же нам делать, если скоро — хана!
Двуногий гигант на уборку настроен,
И дрожью усатой объята спина.

К тёплой трубе всем народом приникли —
Он гелевый «Раптор» готовит для нас!
Дихлофос — это ладно, мы к нему все привыкли,
Но есть мокрая тряпка и премиум-класс.

Все они уходили шуршащим потоком
По трубе вентиляции в вечный поход,
Напоследок окинув всё мысленным оком.
Лишь Анатолий остался жевать бутерброд.

Но вот появлялся палач длинноногий
Там, где прибой оглушительно пел.
Таракан Анатолий закружился в потоке,
И к любимой цветочнице он полетел.

2026

***

###

Все мы живём в шестой палате,
Об этом — надпись на дверях,
Мы рождены в одном формате
И заблудились в трёх сетях.

Профиль снова стал опасен?
Аккаунт бросят прямо в ад!
Ты, если с кем-то несогласен —
Тогда бегом на гей-парад!

В угоду мета-глобализму
Мы все сидим в тикток-дыре.
И цифровому аутизму —
Проводим время в конуре.

Мы в вечном трафике трясёмся,
Мы разучились водку пить.
И скоро все совсем свихнёмся,
Забыв, как в этом мире жить.

Вот у окна застыл дальтоник,
Листает ленту день за днём.
Любой советский алкоголик
Узрит «барыгу» сразу в нём.

Готов он встать на четвереньки,
Но есть машина, фирма, дом.
Кругом он видит только «деньги»,
И видит мафию кругом.

А вот заводчик «ширпотреба»
Застрял в офшоре, как в норе.
Он сорок лет не видит неба,
Зато сидит — как на горе!

С айфоном замер в страшной позе,
Его в сети, наверное, ждут.
Он — российский мафиози,
Фанатик сериала «Спрут».

Есть тут какой-то супервайзер,
В онлайне сутками живёт,
Он скачет, словно энерджайзер,
И блоги без конца ведёт.

Забыл про гендерные рамки,
Айфона — раб, ума — конец,
Он поклонник Инстасамки
И где-то сам — Инстасамец.

А вот и «мафия» в законе:
Своя тусовка — свой закон!
Сидят с айфонами на троне,
И пилят трафиков «мильон».

Зависли в матричном экране,
И, чтоб спасти свои мозги,
Рядом их друзья — мещане
Надели шапки из фольги.

А вот известные шпионы,
Они не прятались в лесу —
Сменили «рашку» за айфоны,
Как весь «совок» — на колбасу.

Они кричали о «свободе»,
Но для них настала тьма —
Увязли в цифровом болоте,
И виртуальна их тюрьма.

Мы ждали все капитализма,
Как дождик с неба, как весну.
Но получили только клизму,
И из крахмала колбасу.

Мы все безлики, как креветки,
Жизнь заменил нам интернет.
Он раздаёт нам всем таблетки,
Но ведь рецепта больше нет.

Мы все «букмарксы» в тесном «Chrome»,
И ни причем здесь бедный Карл,
Здесь каждый в сумасшедшем доме —
И пациент, и персонал!

И каждый ждёт, что кто-то крикнет:
«Мы все устали! Это бред!»
И пальчиком в экранчик тыкнет,
Чтоб удалить свой «кабинет».

2026

***

Песня супергруппы «The Traveling Wilburys» — «Handle with Care», 1988 год.

###

Был я сломан, даже брошен,
Был обманут, но роскошен.
Я плыл по речке, не пропал —
Я всё стерпел и всё познал.

Мир бывает груб и строг,
Но в мире много есть дорог.
И в жизни есть ориентир —
Свобода ритма и весь мир!

Меня держали взаперти,
Но смог я дверь себе найти.
Мне в средней школе было плохо,
Но началось моя эпоха.

Припев:

Я так устал от пустоты,
Но в сердце двое — я и ты!
Если ты придёшь с теплом —
Мы будем вместе и вдвоём.

Выход

Я тебя не подведу.
Но я знаю — пропаду.
Ты у судьбы моей спроси,
И до машины отнеси.

Ты — лучшее, что я нашёл,
Ты — свет, что в бури к нам пришёл,
Своей улыбкой поддержи,
Быть осторожна, не спеши.

Припев:

Я так устал от пустоты,
Но в сердце двое — я и ты!
Если ты придёшь с теплом —
Мы будем вместе и вдвоём.

Выход

И пусть меня сломают вновь,
Меня хранит твоя любовь.
Весь этот мир теперь — вокзал!
Я вкус успеха здесь познал.

***

Оригинальный текст:

###

Been beat up and battered 'round
Been sent up, and I’ve been shot down
You’re the best thing that I’ve ever found
Handle me with care
Reputations changeable
Situations tolerable
Baby, you’re adorable
Handle me with care

(Chorus)

I’m so tired of being lonely
I still have some love to give
Won’t you show me that you really care

(Bridge)

Everybody’s got somebody to lean on 
Put your body next to mine, and dream on

I’ve been fobbed off, and I’ve been fooled I’ve
been robbed and ridiculed In day care centers and night schools
Handle me with care
Been stuck in airports, terrorized
Sent to meetings, hypnotized Overexposed, commercialized
Handle me with care

(Chorus)

I’m so tired of being lonely
I still have some love to give
Won’t you show me that you really care

(Bridge)

I’ve been uptight and made
a mess
But I’ll clean it up myself, I guess
Oh, the sweet smell of success
Handle me with care

***
***
***

Текст песни весь состоит из английских и американских идиом - в диапазоне от «вверх по реке» (США: это тюрьма Синг-Синг в Нью-Йорке) и до выражений, имеющих отношение к автомобилям.

Есть в тексте название кинофильма 1957 года — «Сладкий запах успеха».

Название песни «Handle me with care» можно понимать как «неси меня на руках до машины» или как «бери руками осторожно».

«Handle» — значит рулить (на машине).

Слова «car» и «care» произносятся по-разному, но на бумаге выглядят почти одинаково и являются типичной детской ошибкой в американской школе.

Таким образом, название песни можно перевести как «Управляй мною с помощью автомобиля».

Вообще, в США «Handle me with care» — это стандартная надпись на коробках с ценным грузом.

Перевести песню в точности — невозможно.

В ней очень много разнообразных форм и смыслов.

###

Я не помню, кто сказал, что миром правит плёнка,
Что Вертинский — это запись, сцена и эфир,
А теперь у нас у всех — цифровая «ломка»,
Совсем не тот наш этот скромный и прекрасный мир.

Никто здесь не был честным сыном плёнки и эфиров,
А телевизор — это фон, он лишь шуршит в ночи,
Мы теперь в числе ненужных ориентиров,
И, если нечего сказать, — пожалуйста, молчи.

Алгоритмы цифры нас безжалостно стирают,
Оставив от живого чувства лишь сухой процент,
Нас больше нет в живой природе, нас — не замечают,
И даже в популярном жанре — тот же аргумент.

Звучал Высоцкий, глотку драл, он резко бил по струнам,
Тальков и Летов — каждый что-то приносил в наш мир.
Взывая резко к площадям и к чужим трибунам.
Теперь же безголовый блогер — главный здесь кумир.

Теперь другое: цифра — зла, и мы все — единицы,
Нас было много, а теперь — нет единых сил.
И стёрты наши судьбы, имена и лица,
Прогресс технический бездушно всех разъединил.

И я сижу, гитары нет, смотрю вокруг: так что же?
Ведь есть аудитория, но в зале — ни души.
Вокруг лишь — мёртвый интернет, на пустоту похожий:
Закрыты вкладки и экраны — больше не пиши.

А мне хотелось бы чуть-чуть — не славы, а простого!
Чтоб кто-то слышал, понимал, чтоб голос зазвучал.
Но цифровой глухой детокс не признаёт «чужого»,
А редактору давай формат, чтоб стих в него попал.

Нет-нет, простите! Я — живой, я — вовсе не железный.
Я до сих пор стою на сцене, хоть весь мир — фальшив.
И пусть я — шлак и кринж-контент, но я — не бесполезный,
Пока я — здесь, пока я — есть, и, пока я — жив.

2026

***

###

Звенит хрусталь и гаснут свечи,
И голоса всё тише, тише,
А тот, кто был на этой встрече,
Листает старые афиши.

Считает Люсик годы, внуков,
А Вовка лысину терзает ...
Уже ни ссор, ни громких звуков,
И каждый что-то вспоминает.

Сидит, тоскуя, старый Рональд,
Сметает Аллка крошки хлеба,
А Вичка притаилась скромно
И из окна глядит на небо.

Дрон в гостиной смотрит «телек»
Он не спешит. Он здесь — как дома.
Не нажил Дрон огромных денег,
Но рад компании знакомой.

Вернулся каждый в своё кресло
И молча смотрят друг на друга.
Всё стало просто и уместно
Внутри разорванного круга.

Они могли сказать друг-другу,
Что тридцать лет — одни потери.
Но жизнь, летящая по кругу,
Вдруг постучала в те же двери.

2026

***

###

Тридцать лет прошло! Мы вместе,
Стол накрыт, звенит хрусталь.
Оживает всё, как в песне,
Многих не узнать — как жаль!

Встречи — добрая привычка,
Каждый в детство возвращён:
Люсик, Лена, Владик, Вичка,
Вовка, Аллка, Рональд, Дрон.

Здесь — прекрасная тусовка,
Все хороши, годам назло.
И облысел лишь только Вовка —
Вот кому не повезло!

Но все отчаянно худеют,
Чтобы выглядеть — «добро».
И, как на выставке, глазеют,
Ведь повсюду — серебро.

Жизнь покруче всяких клипов,
Каждый крут и нарасхват,
И колонна черных джипов
Вдоль двора, как на парад.

Обсуждаем без эксцессов —
Кто сейчас? Он с кем и где?
Горы блюд, деликатесов,
«Осень» — группа «ДДТ».

У нас в судьбе немало взлётов:
Успехом делятся своим
Борис, конструктор самолётов,
Актриса Ольга, врач Вадим.

У Ольги — лишь одно колечко,
Однако талия тонка.
И речь её журчит, как речка,
И повсюду — жемчуга.

Она ведь помнит каждый кадр,
А мы смеёмся всей душой:
«А почему он — Большой театр?
В смысле, он — совсем большой?»

Вот взлёт в карьере гениальный:
Отправлен модуль на Луну —
«Борис! Ведь ты же ненормальный!
Ты чем кормил свою жену?»

Уселась рядом с Борей Аллка:
«Тебе же некуда спешить?
Ты кушай, кушай! Нам не жалко.
Мы можем водочки налить».

«Налей-ка ты ему смелее! -
Вдруг Люся шепчет: — Пей скорей ...
Все офтальмологи — евреи.
Вадим! Ведь ты же не еврей?».

Вадим смеётся, бабы — плачут,
Он деликатно речь ведёт,
Желает каждому удачи,
И за здоровье женщин пьёт.

Хохочет Вовка облысевший,
А ведь когда-то — лучший друг!
И хмурый Рональд отсидевший
Свой чёрный замыкает круг.

Воровская жизнь сурова —
Ножик, «пушка» и кастет!
Он лучшим другом был Косого,
Но Косого — с нами нет.

Люсик шепчет: «Ты всё тот же.
Не выпускай любимых рук.
Мы тридцать лет уже итожим,
А у меня родился внук».

В любви всем басом признаваясь
И затыкая Вовке рот,
Вдруг старый Рональд, улыбаясь,
Подносит Вичке бутерброд.

Любой учёный слишком мелок,
Где каждый «баксами» любим —
Конструктор из КБ «тарелок»,
Актриса Ольга, врач Вадим.

Но жизнь на этом не прервётся,
Хоть и «махнуло» тридцать лет.
И каждый снова улыбнётся,
Встречая снова свой рассвет.

Решили дружно мыться в бане,
Раздался Вовки громкий зов:
«Эй, Дрон! Звони Сергею, Сане ...
Пусть держат пару номеров».

Толпа гудит, всем — одеваться,
Дымит в колонне черный джип.
И так не хочется прощаться,
Но кто-то к выходу прилип.

У Борьки — модуль на орбите,
У Ольги — выход, в рань подъём.
Вадим сказал: «Друзья, простите.
Ведь у меня с утра приём».

2026

***

###

У Петрова есть «хрущёвка»,
Но уюта в доме нет.
В шифоньере ждёт верёвка,
И отцовский пистолет.

Он стёкла бил в пылу эмоций,
А мысли — тянут камнем вниз.
Лишившись правильных пропорций,
Он решил пойти пройтись.

Он присел в красивом сквере,
И, как только задремал,
Так словно в запертые двери
В темноте он постучал.

Снился снежный зимний Дмитров,
Люська — снова на катке!
И уже без всяких «фильтров» —
«Бабочка» в крутом витке.

Ей бы — горы «ширпотреба»,
А Петров же — как «святой»:
Двор, балкон, ночное небо
Над притихшею Москвой.

Жизнь безжалостно делила —
Ты хоть плачь, хоть не смотри.
Сказка — есть, моя Людмила!
Но где ж твои богатыри?!?

Он вдруг проснулся — грубо пнули,
Словно псину во дворе,
И вдруг тени промелькнули
В серой мокрой полумгле.

Он напрягся всей аортой,
Ведь ему ж — не всё равно.
А мужик с огромной мордой
Уже снял с него пальто.

И не сказав уже ни слова,
Сон прекрасный оборвав,
Вор запрыгнул на Петрова,
Телефон из рук забрав.

Тут впотьмах бежала стая:
Ты — живи, но не зевай.
Ведь кругом Москва — такая!
И не ад здесь, и не рай.

Рядом спит немая речка,
Покрываясь быстро льдом.
Вскочил Петров — и вдруг подсечка!
Он упал в асфальт лицом.

Пора обиду эту скинуть,
И дать врагам своим ответ!
Ведь есть чем «физкультуру двинуть»:
Там сзади — спрятан пистолет.

Геннадий ствол направил в морду,
Закончив их аттракцион.
Он приучил ребяток к спорту —
Бегом вернули телефон.

Петров стоял здесь очень твёрдо,
Хоть перед ним громил пяток.
Один сказал довольно громко:
«Ну, ты потише здесь, браток».

Ведь для такой крутой «кормушки»
Здесь ясен статус — «Кто ты? Чей?»
Ведь лишь заряженные «пушки»
Пугают наших москвичей.

Здесь аргумент — ТТ, патроны
Для всех тузов, что у руля!
Им всем не важно — «про законы»,
Про эту «видимость нуля».

Геннадий рухнул на скамейку,
И положил в карман смартфон.
И вспомнил про свою семейку,
Опять проваливаясь в сон.

Всё это долго продолжалось —
Повсюду выгода и стресс.
Но Марфа Дмитриевна примчалась,
Взяв у супруга «Мерседес».

2026

***

###

Кругом одни нахлебники —
Особенно в налогах,
Бюджетные волшебники
Волнуются в тревогах.

Они глядят тебе в карман,
И всё на свете знают,
С утра летят, как ураган —
И средства изымают.

И затесался рядом муж
Но о нём — ни слова!
Он, как всегда, наелся груш,
И злее пса цепного.

И грабит он средь бела дня,
А капитал ведь средний.
Извёл вконец уже меня,
К счастью, он последний.

А я, смирившись с их игрой,
Хожу на кухню смело,
Чайник белый — мой герой,
Бормочет перезрело.

Нам снова завтракать пора,
В тарелке — целый пир:
Есть три нахлебника с утра —
Мёд, Сервелат и Сыр.


2026

***

###

Я спросил у Яндекса:
Где найти доходы мне?
Я спросил у Яндекса,
А то расходы прут.

Яндекс выдал скама
мне
Чёртову дивизию —
Наяву, а не во сне,
И спама целый пруд.

Я спросил у Яндекса:
Где купить товары мне?
Я спросил у Яндекса,
А кроссовки жмут.

Яндекс сыпал «апами»
Глупыми рекламами,
По приемлемой цене —
Но скидки нагло врут.

Я спросил у Яндекса:
Как там Чаки Робертсон?
Был такой рок-музыкант,
Ведь годы-то идут!

Яндекс рвал кликбейтами,
Свежими инсайдами:
Он на фото — как мутант,
Но фейки — лишь растут.

Яндекс мой берёзовый!
А где моя любимая?
И прибежали «мизеры»,
Где один — мой друг.

Яндекс вдруг ответил мне,
Яндекс мой стремительный:

«Вот тут твоя любимая!»
«Вот тут твоя любимая» ...

И порно-сайтов тизеры
Мне загрузил семь штук.

2026


***

###

Он в мамину авоську, в сетку дней,
Сложил всю жизнь, и всё, что было в ней.
В шуршащих листьях выход свой нашёл,
Жена дала кредитку. Он пошёл.

В густой толпе он, точно сон, скользил,
Он шёл по улице — обычный крокодил,
Стекались в осень листья-челноки,
Холодный век Асфальтовой реки.

Он ходит в магазин не первый год,
Там всё равно — дракон ты или кот,
Вдруг карту он случайно уронил —
Рассеянный Московский крокодил.

Купил он хлеба, сыра и вина,
Клубники взял (клубнику ждёт жена),
Звонил осенний дождь во все звонки,
Шагал он быстро, грусти вопреки.

Был мир прекрасен, в этом вся беда,
Ничто не рухнуло — и это навсегда.
Река остынет, снова будет снег,
И не замедлится печальный этот бег.

Всё повторится — осень и трамвай,
Кредитка, сыр, дождливый серый край.
Вновь крокодил в зелёных сапогах
Приснится маме в самых тёплых снах.

2026

***

###

Я в окна тёмные гляжу,
Где догорают фонари.
Всё, что задумал, я скажу,
И это слово — не внутри.

Я слишком чувствую спиной,
Как вырастает здесь стена:
Все, кто не спит, — уже со мной,
А, кто не спит, — тем не до сна.

Всё понимая так, как есть,
Им эту тьму опять встречать.
Их — мало, да! Но они — есть.
Им даже хочется кричать.

И мы отлично слышим тех,
Кто не боится правды жуть.
Мы знаем тех, кто против всех,
И всех, кого не обмануть.

Иллюзий нет уже живых,
Герой — для всех давно чужой.
Нас окружает мир Пустых,
Но мы останемся собой.

Среди глухих и грязных стен,
Мы перед ними не смолчим.
Там кто-то хочет «перемен»?
Мы справедливости хотим!

Мы не уйдем в покой и сны,
Мы не попросимся домой —
Мы громкий голос тишины
Над этой спящею землёй.

Мы — не реклама, не приказ,
Наш код систему обманул.
И если кто-то против нас, —
Он тоже слышит этот гул.

2026

***

###

Почти на всё он находил ответы,
Глядя на священные уста.
Петрову виделись культурные сюжеты —
Что-то типа «Марфа у Христа».

Её упрямство, холод и вменяемость
С ума сводили многих на земле,
Она — из тех, из-за кого рождаемость
В России пребывала на нуле.

В её глазах — достаток и валюта,
И блеск столичной мелкой суеты,
Отец её чиновник из Сургута,
А её мама — родом из Москвы.

Её романы — как огни во мраке,
Или автограф на сыром снегу:
Марфа Дмитриевна трижды была в браке,
Пока училась в славном МГУ.

Первый муж — сокурсник: были споры,
Второй мужик был родом из Баку.
Он сулил ей золотые горы
И виллу на турецком берегу.

Но его семья жила в Ширазе,
Но у него сестра жила в Газни,
Весь этот брак держался на экстазе,
И на посылках от его родни.

Сама подобная деликатесу,
Умела Марфа мужика привлечь:
Она вся стройная, совсем не склонна к весу,
Прямые волосы пониже тонких плеч.

Но в движении по жизни бесконечном
Напоминает Марфа снежный ком:
Она совсем не думает о вечном,
Живёт сегодня, — чаще кувырком.

Но ведь Петров беседы тут заводит.
Петров спросил: «А третий где супруг?»
Она сказала: «Иногда заходит» —
И взглянула ласково вокруг.

Подвергся их союз «переоценьке»,
Святой сюжет разбили, он пропал:
За ту любовь муж платит Марфе деньги,
Петров такого сроду не видал.

Её рассказы он часами мог бы слушать,
И обнажать корыстный капитал,
Она такая, что её хотелось ... скушать,
Хотя Петров — совсем не каннибал.

Но для неё грехи вполне привычны,
Будто ей вовек не отвести.
Скажите, дамы! Вы почему циничны?
Особенно — годов до тридцати.

Нет, не похожа жизнь здесь на картину:
Марфа выбирает «крутизну»!
Она была похожа на Янину,
Петрова разведённую жену.

Свободы выбор причиняет раны,
И дарит лишь кабальную тоску.
Вот к ней и лезут в койку наркоманы,
И рестораторы из города Баку.

И вдруг приходится с иллюзией расстаться —
Исчез любовник, не явился друг!
Петров хотел бы до утра остаться,
Но должен был прийти её супруг.

Вот силуэты — как на вернисаже,
Приехал кто-то в пять часов утра,
Она — не Марфа на холстине в Эрмитаже,
Хотя у Марфы тоже есть сестра.

2026

***

###

Огонь повсюду — мир в огне!
Безопасность на нуле!
Детки с спичками шалят,
А семья и школа — шпят!

Всё горит! Там за окном
Догорает частный дом ...
Сердце стало вдруг щемить:
Как теперь мы будем жить?

Вдруг позвонил я в МЧС,
Им устроил дикий стресс,
Долго-долго им звонил,
Свой баланс я обнулил.

Баланс потом я обновил,
И опять всю ночь звонил.
Я не мог остановиться,
Уже едет психбольница.

Но я дежурному звоню,
Я про законы говорю.
Я ведь не из пустозвонов:
Знаю сотни я законов.

Пусть меня увозят вдаль,
На груди горит медаль!
Я весь мир спасал от бед:
Дайте, дайте интернет!

Я исправить всё хочу,
Одному лишь всех учу,
Мой совет совсем не нов —
Спрячьте спички от грехов.

Спички детям — не игрушка!
И совсем не погремушка.
Чтоб не мчались к вам мигалки,
Покупайте зажигалки.

2026

***

###

Я в детстве, помню, прыгал по диванам
И мир казался шире и добрей,
Скакали жеребята по полянам,
А Высоцкий пел им про коней.

Он пел про то, как жила рвётся громко,
Про Магадан, про водку и «про» МУР,
Эпоха рвалась там, где было тонко,
Без пафоса и разных процедур.

Теперь я взрослый, нет ни тех, ни этих,
Вокруг — медведи, тундра и — ни зги,
И мне не нужно знать, что кто-то встретит:
Я сам себе — трибуна и враги.

Вертинский пел про ладан и ладони,
Высоцкий пел и рано умирал.
Тальков — сражался, Бродский жил в загоне,
А Галич — пел угрюмо и ворчал.

Они все были — каждый соучастник:
Гагарин, Сталин — надо как-то жить!
А у меня — Норильск, где даже в праздник
Никто не хочет водку-гадость пить.

Ведь пить так стыдно — чувствуешь удушье!
И больше нет врага, чтоб победить.
В Норильске выть и дёргаться не нужно —
Нам этот мир уже не изменить.

Мы не умеем искренне влюбляться
В замёрзших окнах северной глуши.
В супердержаве было с кем сражаться,
А с кем — теперь? С диваном? Не смеши!

Я не Высоцкий: я — его осколок,
Я не Вертинский: я — его причал.
Под крышей этих ледяных иголок
Я не кричу. Я попросту смолчал.

Я в детстве, помню, прыгал по диванам,
И становился мир вокруг добрей.
Назло Норильску и его буранам,
Без мёртвых масок каменных вождей.

Высоцкий пел, как рвётся жила громко,
А Галич — про заклинивший капкан,
Держава рвётся там, где стало тонко,
Осталась только водка и диван.

2026

***

###

Он в жизни жёстко бил людей по мордам,
Шёл напролом по чьим-то головам,
Не уступая ни святым, ни гордым,
Он мир крушил и резал пополам.

Его машины рвало на запчасти,
Враги вели отстрел его «ребят»,
Он выживал, врастая в кресло власти,
Матёрый бизнесмен и демократ.

Но вот пришла эпоха интернета,
Он подавлял и хищников, и слуг,
Он был безногим членом горсовета,
И ОблДумы депутат без рук.

Ему враги подарки присылали —
Умеет этот парень выживать!
Его машину снова вдруг взрывали,
И дело не в политике опять.

В их Думе областной полно магнатов,
И каждый точит на него клыки,
Таких, как он, там много депутатов,
И поголовно все они — враги.

Ему мандат подходит, как к костюму,
Такие люди Родине нужны,
Он победил на выборах в ГосДуму —
Совсем без рук, без ног, без головы.

2026

***

###

У ЗАО «Многогранник» — солидный был фасад,
Но каждый честный житель был фирме той не рад.
Там к людям относились — как в Средневековье,
И возводили дуплексы в элитном Подмосковье.

Заправлял конторою директор, кличка «Гной»
А его заказчики — торговцы «наркотой».
Вот охраняемый посёлок и речки тихий берег, —
Здесь лишь они могли вносить за «площадь» столько денег.

Но проектом грандиозным удивить всех чтоб,
Вдруг предложили из Кремля построить небоскрёб.
А в фирме той работали всё ж рукастые Емели:
Уж чего-чего-чего, а строить-то умели!

Забыв, что в бизнесе таком гордыня — сущий грех
В Кремле хотели показать, что мы не хуже «всех».
И закружилась головы от этакой заботы,
Но приняла площадку фирма и пошли работы.

А Петров — ведь он юрист, он видел, в чём вся «соль».
Петров заметил, что бюджет вдруг превратился в ноль.
Совсем неважен был бетон и сортовая сталь,
Здесь куда важней украсть — вот и вся мораль!

И Петров создал надзор, он рванулся в бой,
Но у шефа «Многогранника» был план совсем другой.
Весь украденный бюджет в офшорном банке спит:
Ты либо строишь небоскрёбы, либо ты — бандит.

«Заказчик этой стройки — лох, — сказал Петрову «Гной», —
Ведь платят тонны золота за этот недострой.
Забудешь про законность тут — наденешь «клифт» обновый,
Ты такой же лох, как Он, только «беспонтовый».

Но бросил «Гной» приказ на стол, сигарой задымил,
И подписью размашистой Петрова сократил.
Капитализм в России — это кража из кармана,
А башню фирма возводила с «опережением плана».

Петрова вышвырнули вмиг, пустив ужасный слух,
Что он «немного не в себе» и вообще — «петух».
О Петрове говорили — «Он совсем больной»
Ведь только сумасшедший мог рвануть за правду в бой.

Стоят у речки дуплексы и башня рвётся ввысь,
Капиталисты у кормушки крепко обнялись.
И управляют этою огромною страной
ЗАО «Многогранник» и директор «Гной».

2026

***

###

Петров внезапно стал «немодным»,
Ища работу и еду:
«Художник должен быть голодным» —
Ему твердили, как в бреду.

Молчит судебная система,
Он варит кашку на воде,
Петров — юрист, но вот проблема:
Работа не идёт нигде.

Глядят с презрением, как стилисты:
«Пришёл какой-то конь в пальто.
У нас все девочки — юристы.
И экономисты, если что ... »

В другой канторе — пахнет «зоной»,
Там старые видны грехи:
В их поганом лексиконе — Одни «лохи» и «петухи».

В огромной фирме три кальяна
С утра до вечера дымят,
У них — накрытая «поляна»,
Они с улыбкой говорят:

«Мечтал о вилле и бюджетах?
Нужны нам чистые углы.
А вас там в университетах
Не научили мыть полы?»

Петрова проводил охранник:
«А ну-ка марш к себе домой!
Мы звонили в «Многогранник» —
Гной сказал, что ты — больной».

Петрова встретил сослуживец,
Хотел помочь, но вот беда:
В Москве для честного юриста
Закрылись двери навсегда.

Петров внезапно стал «немодным»,
Звучит из каждого окна:
«Художник должен быть голодным!» —
И Петрову не до сна.

Ведь он работал в «Хризолите»,
Петров все фирмы знал в Москве,
Но все заслуги позабыты
В богатом этом «постсовке».

Петров гулял в печальном сквере,
Вдруг накатил дурацкий смех.
Все перед ним закрылись двери:
Диплом юриста — словно грех!

Но вдруг окликнули негромко,
Петров сородича узнал:
С ним поравнялась незнакомка,
На взгляд — юрист-процессуал.

В «восьмёрке» вязаного шарфа,
В суде «дела», конечно, ждут.
Она назвалась просто — Марфа:
«Я, как и вы, — без дела тут».

Они присели на скамейку
И разделили бутерброд.
Сказала Марфа: «Уж лазейку
Найдёт судейский наш народ!»

2026

***

###

Есть время молиться, а было — родиться
В стране, где за счастье привыкли все биться.
Хоть чудом казался Союз наш прекрасный,
Рисунок судьбы проступает контрастный.

Весь двор, наша жизнь вся была полигоном,
Где зло подчинялось лишь только «прогонам»,
За счастье считались очки из «загранки»,
А не Высоцкий на старой Таганке.

Здесь каждый с горшка был почти отщепенцем,
Училки всех гнали, как «фрицы» в Освенцим.
Наш район загонял всех в жестокие рамки —
Школота-хулиганы и девочки-хамки.

Нас гнали в «столовку» — мы шагали не в ногу,
Училки орали и били нас много.
Но всё продолжалось не дальше «пунктира»,
Училки все жили на улице Мира.

В Союзе для нас не предвиделось завтра:
Мы били всех тех, у кого была правда.
Чтоб дух их послушный пред жизнью склонился,
Мы били всех «правильных» - тех, кто учился.

Нам в уши вливали чужие морали,
А мы, словно звери, циничными стали.
На дикой тропе тёмной стаей стояли,
Слушать нотации мы не желали.

А тут Перестройка и пыль на экране,
Но жизнь не менялась, лишь стали карманы
Полнее у тех, кто стоял у прилавка,
У тех, кто «держал» и базар, и заправку.

Торговые мафии, грязь, спекулянты,
И мамы у нас — все такие таланты.
«Ментовка» смотрела, но уже не сажала —
Так закалялась «броня капитала».

Все интеллигентные люди исчезли,
Забыв про дипломы, на рынки полезли.
Они думали в жизни устроиться тоже,
А там только хамы, «понты» и «по роже».

А девочки-хамки в «прикидах» отличных
Теперь управляют потоком наличных.
Они — в кабинетах и в казино,
Они у руля, им позволено всё.

А как же, вы спросите, все достижения,
Отечества чаяния, гордость и рвенья?
Где космос, наука, полёты, поэты?
Теперь убивают совсем не за «это».

Мы умение мечтать из людей выбивали,
Мы правду любую в грязи презирали.
Мы всех заставляли толпе поклоняться,
Чтоб не было права за правду сражаться.

Я вижу вокруг, сын работника «торга»,
Как Вы всё сломали в припадке восторга.
Нам законы строчит буржуазная Дума
Но мы дети насилия и бэби-бума.

Мы везде только глянец и пластик взрастили,
Мы реальные смыслы в утиль превратили.
Но насколько ж мощней и разумнее были
«Жрецы дефицита» — мы их так не любили!

Я смотрю и молчу, и пишу свои были,
О том, кого Вы в 90-ом убили.
О том, кого Вы застрелили в десятом,
На рынке чужом, на базаре проклятом.

Было время родиться, теперь лишь — молиться,
О том, что назад уже не возвратится.
Мне выбили зубы былой ностальгии,
Вновь выросли люди, но они все — другие.

2026

***

###

В новом русском театре,
Где царил аншлаг,
Решили ставить «Золушку»,
Но не знали — как?

По блату взяли девочку,
Совсем не понарошку,
Но лодочка хрустальная
Не лезла ей на ножку.

Теперь она — почти звезда,
Примадонна сцены:
Взамен хрустальных туфелек
Купили лабутены!

Король был опытный артист,
Он против был замены.
«Ты не на тех напал, статист» —
Сказали джентльмены.

Закрыли дверь в приёмную
Без всякого «пардона»,
Заслуженного мэтра
Лишили в театре трона.

На премию большую
Открыто понадеясь,
Была согласна Мачеха
Играть любую ересь.

Но выдали ей швабру
Вместо микрофона:
«Ты здесь не Раневская,
Не твоя корона!»

В новом русском театре,
Где царил аншлаг,
Решили ставить сказку,
Но не знали — как?

Две Мышки отказались
Играть в таком спектакле:
«Уж лучше сразу к кошкам,
Чем плакать в этой пакле!»

«Прикид» Пажа купили
В недорогом секс-шопе,
И бедный мальчик зарыдал
В развратном гардеробе

Актёр второго плана
В советских кинолентах,
Лесничий рассыпался
В дешёвых комплиментах

Во МХАТе числился старик
Пожизненным резервом,
И лишь Развал СССР
Помог ему стать первым.

Но спектакль этот стал
Для всех преддверием Ада:
Золушка была на вид —
Как Шахерезада.

Вся стояла «на ушах»
В развратном макияже.
Принц на Золушку взглянул
И ... испугался даже.

В новом русском театре,
Где царил аншлаг,
Хотели всех порадовать,
Но не знали — как?

Хоть ценник на бумаге
Заставил всех бледнеть,
Но явился полный зал,
Чтоб сказку посмотреть.

И покатилась пошлость
Ух, приторно-обильно!
И врубили фонограмму
С песенкой из фильма.

Лесничего с ружьём по сцене
Целый акт мотало,
Но ружьё в финале пьесы
Так и не стреляло.

Вся эта пошлость и игра,
Была стократ напрасна,
Но был не глуп Король в очках,
А Мачеха — прекрасна.

Зритель поспешил вернуть
«Бабло» за эту «вату».
Ведь туфельки из хрусталя
Не выдают по блату.

Народ покинул этот зал,
Устав от глупой маски:
Неправильная Золушка,
Неправильные сказки.

В новом русским театре,
Где царил аншлаг,
Хотели ставить «Золушку»,
А вышел — просто шлак.

2026

***

###

У меня — живое лицо, а не морда твоей мясорубки,
Но под свежей «пикчей» висит вот такой комплимент,
Пятьсот человек в «сообществе», но не слышно живого слова в трубке:
Общение сегодня — как «personal ad» или как «harassment».

Хотел я снова жениться, а получил лишь «PM-партнёра»:
Она целует экраны и красит тушью «NoUBA» глаза.
Кот ночью шипел на неё из тёмного коридора,
Но Лариса не видела даже, как над Котловкой сверкает гроза.

Она новостями делилась всегда со своим buddy-другом,
Но бывает не просто на свете кого-то любить ...
Я, кстати, тоже не первым был Ларисы-Сергевны законным супругом,
Но первым, кто пытался ей вот это всё объяснить.

Но я тоже живу как в сетях виртуальная муха,
Весь этот «friending» ВКонтакте не стоит почти ни гроша,
В «community» шумно, но всегда очень мёртво и сухо,
Лишь дождик осенний идёт себе за окном, не спеша.

И мне наплевать, что Россия застряла во лжи и в процессе,
Вся наша эпоха мутирует в новый «танцующий стиль».
Я мчусь по делам на белом своём «Мерседесе»,
Он любит меня — он личный мой автомобиль!

Все меркантильны у нас на работе и сделались падкими-гадкими,
И тоже все лайки считают, а не звёзды в тиши.
Все прячут какие-то «reels» за инста-закладками,
Но видны в этих «рилсах» не лица, а маски асфальтовой нашей души.

Все люди живут ради денег, фидбэков и комплексов,
Но эта иллюзия лучше, чем «голодная правда» людей.
Одиночество стало франшизой для офисных комиксов,
Мы жизнь покупаем в рассрочку и без великих идей.

Я заперт в своём бело-неоновом стремительном «бизнес-экспрессе»,
И AR-HUD-проекция опять поплывёт по большому стеклу,
Я рано уеду на любимом своём «Мерседесе»,
Оставив реальность эпохи бесславно пылиться в углу.

2026

***

###

Я всем плачу долги, живу я в ленте,
Где новости опять — как приговор.
Здесь каждый вздор запечатлён в цементе,
Вокруг меня растёт глухой забор.

И пыль густая ноздри забивает,
В ней застревает каждый аргумент,
Всё тот же круг проблем меня сжимает,
А я работаю в АО «Баклан-Цемент».

Я понимаю, что нельзя торчать здесь дальше,
Но я терплю, я знаю, что потом
Я, просто протестуя против фальши,
Пройду по улице с огромным молотком.

Не горе давит — просто давит скука!
От этой мантры, мол «за всё плати».
Я принимаю что-то «от желудка»:
А ты попробуй это всё — перевари!

Застряли «маты» в пересохшей глотке,
Вновь приключился с жизнью разговор:
Мы сели с мужиками выпить водки,
Но я разбил бутылку об забор.

На благо вечной мерзлоты-отчизны
Тружусь я много-много-много лет,
Я щас свихнусь от этой драной жизни,
Ведь входа отсюда просто нет.

И эту боль уже ничем не смерить,
Я оказался на глубоком дне.
Хватает сил, но я устал всем верить -
Смартфону, телевизору, жене.

Мы заперты в промышленной промзоне,
Кричит с экранов ложная мечта,
Ведь пустота не только в телефоне,
Кругом реклама — та же пустота.

Звенит звонками виртуальный пламень —
На реальную борьбу не хватит сил.
А будущее оно — как спящий камень,
Наш вечер сладок, чай почти остыл.

Мы не герои ведь и не злодеи,
Но опускается на мысли новый мрак.
Мы отключаемся, в потёмках каменея,
Как в океане ламповый маяк.

2026

***

###

Всё в «Пантеоне» — ложь, обман,
Директор фирмы — как султан!
Он разыграл сто тысяч драм
В стенах служебных театров.
Но опустел его карман,
И был придуман хитрый план:
Им выдан был большой «фирман»
О сокращении кадров.

Всё в «Пантеоне» — тишь да гладь,
И вдруг решили — «Всем стоять!»
И кинулись вовсю искать
Тех, кто в фирме — лишний.
И в этот миг, как гром средь дня
В отделах началась резня,
Забыли дружбу за три дня,
Все те, кто был как ближний.

Петров всё сразу оценил,
Петров в отделе дверь закрыл,
Он запереться поспешил,
Чтоб не слыхать позора.
А там за стенкой — крик и ад:
Там Петухов, он — жирный гад,
В углу развратно он зажал

Красивого стажёра.

А в гардеробе — бабий визг,
Там до предела вырос риск:
Бухгалтеры в пылу страстей
Там бились сапогами.
Друг-друга — в такт, без лишних фраз,
Все бились, как в последний раз,
И кто валялся на полу, —
Топтали тех ногами.

Ругался кто-то — «Идиот!!!»
Кричали бабы — «Он умрёт!»
Все дружно ломятся в отдел,
Стучатся головами.
Петров спокоен, как удав,
Поскольку знает, кто здесь прав,
Умеет управлять Петров
И словом, и правами.

И вдруг освободился стол:
Один сотрудник в морг ушёл.
Хотели бабы, чтоб он
Уволился с работы.
В глазах бедняги поплыло,
От страсти сердце не снесло —
Лежал измученным лицом
В огромной луже рвоты.

А бабы бешено бегут,
Они дерутся и орут,
Им важно деньги получать
И распределять здесь льготы.
Ещё один свободен стол,
Кого-то били лбом об пол,
Чтоб эти бабы никогда
Не кисли без работы.

Потом пришли все на поклон,
Султан сказал им в микрофон,
Что в рынок весь наш «пантеон»
«Вписался» очень дружно:
«Вы - моя банда! Высший класс!
Ведь рынок жёстко судит нас.
И сократить сотрудников сейчас
Нам очень-очень нужно».

Петров в щель двери посмотрел,
А главный — благостно ревел:
«Примите ж от меня сейчас
За стойкость уважение!
Вы делом доказали мне,
Что всюду надо быть в цене!»
Сказал и подписал приказ
О скором увольнении.

Но кто же лишним стал в конце?
У всех улыбка на лице,
Финал настал для всех интриг,
Урезан их масштаб.
Российский рынок — жёсткий зверь,
Петров спокоен и теперь:
Уволен, посрамлён стажёр,
Бесправный тихий раб.

2026

***

###

На окошке, на краю,
В глиняном горшочке,
Я растил мечту свою,
Как утренние строчки.

Я поливал её с утра,
Чтоб росла и пахла,
В свете солнца и добра
Чтоб никогда не чахла.

Чтоб любой пойти бы смог
К радости не скрытой,
Распускайся, мой цветок,
Всем ветрам открытый.

Пусть не в поле, не в лесу
Стебелёк твой тонкий, —
Ты являешь всем красу,
Хоть на вид ты ломкий.

И неважно, что ты мал
И растёшь не в чаще,
Ты в себя весь мир собрал,
Весь самый настоящий.

Лучик в капельку падёт,
Дождь стучит в карнизы,
А цветок мой расцветёт
Сквозь осени капризы.

2026

***

###

Мечта моя — зелёный свет,
Что вдалеке горит,
Я вижу его много лет,
Он всех к себе манит.

И хоть туда дороги нет,
Я всё ж к нему спешу.
И если гаснет этот свет, —
Я только им дышу.

Мечта моя — зелёный свет
На краешке земли,
И ничего дороже нет —
Лишь этот свет вдали.

Пусть улетают прочь года,
Но в самый ранний час,
Зелёный свет горит всегда,
Как добрый знак для нас.

2026

***

###

В Доме пионеров, где пахло краской, лаком,
«Акай» стоял, колонки «бег» и «Тесла-AZG»,
А диджей Иван-Сергеич протирал всё «флаком»,
И за окном кругом ржавели чьи-то гаражи.

«Scorpions» и «Модерн», и «Форум» с Салтыковым —
Они гремели из колонок в душный грязный зал,
Сверкал пульт заграничный голубым неоном,
А электрик Коля-Шнур пластинки доставал.

Появлялись в этом зале местные герои —
Школьные придурки Нюха и МакФлай,
Но для Тани Рощиной они почти изгои,
Ты любви от Танечки не жди и не желай.

У МакФлая на район цвела дурная слава —
Он круче всех на дискотеке бёдрами вращал.
Но ребята — хоть куда, один из них — «красава»,
Он героя кинофильма всем напоминал.

Но у МакФлая, как всегда, клей «Момент» под носом,
Бурлит повсюду и везде «Три пшика» алкоголь,
Ребята пили в коридоре пиво с дихлофосом,
А диджей Иван-Сергеич брал их на контроль.

Он брал их на контроль, чтоб хоть не свернули шеи,
Но Нюха всё-таки притих в холодном январе, —
Замёрз «под кайфом» лоботряс в строительной траншее,
А друг его остался жить в совсем другой стране.

Прошло не более трёх лет — вот «кожа», «ствол» под курткой,
Его мамаша возит шмотки в свой крутой ларёк,
МакФлай торгует героином и громит маршрутки,
Того гляди заедет парень на приличный срок.

В руках у «Мартина МакФлая» скалится двустволка,
Всё его детство проходило в этой полутьме:
Его мамаша — спекулянтка, а не комсомолка,
А отец гнал самогонку и сидел в тюрьме.

Но у МакФлая много «бабок» в жёлтом чемодане,
Он привозит контрабандой только первый сорт,
Зато у Иван-Сергеича есть собственность в Лозанне,
А электрик Коля-Шнур купил воздушный порт.

В нашей жизни каждый шаг — конкретно наказуем,
За всё приходится платить свинцом и остриём,
Такой вот он, капитализм, — почти не предсказуем,
И чтобы в этом преуспеть, надо быть зверьём.

Но помнят деды тёмный зал, где пахло краской, лаком,
Где Таня Рощина кружилась — «lady In the red»,
Не досталась Танечка пацанам-салагам,
И МакФлаю не помог его авторитет.

Не грел вонючий клей «Момент» в этом антураже,
Лишь зал убогий освещал свет зелёных ламп,
Она МакФлая не любила, и презирала даже,
А он держался перед нею, словно Форрест Гамп.

Потом героя расстреляли у её подъезда,
В него всадили тридцать пуль из АКСУ.
Он стал случайной жертвой глупого наезда,
Но Таня Рощина в ответ не выдавит слезу.

Уже давно мы все живём в неоновом цинизме,
Но к могилам тех времён простыл навеки след.
Здание идёт под снос, уходят чьи-то жизни, —
В бывшем Доме пионеров отключают свет.

2026

***

###

Над планетой в стопроцентно невесомой мгле,
На советском стопроцентно клёвом корабле
Летит Гагарин, стопроцентно клёвый космонавт.
И свысока он изучает мировой ландшафт.

Связав далёкие миры с советской стороной,
Летают спутники большие с красной звездой.
Его корабль стопроцентно ускоряет ход,
А на Земле гремят куранты — снова Новый год.

И вот Гагарин стопроцентно прилетел домой,
Он по Москве идёт в скафандре с флагом и звездой,
Где стопроцентно скоро праздник — дым стоит столбом,
Заходит он в Хамовниках в большой элитный дом.

Где стопроцентно наливают крепкого вина,
Его встречает дочь в кудряшках и модель-жена.
Забыл Гагарин стопроцентно вакуум и мглу,
Он сказал «поехали» и полетел к столу.

А за окном в Хамовниках, в гирляндах, в мишуре,
Стоит ракета стопроцентно прямо во дворе.
Мигает стопроцентно ярко в зимнем серебре,
И вместо ёлки стопроцентно светит детворе.

Мы вместо звёзд теперь снимаем фильмы про хоккей,
А все успехи заменяет нам зелёный хромакей.
Но стопроцентный хайп гудит — такой у нас предел.
Гагарин в космос не летит, Гагарин — прилетел.

2026

***

###

Утром мы на кухне пили крепкий кофе,
В школу собираться всем пришла пора,
Хлеб, колбаса «Столовая» и жареный картофель, —
В 85-ом мы вставали в семь утра.

Мы носили кеды и модные кроссовки,
Мы с утра пешком считали эти этажи,
Грязные «общаги», серые «хрущёвки»,
Счастье пионерское, и кругом — ножи.

Поёт на кухне радио и утро красноярское,
Но сквозь дымы норильские ты вряд ли что поймёшь,
Время было тёплое, время хулиганское,
И всегда в кармане был складной советский нож.

Туалеты школьные, шумные и грязные,
У комсомола взрослого — усы и «волоса́»,
И ножи у каждого очень-очень разные —
«Блатные» или «шкотные», или нож «Лиса».

Отрезая лезвием контуры и крошечки,
Я на геометрии полцарства загубил:
Во дворе начерчен круг, а мы бросали ножички,
Если нож воткнулся прямо, — значит победил.

Были ножи «Рыбочки» или ножи «Белочки»,
Для игры мы выбирали чёрный нож «Дубок»,
Рядом прыгали в «резинку», подрастая, девочки.
Тут некоторым за ножички уже «ломился» срок.

Наперекор запретам всем, и завучем, вожатым
Густо сыпался в Норильске самый первый снег.
Мы разбредалась медленно по чердакам и «хатам»
Вот так и начинался наш трагический забег.

В «Адидасах» редкостных и в «бананах» узеньких
Я под Цоя на «шестёрке» весело рулил,
Отрастил я усики, «пропуск в чьи-то трусики»,
И с огромным «свинорезом» в местный клуб ходил.

Но время мчится быстро так, что не устоишь на месте,
А мою «шестёрку» вдруг разбили во дворе,
Все те, с кем мы дружили, давно уже не вместе,
А те, с кем мы учились, давно в другой игре.

И только рано утром на скамейке в сквере,
Тяну я из кармана свою старую «Лису».
Я в крутые «тачки» и в любовь не верю,
Я в сквере нарезаю для птичек колбасу.

2026

***

###

Дан приказ — в Кремлёвском зале
Песни петь, а не рычать.
Крокодилы рано встали,
Чтобы песни изучать.

Вылезал из «Мерседеса»,
Самый главный крокодил,
И от песен Марк-Бернеса
Много слёз он проронил.

Сам подобный «Мерседесу»,
Самый главный бегемот,
Громко пел всем про Одессу,
И про Черноморский флот.

Без «наездов» и вопросов
Он на «стрелке» всех порвёт.
Он, конечно, не Утёсов,
Но он любит русский флот.

Вновь культуру поднимая,
Бегемот и зол, и груб:
Он отель купил в Дубае,
Яхту и футбольный клуб.

Но не гложет ностальгия.
Брысь, талант и интеллект!
Нафига им всем Россия,
Не коммерческий проект?

Дан приказ — в Кремлёвском зале,
Песни петь, а не рычать,
Чтоб их всех не повязали, —
Звери бросились бежать.

Прячут «пушки» и «мобилы»,
Им — в другую сторону,
Уходили крокодилы
На Гражданскую войну.

2026

***

###

На экране — Крокодилы,
И Бегемоты — вперемешку,
Всё размыто, всё немило,
Всё — какая-то насмешка.

Крокодилы, Бегемоты,
Бегемоты, Крокодилы —
Вот их деньги и заботы,
Вот амбиции, и силы.

Будто в жутком мавзолее,
Утопая в толстом жире,
Бегемот с серпом на шее,
Машет молотом в эфире.

А его сообщник тёмный
Тихо лезет в чьи-то споры,
Старый Крокодил зелёный
Тащит доллары в офшоры.

Но звери все в своей стихии,
Вся индустрия лжи воскресла,
Вот снова выборы в России,
И Крокодилы делят кресла.

Опять «пробили дно» субботы,
Все в этой власти — старожилы:
Все Крокодилы, Бегемоты,
Все Бегемоты, Крокодилы.

2026

***

###

Бывший тесть (он живописец)
Петрову прямо так сказал:
«Я красоты земной провидец!»
И вдруг на выставку позвал:

«Наш спонсор чуть не застрелился —
Шедевров там не перечесть!»
Мол вернисаж крутой открылся
В арт-галерее «Сорок шесть».

Пришёл Петров и встал у входа,
И видит — бывшая жена
Вкушает сладкий миг свободы,
Она хмельна и влюблена.

Он для неё — один на свете,
Любимец здешних галерей,
Изящный юноша в берете,
Но всем вокруг понятно — гей!

В такой сомнительной культуре
Он вкуса вовсе не нашёл.
Но всё ж узрел «в живой натуре»
Всё то, за чем сюда пришёл.

Искусством это кличут «базы»,
Хотя по виду — не оно:
Биде, ракушки, унитазы,
Стройматериалы и панно.

На всё есть ценник на витрине,
И дураков кругом полно.
Стоят они, как в магазине,
Но покупают, как в кино.

Светились лампы здесь уныло,
Напоминая магазин.
И остро пахли здесь белила,
А то и вовсе — керосин.

Петров напыжился богемно,
К супруге бывшей подошёл,
Сказал: «Тут пахнет — обалденно!
А где у вас фуршетный стол?»

Вот рыбка — лучшая закуска,
И стопка водочки со льдом:
«Скажи, я вижу здесь искусства,
Или это магазин «СтройДом»?

Гудели трубы — флейты Пана,
Жена сказала: «Вуаля!
Это выставка ... Банана,
И Ростислава Хрикуля.

Хоть на душе уныло-пусто,
Но эта выставка — одна!
В негласном рейтинге искусства
Везде гремят их имена!»

Как этот мир искусства робок,
Посмотришь: всем здесь — всё равно!
Они — дизайнеры коробок,
И выставляют здесь панно.

Пускай богемные тупицы
Про Пана продолжают петь,
Они совсем не живописцы,
Петрову не на что смотреть.

Вот «ноль» к искусству интереса:
Банан сегодня — Ваш кумир!
Но рядом девочки-принцессы
Раздают гостям пломбир.

Жене сказал он — «Будь здорова,
Я здесь искусства не нашёл!»
И не сказав уже ни слова,
Он так с пломбиром и ушёл.

2026

***

###

Отец Петрова пил и спал под домом,
Он сыну завещал родной подвал.
Он панком был и анархистом голым,
Но «капитал» свой сыну передал.

Он растворился в водочном тумане,
Но ностальгии ветер вдруг подул,
Хранилось время в старом чемодане,
В него Петров однажды заглянул.

Там были цепи, ржавые иголки,
Презервативы и носок с дырой,
Там джинсы, кепки, старые футболки
Лежали грязной серою горой.

Свидетельство о браке лет «лохматых»
Лежало там, как брошенный портрет,
Лежал «Плейбой» конца 80-ых,
Кассеты Цоя, пачка сигарет.

В лучах заката, памятью согретых,
Петров открыл случайно «кое-что»:
Там было много фоток «неодетых»,
Где папа с мамой делали Его.

На фотках скрыто всё под паутиной,
Но получился целый сериал.
И сразу видно — папа был мужчиной,
Пока приятель это всё снимал.

Как анархист в загаженной канаве,
Он против мамы зверски бунтовал.
И клей «Момент» в своей токсичной славе
Среди тряпья бесславно засыхал.

Вот фото мамы в деревянной раме
С дырой от пули прямо в животе,
А там, внизу, под шмотками и в хламе
Лежал весь в масле пистолет «ТТ».

Петров молчал, за окнами — трамваи
Скрипели, уходя куда-то вспять.
Он понял: жизнь — не то, что мы узнали,
А то, что вовсе не дано узнать.

Наследство пахло клеем и пороком,
Развратом, водкой, грязью и тоской,
И в этом хламе, жалком и жестоком
Он вдруг увидел облик свой — такой!

2026

***

###

Жёлтый лист на зелёном капоте,
Первый знак, что уходит тепло,
Вы природу в тоске не невольте,
Всё вокруг до весны отцвело.

Высь лазурным сиянием одета,
Принимая листвы щедрый дар.
Всем хотелось зелёного цвета,
Но вокруг вас Осенний бульвар.

Новый цвет уходящей натуры —
Это памяти блеклый портрет.
На застывшие в каплях фигуры
Фонари проливают свой свет.

Под зонтами и пасмурным сводом,
Ждёт октябрь — золотая река.
Он придёт точно в след пешеходам,
Превращая зонты в облака.

Помогая мечтам воплотиться,
(Им не ведомо, вам не дано).
Очень странные райские птицы
Ночью тихо стучались в окно.

Их крылатая небыль волшебна:
Оставляя листвы щедрый дар,
Вы уноситесь с Площади Неба
На Сиреневый старый бульвар.

2026

***

###

Он с утра был равнодушием наполнен,
Катилась жизнь под горку в дебрях дня,
В цвет золотой «Тойоту» красит полдень,
Кому-то эта «Прада» — как родня.

Дождь зарядил — художник в стиле «техно»,
Мазками грязь пуская по стеклу.
И глянец кузова янтарного поблекнул,
Сосед рванул за тряпкой к санузлу.

Вся эта осень кажется случайной,
Смотрел Петров на сырость во дворе,
Всё было, как всегда, но в этом — тайна:
Вдруг лето растворилось в сентябре.

Петров сидел внутри своей «хрущёвки»
(Сосед вовсю утюжил свой капот)
И вдруг почувствовал: один он, без страховки,
Без маяка, без смысла, без забот.

Судьба его — изнанка и обманка,
Он ждал звонка и стука у дверей,
В Чертаново он прятался от банка,
Но и в Чертаново полно своих чертей.

На ужин — пачка макарон без масла,
(Ему бы до «магаза» доползти),
Петров зверел от бытового хамства:
Сейчас придут — начнут долги трясти!

Когда-то «бывшая» кредитов нахватала,
И этот опыт был, как сущий ад.
Жениться бы и всё начать сначала,
Но Петров уже однажды был женат.

И в этот миг, когда тоска мозги сдавила,
Как-будто это был последний час,
Вдруг темнота «хрущёвку» поглотила,
Вдруг свет мигнул случайно и погас.

Петров остался с чашкой в тёмной кухне,
Кастрюлька с обгоревшим синим дном.
Бюджет трещит по швам и скоро рухнет,
Сосед шлифует «Праду» под окном.

2026

***

###

Вы были в ярких утренних веснушках,
Улыбка Моны Лизы на губах.
Вся в рыженьких рассыпавшихся стружках,
С чёрным «Телефункеном» в руках.

Вы сцену полюбили до истомы,
Вы, как поп-дива, собирали зал,
Вы проводные полюбили микрофоны,
Вас уносил в бессонницу вокзал.

Но это было, в общем-то, заметно:
Горели Ваши кудри над костром.
Вас сцена полюбила беззаветно,
Торгуя и душою, и умом.

Живёте Вы не в городе Париже,
Но путь-дороги тоже в «никуда»:
Есть Бог на небе, этот Бог — пониже,
Ваш личный гений — общая беда!

И вот в глазах у Вас опять усталость,
И сцена Вас никак не пощадит.
Вы всем дарили солнечную радость,
А Ваш продюсер оформлял кредит.

Вы для него — хорошая актриса,
Но этот грим Вам больше не к лицу.
Вы больше не зовётесь «Мона Лиза»,
Вы просто Фея, близкая к концу.

2026

***

###

Был я мальчиком, помню, —
В ташкентском саду,
Где сирень опоясала двор,
Я гулял по утрам и держал на виду
Чувство то, что живёт до сих пор.

То, что было мне вечным огнем и мечом,
Не игрушка, не горстка конфет,
А любовь с её первым воздушным лучом,
Как потерянный кем-то букет.

В мире том, позабыв, что кругом всё — не вновь,
Каждый тешится мелкой игрой.
Люди редко тогда созидали любовь,
Но бросали друг друга порой.

И свой маленький крест одиноко неся,
Не бросая любовь в детский стих,
Подрастали мальчишки — такие, как я,
Но я не был похож на других.

Я не знаю, как быстро умчались года,
Но я сделал отчаянный шаг,
Я влюбился в Неё, и уже — навсегда,
В её стиль, в её блеск, в её лак.

Любовь увлекала в холодный хаос,
Словно фатум, безумно маня.
И всем было понятно, что это — всерьёз:
Она создана лишь для меня.

И никто уберечь меня в жизни не мог,
У любви нет прекрасных манер.
Её мама — красавица и педагог,
Её папа — седой инженер.

Это юности нашей прекрасный момент,
И судьбы неоправданный риск:
Ведь вокруг был уже не в сирени Ташкент,
А в печали холодный Норильск.

Вот утеряна душ наших тонкая нить
В этом сером чужом полусне,
Она не умела красиво любить,
Ведь думалось лишь о цене.

И светила нам злая чужая звезда,
Виден блеск её липких сетей.
Как много энергии было тогда,
Много Солнца, Луны и гостей.

«Нам уже не связать эту белую нить, —
Мне шептала она, как змея, —
Ты хочешь весь мир навсегда изменить.
Ты — мечтаешь, но только не я.

Ты вечно стучишься в закрытую дверь,
(Мне в спину смотрела Страна!)
Ты — художник. Никому ты не нужен теперь,
А я на всём свете нужна».

И приняв весь мир с его вечной игрой,
Душу в грязных скандалах губя,
Мне бороться за правду приходилось порой,
За мечту, за успех, за себя.

И век мой безумный в дуэлях прошёл,
На вопросы не слышен ответ.
Но настоящей любви я нигде не нашёл,
Как, впрочем, и звонких монет.

И когда в тесных комнатах радостно ржут,
Сквозь очки видно мне лишь одно:
Лишь кошки на свете нас не предают,
Им чуждо людское «кино».

Где застыли в сирени былые года,
Где не нужен коварства наряд,
Наши кошки, как тени, стремятся туда,
В наш забытый сиреневый сад.

Где в тени растворился любви силуэт,
Где минуты безумно текут, —
Только вечер, и плед, только дым сигарет,
Только кошка у ног, как приют.

Никого в этом мире я больше не жду,
Виден юности чистый узор.
Был я мальчиком, помню, —
В ташкентском саду,
Где сирень опоясала двор.

2026

***

###

И снова сон его прервётся,
Там, где затихло всё давно,
Он от чего-то вновь проснётся,
И вновь посмотрит он в окно.

Он весь бессонницей издёрган,
Но просыпаться — самый раз
И вновь по радио Крис Норман
Звучит чуть слышно в этот час.

Он — этой ночи созерцатель
Наедине с самим собой.
Он включит свой обогреватель,
Спагетти сварит с колбасой.

Костюм наденет поприличней,
Смартфон поймает на лету:
Весь этот быт его привычный,
Похож на что-нибудь мечту.

Часы в смартфоне прозвенели,
А мир вокруг — как старый фон.
Так продолжаются недели:
Обычный день, короткий сон.

Вновь очертания в окошке
Лишь тени памяти хранят,
И сны случайные о кошке,
Умершей много лет назад.

Растаяв в бледном полусвете,
Вновь утро серое взошло
И это всё, что есть на свете,
А всё, что прочее — ушло.

Сквозь утра бледное начало —
Туда, где дождик тихо льёт,
Он, куртку застегнув устало,
Вновь за продуктами пойдёт.

2026

***

###

Я вам не дядя самых честных правил,
Но гложет совесть, давит на виски.
Я б этих гадов землю жрать заставил
За их подставы, грязь и тупики.

Хотели брать «сходняк» на месте шустро,
Но у «крутых» во власти крепкий тыл,
УГРО туда нагрянул, а там — пусто!
Родимых кто-то вдруг предупредил.

Почти готовились мы брать рецидивиста,
Разведка «пела» — с ножиком ходил,
Но на хате оказалось чисто-чисто:
Рецидивиста кто-то вдруг предупредил.

А в среду офис брали по наводке,
Здесь тонны «кэша» кто-то разгрузил,
Но офис пуст, валяются коробки.
Бандитов кто-то вдруг предупредил.

У нас в УГРО ошибки не прощают,
И эту жизнь умом мне не понять.
Непросто жить, где все друг друга знают,
И за всё подряд в райцентре отвечать.

Сидят чинуши — масок не снимают:
Районный тубдиспансер, а не власть.
А нашу службу грязью поливают:
Нам типа лишь бы хапнуть и упасть!

Но руководству наплевать на наши страсти,
Они же мигом подведут под ствол.
Ты — кто? Ты — пешка из дежурной части!
Чуть пискнул против — «Заявление на стол!»

У них синклит: «крутые» — с деловыми,
И три «туза» на маленький район.
Они ворочают бюджетами крутыми,
А за тобой лишь правда и закон.

Но в кабинетах тоже прёт измена,
Была здесь стройка — городской проект,
У чинуш пошла «немая сцена»,
Когда «крутые» им сказали:

«Нет!»

Чинуши тайно к операм ходили,
Чтоб их руками всех передушить,
Тогда «тузов» мы вдруг предупредили,
Чтоб обе банды вместе посадить.

2026

***

###

С трудом я нахожу слова,
Чтоб описать, как сердце рвёт.
Друг Лёха! Жизнь была права,
Что нас свела, вела вперёд.

Мы шли одной дорогой с ним,
Мы дружбу в сердце сберегли,
И каждый был непогрешим
На нашем краешке земли.

Вот скоро доллар подрастёт,
Идей и планов — свежий фронт.
Был Таиланд, наш первый счёт,
Смех, солнце, новый горизонт.

В сплетении реальных схем
Финансы радуют наш глаз,
Мы в институте были тем,
Чем стали в жизни мы сейчас.

Мы делим общую родню,
Женат я на его сестре,
Ей верность в сердце я храню,
Как самый близкий на земле.

Его сестру зовут Кристин,
Она директор наш и бог:
Сто двадцать три «лимона» «грин»
Перевела она в Бангкок.

Ты был мой друг, ты был мой свет,
Ты принял вечный вызов свой.
Надеюсь там, где боли нет,
Ты, Лёха, обретёшь покой.

Никто из нас так не хотел,
Я этот грех на душу взял.
Но у всего есть свой предел:
Вчера я Лёху «заказал».

2026

***

###

Лежит чёрный гаджет, как чудо на блюде,
И зумеров племя пришло повзрослеть,
Я так удивлён — это ж клад, а не люди!
Глазищам не верю — смотреть и смотреть.

Сидят в оверсайзе и ярких лампасах,
Их цель — созидание, а не дыра,
Не бритые налысо, не в «Адидасах»,
Никого не убили сегодня с утра.

О чистой планете и мире мечтают,
Стирают границы на всём «точка-ру»,
Стадами не ходят, не бегают в стае,
И руки не тянут к чужому добру.

Не панки, не гопники, не «терминаторы»,
Они никогда не пойдут на панель.
Они программисты и юные авторы,
Спокойно и тихо пьют чай и коктейль.

Все выглядят сыто, одеты «по моде»,
Чуть однообразны, но не беда.
Горит их звезда на большом небосводе,
И радостью светится эта звезда.

А девчонки их племени — яркие птицы,
Вот одна примелькалась — с кольцом на губе!
Листает в смартфоне чужие страницы,
Принесла целый мир в своём смарт-рюкзаке.

Объёмные формы у такой незабудки,
А дырка в губе — это скоро пройдёт!
Все в «худи» огромных, изящны и хрупки,
Зато их никто ни в чем не упрекнёт.

Отцы пережили «разборки» и драмы,
А дети теперь в цифровом тупике,
Они все — такие, потому что их мамы
Гнали наркотики — как по реке.

А я всё по жизни плыву, словно ценник,
Я тоже живу своей глупой мечтой.
Я не из тех, у кого много денег,
Но я в этом мире — поэт и ковбой.

Мы ищем свободу в неоновом флуде,
Сменился эпохи крутой интерьер:
Лежит чёрный гаджет, как чудо на блюде,
Как на блюде лежал в старину револьвер.

2026

***

###

Рассвет в окне, будильник не звенит,
Лишь тишина и интернет «скрипит».
Весь мир привычный от меня далёк.
ТВ молчит, в смартфоне — огонёк.

Забыли все давно сюда звонить,
Никто не едет, некуда рулить.
Живу один, мой мир — моя квартира,
Она надёжно скрыта от эфира.

Прошло полжизни, счёта больше нет.
Есть где-то дочь, и ей 16 лет.
Я это прошлое без звука изучаю:
Я ничего о ней совсем не знаю.

Ведь эта тайна скрыта чрезвычайно:
В «общаге» было всё тогда случайно.
Лишь в памяти остался след примятый,
Весенний день, холодный и проклятый.

Растаял след на жизненных распутьях,
Любви немного было в этих людях.
Они живут себе, ни капли не скорбя,
Они прекрасно обходились без тебя.

Теперь сижу один за чашкой чая,
Года идут, меня не замечая.
И только холод пробирает до костей
Средь серых стен и запертых дверей.

Вот за окном опять встаёт рассвет,
Теперь я редко вижу белый свет.
Но не спешу, мне нечего терять,
И почту смысла нету проверять.

Так догорает мой остаток дней,
Зачем мне смерть? Не слышал я о ней.
Но штора плотно комнату закрыла,
Здесь мой рассвет и здесь моя могила.

2026

***

###

Мы все не очень молоды уже,
У кого-то внуки ходят в школу,
Но до сих пор у всех живёт в душе
Мечта о самом дерзком рок-эн-ролле.

Пришёл «по жизни» этот драйв и к нам,
Мы трудностям на милость не сдавались,
Хоть всё доставалось старшим пацанам,
Но мы в сторонке тоже не осталось.

От нового «кассетника» шёл пар,
Но «диски на костях» ещё писали,
Советский двор и группа «Manowar» —
Мы ничего такого не слыхали!

Патлатый рок с пластинок грохотал,
И мы за ним всё это повторяли,
Там черти, монстры «истинный металл»
Из окон общежитий выгружали.

Вот «Жизнь в молитве» портит молодежь
(Мы английский изучали в школе)
Вот так «Bon Jovi» вышибает дрожь
Но мы не знали, кто такой Bon Jovi.

Влетали группы в небо, как салют,
И всех надолго разума лишали,
Они взрывали серость, неуют,
И тишину дворов они взрывали.

Но настоящий рок — души полёт,
Вдруг истина открылась нам как-будто:
Не всё то «круто», что с утра орёт,
А что орёт в два ночи — то не «круто».

У нас у всех был «истины приход»,
Все от хард-рока мы уже устали:
Теперь поют Sade и «Depeche Mode»,
А у кого-то рэгги Боба Марли.

Пускай Сид Вишес пел «My Way», как мог,
Пусть слово «ГрОб» написано на парте,
Пусть даже Jon Bon Jovi был как бог, —
Богами стали Lennon and McCartney.

Кто в «теме» был, тот fusion знал и джаз,
От fusion-а все «ехали по фазе»,
Ну, а для тех, кто слышит в первый раз —
А чего плохого в современном джазе?!?

Вот был «Oasis» и «Nirvana», как «звезда»,
А «Guns N' Roses» покинули подмостки,
Но «новая волна» — вот это да-а!
Ведь мы давно уже не те подростки.

И пусть хард-рок из окон вновь гремит
В залог мужского нашего содружья,
Все мы живём, а в сердце «Londonbeat»
Мы розы дарим и покупаем ружья.

:)

Скажу немного — лично о себе:
Я весь такой слегка Джо Сатриани,
Верхом качусь на рокерской волне
В потёртой куртке лёжа на диване

И всё же я такой упрямый бес:
Пройдя дворовый конкурс на призвание,
Я купил джаз-бас от «Ibanez»
Лишь за его прекрасное название.

***

2026

###

Ну, а что я сказал? Осень, вроде бы, снова,
И время опять заведёт всё сначала,
Вот опять Новый год и опять полвосьмого,
Промелькнёт — не заметишь. Как не бывало.

Вновь снежинки на тёплых ладонях растают,
Все мечты улетели и остались лишь были,
Меня в моём городе больше не знают,
Но есть ощущение — всё ж не забыли.

Жизнь летит по прямой, почти без перекрёстков,
Не слышно из окон лохматых куплетов.
Всё в Норильске — не то, что в заснеженном Омске,
Где когда-то гремел лютый панк Егор Летов.

Но не рвусь я на крик, я живу своей кельей,
Жизнь течет не спеша, как из крана водичка.
Слух прошёл — «Он скончался!» — обычная сплетня,
А я жив и здоров, лишь сменилась страничка.

Но если уж смерть видом страшным нагрянет,
Поступок её будет подлым и мерзким.
Мой статус в сети обновляться не станет,
А вы мой аккаунт забаните зверски.

Без всяких соплей и пустой укоризны,
Где зимнее небо спускается низко,
Я жил как изгой 20 лет своей жизни,
Не на окраине Омска, а в центре Норильска.

2026

***

###

В глуши дирекций и притонов,
Чтоб стать похожим на кота,
Мне не хватает глаз зелёных,
Пальто и длинного хвоста.

Тайга кругом и заповедник,
И волки воют под Луной.
А я — коммерческий посредник,
Я бьюсь за прибыль, как герой.

Забыв про бизнеса законы,
Вдруг дали в руки мне суму.
Осёл сказал: «Твои дипломы
Не нужны здесь никому».

Начальник бьёт меня копытом,
С ума схожу день ото дня.
Весь день — у старого корыта,
Весь день лягают лишь меня.

Бумаг завален мешаниной,
Вокруг — одни лишь дураки.
Сидят под старой паутиной
Клопы, мокрицы, пауки.

Но аппетиты слишком жарки
От этой каторжной дыры:
Вот крысы в «главке» ждут подарки,
И ждут в инспекции бобры.

Торчат партнёры — как годзиллы,
И каждый шкуру с нас дерёт.
А в прокуратуре — крокодилы,
Все ждут на «пластик» перевод.

Грехи за «кэш» легко прощает
С крестом священник-бегемот,
И вновь по «телеку» вещает
Слон-мэр, весомый, как доход.

Наш губернатор многорогий
Молчит, инвесторов пригрев.
Все здесь богаты, как сороки,
И только Президент — как лев!

В угоду сумасшедшим ценам
Я «под статьёй» давно хожу:
Я заграничным бизнесменам
Элитных «тёлок» привожу.

Во мне все видят карьериста,
Но я тружусь и день, и ночь!
Да, я кручусь, пытаясь быстро
В чужих грехах стране помочь.

Принёс «Столичной» интуристу,
А он - «нажрался», как кабан.
Вот был бы я котом пушистым,
Открыл в Москве бы ресторан.

2026

***

###

На крыше, где ветры ведут свой рассказ,
Жил некий герой, некий дух, некий ас,
В лучах угасавших асфальтовый скат
Делил с ним его неземной променад.

Где потоки в едином порыве слились,
Ему открывалась лазурная высь.
И каждый закат — его личный рекорд,
Для него эта крыша — как южный курорт.

Он с жаром вещал про грядущий полёт
Туда, где рассвет над землёй восстаёт,
Про крылья, что скоро расправятся ввысь,
Где млечные тропы в спирали сплелись.

А мы, заземлённые, в вечной пыли
Глаза от асфальта поднять не могли.
Среди бесконечных потоков машин,
Как зомби, шагаем в ночной магазин.

Что грезится в небе, где стынет рассвет,
Оставив на крыше свой призрачный свет?
Но это помоек бесценный архив,
Это мир городов и асфальтовый риф.

Свободнее всех обитавших на свете,
Он снова на крыше, где и солнце, и ветер
И пусть не взлетело крылатое чудо,
Но его силуэт виден был отовсюду.

:)

Он тихо сидит на смолёном балконе,
На вид — то ли Карлсон, то ли — дон Карлеоне.

2026

***

###

Кричал с трибуны в вечность гений злой,
Увлёкши миллионы за собой.
Он выдумками реальность подменил,
И старый мир с трибуны отменил.

Мечтал создать он новый светлый мир,
Но правили чекист и дезертир.
И просчитался социалист-пророк,
Его эксперимент пошёл не впрок.

Он будто бы не знал, чего желал:
Ведь в мире правят Бог и Капитал.
Весь мир вокруг — суровый компромисс,
А не случайный, мелочный каприз.

Но нет теперь того, что вдохновляло,
Ведь чувство Бога разум направляло.
Он Капитал не отменил, как всем мечталось,
Он Бога стёр, что в душах всех осталось.

И зародился странный тот подвид -
Преступник с счетоводом, как гибрид.
Всех в пустоту ведёт одна дорога,
И впереди проблем скопилось много

Теперь во лжи не скрыто ничего,
Чтоб дальше жить, нам нужно Божество.
А гибрид — он против, он не даст,
Он — предавал, и он ещё предаст.

Чтоб всё в убогий рынок превратить,
Он умеет только грабить, вывозить.
Он мелкий хищник, вор и эгоист,
Ведь он — гомункулус, а не капиталист.

Как продолжение духовных эволюций
Нам нужно много социальных революций.
Кто выметет гибридов, как метель?
Нам вместо Ленина необходим Фидель.

2026

***