###

Рассвет в окне, будильник не звенит,
Лишь тишина и интернет «скрипит».
Весь мир привычный от меня далёк.
ТВ молчит, в смартфоне — огонёк.

Забыли все давно сюда звонить,
Никто не едет, некуда рулить.
Живу один, мой мир — моя квартира,
Она надёжно скрыта от эфира.

Прошло полжизни, счёта больше нет.
Есть где-то дочь, и ей 16 лет.
Я это прошлое без звука изучаю:
Я ничего о ней совсем не знаю.

Ведь эта тайна скрыта чрезвычайно:
В «общаге» было всё тогда случайно.
Лишь в памяти остался след примятый,
Весенний день, холодный и проклятый.

Растаял след на жизненных распутьях,
Любви немного было в этих людях.
Они живут себе, ни капли не скорбя,
Они прекрасно обходились без тебя.

Теперь сижу один за чашкой чая,
Года идут, меня не замечая.
И только холод пробирает до костей,
Средь серых стен и запертых дверей.

Вот за окном опять встаёт рассвет,
Теперь я редко вижу белый свет.
Но не спешу, мне нечего терять,
И почту смысла нету проверять.

Так догорает мой остаток дней,
Зачем мне смерть? Не слышал я о ней.
Но штора плотно комнату закрыла,
Здесь мой рассвет и здесь моя могила.

2026

***

###

Мы все не очень молоды уже,
У кого-то внуки ходят в школу,
Но до сих пор у всех живёт в душе
Мечта о самом дерзком рок-эн-ролле.

Пришёл «по жизни» этот драйв и к нам,
Мы трудностям на милость не сдавались,
Хоть всё доставалось старшим пацанам,
Но мы в сторонке тоже не осталось.

От нового «кассетника» шёл пар,
Но «диски на костях» ещё писали,
Советский двор и группа «Manowar» —
Мы ничего такого не слыхали!

Патлатый рок с пластинок грохотал,
И мы за ним всё это повторяли,
Там черти, монстры «истинный металл»
Из окон общежитий выгружали.

Вот «Жизнь в молитве» портит молодежь
(Мы английский изучали в школе)
Вот так «Bon Jovi» вышибает дрожь
Но мы не знали, кто такой Bon Jovi.

Влетали группы в небо, как салют,
И всех надолго разума лишали,
Они взрывали серость, неуют,
И тишину дворов они взрывали.

Но настоящий рок — души полёт,
Вдруг истина открылась нам как-будто:
Не всё то «круто», что с утра орёт,
А что орёт в два ночи — то не «круто».

У нас у всех был «истины приход»,
Все от хард-рока мы уже устали:
Теперь поют Sade и «Depeche Mode»,
А у кого-то рэгги Боба Марли.

Пускай Сид Вишес пел «My Way», как мог,
Пусть слово «ГрОб» написано на парте,
Пусть даже Jon Bon Jovi был как бог, —
Богами стали Lennon and McCartney.

Кто в «теме» был, тот fusion знал и джаз,
От fusion-а все «ехали по фазе»,
Ну, а для тех, кто слышит в первый раз —
А чего плохого в современном джазе?!?

Вот был «Oasis» и «Nirvana», как «звезда»,
А «Guns N' Roses» покинули подмостки,
Но «новая волна» — вот это да-а!
Ведь мы давно уже не те подростки.

И пусть хард-рок из окон вновь гремит
В залог мужского нашего содружья,
Все мы живём, а в сердце «Londonbeat»
Мы розы дарим и покупаем ружья.

:)

Скажу немного — лично о себе:
Я весь такой слегка Джо Сатриани,
Верхом качусь на рокерской волне
В потёртой куртке лёжа на диване

И всё же я такой упрямый бес:
Пройдя дворовый конкурс на призвание,
Я купил джаз-бас от «Ibanez»
Лишь за его прекрасное название.

***

2026

###

Ну, а что я сказал? Осень, вроде бы, снова,
И время опять заведёт всё сначала,
Вот опять Новый год и опять полвосьмого,
Промелькнёт — не заметишь. Как не бывало.

Вновь снежинки на тёплых ладонях растают,
Все мечты улетели и остались лишь были,
Меня в моём городе больше не знают,
Но есть ощущение — всё ж не забыли.

Жизнь летит по прямой, почти без перекрёстков,
Не слышно из окон лохматых куплетов.
Всё в Норильске — не то, что в заснеженном Омске,
Где когда-то гремел лютый панк Егор Летов.

Но не рвусь я на крик, я живу своей кельей,
Жизнь течет не спеша, как из крана водичка.
Слух прошёл — «Он скончался!» — обычная сплетня,
А я жив и здоров, лишь сменилась страничка.

Но если уж смерть видом страшным нагрянет,
Поступок её будет подлым и мерзким.
Мой статус в сети обновляться не станет,
А вы мой аккаунт забаните зверски.

Без всяких соплей и пустой укоризны,
Где зимнее небо спускается низко,
Я жил как изгой 20 лет своей жизни,
Не на окраине Омска, а в центре Норильска.

2026

***

###

В глуши дирекций и притонов,
Чтоб стать похожим на кота,
Мне не хватает глаз зелёных,
Пальто и длинного хвоста.

Тайга кругом и заповедник,
И волки воют под Луной.
А я — коммерческий посредник,
Я бьюсь за прибыль, как герой.

Забыв про бизнеса законы,
Вдруг дали в руки мне суму.
Осёл сказал: «Твои дипломы
Не нужны здесь никому».

Начальник бьёт меня копытом,
С ума схожу день ото дня.
Весь день — у старого корыта,
Весь день лягают лишь меня.

Бумаг завален мешаниной,
Вокруг — одни лишь дураки.
Сидят под старой паутиной
Клопы, мокрицы, пауки.

Но аппетиты слишком жарки
От этой каторжной дыры:
Вот крысы в «главке» ждут подарки,
И ждут в инспекции бобры.

Торчат партнёры — как годзиллы,
И каждый шкуру с нас дерёт.
А в прокуратуре — крокодилы,
Все ждут на «пластик» перевод.

Грехи за «кэш» легко прощает
С крестом священник-бегемот,
И вновь по «телеку» вещает
Слон-мэр, весомый, как доход.

Наш губернатор многорогий
Молчит, инвесторов пригрев.
Все здесь богаты, как сороки,
И только Президент — как лев!

В угоду сумасшедшим ценам
Я «под статьёй» давно хожу:
Я заграничным бизнесменам
Элитных «тёлок» привожу.

Во мне все видят карьериста,
Но я тружусь и день, и ночь!
Да, я кручусь, пытаясь быстро
В чужих грехах стране помочь.

Принёс «Столичной» интуристу,
А он - «нажрался», как кабан.
Вот был бы я котом пушистым,
Открыл в Москве бы ресторан.

2026

***

###

На крыше, где ветры ведут свой рассказ,
Жил некий герой, некий дух, некий ас,
В лучах угасавших асфальтовый скат
Делил с ним его неземной променад.

Где потоки в едином порыве слились,
Ему открывалась лазурная высь.
И каждый закат — его личный рекорд,
Для него эта крыша — как южный курорт.

Он с жаром вещал про грядущий полёт
Туда, где рассвет над землёй восстаёт,
Про крылья, что скоро расправятся ввысь,
Где млечные тропы в спирали сплелись.

А мы, заземлённые, в вечной пыли
Глаза от асфальта поднять не могли.
Среди бесконечных потоков машин,
Как зомби, шагаем в ночной магазин.

Что грезится в небе, где стынет рассвет,
Оставив на крыше свой призрачный свет?
Но это помоек бесценный архив,
Это мир городов и асфальтовый риф.

Свободнее всех обитавших на свете,
Он снова на крыше, где и солнце, и ветер
И пусть не взлетело крылатое чудо,
Но его силуэт виден был отовсюду.

:)

Он тихо сидит на смолёном балконе,
На вид — то ли Карлсон, то ли — дон Карлеоне.

2026

***

###

Кричал с трибуны в вечность гений злой,
Увлёкши миллионы за собой.
Он выдумками реальность подменил,
И старый мир с трибуны отменил.

Мечтал создать он новый светлый мир,
Но правили чекист и дезертир.
И просчитался социалист-пророк,
Его эксперимент пошёл не впрок.

Он будто бы не знал, чего желал:
Ведь в мире правят Бог и Капитал.
Весь мир вокруг — суровый компромисс,
А не случайный, мелочный каприз.

Но нет теперь того, что вдохновляло,
Ведь чувство Бога разум направляло.
Он Капитал не отменил, как всем мечталось,
Он Бога стёр, что в душах всех осталось.

И зародился странный тот подвид -
Преступник с счетоводом, как гибрид.
Всех в пустоту ведёт одна дорога,
И впереди проблем скопилось много

Теперь во лжи не скрыто ничего,
Чтоб дальше жить, нам нужно Божество.
А гибрид — он против, он не даст,
Он — предавал, и он ещё предаст.

Чтоб всё в убогий рынок превратить,
Он умеет только грабить, вывозить.
Он мелкий хищник, вор и эгоист,
Ведь он — гомункулус, а не капиталист.

Как продолжение духовных эволюций
Нам нужно много социальных революций.
Кто выметет гибридов, как метель?
Нам вместо Ленина необходим Фидель.

2026

***

###

Хотя Петров и не Да Винчи,
Но тоже движется вперёд.
К дивану наш Петров привинчен,
Но у Петрова есть свой код.

Пришёл чиновник, зверь колючий,
Стал декларацию вшивать,
И появился дивный случай
Весь этот код расшифровать.

Системной базы расширение,
Вот ИНН, запрос, пароль.
Петров узнал своё значение:
Он в этой матрице — король!

Живя за шторками и в ширмах,
Петров давным-давно забыл,
Что он работал в частных фирмах,
И он — не бестолковым был.

Но где доходов сладкий запах?
Директор скрылся, грех отмыв.
Все средства утекли на Запад,
А шифр Петрова лёг в архив.

Петров ценил в делах лишь твердость,
Пред ним закон — как белый лист.
Петрова распирала гордость:
Он — не воришка, он — юрист!

Пошли рабочие моменты,
Хотелось закричать «ура»,
А вот — другие документы,
Вот базы данных, номера.

Чиновник не сказал ни слова,
Но в системе — жуткий стресс:
Вот ЕРН и СНИЛС Петрова,
А вот Петрова ЕБС.

Была повестка без возврата,
Билет военный — недолёт!
Письмо из райвоенкомата,
В котором надпись «идиот!»

Вот база выдала повторно:
Петров, пробравшись, как агент,
Смотрел Вконтакте грешном порно —
Не рекомендованный контент.

Петрова подпись есть на бланке,
И есть коварный шифр ID.
Есть счёт пустой в австрийском банке:

«Чиновник! С миром уходи!»

Не зная всяких тайных азбук,
Мобильный — словно нить ведёт.
Звонил Петров кому-то в Зальцбург,
Такой-то в жизни поворот.

Петров лечился от запора,
О чём чиновник тоже знал,
Через экранчик монитора
Он каждый листик проверял.

Во всём копался старый циник,
Никто бесследно не уйдет:
А в базе данных поликлиник —
Там обо всех лежит отчёт.

Был зафиксирован факт брака,
И чиновник в нём «залип»:
Жена Петрова — как собака:
Ей под кожу вшили чип.

Всплыл компромат из каталогов,
В ней чип трясётся и звенит:
Вот уклонение от налогов,
А вот не выплачен кредит.

Забыв системы всей порочность,
Открыв системный своей портал,
Петров ценил учёт и точность,
Но он чиновнику сказал:

«У вас ошибочка там, вроде?
Вы зарубите на носу:
С женой своей я был в разводе,
Я обязательств не несу».

А он: — «Работал в «Хризолите»?
Теперь будь добр — отвечай!
А лучше — в базу посмотрите,
И пейте свой остывший чай!»

Петров зевнул: — «Да не боюсь я!
На «Хризолите» — жирный крест!
Но с кодом жизни остаюсь я,
Сильнее всех бумажных зверств».

2026

***

###

Кто-то вдруг скажет: «Всё для нас решено»,
А кто-то медленно ляжет и, может быть, скоро уснёт.
Но выход найдется, когда в окнах станет темно —
Он внезапно проснётся и молча куда-то пойдёт.

Он запишет код жизни, он обязательно сменит пароль,
Ему в интернете нечего больше терять,
Никто не возьмёт твои беды и твою боль,
Стены не падают сами — их нужно толкать.

Ветер ветки ломает, он ветер не портит корней,
Нам идти через бурю — выбор единственный дан.
Становясь на дорогах судьбы монолитней и злей,
Мы спелые зёрна бросаем в чужой ураган.

Снова гаснет экран и навсегда закрывается сеть,
И тем, кто остался в сети, вряд ли можно помочь.
Пока мы шагаем и терпим — мы ещё есть,
Мы вышли из дома и просто увидели ночь.

2026

***

###

Всегда обманчива свобода,
Встречай впотьмах иную эру,
Союза нет уже два года,
И тени стелются по скверу.

Глаза отчаянно блестели,
Все пили водку от печали.
Чего-то все кругом хотели,
И на собраниях — кричали.

Истёрся лозунг их бумажный,
Потом таких людей не стало,
И завертелся хаос страшный,
И общество терпеть устало.

Нам это не казалось важным,
Мы прятали в ладонях слёзы,
На крышах девятиэтажных
Встречали утренние грозы.

Не на Арбат, где жизнь устала,
А на свободу, ввысь и в космос,
Из коммунального подвала
Всех звал надежды чистый голос.

Однако толпы спекулянтов
Романтикам зажали глотки,
Пришли губители талантов,
Чтоб потонуть в палёной водке.

Не знали торгаши пощады,
Застряв в подземном переходе:
Развал страны и баррикады
Не привели народ к свободе.

О новых и фатальных ценах
Гитары дружно нам молчали,
Пел Виктор Цой о переменах,
Теперь мы всё о них узнали.

Мечты растаявшей изнанка,
Уже не пригодилась правда.
Наживы грубой лихорадка —
Ведь больше ничего не надо?

Замолкли песни и гитары,
Мозги забиты интернетом,
И, вместо рефлексии старой,
Всё стало клипом и контентом.

2026

***

###

Хоть бури слегка поштормили,
Но «эго» у каждого есть:
Мы стали чуть хуже, чем были,
И это — печальная весть.

Мы — стражи, живём на вершине,
А были в начале никем.
Теперь каждый прёт на машине,
И прежних не знаем проблем.

Живём мы в комфорте, в туризме,
Сыграли мы первый свой тайм,
«На паузе» ход нашей жизни,
Пора бы включить новый «прайм».

Дороги нас так закалили,
Что в душу нам лучше не лезть,
Мы все — не такие, как были,
Мы приняли правду, как есть.

Вот мост за спиною разрушен,
Мы выжали максимум дней,
И больше никто нам не нужен,
Лишь ветер поёт всё сильней.

Живём в дорогой упаковке,
Чтоб время на миг обмануть.
Стоим мы на этой парковке,
Чтобы просто передохнуть.

2026

***

###

Не надо лишних и пустых мне слов,
Я — я в поле воин, даже если я — один.
Я — гвардии солдат Сергей Петров,
Член экипажа БМП-2 «101».

Вот город Грозный, чёрный Новый год,
Вокзал, удар, и гусениц разрыв,
Погиб наводчик, прерван наш отход,
Был Славка Рочев ранен, но он жив.

На помощь Славке я один спешу,
И этот ад достался только мне,
Мы все в каком-то сне или в бреду,
Осколки чертят знаки на броне.

Мне лейтенант кричит: «А ну-ка стой!»
И по цепочке передают мне промедол.
Ползу один, окутан чёрной мглой,
Механику в плечо его вколол.

У Славки — раны, сломана нога,
А БМП в дыму и вся в огне,
Нас подбирает БМП Мартынюка,
Везут они «двухсотых» на броне.

Вчера узнали мы про крепость этих стен,
Где каждый метр — выстрел или шаг,
Но не готовы были мы сдаваться в плен,
Окутал город предрассветый мрак.

Мы одного призыва пацаны,
Погибло много наших в этот день.
Но это просто логика войны.
Вчера был Новый год и снова тень.

И снова принял бой без лишних слов
Рашид Гумеров из Ташкента, был — как Бог!
И с ним — Челнов из Набережных Челнов
Он у вокзала сделал всё, что только смог.

Мы от вокзала отошли, вели огонь,
Мехвод орёт и три удара в борт,
«Тридцатка» говорит — «а ну попробуй тронь!»
В предновогодний дикий натюрморт.

Кто покусился на святое - спросим с тех!
Я эту жизнь у смерти заберу,
Да, мы — «крутые»! Да, мы — круче всех.
Мы тащим Славку — не отдадим его врагу.

Вчера нас встретил Грозненский вокзал,
Команду из крутых мотострелков:
Челнов, Гумеров ... Бог нас всех собрал:
Мартынюк, Молчанов, Ильичёв.

Мартынюк подбит, заходим в частный дом,
Чеченская семья — их гложет страх,
Там кто-то затаился за углом,
Зажали автоматы мы в руках.

Сыны своей замученной страны!
Нам лейтенант орёт: «А ну замри!»
Так это — тоже наши пацаны,
И теперь нас больше стало раза в три.

Огонь по нам: Гумеров бьёт в ответ,
Вот лейтенант, сейчас он — рядовой,
Он — инженер, мужчина средних лет,
Он автомат сжимает сам не свой.

Вот РПК мой яростно строчит,
Друг Славка — рядом, к смерти я готов,
Гумеров — ранен, Ильичёв — убит,
Чуть мне досталось, гвардии Петров.

Осколок вынес хрупкое окно.
Но не боюсь я бешеных волков,
За домом — двор, становится темно.
В углах засели Мартынюк, Челнов.

По рации — акцент, отборный мат,
Гумеров с ними по-узбекски говорит,
«Сдавайся, всех убьём!» — они кричат,
А лейтенант сдаваться не велит.

Но сжались от обиды кулаки:
С оскалом диким бешеных зверей
Вот бородатые вошли боевики,
Похожие на сочинских бичей.

Метель гуляет в чёрном январе,
Бандиты в «трениках» и в солнечных очках,
Уже почти час ночи на дворе,
Но их могут опознать — отсюда страх.

Звучат из ртов поганые слова:
«Ты, лейтенант, оружие сдавай!»
Мы держимся «конкретно», как «братва»,
А лейтенант сказал ему: «Стреляй!»

Прервал гвардеец Дима этот спор,
Всю злость войны он в действие вложил:
Тот парень незнакомый их в упор
Расстреливал и многих положил.

Их шеф ругался матом на меня,
Но заткнули глотку мы ему,
Рашид Гумеров двинул шквал огня,
Я — три гранаты, дом был весь в дыму.

Хотели взять гвардейцев «на слабо»?
Но дело тухлое — очками нас пугать.
Мы перешли в локомотивное депо,
За нами Правда, Родина и Мать.

Механик Рочев жив врагам назло,
Не надо лишних и пустых мне слов,
В 95-ом всем нам повезло,
Я — гвардии солдат Сергей Петров.

2026

***

###

Вот время решает другие, чужие задачи,
Вот годы прошедшие быстро уходят в закат,
Сменились все вывески, судьбы, сменились удачи,
Но старые раны по-прежнему ночью болят.

Теперь телефоны другие — умнее и тоньше,
Но души людские — всё те же, все по-прежнему «там».
А «там», за чертою, обиды мы помним всё дольше,
И стёрлись контакты, что были так дороги нам.

И вновь у подъезда — из детства родная картина,
И в луже осенней — всё тот же размытый пейзаж,
В ней, как всегда, отражается жизнь и рутина,
И лет уходящих уносится вдаль экипаж.

И тихие просьбы опять не услышал Всевышний,
И каждый в пространстве своем доживает один.
Был этот мир — цвета поздней и вызревшей вишни,
А стал он похож на подгнивший слегка апельсин.

И небо над городом серой массой застыло,
И дождь монотонный следы на асфальте размыл,
А в нашем осеннем дворе — всё так же, как было,
И каждый прохожий бежит, а куда — позабыл.

Мы уходим из мира, где нет ни угла, ни соседства,
И никто, кроме них, не придёт в новом мире встречать:
Мы скоро увидимся с кошками нашего детства,
Ведь только они нас учили беззвучно любить и прощать.

2026

***

###

Я в шоке от гадов и генных мутаций,
Я читаю «Науку» — там всё так чудесно.
Не счесть на планете живых вариаций,
Планете от этого, кажется, тесно.

Я «Тёщин язык» покупаю газету,
В метро я летаю, как на центрифуге.
Не веря ни слову, ни фарсу, ни цвету,
Зажат я толпою в предсмертном испуге.

На работе нервишки — стальные канаты,
Любой чих угроза, а мир полон гадов,
Вокруг не коллеги, а просто гиганты,
У них вместо генов — набор транспарантов.

Я опять заражаюсь компьютерным гриппом,
С экрана сигналы приходят дискретно,
К смартфону прилипну я всем фенотипом —
О генах мутантов там пишут конкретно.

Вот блогер Мираж мне подробно поведал
О гинетических гипер-вселенных,
Я ужас генетики кожей изведал,
И порядок мутаций, для жизни бесценных.

У меня есть любовница — трипаносома,
А ещё есть жена, и она вся трясётся.
Кричит: «На тебе — не моя хромосома!»
И скалкой по темечку мне достаётся.

А вот мои дети — растут, как мутанты,
У нас вместо кошки — «чужой» Ридли Скотта.
Они ведут себя дома, как оккупанты,
Лишили меня тишины и комфорта.

Но сознание плавно меня покидает,
Сенсорные светятся IP-экраны,
Всё в доме трындит, и пищит, и мигает,
А ночью шуршат ГМО-тараканы.

2026

***

###

1.

В Советском Союзе, где звёзды цвели,
Физики жили, творили — могли
Держали в руках они космос и сталь,
Смотрели сквозь время в туманную даль.

Открытий успехи, свершений размах,
Забыв про сомнения и мелочный страх.
Да, водочку пили, ругались, мирились,
В общагах поганых на ком-то женились.

Был каждый второй там с еврейской душой,
А каждый третий невыездной.
Но новое солнце над ними рождалось.
Всё было неплохо. У них всё получалось.

2.

А где-то в тени и под гнётом времён
Было немало известных имён.
А дух этих Лириков рос, развивался,
Их класс в Революцию весь потерялся —

Офицеры в погонах и прокуроры,
Поэты, юристы, врачи и актёры.

Хоть крылья цензурой им больно ломали,
Но в позднем Союзе они не пропали.

Хоть жили на дачах весьма небогатых,
Но фильмы снимали не хуже, чем в Штатах.
Они составляли опору страны:
В Великой державе все были нужны.

3.

Но грянул распад, 90-ые — гнёт!
И логики прежней заклинило ход.
Явился Бандит, как из Третьего мира,
Для него пустой звук и Наука, и Лира.

«Кому ты здесь нужен?» — Науки уж нет.
И Лирик молчит, обесценен поэт.
И время на них безразлично глядит,
Им день грядущий не принадлежит.

Вчерашние боги — теперь простаки,
Из космоса — в грязь, где одни лишь долги.
В архивах истории, где-то в глуши
И Физик, и Лирик — теперь как бомжи.

И спустя тридцать лет их считают врагами,
Их по привычке пинают ногами.

2026

***

###

Я такой всегда влюблённый,
Я обожаю взгляд из тыла,
Я такой нетрадиционный,
Любовь моя — слепая сила.

Горю от страсти, словно в сварке,
Костюм мой — праздничен и ярок,
Меня все знают в зоопарке,
Где каждый хвостик — как подарок.

Надел зелёные я шорты
Масштабы душу восхищают.
Ведь для меня милее морды
Тот вид, что под хвостом скрывают.

Вокруг вольеров — тьма народа.
Хвосты задрались дружно кверху,
Мне очень нравится природа,
Но лишь пониже, а не сверху.

Раз начинается суббота,
Глазеть — главнейшая забота,
Видали зад у бегемота?
Размер — как рампа самолёта.

Дубинка ЧОПа — словно шило,
Охранник метит прямо в рожу.
Вот у мартышек — очень мило,
Но на людей вполне похоже.

Вот страус смотрит, удивленный,
А я бегом от всех скрываюсь.
Слон повернулся, возмущенный,
Но я совсем не возмущаюсь.

Сижу у птичек под навесом,
У страусов — там всё уныло,
И всё покрыто мхом белесым,
Вот у лошадки — очень мило!

У мишек бурых всё закрыто
Большим хвостом, широким слишком,
А волк виляет им открыто —
Тут не чета пугливым мишкам.

Вот приближается охрана,
Я за права свои сражаюсь.
Немного пользы от барана,
Но ничего я не стесняюсь.

Опять ехидные гримасы,
Я в «обезьяннике» ночую,
Но утром — снова возле кассы
Купил билет — и торжествую.

Охрана скрытно поджидает,
А я куражусь на дорожке.
Не передать, как возбуждает,
Пушистый хвост соседской кошки.

2026

***

###

1.

У нас речушка есть,
Не Нил.
В речке дрыхнет крокодил.

У него зубов не счесть —
Штук примерно сорок шесть.

И, конечно, крокодил
Кушать девочек любил.

Ну а девочки любили
Прыгать в ротик крокодилий.

Крокодилу в ротик - прыг!
Без эмоций, без интриг.

Он сжирал их, как цыплят.
Только косточки хрустят.

2.

Паровоз пыхтел-летел,
Паровоз едва успел!

Телевидение привёз
Наш чудесный паровоз.

Вылезала из вагона
Журналистка Дездемона,

И, конечно, крокодил,
Дездемону проглотил.

Он, вообще-то, не Отелло,
Но как она вообще посмела?!?

И, не взирая на цвет кожи,
Он закусил и мужем тоже.

3.

Самолёт летел-летел,
Самолёт везде успел.

И из «АНа», из биплана,
Вдруг выпрыгивает ... Анна.

У Анны есть любимый зритель,
Она - суровый укротитель.

В цирке на Цветном бульваре,
Представление в разгаре!

Крокодилы горько плачут
И через скакалку скачут.

Но, предчувствуя скандал,
Наш крокодил её сожрал.

Подобралась слишком близко
Эта вкусная артистка.

А он лишь морду поцарапал,
И потом чуть-чуть поплакал.

4.

Автобус громко прогудел,
Автобус вовремя успел.

И из автобуса в речушку
Кто-то выбросил ... лягушку.

И вот волнение настало,
И крокодилу плохо стало

И убежал бедняга в лес
И там на дерево залез.

Для крокодила под водой
Всё становится едой.

Но куда страшней квакушка,
Обыкновенная лягушка!

;)

Когда квакушка очень злится,
Наш крокодил её боится.

Она и нам не всем мила,
Но крокодилу с ней - хана!

5.

Сидит на ветке крокодил,
Он тут по бабушкам ходил.

В лесу совсем не голодал,
Он этих бабушек ... глодал.

Однажды встретил здесь девчушку
И мигом слопал хохотушку.

И он ничуть не сомневался:
Лишь красненький берет остался.

Взял корзинку крокодил
И снова в гости поспешил.

А милый красненький берет
Был на голову надет.

Строчила бабушка в Фейсбуке:
Одна осталась я в округе!

Из леса вышел крокодил,
И старушку проглотил.

6.

«Хочу домой я, в речку Нил», -
В газету пишет крокодил.

Пока-мест бабушек тут ел,
Я отощал и заболел.

Я очень добр, ловлю мышей,
Зовут меня Варфоломей.

Я очень девочек люблю,
Их вспоминаю и пою ...

Записан я в библиотеку!
Хочу устроить дискотеку.

Хочу в Египет я, домой!
Хороший я, а не плохой!

И пишет бедный крокодил:

«Я уже лишился сил!

И что, скажите мне, с того,
Что я для вас — как божество?!?»

Вот был бы адрес: «Речка Нил.
Любимый вами Крокодил!»

И было б дома хорошо,
И жарко было б, и свежо!

А в тёплом иле, в мутном Ниле
Все думают о крокодиле.

Живут в потоке и в протоке,
У шевелящийся осоки.

И написал без завитушек:

«Уж очень я боюсь лягушек!

Ведь у неё такая пасть,
Что боюсь туда упасть!»

2002

***

###

В затхлой кухне, где творил поэт,
Рождались строки, словно яркий свет.
Не десять книг, но сотни рифм сплелись,
Под стать Рубцову, создавая жизнь.

Писал с любовью, складно, всем понятно,
Но жизнь лупила больно, беспощадно.
Он в интернете, будто бог-творец,
Слагал звучание судеб и сердец.

Поэт сложил немало чистых строк,
Но в издательстве сказали:

«Слабый слог!

Ты не пиши подобные рассказы,
В них слышен Цой, Тальков и «Сектор Газа».

Поэт от страха просто онемел:
А где редактор Цоя углядел?
Он честных строк не видел много лет,
Сидит такой ... пахан, авторитет.

Но не понять им сути и полёта,
Они берут стихи у Бегемота.
А на самые заезженные темы
Им крокодилы принесли поэмы.

Несут стихи — сплошная «копипаста»
Но рукоплещет дуралеев каста.
И Бегемоту — срочно надо в СМИ,
А Крокодилам — «хайп» на полстраны.

Завёрнутый в «красиво» мелкий брендинг,
Там нету популярности — лишь рейтинг!
Но страна от этой фальши так устала,
Что внимания к их виршам мало стало.

Бегемот же — не Твардовский и не Блок,
Не помнят слуги, что такое «крепкий слог».
А таланты в общем неудобны —
Их помыслы чисты и бесподобны.

В их конторе светлый стих давно убили,
И вместо судей завели рептилий.
Ушёл поэт, спросив тираж журнала,
Но зелёная редакция молчала.

В болоте видел он того «авторитета»:
Ведь много «подписоты» у поэта.
Уже пять тысяч есть подписчиков ВКонтакте:
Все строки живы, как в едином такте.

Есть на «стихире» — хорошая страница,
Там народу тысяч где-то тридцать.
И сотни лайков светятся в YouTube,
Его смотрели даже в модном клубе.

Он верит: мир обмана скоро рухнет,
И огонёк в его окне ещё не тухнет.
Важна для автора людская благодарность.
Пускай она ещё —
не популярность.

2026

***

###

Петров сидел в кино, вздыхая,
И всё забыть никак не мог,
Как в древней ленте про Чапая
С врагами бился красный полк.

В глазах Петрова гасли чувства
Средь исторических руин.
Уже лет тридцать нет искусства:
«Продукт» смотрел он, а не фильм.

Потом Петров обедал в сквере,
В кафе под летнюю «попсу»,
И видел: граждане, как звери,
В ведро бросали колбасу.

Москва согнулась в трипотаже,
С утра какой-то кавардак.
Сидят все в плавках, как на пляже.
Да, жарко! Но нельзя же так?

Сидит Петров, такой немодный,
Но он одет, как человек.
Пускай сейчас он безработный —
Он свой дотягивает век.

Ему в кафе совсем не рады,
Наводит взгляд его тоску,
Опять поёт король эстрады
С акцентом жителя Баку.

Здесь море займов и подачек,
Другой дороги не найти.
И на стоянке — море «тачек»,
И нет другого нам пути.

Кредиты, шоппинг, взятки-гладки,
Купи билет, бери свой приз.
Вы всем довольны? Всё в порядке?
Или ваш Google подзавис?

2026

***

###

На День России, в час парадный
Собрался люд изрядно знатный.
Явился Крокодил придворный,
И родственник пришёл офшорный,
С судимостью, с лицом суровым:
Он был здесь пацаном «фартовым».

Пришёл и смотрит на народ.
Теперь он — главный патриот!

Вот Бегемот, чей дом вдали,
А жёны толсты — как нули.
Все его дети — в Таиланде,
Гребут валюту в местной банде.
Забыли о России близкой,
И знают только по-английски.

А Бегемот - он патриот,
Но дома паспорт Кипра ждёт.

На митинг бабы приползли,
Весь блеск Хургады принесли.
У их мужей-миллиардонов
Торчат рога, как у муфлонов.
Их дочки делают гримасы
С мужьями африканской расы.

Хоть за границей все заботы,
Они теперь — как патриоты.

Пришли айтишники в печали,
Что приезжали, уезжали.
Хоть приезжать их не просили,
Пришли гуртом на День России.
И превратили праздник в фарс:
Пора им снова — в Верхний Ларс.

И спины гнут они, и горбят,
Но за границей плохо кормят.

Вот инфлюэнсеры YouTube
Кричат, что власть им очень люба.
У них подписчиков — ковчег,
(По факту - десять человек).
Хоть их об этом не просили,
Они теперь все — за Россию.

Как и огромные таланты —
Певцы, шуты, комедианты.

А вот и рой, густая мгла:
Торговцы «солью» — все дела!
Торговцы «герычем» и спайсом
Прикрылись праздничным девайсом.
Готовы в душу вам залезть,
Зато у них деньжата есть.

Весь «средний класс» — как-будто зло
На эту площадь приползло!

А где рабочие, крестьяне?
Пьют водку, лёжа на диване.
Врачи ушли на три работы,
А учителя строчат отчёты.
А где же церковь? Где студенты?
Они теперь — как диссиденты.

Здесь для элиты карнавал,
А тех, кто снизу, — кто-то звал?

Для всей такой «буржуазии»
Придуман праздник — День России.
Здесь каждый думал о себе,
И пела группа им — «Любэ».
Стоял на сцене подполковник,
А рядом крокодил-чиновник.

И крокодил зевнул слегка:

«Россию любите?»

«Ага!»

2026

***

###

За окошком темнеет, снова вьюга и двор,
И снег, словно пепел, кружится.
Время замедлило свой разговор,
Мне это, кажется, снится.

Я в комнату эту впускаю покой,
И времени кажется мало.
Но мне восемнадцать, я ещё молодой,
Вот мой Олимп, здесь —
начало.

С каждым годом характер немного сложней,
Открывая дорогу к успеху.
Мой дом из девяти небольших этажей,
Позволяет на всё смотреть сверху.

Там внизу - винный погреб и старый проспект,
Фонари сквозь метели алеют,
У жизни в Норильске — особый эффект,
Здесь никогда не взрослеют.

Здесь металл закаляют и плавят года,
И характер становится жёстче,
Не растают снега за окном никогда,
И дышать с каждым годом не проще.

Мы считали полярные ночи и дни,
Ждали Солнце, как Божиего дара,
Слишком медленно, хмуро тянулись они,
Мы держали удар за ударом.

Жизнь писала для нас свой великий роман
В этом городе вечных подростков,
Там, за дымом заводов — сплошной океан,
И заносят снега чудный остров.

И пускай растворились года в темноте,
Нас хранит эта вечная драма.
Мы оставили след на холодном холсте,
Где ветра завывали упрямо.

2026

***

###

В конце аллеи светозарной
Шумит прохладою фонтан,
В Москве на улице Бильярдной
Открылся новый ресторан.

Туда весь город устремился,
И мимо просто не пройти.
Кой ресторан такой открылся,
Решил Петров в него зайти.

Сквозь шум, сумятицу и давку,
О чём всю жизнь свою мечтал,
Петров протиснулся к прилавку
И что «попроще» заказал.

А именно: цыплята «Мельбурн»,
«Петух в вине», фатуш-салат,
Тёмного стаканчик «Alborne»,
Багет и чёрный шоколад.

Но вдруг Петрова кто обидел,
Петров как-будто в плен попал.
Он вместо ужина увидел,
Такое, что в момент сбежал.

Ужасной лапой смерть махала,
Пылала печка — много вольт,
И громко музыка играла —
«The Wall» звучала от «Pink Floyd».

Звучит симфония металла,
Петрова охватила дрожь!
На курах кожа обгорала,
И куры прыгали под нож.

Навстречу бездне раскаленной,
Простившись с жизнью молодой,
Шагали петухи колонной,
Чтоб стать костями и едой.

Петрова разум понимает:
Продали душу за «бабло»!
Но ведь такого не бывает.
Ведь так же могут — и его!

Заставят бодрыми шагами
Науку «рынка» постигать,
И скажут: «Будешь с петухами,
Под музыку «Pink Floyd» шагать».

Петров бежит сквозь жар и холод,
По бешеной бежит Москве.
Звучала музыка, как молот,
И била — как по голове.

Пред «рынком» кожа леденеет:
Беги, Петров, скорей беги!
Ведь Петров так не умеет:
Он не терял свои мозги.

2026

***

###

Ловлю в бинокль тонкий бледный след,
Вот кратер, словно высохший родник,
Себя я не виню за лунный свет,
Что в зеркалах моих застыл всего на миг.

Границы круга чертит колея,
Где всё — живое, и кипит листва.
Взирает мир на бледность бытия,
Где вечность так трагически мертва.

Зачем сияешь в небе до утра?
Твой светлый лик —
космический изъян?
Вопрос дрожит на кончике пера:
Сияние твоё — сплошной обман?

Зачем в ночи твой призрачный причал,
Где корабли не бросят якоря?
И кто тебя так грозно изваял?
Откуда на Луне взялись моря?

Вот спутник спит, запущенный тогда,
Когда казалось это всё игрой.
Вот плавится далёкая звезда,
А он летает тихо над Землёй.

Вот незаконченный почти случайный текст
О том, что мы оставим на Земле.
Забытый спутник этих мёртвых мест,
Летит, как льдинка в полуночной мгле.

2026

***

###

На высокой крыше, где Москва не спит,
И звезда столицы золотом горит.

Где неоном синим весь проспект залит,
На вершине мира он один стоит.

Каждый старый штурман почерк этот знал.
Что у него осталось?

Только бортжурнал.

Вы мне не подскажете, какой сегодня год?
Закатною палитрой покрашен небосвод.

Где фуражки козырёк тень на лоб бросал,
Он стайку самолётиков в ночную высь пускал.

В них таился дух холодной штурманской отваги —
Взлетали над проспектом самолёты из бумаги.

Где штурманский бумажный флот сжигает все порты,
Там нет преград для крыльев их и вечной мерзлоты.

Он из пилотов прежних лет, в ночную мглу летящих,
Был он — из последних, он был из настоящих.

2026

***

###

Занавес на небе был соткан не из грёз,
А из блеска ярких отдалённых звёзд.

И не тьма сырая, и не капли слёз,
А хлынул яркий ливень под раскаты гроз.

Свет от фар взрезает ночное полотно,
И всё, что с нами будет, за час предрешено.

Всполохи жестоки и дрожит земля.
Вспышки освещают зелёные поля.

Всё, что нас держало, закончилось вчера,
Из пожара этого нам уйти пора.

В синем «Кадиллаке» на пустом шоссе
Мы тенью растворимся в серой полосе.

Нам сияли дали в утренней красе,
Зеленело поле в золотой росе.

Где мы будем завтра, известно лишь грозе,
И дорожным знакам на ночном шоссе.

2026

***

###

Реклама на стене висит:
«Ипотека — как гранит».

К мечте заветной подлетаешь,
Берёшь такси и — выбираешь!

Ты платишь полцены вперёд,
И всем плевать на твой доход.

Охотно все дают в кредит.
Ведь ипотека — «как гранит»!

Вот так квартиру взял Петров,
Без лишних справок и звонков.

Вопрос с жильём решился в миг!
Он всех желаний вдруг достиг.

Сюжет крутился, как в том фильме:
Петров работал в частной фирме.

В автосалоне стёр он ценник,
Ведь стало очень много денег.

На вид Петров — как карьерист:
Он — состоятельный юрист.

Поставив скорости рекорд,
Петров купил машину «Форд».

Ушла космическая сумма
На костюмы — все из ЦУМа.

Потом купил Петров в «Нуаре»
Элитные часы в футляре.

И в этой самой главной роли
Петров обедал в «Метрополе».

Пока не прилетел кирпич,
Жил Геннадий — как москвич.

А что же дальше с ним случилось?
Петрова фирма разорилась.

Сначала было — «Ничего»,
А дальше стало — «Что с того?»

О зарплате все забыли,
Когда начальника убили.

Был гендиректор — тёртый дилер,
Но и на него нашёлся киллер.

И ждут в сей жизни человека
Лишь «Доширак» и ипотека.

Сидит Петров в своей машине
Без евро и без рублей отныне.

Хоть был юристом он упорным,
Но сыт теперь подножным кормом.

И запивает всё слезами,
А ужинать приходит к маме.

Надев на шею эту лямку,
Петров проценты платит банку.

Петров проценты платит банку,
И варит серую овсянку.

Машину отнял, победитель
Поганый материн сожитель.

И он ему кричит — «Беги!
Остались только лишь долги».

И вот в окно летит кирпич —
Случился с мамой паралич.

«Отныне все банкроты вы!» —
«Союз коллекторов Москвы».

Квартиру банк забрал за грош,
И в спину чуть не всажен нож.

Петров несчастен, все дела,
А вскоре мама ... умерла.

Петров сидит на Моховой,
Болеет очень, сам не свой.

А кто виновен в этой драме?
Поменьше верил бы рекламе.

2026

***

###

Несмело в мир чудес ступая,
Где техника царит, блистая,
Входил Петров в салон, где клерк,
Не выглядел, как человек.

Он пах как свежий пряник мятный,
Тот клерк с программой чёткой, внятной.
С искусственным своим лицом,
Здесь Люська «пашет» продавцом.

Подвластна «цифровой волне»,
Работает — как на Луне!

— Вы мне Людмилу позовите.
— Она в ремонте, извините ...
— Она в ремонте? Это как?
— Да так ... Наверное, пустяк!

Потом сказали, в чём здесь дело:
— Людмиле обновляют тело.
— А это - как? ... Она ж — живая!
— Программа у неё такая.

Смотрел Петров в невольном «глуме»
На клерка в дорогом костюме.
Но он сдержал пугливый шёпот:
— Да это ж не мужик, а — робот.

Две девушки в костюмах белых
(Конфигураций устарелых)
Стоят и формы их округлы,
И с ними тощие секс-куклы.

Здесь кошки-роботы, собаки,
Здесь «чужие» прут во мраке.
К Петрову вышли на поклон
Два робота из «Звёздных войн».

В углу прекрасный андрогин,
И ряд рекламных балерин,
Шедевры кибер-мастеров,
Стоят атлеты без штанов.

Пришли из сна, из киноленты,
А люди — это их клиенты ...
Реклама: Барби дом хранит
И с мужиком всю ночь не спит.

— Вы Люську мне скорей найдите.
— Зачем вам Люська? Вот, купите!
Новинка лета — посмотрите.
Вот робот-женщина, берите.

Хошь — как жена, а хошь- прислуга!
На вид — красивая супруга.

И есть не очень дорога
Вон та, что ближе к сорока.
Альтернативы просто нет
Для покупателей тех лет.

Робот-сын и робот-дед —
Вот такой у нас сюжет!

Модель «две тысячи пятьсот»
Вам много счастья принесёт.
А Люська вас любить не станет —
Она вас снова больно ранит!

Она для вас сидит на троне.
Где Людмила? В спа-салоне ...
Без лишних слов и жутких стадий
Купите робота, Геннадий.

В ней электроника и сила,
Зовите куклу вы — «Людмила».
Она вас точно не осудит:
Как назовёшь — так и полюбит!

Вдруг распахнулись с шумом двери
(Никто глазам своим не верил),
Вошла в салон (о, хитрый рок!)
Людмила — прямо на порог.

А что с ней? Синевата кожа,
На утку личиком похожа ...
Переменили тело ей,
И сделали раз в сто модней.

Петров бледнел, как на экране,
Упал в салоне на диване.
Слеза катилась за слезой:
— Зачем вернулась ты - такой?

А рядом, юбкою шурша,
Присела Барби - хороша!
Сидит Геннадий, сам не свой.
— А, хочешь, я пойду с тобой?

2026

***

###

Лист сухой, упавший с ветки,
Кружит в вальсе над землёй.
Мысли — в точку, чувства — в клетки
Этой осенью хмельной.

Листьев век столь скоротечен,
Словно миг, как солнца свет,
Ветер — пел, он был беспечен —
Шепот лета, давний след.

И теперь в уныние осень,
И уходит в царство снов.
Ветер грусть свою уносит
В прошлое, где мир таков.

Мы, как листья, тоже таем,
В этой жизни мы живём,
Мы, как жёлтые, летаем,
Как зелёные, — цветём.

Ветер чертит нам границы,
Остужает пыл и страсть.
Перевёрнуты страницы,
Чтобы было, где упасть.

Мы находим продолжение,
Ищем смыслы, видим путь,
В беспорядочном кружении
Жёлтых листьев не вернуть.

2026

***

###

Жила-была душа, порхая в небесах,
Свободна и легка, вся в радостях и снах.

В мечтах избрала путь один земной —
В кого бы мне вселиться, боже мой?

Она вдыхала ароматы горных трав,
Средь изумрудных и густых дубрав.

С природой пела, трепетно любя,
И каждый миг земной благословя.

Ей каждый голос, словно тихий зов,
Шептал о тайнах будущих веков.

Он пел о вечности, о свете, о любви,
И нежно звал: «На землю ты приди».

Душа всё впитывала, крепла и росла,
И в час назначенный над миром замерла.

Она жила, смеялась и цвела,
И лишь сошествия мгновения ждала.

И мир земной загадочно гудел:
Там много появлялось новых тел.

Но выбор был трагичен и не прост:
Там кто-то занимал высокий пост.

И вот внизу разверзся сущий ад:
Там речь толкал народный депутат.

В наш грешный мир душа не попадёт:
Ей запретили ... Больше не живёт.

2026

***

###

Петров всегда был самородок,
В любви и в спорте — все дела.
Вот стометровка, старт с колодок,
Петрова Люська привела:

— Давай, показывай сноровку!
Мы их в секунду победим.

Он в ВУЗе бегал стометровку,
А Люська — бегала за ним.

И вот без всяких разговоров,
Здесь каждый победить готов:
Стоят на старте Лосев, Жоров,
Сергей Лазуткин и Петров.

Его дорожка, старт и вот он —
Бежит, как в лучшие года!
Здесь путь атлетами протоптан,
Вперёд, к победе — навсегда!

Чуть не лишился он кроссовки
С сильнейшей стартовой ноги.
Финал достоин зарисовки —
Петров наматывал круги!

Тащила Люська чебуреки,
Петров подобен был звезде:
Геннадий победил в забеге,
Второй — Лазуткин и ... ТД.

И солнце за трибуну скрылось,
Мигают Люськины часы,
Немножко зрителей скопилось,
Смотреть, как ест Петров призы.

Но вдруг призов его лишают —
Судья так «честно» рассудил.
И в сто децибел вдруг сообщают,
Что Жора Жоров - победил.

У Люськи мигом сдали нервы,
И Люська поднимает бунт:
— Да разве Жоров пришёл первый?
Да он отстал на семь секунд!

Судья достал свои «куранты»,
Скрутил Петрова результат:
Он Люське вдруг сказал —
«Отстань ты»,
Петрову — показал свой зад.

Петров не понял рокировки:
Продались власти без стыда!
Но чемпионом стометровки
Петров на стал — вот это да!

Таланты в землю зарывают,
Чиновник кубок утащил.
Всех чемпионов — назначают,
Неважно, кто здесь победил.

2026

***

###

По мотивам песни Милен Фармер

Исходный французский текст Лорана Бутонна.

###

Я — лунный пепел, как пена на гребне,
Гонимая ветром, сгораю дотла.
Как искра, ожившая на колотом кремне,
Печаль обретает лишь боль и зола.

Я только нагая, без лжи и без краски,
Я добродетель вдыхаю в свой час,
Сорвав навсегда надоевшие маски.
Но свет этой правды пугает всех нас.

Вот след и ожог от пера и от шпаги,
И ветер баюкал осколки Луны,
Он коснулся крылом заколдованной влаги,
И чаши цветов стали соком полны.

Любовь запирает в серебряной клетке,
Моя жизнь горчит, как Луна на губах,
Не вздумай смеяться, держи меня крепко,
Любовь — это сон: мы повержены в прах.

Ты спишь, а я жду, когда выглянет солнце,
Я таю, стекая почти в никуда,
Наш первый рассвет поцелует оконце,
И память о нас унесёт, как вода.

И ветер прохладный от нежности шепчет,
Когда я смотрю в твои бездны-глаза.
Целуй меня дольше, держи меня крепче,
Я вместе с тобой вознесусь в небеса.

Вот пепел и пена — удел мой на гребне,
Осколки любви не увидят и дня,
Погасла искра на расколотом кремне,
Нам вырвали сердце — нет тебя и меня.

:)

Я — та, что разбита,
Я — та, что сокрыта,
Я — почти всем доступна

(В оригинале catin —неприличное слово),

Слаба и тонка.

Я — та, что разбита,
Я — та, что раскрыта.

Но я в этом миг, как и прежде, близка.

2026

***

###

Светлый ангел Зина Римус,
Вас ждал прекрасный поп-союз:
Позади остался «минус»,
А впереди огромный «плюс».

Друзья в Останкино, подарки,
Как-будто взлёт под небеса,
Эфиры будут очень ярки,
Блестят от радости глаза.

Ты в ритме денежном вращаться
Умела, как никто другой.
Ты так умела улыбаться,
Что бизнес бегал за тобой.

Погрязли близкие в комфорте,
И это — точно навсегда:
Отец — в тюрьме, сестра — в эскорте,
А ты — в поп-группе, ты —звезда.

Подруга Катя, жизнь в лосинах,
Уитни Хьюстон — идеал,
Подруги в чёрных лимузинах —
Попса, гулянки, капитал.

Их клип крутился в телефоне:
Включай скорее и смотри!
Поп-группа «ФинкиПинкиСони»,
На «Муз-ТВ» в программе «Free!».

Повсюду капельки восторга,
Но было мало серебра,
И длилось это всё не долго,
Интриги, ложь и суета.

Без фальши, глянца и обмана,
(Чего никто не ожидал)
Влюбилась Зина в наркомана,
И шоу-бизнес ... проиграл.

«У нас завёлся тролль и «фидер» —
Контракт порвать, а хайп продлить!» —
И Соня Райкина, их лидер,
Велела Зинку заменить.

Но без творческого сейва
Ведь не наладить в миг контент:
Нашли фанатку Ника Кейва
И группа рухнула в момент.

Вы пели в счастье, о свободе,
Но жизнь была куда сложней,
Служа изменчивой поп-моде,
Среди фальшивок, серых дней.

Забыв, что ждёт её эстрада,
А Соня Райкина — не бог,
Вышла Зина за Мовлада,
И перешла в гаражный рок.

2026

***

###

Твои глаза — два омута, в них — вечность,
И этот путь начертан был судьбою
Ты шла по жизни, зная — бесконечность
Подарена была тебе одною.

Хранила ты какие-то секреты,
А в сердце страсть мятежная бурлила,
Прекрасны были даже сигареты,
Которые ты иногда курила.

В приливном ярком праздничном мгновении
С счастливым взглядом, с дерзостью, мечтою
Ты шли в потоке, в вечном устремлении,
И оставалась всякий миг собою.

Ловила в жизни каждое мгновение,
Творя сюжет без страха и рутины,
Ты — Юлия, влюбленная в движение,
Отличный режиссёр своей картины.

Ты заставляла мир в себя влюбляться,
Прекрасна, как раскрашенная осень:
В купальнике на пляже лет в пятнадцать,
И на каблуках в свои лет двадцать восемь.

Но на золотом песке эпоха тает
Из тех времён, что навсегда исчезли,
Где ты теперь, никто уже не знает,
Но я ведь тоже — как куплет из песни.

Я спорить с жизнью скоро перестану,
Я тишиной холодной мир заполню.
И когда я тоже в бездну кану,
Я твой образ непременно вспомню.

Осталась в памяти ты яркой и счастливой,
А наша жизнь теперь — как кинолента,
«Запомни меня молодой и красивой» —
Звучит финал того кинофрагмента.

2026

***

###

Петров на выборы явился,
Чего никто не ожидал.
Кругом портреты — подивился!
И бегемотов — полный зал.

«Что тут за морды? — вдруг спросил он, —
Как я вообще сюда попал?»
Но крокодилов оскорбил он,
И сразу рейтинг вдруг упал.

Всех крокодилов оскорбил он,
И сразу рейтинг их пропал.

Охрана знатно разозлилась,
Такие, в общем тут дела:
Толпа зелёных навалилась,
И в психдиспансер увезла.

Они рычали, полны мести:
«Забудь свободу навсегда!
Мы ж говорили, чтобы здесь ты
Не появился никогда!»

«Мы же сказали, чтобы здесь ты
Не появился никогда!»

Чтоб не мешал чужим заботам
И чтоб любил свою страну,
Петрова сдали бегемотам,
Сослали, словно в Воркуту.

Зачем ты дразнишь крокодилов?
В палату — к «партии» родной!
Петров ведь - против зоофилов,
А это значит — психбольной!

Петров не любит крокодилов,
А это значит — психбольной!

В палатах выли зайцы-психи,
Висел плакат на двух столбах,
Брели усталые лосихи,
И пони в розовых очках.

Всю мощь задействовав и силы,
Пришили бунт, «переворот»,
И в медхалатах две гориллы
Ему закрыли напрочь рот.

И в медхалатах две гориллы
Ему заткнули тряпкой рот.

Был бунт Петрова преднамерен,
И чтоб он выбраться не смог,
Всю ночь звонил им Сивый Мерин,
И зам по связям — Носорог:

«Считайте это личным долгом!
Всё, что смешно, — искоренить.
Петрова под замок надолго
И долго тщательно лечить».

«Петрова запереть надолго,
Чтоб перестал он говорить».

Вы на плакат скорей взгляните.
Сейчас уколем — станешь свой!
Больной Петров, вы помолчите!
Орал Петров — «Я не больной»

Слон рвется в бой, почти в запарке,
Мы крокодилам гимн поём.
Мы все живём, как в зоопарке!
Средь бегемотов мы живём.

Мы все живём, как в зоопарке!
Как на болотах мы живём.

Пусть рукоплещут зоофилы,
От них в восторге контингент:
Вот кандидаты-крокодилы,
А на плакате — Президент.

Но хватит вам людей калечить,
И за «свободу» всех карать!
Нам надо власть очеловечить,
А с крокодилов шкуру драть!

Нам надо власть очеловечить,
А крокодилов всех прогнать.

Из избиркома в ночь звонили:
«Врагов режима будем жрать!»
Петрова на ночь посадили
В палату номер «тридцать пять».

В палате были квартиранты,
Что жизнь всю знали без прикрас,
В палате заперты таланты,
И «креативный» местный класс.

В дурдоме собраны таланты,
И прочий индуктивный класс.

Едва забрезжил день в болоте,
Припёрся грубый бегемот,
Прервав все мысли о полёте —
В халате задом наперёд.

Он гаркнул: «Ну-ка марш отсюда!
На выход, чёртовы скоты!
Ишь простудились без простуды,
И все припёрлись без нужды!»

«Все простудились без простуды,
Вы никому здесь не нужны».

Он выгнал их пинком из рая
В холодный утренний туман,
Толпа экспертов, «дарвалдая»,
Пошла искать родной диван.

Быть честным — видимо, опасно
Но кто же? Кто всех победил?
Народ избрал единогласно
Того, кто больше всех платил.

Народ избрал единогласно:
Стал депутатом Крокодил.

2026

***

###

Добра была Маша, как солнечный сад —
Воспитатель с душой нараспашку.
Ей каждый ребенок был искренне рад,
Она готовила манную кашку.

В туманную осень, в дождливую рань,
Переулком, всю жизнь ей знакомым,
Она шла на работу — несла свою дань
Мимо школы с испанским уклоном.

А ещё был Петров, он поблизости жил,
Учился он в пушкинской школе,
Сашка Петров лишь с «крутыми» дружил,
Не зная ни горя, ни боли.

Не любил он случайных и глупых речей,
Жил на Сретенке за гастрономом,
Сашкин отец был из тех москвичей,
Кто приехал в Москву за дипломом.

По дворам и по «хатам» опасно скользя,
В тёплых душных объятьях июня,
Всю ночь напролёт где-то бродят друзья —
Панк Тимур, Сашка-Моцарт и Гуня.

Топ-бармен их почти на пороге встречал,
Бар «Вулкан» до утра веселился.
На Цветном на бульваре Саш о Лондоне врал,
Утверждал, будто он там родился.

Он плевал на систему, на статус, на ранг —
Независимый, пьяный и модный,
Но понравился Маше законченный панк,
Ни на что в реальной жизни не годный.

Меняя законы дворовой игры,
Чтоб к жизни вернуть его снова, —
Как солнце с утра освещает дворы,
Так Маша спасала Петрова.

Забросила прежние Маша дела,
Забыла про жизнь и заботы,
Маша от Саши сынка родила,
Уволившись с прежней работы.

Папа сынишку совсем не любил,
Он в лицо ухмылялся дебильно:

«Спиногрыз пусть зовётся — как крокодил,
Как крокодил из мультфильма».

Сын грустных несбывшихся маминых снов,
Как-будто чужак-иностранец,
Вот так появился Геннадий Петров,
Абсурдный герой и страдалец.

Саш молодость в барах московских топил,
А Гуню убил пьяный «любер»,
Был Сашка Петров — приходил-уходил,
Но вскоре он спился и умер.

Вырос Геннадий средь тех же дворов,
Где папа когда-то крутился,
Не панк, но бунтарь, — он Геннадий Петров,
Он с маминым сердцем родился.

Там лужи полны снова грязной воды,
И школа застыла в тумане.
На Сретенке осень смывает следы,
Где «Моцарт» играл на баяне.

2026

***

###

Мой мир — палитра чувств неясных,
Где строки — это света блики
Они рождают мир прекрасных
Творений малых и великих.

Не жду я тонких вдохновений,
Слога и ритмы — вот оружие!
Ищу в душе одной забвение,
Впуская в мысли равнодушие.

Литература — труд упорный,
Фундамент мыслей, рифм сложение,
Я каждый текст свой непокорный
Формую силой принуждения.

Но чтоб проекту воплотиться
Нужно заветное движение:
Одна строка должна присниться,
И вмиг взрастёт стихотворение.

Строка — как тот прекрасный лучик,
Что освещает тёмный угол.
Она — из тех сакральных «штучек»,
Что воздвигают прочный купол.

Моя душа — холст необъятный,
Где краски смешаны небрежно.
Сюжет рождается понятный,
Где всё расписано прилежно.

2026

***

###

Вновь Домодедово, вечер и осень,
Огни самолётов, как звёзды, мигают,
И дым сигаретный прохлада уносит,
И птицы стальные на юг улетают.

В тумане столица безмолвно растает,
Судьба проверяет на прочность и вечность,
Он не пришёл, он не провожает.
Впереди — темнота, и впереди — бесконечность.

Рекламы кафе осыпается клевер,
Осталась любовь за порогами дома,
Немного мгновений — и снова на север,
Холодный и дальний, но с детства знакомый.

Там время хранит эту магию тайно,
И жизнь огоньками уносится в вечность,
Он не пришёл, и это нормально,
Впереди — темнота и впереди — бесконечность.

Крыло замирает на миг в отражении,
Вот контур земли за пределами борта,
Лишь только судьба принимает решение,
А пока только магия аэропорта.

Москва за окном фонари погасила,
Стрела полосы устремляется в вечность.
Он не пришёл, ты его не просила:
Впереди — темнота и впереди — бесконечность.

***

2026

###

Остановлен на миг этот сказочный бег,
Время тихо ступает по досточкам,
Я стою у окна — и детский мой век
Замирает и тянется к звёздочкам.

Растворяются грёзы в ночных облаках,
И закат этот горько-малиновый,
Я весь космос держу в своих детских руках,
Словно мячик помятый резиновый.

Возвращается сказка в холодную быль —
Навсегда исключён из пробега,
Игрушечный красный автомобиль,
Что застыл в луже мокрого снега.

Дом-гостинка, где в каждом углу был тайник,
Вот качели скрипят под Луною.
Мир из снега и звёзд пред глазами возник,
Озаряя тоской неземною.

Были летом «секретики», маленький клад —
Под стеклом от зелёной бутылки.
А теперь только листья сухие летят,
Льдинки сыплются, словно опилки.

Превращая всю память о прошлом в пустяк,
Унося наши детские дали,
В том суровом дворе было принято так,
Что «секретики» мы разоряли.

В той стекляшке —
мерцание далёких планет,
Свет, затерянный на небосклоне,
У каждой девчонки найдется секрет,
А «секретик» зарыт на газоне.

Пусть снова звучат колдовские слова,
Оживают забытые пьесы:
Вот физический мир, вот земля и трава,
Вот «секретик» прекрасной принцессы.

2026

***

###

В фирме богатой свет люминесцентный,
А Петров видит мир, к сожалению, бесцветный,
Где мужика пожилого — без амбиций и зла
Бабы держали вместо осла.

Хороший диплом, что получил ты не сразу,
Бабы сверяли по неведомым базам.
Если взгляд твой — наивный, смешной и пугливый,
То бабы считали: диплом твой — фальшивый!

Порядочным женщинам за взор их усталый
Ставили бабы оклад совсем малый.
Зато проституткам — платили помногу
И сразу стелили перед ними дорогу.

Смеялись те бабы над патриотами,
Считая их психами и дон-кихотами.
Хором смеялись над интеллигентами,
Считая их психами и иноагентами.

Мол, те по подвалам и в катакомбах сознания,
Блуждают, больные, — без понимания.

Бабы смеялись, занимая диваны:
«Все «учителки» — шлюхи, а врачи — наркоманы!
В больницу придёшь — там в халатах лосихи,
А на выдаче справок сидят только психи!

Ты глянь в ординаторской — сплошь иудеи!
А в балете танцуют лесбиянки и геи.
Больны паранойей певцы и артисты,
А физики-химики — сплошь аутисты!

И лезут за нашим рублём в наш карман,
Они же все нищие, как Перельман.
Зато все по «телеку» как распушились?
Все ходят голодные — все где-то учились!

От книжек бывает в башке хитрый вред:
У нас деньги есть, а у них денег нет».

Всех, кто умом выделялся из тени,
Бабы считали чем-то вроде растений.
Живёт кто «со вкусом» и у кого было хобби,
Тех бабы топили в насмешках и злобе.

Толстых мужчин бабы звали «мешками»,
А здоровых спортивных парней — «петушками».
А юных, что только нашли в жизни путь,
Бабы старались с дороги столкнуть.

Очкариков звали маньяками хилыми,
И малевали в глаза педофилами:
— Ты в плаще и в очках вокруг школы снуёшь,
Ты к деткам у школы с утра пристаёшь.

Вот так и работалось в фирме богатой,
Где умных мужчин забивали лопатой.
Петров в их болоте тихонько корпел,
Петрова — трясло, но Геннадий — терпел.

Он за офис держался, как за причал:
Он неплохую зарплату у них получал.
Но больше — не смог, накопилось внутри,
И он вдруг уволился на раз-два-три.

Он рабскую долю не смог полюбить,
Терпение ушло: Петров начал их бить.
Но знай наших баб, не балуй в полшестого:
В офисе бабы лупили Петрова.

***

###

Я родился в дождь в Ташкенте
Под невенчанной звездой,
Отец остался в киноленте,
А мама — ангел за спиной.

В простых делах, порой унылых,
Она умела брать барьер,
Подобных ангелов бескрылых
Немало было в эСэСэР.

Подобных ангелов бескрылых
В избытке было в эСэСэР.

В какао пенка жжёт напрасно,
Тихий час в ташкентских снах,
В детсаде нашем — всё прекрасно!
Всё, кроме цыпок на ногах.

Был бабкин муж, приятный внешне,
Он в прессе был не «кто-нибудь»:
Ему генсек товарищ Брежнев
Из своей пачки дал «курнуть».

Генсек фотографу на встрече
Вдруг позавидовал чуть-чуть.

Я много раз потом ошибся,
Но этот путь не для разинь.
Любовью к СМИ я заразился
На всю оставшуюся жизнь.

Где электрички мчат со смехом,
Где Кремль вздымает старый трон,
Годам к семи я переехал —
В Москву, в Измайловский район.

В Москву я быстро переехал,
Где первый класс — как Рубикон.

Уже огни в Москве светились,
Была столица — как дворец,
Но вдруг в Норильске спохватились
Мать и отец — вот, наконец!

Судьбы дурацкая игрушка:
Он — то «напьюсь», а то — «женюсь»!
Вдруг прилетели: мать-кукушка,
И с нею — перелётный гусь.

В Москву ворвалась мать-кукушка,
Внушая северную грусть.

Что в Норильске я увидел?
Что сулил мне гороскоп?
Январь, что солнце ненавидел,
И бил снежками прямо в лоб.

С утра гранёные стаканы,
И всех пороков продавцы,
Дом — «гостинка», тараканы,
И криминальные жильцы.

Сюжет извечно криминальный,
И криминальные дельцы.

Вот Перестройка Горбачёва —
Что я могу о ней сказать?
В очередях застряли снова,
Не зная, что и где достать.

В Норильске рубль хрустел иначе,
Совсем не бедствовал народ,
Но для «ускорения» задачи
Страну погнали в «хозрасчёт».

Норильск всегда был — побогаче,
А стало всё наоборот.

В суровых школьных кабинетах
Цинично ржало большинство:
Всех слабых били в туалетах,
Всем классом били — заодно!

Там собрались в кулак команды,
Чтоб каждый выжил в той игре,
В норильских школах — кругом банды,
И те же нравы — во дворе.

Кругом хозяйничали банды
В суровой северной «норе».

Все курили, матерились,
И многим нужен психиатр,
Они бандитами родились,
Их не «портил» кинотеатр.

Здесь смерть в подъезде можно встретить,
Всех этих улиц — не объять!
И это сложно — не заметить,
Как это сложно — не понять.

Это сложно — не заметить,
Но надо как-то выживать.

Я с этой реальностью смирился,
Чтоб жизнь свою не надломить.
Я с годами научился
Проблемы эти обходить.

И друзья вдруг появились —
Щит от непрошеных гостей.
Мы Волчьей стаей затаились —
Альберт, Иван, Артём, Сергей.

Мы Волчьей стаей объявились
На зависть прежних главарей.

По волчьим правилам играя,
В снегу печатая шажки,
Тем хороша бывала стая,
Что мы не видели флажки.

Мы, если надо, хором выли,
Умели «зубы показать»,
Но никого всерьёз не били:
Мы заставляли — уважать.

Мы никого всерьёз не били,
Хотя могли и потрепать.

Под небесами ледяными
Нам пачкать руки не дано:
Мы могли бы стать «крутыми»,
Но — не «братвой», а — как в кино.

Где каждый знал границы риска,
Прошли сквозь море неудач,
Четыре принца из Норильска:
Артист, поэт, лингвист и врач.

Навек ушли из зоны риска
Артист, лингвист, поэт и врач.

Ну, вот и день — из всех последний,
Уже распался наш союз:
Финал учёбы в жизни средней,
А после школы — только ВУЗ.

Простились с нами дни лихие,
А мы шли дальше по шоссе
Мы — не такие, как другие,
Мы не умеем жить, как все.

Мы — уцелели, мы — живые,
И мы не можем жить, как все.

2026

***

###

Панки с утра все толпятся на Воткинской,
И снова бегом ради новой локации,
Им Лондон мерещится возле «Кропоткинской»,
У них свой «Гайд-парк» есть на «Пушкинской» станции.

Тоскуют по Мюнхену на Малой Ордынке,
И тонут в угаре на старой Таганской.
Стоят все, как школьники на фотоснимке,
И скучают по жизни крутой, хулиганской.

Проснулись впотьмах они там, где поганки,
Такая у них по утру репетиция,
Простые ребята — советские панки,
И снова — бегут. А за ними — милиция.

Вдоль серых домов по газонам примятым,
И дерзости в них остаётся немало,
В Москве в мае-месяце в 80-ом
Милиция панков жестоко гоняла.

Мамы панков — врачи и артистки эстрады,
Отцы — и полковники, и даже священники,
Они все хотят для детей лишь награды,
А выросли панки: сплошные изменники!

За рваные брюки их дома ругают,
Как-будто бы дома навеки чужие,
Все дети — растут, они не понимают:
Почему их родители — такие плохие?

Портреты вождей запылились в витрине,
А дома — заначка на кухне у шкафа,
Все «за» салутан или «на» кетамине,
Был приют для «своих» — «Шоколадная кафа».

Но скрутили ребят на примятых газонах,
И всех, как щенков, в «воронок» потащили:
В «Шоколадную кафу» ворвались «в погонах»,
И всех по жестоким статьям осудили.

В училище Гнесиных их ждала засада,
Но панки — не гопники, есть и артисты,
Они добежали до Ленинграда,
Но их на вокзале ловили гэбисты.

Приходится заново в стаю сплотиться,
Ленинград трудовой — город дикой Свободы.
Здесь главное — быстро в метро погрузиться,
Где всех укрывают подземные своды.

Потом выпускной этот бал в Петергофе,
Где шумной толпой комсомольца убили.
Забыв про приличия и утренний кофе,
В фонтанах парадных его утопили.

Несётся орда вдоль по городу-саду
И глушит портвейн из засаленной банки.
Их ищет милиция по всему Ленинграду,
А мысли парней — о далёкой «загранке».

Что было потом? Их не всех задержали:
Кто-то в Кащенко лёг, а кто-то скрылся в Прибалтике.
Причастность к убийству так и не доказали:
Всё растаяло в дымке и в портовой романтике.

Они снова готовы этот мир ненавидеть,
Пусть идёт всё по плану, без правил и нормы,
Мир рушится весь, но стоит лишь выпить,
И мир обретает знакомые формы.

2026

***

###

Повсюду снова бегемоты,
И тускло гасли фонари.
Петрова выгнали с работы,
В тумане шлялись упыри.

Не заплатили, гады, денег.
Послали в баню — почему?
Купить верёвку или веник?
Что в жизни важно? Не пойму!

Окутан саваном багровым,
Конвоем уводя в Сибирь,
Тащился следом за Петровым
Огромный мерзостный упырь.

И чтоб пощекотать нервишки,
Всех отправляют на тот свет:
В подъезде злые упыришки
Оставили кровавый след.

Петров пришёл в прокуратуру,
И сходу встал ребром вопрос:
Крепя стальную диктатуру,
В окне дымил чекистский пёс.

Оскалив пасти, словно пилы,
Глядя на жертву свысока,
Сидели злые крокодилы,
И грели толстые бока.

Начальник их недолго думал,
Профессиональный скрыв оскал.
На заявление он ... плюнул,
И он Петрову так сказал:

«Все ваши жалобы — бесплотны:
Для пользы дела и страны
Все вампиры — подотчётны,
И в общий список внесены.

Косою острой их покосим,
Чтоб не шумели упыри.
А с бегемотов — строго спросим,
Зайдите года через три».

Был прокурор — великий барин,
Почти оживший монумент.
Петров был много благодарен:
Ведь не бывает всё «в момент».

Он так несчастен был и кроток,
Зашёл в кафе купить ситро,
Потом в толпе крикливых тёток
Петров протиснулся в метро.

И долго мучаясь бездельем,
Где люди серы, как волхвы,
Петров летел по подземельям,
Когда-то праздничной Москвы.

Ему не дали молвить слова:
— Предатель дедов и отцов!
И все смотрели на Петрова:
— Какая сволочь ты, Петров!

Коллег своих и счетоводов,
Каких-то призрачных царей,
Он видел сорок бегемотов,
И тридцать восемь упырей.

2026

***

###

Глядя на мир тоскливо и несмело,
Не находя опоры и основ,
На Моховой, где пыль веков осела,
Родился Лишний человек Петров.

Мать — в детсаду, где смех звучал задорно,
Отец — пил водку неизвестно где,
Все Окуджаву слушали упорно,
А Окуджава пел всем о Москве.

Казался день грядущий им прекрасным,
Но рухнул мир, которому сто лет:
Петрову повязали галстук красный,
А через месяц пионерии-то
— нет!

А вот кружок, где юность заблестела,
Но вновь «облом» и шум кружка умолк.
Капитализм ворвался ошалело:
Какой вообще здесь может быть кружок?!?

Среди неоновых рекламных силуэтов
Лишь стены институтов всё грустны!
Он паспорт получил Страны Советов,
А через месяц — не было страны.

И унесло надежды горьким дымом,
Всё для Петрова — юности конец:
СССР казался нерушимым,
Но рухнул он, как карточный дворец.

Под ритмы дикого шального рок-эн-ролла
Отец твердил: «Так дальше жить нельзя!»
На Поварской стоит родная школа,
А институт — ненужная стезя!

По переулкам, скверам и промзонам,
Всех прошлых лет мгновения любя,
Идёт Петров по улицам знакомым,
И не находит места для себя.

В пустых холодных институтских залах
Гудят ветра и расстилают мрак,
Был институт — спасением для отсталых,
Или для умных? Это - кому как.

Там на Арбате пели гитаристы,
А рэкетиры дань со всех берут,
Петров учился честно — на юриста,
Боясь, что ночью институт сожгут.

Он верил свято: прав не тот, кто «круче» —
Есть в мире этом честный капитал!
Он закончил институт одним из лучших,
Но нужным человеком он не стал.

Он мог стать автором о космосе законов,
Но стал не нужным собственной стране,
Он мог построить много космодромов,
И первым стать юристом на Луне.

Но не получилось всё исправить,
Переписать строку в большой главе:
Ему могли бы монумент поставить,
Но он — не главный человек в Москве.

В пустом, холодном и безумном мире,
В плену своих несбывшихся миров
Живёт один в большой своей квартире
Забытый Лишний человек Петров.

2026

***

###

Луна, пурга, планета замерла.
Стеной стоят великие снега.

Конец зимы и жизни быстрый бег,
А я — простой советский человек.

Мы - часть земли. Мы строили свой мир.
Наш город — вызов, он —
ориентир.

Что будет завтра? Только Бог решит,
Но пламя жизни в нас ещё горит.

В суровом крае, где летят снега,
Мы строим мост, неведомо куда.

От прошлых лет — фундамент, тёплый дом,
В котором силу мы всегда найдём.

Весь мир глядит на этот край снегов,
Где каждый житель к подвигу готов.

Здесь нет случайных лиц, дорог простых,
Снежинка здесь — частичка душ людских.

Мой город! Знаешь, как мы все живём?
Под белым флагом и с большим огнём.

Над мерзлотой сияет лунный диск,
Такой единственный на свете

Мой Норильск!

***

2010

###

Вот месяц март, и всё летает снег
В Норильске снег, как вечность

Для Сахары.

Живёт на свете некий человек,

И водит «туарег»

Довольно старый.

И знаю я, что имена машин
В моих стихах лишь занимают

Место.

Прошу прощение,

Если «для души»

(Для вашей!)

Это всё — неинтересно.

Ну, так о чём я?
Вот он, месяц март!

Описывать словами

Не берусь я ...

Такой на местных улицах стрит-арт,
Что напоминает выступление на брусьях.

Вот третий день в Норильске ураган,
Под тридцать миль в секунду

Южный ветер,

Засыпан снегом грузовик «Ниссан»,

Здесь никакой «Фольксваген» не проедет.

В машине воздух — словно холодец,
Хоть бы включил на "max"

Электропечку!

А вдруг придет Таймырский бог —

Песец!

И за тебя поставит в храме свечку?

А потому не сокращай свой дикий век,
Твой джип не на тропической

Резине.

Вот так живёт в Норильске человек,
Зато родился он на юге

И в пустыне.

Как занесло на север дикаря?

Что не жилось под

Африканским солнцем?

Он скажет - было всё не зря,

И он на родину ещё вернётся.

Ну а пока есть должность
И есть джип.

Квартира, деньги, настроение в субботу.

С утра, как все, в Дирекцию бежит
А вечером, как все, спешит с Работы.

Летит в пургу заиндевелый джип,
В любви домашней чтобы чуть

Согреться,

К прекрасной Даме путь его лежит

Но это не жена, а Дама сердца.

Лукавые веснушки на носу,
Из под берета выпадает локон.

Напоминает рыжую лису

(И рядом с ней на саранчу
похож он).

Она какой-то там пресс-секретарь:

Подарки, ресторанчик,

Медицина.

Вот так живёт на Севере дикарь.

Ну, хоть продукты - для жены и сына.

Учился некогда он в городе Москве,
Пустынный житель, родом мавританец.

Он так рассказывает

Всегда всем о себе,

Хоть он и правда - бывший иностранец.

Теперь спроси — обрыв там иль стена?
В пурге не видно, правила все строги.
И жизнь, как видно, дьявольски

Мала!

И снова перекрыты все дороги.

Немного в дефиците кислород,
Снег быстро тает на стекле и коже,
Везде, куда не взглянешь, — скользкий лёд

И под резиной «туарега» —
тоже.

Вот бы одуматься, и лёд тот растопить.
Вперед пойти — пусть ветер,

Хоть лавина!

И хоть кого-то в мире полюбить,

Пусть не жену, зверюгу,

Значит, сына?

Но нет же, нет ...

Рассудочность — строга,
Не для того оставил он пустыню

Он возжелал другого очага.

Зачем же создавать себе святыню?

Ему известно - жизни краток бег!
Поспорил он с единственным

Призванием.

По крови он, вообще-то, туарег,
Вот и машину он купил —

С «названием».

Но раньше был контракт и был

Расчёт,

Отжал он акции — «стремительным трансфертом»!

Он защитился ... Металлург.

Зачёт!

В охранной фирме заседал экспертом.

И снова снег ... А ведь была капель,
И жизнь порой — как знаки на червонце:
За ярким Солнцем следует Метель.
А за Метелью снова будет Солнце.

Привык он ко всему, притом во всём,
Хотя всю жизнь купался,

Словно в фарте.

Но раньше было всё почти «путём»,
Теперь найти бы этот путь на карте.

И есть одна большущая беда,
О ней не знают, за баранкой

Сидя,

Что лучше не поехать никуда,
Чем ехать, ничего вокруг не видя.

«Фольксваген» мчался, словно напрямик,
А тут «Ниссан» сдавал назад

С пробегом,

И это был тот самый грузовик,
Что во дворе стоял, засыпан снегом.

И надо ж было встретиться вот так?
В Норильске снег —

Как вечность для Сахары.

Живёт на свете сонный человек,
И водит грузовик довольно старый.

А «туарег», — он что? Да он слабак!
Вот — чьи-то габариты над капотом.
И стало поздно. Это было

Как

Встреча антилопы с бегемотом.

Всё, ДТП ...

Привет, акционер!
Теперь твои зашелестят банкноты.

Такой вдруг получился адюльтер:

- Куда ты так летел?

- Да я с работы ...

- Тут, между прочим, рядом детский сад.
Куда ты пёр вслепую на мустанге? ...

- А ты всегда сдаёшь вот так назад
На этом на своем японском танке?

Потом им «надавали по ушам»
Приехавшие люди в синей форме

И, вот, расстались:

Грузовик уехал сам,

«Фольксваген» утащили на платформе.

Могло быть хуже ... Знает туарег:
Весна в Норильске — это время скидок.
Спустился вниз и уточнил пробег,
Потом полез высчитывать убыток.

Вот так и жизнь пройдет совсем зазря
Он так и не увидит, чем прекрасен

Огромный мир,

Покуда слесаря

Несчастный «туарег» не перекрасят.

Он позвонил любовнице в обед
(Как часто повторяются «обеды»)
А там уже апрель пришлет привет,
Пора на лето покупать билеты.

Жена и сын летят в Москву

Домой,

А туарег с любовью — в город Росо,
И всё непросто для него порой.

Да, замечательно, но всё непросто.

И вот действительно настал опять апрель
С рассыпчатым пасхальным перезвоном,
И вновь за солнцем следует метель.
А за метелью снова будет солнце.

Ночами будет снова холодать:
В апреле это как бы несолидно ...
Ну а машину лучше бы продать,
А то ведь ничегошеньки не видно.

Закончу так, как Антокольский написал,
Есть у него о том стихотворение:

«В осколках жидких кристаллических зеркал»

Да-да?

«Был жаркий день, как первый день творенья».

***

2008

###

В детстве родные гадали
И обещали узнать —
Стану ли я солдатом,
Чтоб Родину защищать.

Гадали на парафине,
В полной воды тарелке,
Но, словно в кинокартине,
Стал я газетным клерком.

«Это что нам опять за награда?
— Все кинулись рассуждать: —
Нам журналистов не надо —
Надо, чтоб умел торговать!

Надо в семейке проворной
Не принца с гитарой растить!
Чтоб просто работал в «Торге» —
Пользу в семью приносить!»

Ох, погадали б на картах,
Они мне успех предрекали.
Но родственницы в пёстрых халатах
Карты не уважали.

И трудна оказалась дорога,
Будто кто-то меня ненавидел.
Городов я сменил не много,
Но я с детства их больше не видел.

А потом — статьи, повести, сказки,
Стажёрство в столичной прессе,
Я у картишек просил подсказки,
Погрязнув в известном стрессе.

Неудачи в любви: всех забвенью
Предавал я милых-неверных.
Глупая жизнь, недоверие.
А кому доверять, наверное?

Норильск, корпоративная пресса,
Город в процессе тленья.
Норильск умирает от стресса
Всемирного потепления.

Прошла приватизация «Никеля»
С расправами прямо на месте.
Меня, норильского жителя,
Лупят об стену в подъезде.

Оказалось — я был неугоден!
Меня приняли за неформала.
В тёмном норильском городе
Их жило в подполье немало.

Впрочем, и это закончилось.
И мне уже много лет.
Испорченное здоровье
И больше работы нет.

Но жить в одиночестве просто.
Я помню, хоть был очень мал,
В воде, в той глубокой тарелке —
Парафиновый был генерал.

Он не был вполне настоящим,
Но эта игрушка — я,
Оставшийся там, в уходящем,
Где размыта водой колея.

2007

***

###

В доме лишь тогда уютно,
Если пахнет кухней чудно.

До заветной темноты
Варят-жарят три плиты.

А когда чуть-чуть темнеет,
Кошка шубкой пламенеет.

Искры сыплет на ладошки
Ярко-рыжая жар-кошка.

Ярче звёзд и всех планет
Кошка - будто солнце свет,

Солнечной покрыта пылью,
Широко раскрыла крылья.

По ночам она летает,
И крылом весь мир ласкает.

От шубки яркой, золотой -
Словно фейерверк живой!

Глаза - как яшма в в изумруде,
Дома ждут родные люди.

Кошка дарит им тепло,
И на душе у всех светло.

За ужином все кормят кошку,
Ей - много мяса, и рыбёшку.

В мире две таких одёжки -
У жар-птицы и жар-кошки.

2026

***

###

Взгляд мой скользит по обоям пустым,
Время шуршит, как песком золотым.

Мы могли бы, ты знаешь, сидеть тут вдвоём,
И просто быть вместе, не говоря ни о чём.

Этот мир нас не принял.
Ты помнишь? Тогда
Нам осталась с тобой только ночь и беда.

Нам остались с тобою только сны и мечты.
И теперь - только я, и теперь - только ты.

Друг от друга отдельны, и в разных мирах,
Мы живём, как мы жили в тех детских дворах.

Но остались глаза, что смотрели на свет.
А был ли хоть шанс? Может, был ... Или нет?

На обоях пустых - ни следа, ни пятна,
Ни улыбки твоей, ни взгляда с холста.

Только серый узор, только бледный рассвет,
Только память о том, что тебя больше нет.

Но могли бы висеть тут афиши, цветы,
Отражая в себе наши общие сны.

Наши общие дни, наши общие ночи,
Только стены молчат. И обои ... не очень!

А помнишь? Двор школьный, Ужасный тот двор ...
Ты ушла в свою жизнь и окончен наш спор.

Ты училась в другой, а я в своей доучился,
Словно мальчик, с тобой я тогда распростился.

И стихи мои, Катя, тебе не понять,
Что в словах я пытаюсь тебе рассказать.

Всё тебе непонятно, это просто слова,
Для меня же — основа, начало, глава.

Моей жизни простой, моих мыслей о нас.
Для тебя есть сценарий, а для меня есть - рассказ.

Я пишу свой роман: в нём - бандиты и бизнес,
Наша жизнь в девяностых - то бойня, то кризис.

И роман никому, Катерина, не нужен,
Мир вокруг поглупел и заметно контужен.

Вот песок золотой, - он сквозь пальцы течёт,
Девяностые кончатся, и что же нас ждет?

Лишь река глубока и несёт свои воды,
И теперь актуальны «Макарена» и моды.

Ты в столице живёшь, но не «звезда» с постамента,
А я жду перемен, я в ожидание момента,

Что роман мой прочтут, что оценят, поправят,
И вместе с другими на полку поставят.

Подольше подумают, кофе нальют,
А потом с полки снимут и ... издадут.

Наше время другое - теперь всё дозволено,
Только истины старые никем не усвоены.

И культура в загоне, не в тренде сейчас,
«Макарена» важнее, она же - не вальс.

А пока мой роман о лежание в разрухе
Не будет воспринят ни в общем, ни в духе.

Он пылится, как плёнка, как советский архив,
Словно кадр застывший, словно ядерный взрыв.

Словно вырезан «финкой» из жизни кусок,
Только время шуршит, и шуршит, как песок!

Золотой ли, простой? Это только лишь слово.
Не дождаться нам, Катя, ни того, ни другого!

Ведь песок этой жизни всё тает, и тает,
И что меня ждёт - он, конечно, не знает.

Град огнями горит, Москва мчится куда-то,
Я тебя потерял, но об этом ... не надо.

Я в общем смирился и пишу про печаль ...
Между нами и тогда, и теперь - только даль.

Лишь обои пустые, и серый узор.
Окончен давно, Катя, наш разговор.

2025

***

###

Петрова больше не ищите:
Вокруг лишь темнота и тишь.
Петров потерян в лабиринте,
Подъездов старых, плоских крыш.

В своей поношенной одежде,
Петров - суров, но не сердит.
Дышал он воздухом надежды - Типичный коммунальный быт.

Цвели московские мансарды,
Горели страстью изнутри.
Вот в этом доме жили барды,
А здесь - артисты и хмыри.

Великих, грешных и убогих,
Всех - в кулуарах, наяву
Петрова мама знала многих,
Кто украшал собой Москву.

Все век двадцатый завершили:
Был кто-то пешка, кто-то ферзь!
Они когда-то рядом жили,
И все теперь живут не здесь.

Под крики коммунальных галок
Они пред вечностью правы:
Там снизу - подлость коммуналок,
А сверху вид на пол-Москвы.

Намыв гранёные стаканы,
Под звон трамвайных номеров,
Здесь «тусовались» все «бакланы»
Старинных улиц и дворов.

А девы в бальном оперении,
Где школьной парты больше нет,
Из поколения в поколение
Сюда шли встречать рассвет.

Любви безумный свет искали,
Исполнив времени каприз,
На этих крышах - умирали,
И с этих крыш - толкали вниз.

Забыв про времени движение,
Времён и поколений смесь,
Бродил Петров, как привидение,
Но что он видел прямо здесь?!?

Следы несбывшихся желаний,
Ушедших в глубину годов?
Иль тяжкий груз воспоминаний
Из самых сладких детских снов?

Придумают на самом деле!
На крыше, словно на горе,
Стоят ... советские качели,
С площадки детской во дворе.

Петров поверил их стартапу:
Какая высь у их двора!
Геннадий медленно снял шляпу
И произнёс: «Ну и дела!»

Забыв о премиум-отелях,
И как бродил он сам не свой,
Петров качался на качелях,
На них взлетая над Москвой.

Он весь расплылся от восторга,
Чуть даже задремал Петров.
Москва - скала большого торга,
Но не столица детских снов.

Неслись крылатые качели,
Закрылся ход в тиши кулис,
Качели громко заскрипели
И с крыши полетели вниз.

Но не разбился наш мечтатель,
Москвы законам всем назло,
Порядков старых почитатель,
Он спрыгнул за секунду «до».

Расставшись с призрачными снами,
(Уж утро красило стекло!)
Как в детстве, он бежал дворами.
Петрову снова повезло.

2026

***

###

Над морем ветер жарок, солон.
Она со скал смотрела вдаль,
И прядь волос, как чёрный ворон,
Скрывала тихую печаль.

А море в этот час отлива,
Все тайны выбросило вмиг,
И золото на дне залива
Сверкнуло, словно солнца лик.

Она шагнула в блеск металла,
Свой золотой поправив шлем,
Броня на солнце задрожала,
Осколок солнечных систем.

Принцесса звёзд в костюме дивном
Среди расплавленных вершин
Искала в золоте приливном
Следы космических глубин.

А там, где мир сплавлялся в плазму,
Где время замедляло ход,
Под стать безумному фантазму,
Стоял жемчужный звездолёт.

Принцесса в кибер-позолоте,
Аврора в золотом венце
Была прекраснейшим пилотом
С здоровым блеском на лице.

В отсеке тлел кристалл нейтронный,
Светился пульс чужих систем,
Но взгляд её, немного сонный,
Уж не печалился совсем.

И звёздный код, спираль сознанья, -
Всё оборвалось в пустоте!
И пробудилось мироздание,
И вдруг разрушилось вообще!

:)

... Звонил будильник. Вопль Петрова
Прервал космический полёт.
Приснилось это снова, снова,
Как-будто он - второй пилот.

Убрал перчатки со штурвала,
Исчез прилива блеск златой.
Петров вздохнул: как неба мало
Над этой утренней Москвой!

###

Как в старом компьютере
Windows-операционку
Меняет Кирочка
"2000-Профессонал" вместо "восемь",

Вот так и время -
Оно тоже как "всесезонка"
И приходит
временно
Вместо лета осень.

И полнится ночь такой тёмной сыростью,
Но снега не будет до самого октября,
Ему ещё рано, да он ещё вырастит,
Не надо требовать лишнего, строго говоря.

- А помнишь статьи про всемирное потепление?
Хотели, чтобы мир весь разделся ...
Но мир-то не нов!

Наш мир как Луна из повести Герберта Уэллса,
И селениты гонят с пастбища лунных коров.

Норильск, как подземный, - ни шпилей, ни башенок,
Лишь прожекторы режут тело небес,
И снова ночь за окном. Или мне это только кажется?

И что такое ночь для принцев таких и принцесс?!?

Блюз городов, сезонов и странных судеб?
Многое спрятал Таймыр.
И ночи без сна
Безумно рушится мир ...
Давай потанцуем?
Будет ли завтра? Мы точно знаем, что - будет.

И будет всегда!

Во дворе дождик льёт, грусть, тоска, и опять непогода.

И примерно такое же у нас настроение
Было с утра,
Живём мы под грохот лифта и мусоропровода,
И хочу, чтоб в прихожей лежали три топора.

- А это зачем?

- На место преступления будет похоже.

Как бы Донцова ...

А это получше, чем наша хандра.

- Ну, если так хочешь - пожалуйста, что тут такого?
Но ты не забудь, - нам тут жить,
А магазины открыты с утра.

Прочнее бывает лишь то, что прошло и огонь, и сквозь воду
И звёзды сияют тем ярче, чем ночка длинней.
Кому-то футбол, водка с пивом,
И лететь вниз башкой по мусоропроводу.
А ты, пожалуйста, абсурдом грусть и хандру залей.

И загляни-ка, Кира, в компьютер
Оттаял?
Грузит?
Проверено всеми редакциями.

Я же сказал.

Я знаю все такие программы
Я же их ставил.
Ещё в ВУЗе.

И эту ...

"Windows-2000", которая зовётся "Профессионал"

С ней работать, как ездить на "всесезонке".
Хотя ей уже двадцать с лишним исполнилось лет!

... Вот так мы ставили другую "операционку".
Взамен "Windows-8" поставили новый "пакет".

***

###

1.

Где-то в городе моём
Есть прекрасный дом ...

Напрасно думал, что я - нужен,
Что я нужен - в нём.

Во дворе там снова лужи,

Склады, гаражи,

Зимой - арктические стужи,

Летом - миражи.

Зимой не слышится ни звука,
Льдышки на окне,
Там томительная скука
В снежной тишине.

Летом жарко, но не ярко.
Лупят молотки.
Характерный звук: «болгарка»
Режет стояки.

Вид немножко «эрмитажный»,
Но он давно снесён,
Сталинский, пятиэтажный,
Тот норильский дом.

Всё, казалось бы, так близко,
Но смотришь в интернет:
И нет уже того Норильска,
И дома - тоже нет.

Он помнил зэка и эсдэка,
Сталинский режим,
Дом старше был на четверть века
Всех, кто в доме жил.

Было - двери выбивали,
Таков менталитет,
Чего там только не видали
За сорок с лишним лет!

2.

За окном стоит «пожарка»,
Рядом - стадион.
Сбоку - детский сад под аркой,
Невдалеке - роддом.

И развалисто, как баре,
Вот уж терема!
Вдоль по улице шагали
Толстые дома.

Все неважны, двухэтажны,
Но там сплошная «круть»!
Очень были эпатажны,
Вот этих не согну-у-уть.

В тех приземистых домишках

Жили «опера»,

Металлурги и артисты,

Даже снайпера.

Молодым специалистам
Снимали там жильё,

Жили труженики тыла,

И всякое жульё.

Кто не жил на воле честно,
Сажали почём зря.
А место встречи, как известно,
Изменить нельзя.

А с такими мастерами
Был дом - как обелиск!
Всё потому что их руками
Построен был Норильск.

И рядом с ним совсем не плохи
Город Магадан,
И Воркута - как след эпохи,
Город-котлован.

Эх, норильчане-заводчане,
Кровушка со льдом,
Из-за Вас и в Магадане,
Был похожий дом.

Вы копали котлованы
Не только в Воркуте,
И попадали в ураганы,
В степной Караганде.

Вы повсюду возводили
Этот «обелиск»,
И по этапу приходили
В солнечный Норильск.

Это объяснить несложно,
Опять менталитет:
Из Воркуты уехать можно,
А из Норильска ... нет.

Долгий век здесь проживали
Авось кто вас поймет?!?
А тот Норильск, который знали,
С вами и умрёт.

3.

А вот и Смерть, страж на Голгофе,
И хозяйка тьмы,
Сидит на кухне, варит кофе,
Пьёт «Некс» от головы.

Ложится спать, опять вздыхает,
Пытается уснуть,

И Ангел смерти прилетает
К устам моим прильнуть.

Я тоже заварю бразильский,
Давай без похорон!

Ведь где-то в городе Норильске
Есть мой старый дом.

Смерть всех себе забрала,
Всем было нелегко,
Но разве ты меня искала?

Я помню ... Что с того?

Я пережил все ссоры,
Остыл, вражда ушла,
Да, в жизни нет опоры,
Но это не беда.

На острове таймырском
Мы не пропадём.
Воспитаны Норильском,
В Норильске и живём.

***

###

В этом снежном миру

Обмануться несложно.

Люди смотрят в упор,

Но без интереса.

Все в масштабе привычки,

Немножко тревожно,

Это правило здесь -


Словно щит Ахиллеса.


Там на всем тонкий слой

Из свежего снега,

И над каждым подъездом

Ярко светят рубины,

Где давно не ступала

Нога человека -

Скоро тихо проедут


Колеса машины.


Вот такой он, Норильск,

Он серьезно настроен,

Он с горячим вином

Создан, выткан и скроен.

Здесь много лет жили,

Птицу счастья ловили.

А теперь здесь, наверное,


Ловят биткоин.


А потом хлещут кофе.

Тут в квартирах прохладно.

Даже дети в Норильске

Экономят улыбки.

Это дом для нуворишей

Здесь всё шоколадно!

Да бог с ними, ладно,


Совершают ошибки.


Быть главным на службе?

Служить идиоту?

Вот, остаться б собой,

Ну хотя б ненадолго!

Не скользить по паркету,

Не ходить на работу

Но, как вырастут дети, -


Я в Лас-Вегас уеду!


Будто там хорошо?

Да?

А здесь зверски плохо.

Вот такой скверный миф

Нависает над городом.

Все об этом мечтают,

Безмолвно страдая,

Всем человейником


Всем огородом.


Но когда рано утром

Ты едешь в машине,

Даже как-то не хочется

На всё это злиться.

Я вам очень завидую, -

Тем, кто на кофеине,

Но ещё больше тем,

Кто продолжает


Трудиться.


У первых просил бы

Другой уровень жизни.

У вторых попросил бы

Чуток оптимизма.

Тогда вам и будет здесь -

Лайнер круизный,

А у Норильска -


Море харизмы.


А пока холода,

И синее небо,

Конец января

И потухшая ёлка,

И дом за окном -

он весь сине-белый.

А в утреннем небе -

Лимонная долька.

2006

***

###

По мотивам народной песни Олега Митяева

###

Принцесса живёт в тёплой «трёшке»,
На пятом своём этаже.
Сидит чёрный кот на холодном окошке,
За окном день полярный уже.

Батареи здесь топят ужасно,
За окном - то пурга, то туман,
И каждому сразу становится ясно,
Что Север - не ложь, не обман.

Родители рвались на Север,
Чтобы жизнь была счастьем полна,
И пелись когда-то здесь звонкие песни,
Огромная стройка была.

Принцесса спала на горошке
В «гостинке» с промёрзшей стеной,
Теперь проживает в своей северной «трёшке»,
Где жарко и душно зимой.

Она не грустит и не плачет,
Не судит случайным судом,
Её жизнь хоть немного да что-нибудь значит,
И идёт всё своим чередом.

Работа, зарплата, сберкнижка,
Автобус, Сбербанк, магазин,
И вечером мчится немножко вприпрыжку,
Когда ветер дует с вершин.

Хотелось родителям счастья,
Но ей жизнь досталась пустой,
Принцесса живёт без венца, без причастия,
С совершенно пустой головой.

Забыты короны, надежды,
Забыты мечты о «югах»,
И принцессе уже никогда не уехать,
Даже в запутанных снах.

В Норильске зима затяжная,
И быт, и удобства - не ах!
Живет здесь принцесса, ещё молодая,
На дальних таких «северах».

***

###

На чердаке слегка прохладно,
Но вновь от крыши - сильный жар,
Вновь у Петрова всё нескладно:
Его судьба - печальный дар.

Всё прошлое изрядно стёрлось,
Сквозь тучи солнце прорвалось.
Но ведь не стёрся Люськин образ,
Он помнит, как всё началось.

Хранил он десять дисков «Beatles»,
Хотелось петь и танцевать,
Отец Петрова звал их - «Tweedles»
От английского «бренчать».

Отец ломал, кружил и грабил,
И стал в безумии кричать,
Потом отец конкретно запил,
И стал под домом ночевать.

Но, позабыв про все недуги,
С лукавой радостью в глазах
Петров спасался у подруги,
У Люськи прятался в гостях.

Они от близкой связи ждали,
Что улетит от них печаль,
Та нить была прочнее стали,
Но ведь и режет - словно сталь.

Вот город Дмитров - жизнь другая,
Там Люську держат под замком.
Вот секта, разум забирая,
Грозит всем адским огоньком,

Любовь кипела бурной кровью,
Такая им владела страсть!
Геннадий мчал по Подмосковью,
Рискуя без вести пропасть.

Петров - не гуру, не мошенник,
Петров орёт - «Хочу любить!»
Петров раскис, любви он пленник,
А мать твердила - «Хватит ныть!»

Петров нагрянул в их усадьбу
С холодной мертвою душой.
Однако вскоре будет свадьба,
Но не с Людмилой, а с другой.

Геннадий лез наверх проворно,
Скакал по крыше, словно чёрт.
- Но почему всё в жизни стрёмно? -
В синь злых небес Петров орёт.

Петров звал Господа сурово:
-Эй, где ты там?!? Ты где там, бог?
Душа его принять готова
Уж самый горестный итог.

Не мог Петров остановиться,
Хотел он Господа спросить,
К чему теперь ему стремиться,
И как ему без смысла жить?

Петров хотел к Его порогу
Нести судьбы своей каприз,
Но не наверх - дорога к Богу,
Дорога к Богу - только вниз.

Бог над Геннадием смеялся,
Лишая всех последних сил.
Петров разбиться собирался,
Но вдруг сосед не разрешил.

Спросил: - Глядишь на эти фотки?
Пускай горит оно внутри!

Налил Петрову рюмку водки,
Дал сигарету: - Покури ...

2026

***

###

ТЭЦ «хрипнула» взрывом и город затих в темноте,
А мы с отцом снег собирали у белой холодной стены.

Мать топила его на конфорке. И мы утром пили во тьме
Чай турецкий, случайный напиток холодной зимы.

А ещё там теплицы светились зелёным огнём,
Сквозь тонкие стёкла и щели, сквозь время и быт.

Последние годы эпохи. У Вечного дружно споём,
А кругом югославы. На месте старинной «пожарки» - там церковь стоит.

А потом пришли мужики и поменяли стояки «наново́»,
В «теплочке» чуть распарившись,
Пережидали мы в тамбуре короткий совсем перерыв.

Ничего не бывает удобнее этого счастья, оно - наше дно,
Наш «Iron Maiden», наш магазин «Колобок», и наш с тобой «Рок-Архив».

Выходил я из «падика» и смело так лез на забор.
И, взметнув круто сальто, я падал всем телом в сугроб.

Искры звёзд надо мною входили в крутейший хардкор,
И снежок обжигал мой горячий мальчишеский лоб.

И я так молча лежал и смотрел в в высоту, в темноту,
И будто бы таял, как изморозь, как тоненький лёд.

И где-то там высоко я отчётливо видел, как реальность теряет черту,
И время над нами, как звёзды, неспешно плывёт.

Так детство искрилось под светом высоких седых фонарей,
В суровом Норильске, затерянном в девяностых годах.

Мы стали владельцами северных этих морей,
И скрипа коньков на заваленных снегом норильских катках.

И спасибо тебе, вечно грязный противный спортзал,
И все эти «падики», все «теплаки», и огромный чердак.

Это всё было. И отлито в душе, как «тяжелый металл»,
И этот мотив никакой не заменит современный пустяк.

Пусть дым из трубы застилает собой горизонт,
А значит всё это, что авария-то - устранена!

Проплывал над Таймыром опять атмосферный фронт,
И - как новая куртка, нам стала родная страна.

Нам в двенадцать казалось - весь мир у подножья лежит,
Мы мерили доблесть прыжками с крутых гаражей.
И каждый из нас этой вечной зимой дорожит,
Под скрежет «металла» и отблеск ночных миражей.

Мы скакали по трубам длинных твоих теплотрасс,
Жуя на ходу неподатливый, каменный снег.
Норильск девяностых хранит где-то память о нас,
В этом страшном сугробе застыл наш нечаянный век.

***

###

Осень девяностых. Ветер рвёт листву,
Кружит над асфальтом, ветер на свободе,
В календарик каждому добавили весну,
Но в нашей биографии был октябрь, вроде.

Мы стояли в джинсиках возле той стены,
Интрига проступала в искренности взгляда,
Молодые, смелые - девчонки, пацаны ...
И, казалось, счастье - вот оно, так рядом.

И время обнимало, и ветер рвал листву,
И листья исчезали - как в бурных океанах!
Мы мечтали вместе и жили наяву,
Все думали, что вечность унесём в карманах.

Я помню этот вечер, и первый поцелуй ...
Так уж получилось: что было, то и сплыло!
В девяностых осень - Сердце, не балуй!
Это только присказка того, что с нами было.

А потом нагрянули новые мечты,
И потянулись первые серьёзные разводы:
Разделились кое-как эти две судьбы,
И остались в прошлом все общие заботы.

Разлетелись в стороны, - ох, шумная пора!!!
Из Москвы до Питера, потом все за границу,
Молодые, смелые - да с ними детвора,
Дети скорых браков - знакомые всё лица!

А где-то там за сплетнями, дома, навсегда,
Навсегда остались все добрые желания.
Мы меняли статусы, причёски, паспорта,
Были наши будни - как школа выживания.

И, вот, летит по трассе твой шикарный «BMV»,
И вместо музыки-попсы поёт «король шансона»,
У тебя - карманы, полные «лавэ»,
За спиной - «загранка», браков три и «зона».

И где-то там по трассе мчат твои друзья,
Все ВУЗы, визы, тюрьмы, жёны и неверность ...
Только в мире рок-попсы прожить уже нельзя,
Как заново прожить ту искренность и верность.

И вот мы у подъезда - стоим все наяву,
И жёлтая листва, как годы, опадает,
Осень девяностых, ветер рвёт листву,
Ветер рвёт листву и нам в лицо бросает.

***

###

Мы любили гулять там, где сосны - как свечки,
В том лесу, где затеряны сны и дороги,
Только шелест листвы и дыхание речки:
Только Виктор и Вика - вся в юном восторге.

Был наш мир - бесконечен, словно алые маки,
И тропинка вела в бесконечность из «школки».
На ладонях твоих - отпечатались знаки,
Отпечатался мел и лесные иголки.

А в тот день у ручья, где туман серебрится,
Мы вдруг поняли - нет в этом мире границы,
И в молчании том, где всё долго так длится,
Прозвучал громкий крик неразгаданной птицы.

- Слышишь? - я прошептал, - как эта птица смеётся?
Это нас она кличет в сосновые чащи ...
И сердце на волю всё рвется, и рвётся,
Она нас зовёт в мир большой, настоящий.

- Полетишь ли со мной, где кончаются маки?
- Полечу, если небо не станет теснее ...

Только в небе не чертят ладонями знаки,
Там лишь ветер поёт, становясь всё сильнее.

- Будешь рядом всегда?
- Я не знаю. Наверно!

Эти наши надежды смешны и курьёзны.
Я молчал и хранил этот миг суеверно:
Только сосны и маки, только маки и сосны.

Но всё стало так просто: мы любовь загубили.
Без печальных речей, без случайного взгляда.
А сосны и маки в тумане забыли,
И просить о возврате их было не надо.

И никто не хотел начинать всё сначала,
Ни к ручью возвращаться, ни в птичьи беседы.
Лишь река всё текла и о чём-то молчала,
Неся свои воды в ушедшее лето.

Что же с нами случилось?!? А просто серьёзность ...
Была Вика - как жертва, а я - укротитель?!?
Но Вика и Виктор - совсем не герои,
Чтоб их в сериалах смотрел телезритель.

Они любили гулять там, где сосны - как свечки,
В том лесу, где затеряны сны и дороги,
Только шелест листвы и дыхание речки:
Только Виктор и Вика - вся в юном восторге.

***

###

В старой «хрущёвке», где воздух не свеж и, как кисель, густ,
Где ругань сама камнепадом срывается с уст,

Живёт девушка Вера - не вера, а суетность в чёрных очках,
И кушает праздничный торт, как хлещут портвейн натощак.

А за окном - там не город, а отлитый из стали мираж,
И в небесах застывал не закат, а индустриальный пейзаж.

И батя-водитель приносит с работы не деньги, а спирт,
И кажется, что он гвоздями к этой жизни поганой прибит.

И, вот, вдруг - Сергей, он смотрит на мир свысока,
Он не то, чтобы ангел, но порхает в мечтах иногда.

Он - как ветер на море: вот Сергей - есть, а вот Сергей - был!
Но самое главное, что Серёга тот водки ни грамма не пил.

Он - обещание новой судьбы, Он - как утренний свет,
И в чудной спешке стирает волнения от прожитых лет.

И хочется Вере поверить в его дерзостный шум,
В котором нет места для боли и горестных дум.

А дальше - лишь быт, и он всех испытал на излом:
Насмешки и взгляды, и вечный мороз за окном.

Зять и отец - как два мира и как два языка,
И разделяет их Вера, словно большая река.

И ножик вонзался не в плоть, а как в недра земли,
В ту повседневную правду, на которую молча смотри!

А что от того, что ты будешь на мир этот громко кричать?!?
Когда смолкнет эхо, тебе останется только смолчать.

В Советском Союзе не ждали больших перемен,
И многие пили, теряя себя насовсем.

Отчаянье горчит, как таблетки, что глотала она,
Юная Вера, Серёги пока что жена.

На дворе шумит Перестройка. И как теперь жить?
Теряются смыслы, а их нелегко заменить.

В кино США проституток представляют, как юных принцесс,
А у нас всё самое лучшее, не глядя, швыряют под пресс.

Брат был успешен, он поселился в Москве и молчит.
У него нет побед, и лишь совесть ночами немножко ворчит.

Есть вера большая во всё, чего нет под окном,
И вера поменьше - в уют, и в возможность забыть обо всём.

Она бросила дом, где в углах поселилась тоска,
Где жизнь, - как петля, как чернеющий ствол у виска.

Оставив Серёгу и батю в похмельном бреду,
Она за билетом бежала по первому зимнему льду.

Москва её встретила блеском дворцов, площадей,
Где брат обещал ей спасенье от прожитых дней.

«Помогу, - говорил, - здесь иная, крутая игра»,
Но правда его оказалась иная слегка.

Брат выстроил бизнес на горе и хрупких плечах,
Девчонки - «товар» в его жадных и сильных руках.

Брат был сутенёром, в спортивном костюме «братком»,
И Вера опять оказалась в плену, но теперь уж - в другом.

Ей грезилось небо, высокие шпили, успех,
А братик сестрёнку свою продавал для постельных утех.

В Москве, где всё тонет в неоновом адском огне,
Она оказалась одна на этом пугающем дне.

Но где-то внутри, словно искра в ночной темноте,
Жила еще сила, чтоб выстоять в этой беде.

Она и с отцом-алкоголиком бывала резко на «ты»,
И Вера уж как-нибудь вылезет из этой беды.

И что было дальше? Был пьяный клиент и ОМОН,
И грозно звучало короткое слово «закон».

Есть вера поменьше, и она словно вспышка, судьба,
А есть вера побольше, но бывает она - как борьба!

Сергей с ней развёлся, он тоже не видел ни зги,
Лишь тёща-зараза, и тесть, давно пропивший мозги.

Есть вера побольше, что надо учиться любить,
А он - не умел, зато чью-то душу он мог загубить.

А Вера поменьше уж вскоре дождалась конца,
Нет рядом Серёги и мамы, и нет больше отца.

Забыв, что за дверью - только конвой и эскорт,
Вера Маринина кушает ложкой свой праздничный торт.

***

###

Роняет искры, раскаляясь, инфо-поле,
Снова перебои красоты.
Мы в телевизоре увидели такое,
Чего не видели ни я, ни он, ни ты.

Прочти, пожалуйста, программу на неделю,
Скинь на пол дохлых мух и червяков.
Плохие сны у нас не от безделья,
А от того, что мы утратили Любовь!

Мы порошок рассыпчатый глотали,
До утра плотно чатились в сети,
Но Любовь, однако, потеряли,
И почему-то не смогли её найти.

Не помог нам даже инфо-робот,
Он был, как Нео! Сейчас он тихий бот.
Из компьютера раздался дикий хохот,
Немало мы нашли мы ему забот.

Потом мы с ним играли в паутину,
в которой застревали сотни птах,
А утром мы вкололи героину,
И в гипсокартонных полетали облаках.

Вы, люди, звери! Вы любовь oбepeгaйтe,
Иначе не найдёте - будет крах!
Вы её дарите, нe poняйтe.
Она же - в людях, а не в небесах.

Любовь на сушит мозг, а oкpыляeт,
Она нужнее, нежели героин!
Она по жизни счacтьe yмнoжaeт,
Если ты - не старый андрогин.

Без любви - кругом по жизни мины,
Живёшь на поле брани, вечно зол.
Оставляешь за собой pyины.
И если жизнь - не бой, тогда футбол.

И чтoбы нe былo по жизни зверски бoльнo,
Ты о прохожих чешешь кулаки,
Всё не случайно, это - добровольно.

Да все они по жизни слабаки!!!

Гуляют, понимаешь, андрогины!
Герои 90-ых, веришь-нет?
Они богатые, и есть у них машины,
И советский там у всех менталитет.

А ты подходишь - бьёшь им злобно морду!
Не разгоняя страсти! Тет-а-тет!
Какому-нибудь лысому милорду,
Не забывая ножик и кастет.

Да, в мире всё, друзья, вполне вoзмoжнo.
Но лучше бить не в глаз, а только в бровь!
Без героина жить бывает cлoжнo,
Но тут уж не поможет и любовь.

Кому, скажите, счастье обещали?
Что было, всё забрал советский сэр!
Родился я в демократическом подвале,
А вы все родились в СССР.

Все ваши косточки встречаются с хрящами?
И всё в порядке с немолодым лицом?
А кому здесь счастье обещали?

А?

А вот труба, залитая свинцом!!!

Насилие - деньги! ... Ночью - "на работе".
В районе "Сокола" в засаде или нет.
Потом лечу домой на автопилоте.
В кармане доза, ножик и кастет.

Ты говоришь "Иди найди работу" ...
На согнутых! И чтоб кавказцы ржали вслед?
О нас не позаботились на йоту,
Ты хочешь, чтоб я грузил для них паркет?

Нас готовили к тому, что всё не наше ...
Команда "смирно"! Понял, человек?
Разбогатели на перепродажах.
А кто не понял - бросят мордой в снег.

В кофейной гуще не бывает мысли,
Там только образы, как будто видишь сны ...
Пока мы в школе десять классов кисли,
Весь кофе жадно выпили они.

И вот теперь живём, себя не зная,
Как пауки, висим то там, то сям
В просторах наркотического рая -
Вдвоём летаем ночью по сетям.

Две наши жизни - как две горки пепла,
И снова перебои красоты.
Там по ТВ Чеботина запела,
А мне хотелось бы, чтоб там запела ты!

Вот осень в городе, и снова мокнут окна,
Обклеенные листьями газет.
Быть красивой девушкой не модно,
И что нам делать? На неё глазеть?

Да, я представлюсь: я - Серёга Санин!
И я сегодня мог бы Вас убить.
Но я не террорист, не мусульманин,
И Вы поэтому должны меня простить.

А то, что я на женщин нападаю, -
Таких, как я, не мало, всё обман!
Я раба в себе с трудом ломаю,
Я здесь не виноват. Я наркоман.

2015

***

###

1.

Мы в детстве верили - во что-то верили ...
Мы синим снегом неслись на санках.
Толкали смело, так смело двери мы!
И в жизнь врывались - бегом, в ушанках.

Пусть снег растает. Вода - не время!
Но ты, наверное, не первоклассник.
И ранним утром, костюм примеря,
Идёшь ты в школу, опять на праздник.

А праздник этот - немного с браком,
Он жизнью сложной совсем бракован ...
Вот твоя школа, что за продмагом,
Снежинки-девочки ... И ты - как клоун!

Стоит «учителка», в костюме сереньком,
Физрук гуляет вокруг да около,
Она зачем-то жила с Валериком,
И заразилась стафилококками.

И в школе праздничек, танцуют дети,
«Училке» - плохо, она блевала.
И снова в классе - холодный ветер,
И пахнет в зале - как из подвала.

И в мире этом норильско-тесном
Мы ночью тёмной всё слышим вьюгу ...
В холодном мире неинтересном ,
Никто на свете не рад друг другу.

Здесь снега много, но нет оленей,
И ёлкой пахнет с ближайшей стройки,
Здесь дети хнычут от зимней лени,
Вот так и жили - до Перестройки.

2.

А вот и время! Оно - не боров,
Но и не белка, что скачет резко,
Ты в этих Альпах - уже Суворов,
В норильской тундре - уже профессор.

Народ с рассветом глотает шпроты,
Пурга в Норильске вовсю буянит.
Друзья твои - мордовороты,
Опять, гляди же - нахулиганят!

А вот и школа! И ты - подросток!
Однажды в гору твой двинет «скорый» ...
Вот впереди ваш «перекрёсток»,
Где всё покажется почти «уморой».

И здесь у каждого на вечность планы,
А у тебя - «План «Барбаросса»!
Но планы эти - почти капканы,
И порождают одни вопросы.

На Новый год мы что-то пили,
В бутылку лезли, и песни пели ...
Я помню: все мы на всё «забили»,
И вытворяли всё, что хотели.

Но Новый год-то уже встречают?
И буря матом всю землю кроет.
А во дворе ... собаки лают.
И Перестройка всех «перестроит».

3.

Но ты живее, чем жук навозный,
И здоровее ты стал с годами.
Живёшь во мраке, давя на тормоз,
И не общаясь совсем с «жуками».

Полёт твой прерван, а пункт неясен,
Но как живёшь ты, - вот это тайна!
Всё ж мы немного герои басен,
А то, что живы, так то случайно.

Сердца здоровы, дух весел в теле,
Но, вот, не пьём мы, уже ни курим.
Но только пробочки перегорели.
Мы перестали так верить людям.

А как нам верить, на самом деле?!?
Не знаешь, был ты? Не видишь, есть ли? ...
Кому-то басни все надоели,
И хочет стать он героем песен.

Был октябрёнком, был пионером,
Был нерадивым, был очень смелым ...
Жил-был исправно, одним из первых.
Бывал ребёнком, подростком серым.

Жил по погоде, одет «по моде»,
Жил по расчёту, век на работе.
И прожил как-то без «взрыва мозга»:

Высоцкий, Бродский ...

Сергей Мавроди.

Вся жизнь такая! Ведь в той низине,
У всех до неба растут «фазенды» ...
Случайно встретились мы в магазине,
Который платит «жукам» проценты.

2000

***