###

Дан приказ — в Кремлёвском зале
Песни петь, а не рычать.
Крокодилы рано встали,
Чтобы песни изучать.

Вылезал из «Мерседеса»,
Самый главный крокодил,
И от песен Марк-Бернеса
Много слёз он проронил.

Сам подобный «Мерседесу»,
Самый главный бегемот,
Громко пел всем про Одессу,
И про Черноморский флот.

Без «наездов» и вопросов
Он на «стрелке» всех порвёт.
Он, конечно, не Утёсов,
Но он любит русский флот.

Вновь культуру поднимая,
Бегемот и зол, и груб:
Он купил отель в Дубае,
Яхту и футбольный клуб.

Но не гложет ностальгия.
Брысь, талант и интеллект!
Нафига им всем Россия,
Не коммерческий проект?

Дан приказ — в Кремлёвском зале,
Песни петь, а не рычать,
Чтоб их всех не повязали, —
Звери бросились бежать.

Прячут «пушки» и «мобилы»,
Им — в другую сторону,
Уходили крокодилы
На Гражданскую войну.

2026

***

###

На экране — Крокодилы,
И Бегемоты — вперемешку,
Всё размыто, всё немило,
Всё — какая-то насмешка.

Крокодилы, Бегемоты,
Бегемоты, Крокодилы —
Вот их деньги и заботы,
Вот амбиции, и силы.

Будто в жутком мавзолее,
Утопая в толстом жире,
Бегемот с серпом на шее,
Машет молотом в эфире.

А его сообщник тёмный
Тихо лезет в чьи-то споры,
Старый Крокодил зелёный
Тащит доллары в офшоры.

Но звери все в своей стихии,
Вся индустрия лжи воскресла,
Вот снова выборы в России,
И Крокодилы делят кресла.

Опять «пробили дно» субботы,
Все в этой власти — старожилы:
Все Крокодилы, Бегемоты,
Все Бегемоты, Крокодилы.

2026

***

###

Бывший тесть (он живописец)
Петрову прямо так сказал:
«Я красоты земной провидец!»
И вдруг на выставку позвал:

«Наш спонсор чуть не застрелился —
Шедевров там не перечесть!»
Мол вернисаж крутой открылся
В арт-галерее «Сорок шесть».

Пришёл Петров и встал у входа,
И видит — бывшая жена
Вкушает сладкий миг свободы,
Она хмельна и влюблена.

Он для неё — один на свете,
Любимец здешних галерей,
Изящный юноша в берете,
Но всем вокруг понятно — гей!

В такой сомнительной культуре
Он вкуса вовсе не нашёл.
Но всё ж узрел «в живой натуре»
Всё то, за чем сюда пришёл.

Искусством это кличут «базы»,
Хотя по виду — не оно:
Биде, ракушки, унитазы,
Стройматериалы и панно.

На всё есть ценник на витрине,
И дураков кругом полно.
Стоят они, как в магазине,
Но покупают, как в кино.

Светились лампы здесь уныло,
Напоминая магазин.
И остро пахли здесь белила,
А то и вовсе — керосин.

Петров напыжился богемно,
К супруге бывшей подошёл,
Сказал: «Тут пахнет — обалденно!
А где у вас фуршетный стол?»

Вот рыбка — лучшая закуска,
И стопка водочки со льдом:
«Скажи, я вижу здесь искусства,
Или это магазин «СтройДом»?

Гудели трубы — флейты Пана,
Жена сказала: «Вуаля!
Это выставка ... Банана,
И Ростислава Хрикуля.

Хоть на душе уныло-пусто,
Но эта выставка — одна!
В негласном рейтинге искусства
Везде гремят их имена!»

Как этот мир искусства робок,
Посмотришь: всем здесь — всё равно!
Они — дизайнеры коробок,
И выставляют здесь панно.

Пускай богемные тупицы
Про Пана продолжают петь,
Они совсем не живописцы,
Петрову не на что смотреть.

Вот «ноль» к искусству интереса:
Банан сегодня — Ваш кумир!
Но рядом девочки-принцессы
Раздают гостям пломбир.

Жене сказал он — «Будь здорова,
Я здесь искусства не нашёл!»
И не сказав уже ни слова,
Он так с пломбиром и ушёл.

2026

***

###

Отец Петрова пил и спал под домом,
Он сыну завещал родной подвал.
Он панком был и анархистом голым,
Но «капитал» свой сыну передал.

Он растворился в водочном тумане,
Но ностальгии ветер вдруг подул,
Хранилось время в старом чемодане,
В него Петров однажды заглянул.

Там были цепи, ржавые иголки,
Презервативы и носок с дырой,
Там джинсы, кепки, старые футболки
Лежали грязной серою горой.

Свидетельство о браке лет «лохматых»
Лежало там, как брошенный портрет,
Лежал «Плейбой» конца 80-ых,
Кассеты Цоя, пачка сигарет.

В лучах заката, памятью согретых,
Петров открыл случайно «кое-что»:
Там было много фоток «неодетых»,
Где папа с мамой делали Его.

На фотках скрыто всё под паутиной,
Но получился целый сериал.
И сразу видно — папа был мужчиной,
Пока приятель это всё снимал.

Как анархист в загаженной канаве,
Он против мамы зверски бунтовал.
И клей «Момент» в своей токсичной славе
Среди тряпья бесславно засыхал.

Вот фото мамы в деревянной раме
С дырой от пули прямо в животе,
А там, внизу, под шмотками и в хламе
Лежал весь в масле пистолет «ТТ».

Петров молчал, за окнами — трамваи
Скрипели, уходя куда-то вспять.
Он понял: жизнь — не то, что мы узнали,
А то, что вовсе не дано узнать.

Наследство пахло клеем и пороком,
Развратом, водкой, грязью и тоской,
И в этом хламе, жалком и жестоком
Он вдруг увидел облик свой — такой!

2026

***

###

Жёлтый лист на зелёном капоте,
Первый знак, что уходит тепло,
Вы природу в тоске не невольте,
Всё вокруг до весны отцвело.

Высь лазурным сиянием одета,
Принимая листвы щедрый дар.
Всем хотелось зелёного цвета,
Но вокруг вас Осенний бульвар.

Новый цвет уходящей натуры —
Это памяти блеклый портрет.
На застывшие в каплях фигуры
Фонари проливают свой свет.

Под зонтами и пасмурным сводом,
Ждёт октябрь — золотая река.
Он придёт точно в след пешеходам,
Превращая зонты в облака.

Помогая мечтам воплотиться,
(Им не ведомо, вам не дано).
Очень странные райские птицы
Ночью тихо стучались в окно.

Их крылатая небыль волшебна:
Оставляя листвы щедрый дар,
Вы уноситесь с Площади Неба
На Сиреневый старый бульвар.

2026

***

###

Он с утра был равнодушием наполнен,
Катилась жизнь под горку в дебрях дня,
В цвет золотой «Тойоту» красит полдень,
Кому-то эта «Прада» — как родня.

Дождь зарядил — художник в стиле «техно»,
Мазками грязь пуская по стеклу.
И глянец кузова янтарного поблекнул,
Сосед рванул за тряпкой к санузлу.

Вся эта осень кажется случайной,
Смотрел Петров на сырость во дворе,
Всё было, как всегда, но в этом — тайна:
Вдруг лето растворилось в сентябре.

Петров сидел внутри своей «хрущёвки»
(Сосед вовсю утюжил свой капот)
И вдруг почувствовал: один он, без страховки,
Без маяка, без смысла, без забот.

Судьба его — изнанка и обманка,
Он ждал звонка и стука у дверей,
В Чертаново он прятался от банка,
Но и в Чертаново полно своих чертей.

На ужин — пачка макарон без масла,
(Ему бы до «магаза» доползти),
Петров зверел от бытового хамства:
Сейчас придут — начнут долги трясти!

Когда-то «бывшая» кредитов нахватала,
И этот опыт был, как сущий ад.
Жениться бы и всё начать сначала,
Но Петров уже однажды был женат.

И в этот миг, когда тоска мозги сдавила,
Как-будто это был последний час,
Вдруг темнота «хрущёвку» поглотила,
Вдруг свет мигнул случайно и погас.

Петров остался с чашкой в тёмной кухне,
Кастрюлька с обгоревшим синим дном.
Бюджет трещит по швам и скоро рухнет,
Сосед шлифует «Праду» под окном.

2026

***

###

Вы были в ярких утренних веснушках,
Улыбка Моны Лизы на губах.
Вся в рыженьких рассыпавшихся стружках,
С чёрным «Телефункеном» в руках.

Вы сцену полюбили до истомы,
Вы, как поп-дива, собирали зал,
Вы проводные полюбили микрофоны,
Вас уносил в бессонницу вокзал.

Но это было, в общем-то, заметно:
Горели Ваши кудри над костром.
Вас сцена полюбила беззаветно,
Торгуя и душою, и умом.

Живёте Вы не в городе Париже,
Но путь-дороги тоже в «никуда»:
Есть Бог на небе, этот Бог — пониже,
Ваш личный гений — общая беда!

И вот в глазах у Вас опять усталость,
И сцена Вас никак не пощадит.
Вы всем дарили солнечную радость,
А Ваш продюсер оформлял кредит.

Вы для него — хорошая актриса,
Но этот грим Вам больше не к лицу.
Вы больше не зовётесь «Мона Лиза»,
Вы просто Фея, близкая к концу.

2026

***

###

Был я мальчиком, помню, —
В ташкентском саду,
Где сирень опоясала двор,
Я гулял по утрам и держал на виду
Чувство то, что живёт до сих пор.

То, что было мне вечным огнем и мечом,
Не игрушка, не горстка конфет,
А любовь с её первым воздушным лучом,
Как потерянный кем-то букет.

В мире том, позабыв, что кругом всё — не вновь,
Каждый тешится мелкой игрой.
Люди редко тогда созидали любовь,
Но бросали друг друга порой.

И свой маленький крест одиноко неся,
Не бросая любовь в детский стих,
Подрастали мальчишки — такие, как я,
Но я не был похож на других.

Я не знаю, как быстро умчались года,
Но я сделал отчаянный шаг,
Я влюбился в Неё, и уже — навсегда,
В её стиль, в её блеск, в её лак.

Любовь увлекала в холодный хаос,
Словно фатум, безумно маня.
И всем было понятно, что это — всерьёз:
Она создана лишь для меня.

И никто уберечь меня в жизни не мог,
У любви нет прекрасных манер.
Её мама — красавица и педагог,
Её папа — седой инженер.

Это юности нашей прекрасный момент,
И судьбы неоправданный риск:
Ведь вокруг был уже не в сирени Ташкент,
А в печали холодный Норильск.

Вот утеряна душ наших тонкая нить
В этом сером чужом полусне,
Она не умела красиво любить,
Ведь думалось лишь о цене.

И светила нам злая чужая звезда,
Виден блеск её липких сетей.
Как много энергии было тогда,
Много Солнца, Луны и гостей.

«Нам уже не связать эту белую нить, —
Мне шептала она, как змея, —
Ты хочешь весь мир навсегда изменить.
Ты — мечтаешь, но только не я.

Ты вечно стучишься в закрытую дверь,
(Мне в спину смотрела Страна!)
Ты — художник. Никому ты не нужен теперь,
А я на всём свете нужна».

И приняв весь мир с его вечной игрой,
Душу в грязных скандалах губя,
Мне бороться за правду приходилось порой,
За мечту, за успех, за себя.

И век мой безумный в дуэлях прошёл,
На вопросы не слышен ответ.
Но настоящей любви я нигде не нашёл,
Как, впрочем, и звонких монет.

И когда в тесных комнатах радостно ржут,
Сквозь очки видно мне лишь одно:
Лишь кошки на свете нас не предают,
Им чуждо людское «кино».

Где застыли в сирени былые года,
Где не нужен коварства наряд,
Наши кошки, как тени, стремятся туда,
В наш забытый сиреневый сад.

Где в тени растворился любви силуэт,
Где минуты безумно текут, —
Только вечер, и плед, только дым сигарет,
Только кошка у ног, как приют.

Никого в этом мире я больше не жду,
Виден юности чистый узор.
Был я мальчиком, помню, —
В ташкентском саду,
Где сирень опоясала двор.

2026

***

###

И снова сон его прервётся,
Там, где затихло всё давно,
Он от чего-то вновь проснётся,
И вновь посмотрит он в окно.

Он весь бессонницей издёрган,
Но просыпаться — самый раз
И вновь по радио Крис Норман
Звучит чуть слышно в этот час.

Он — этой ночи созерцатель
Наедине с самим собой.
Он включит свой обогреватель,
Спагетти сварит с колбасой.

Костюм наденет поприличней,
Смартфон поймает на лету:
Весь этот быт его привычный,
Похож на что-нибудь мечту.

Часы в смартфоне прозвенели,
А мир вокруг — как старый фон.
Так продолжаются недели:
Обычный день, короткий сон.

Вновь очертания в окошке
Лишь тени памяти хранят,
И сны случайные о кошке,
Умершей много лет назад.

Растаяв в бледном полусвете,
Вновь утро серое взошло
И это всё, что есть на свете,
А всё, что прочее — ушло.

Сквозь утра бледное начало —
Туда, где дождик тихо льёт,
Он, куртку застегнув устало,
Вновь за продуктами пойдёт.

2026

***

###

Я вам не дядя самых честных правил,
Но гложет совесть, давит на виски.
Я б этих гадов землю жрать заставил
За их подставы, грязь и тупики.

Хотели брать «сходняк» на месте шустро,
Но у «крутых» во власти крепкий тыл,
УГРО туда нагрянул, а там — пусто!
Родимых кто-то вдруг предупредил.

Почти готовились мы брать рецидивиста,
Разведка «пела» — с ножиком ходил,
Но на хате оказалось чисто-чисто:
Рецидивиста кто-то вдруг предупредил.

А в среду офис брали по наводке,
Здесь тонны «кэша» кто-то разгрузил,
Но офис пуст, валяются коробки.
Бандитов кто-то вдруг предупредил.

У нас в УГРО ошибки не прощают,
И эту жизнь умом мне не понять.
Непросто жить, где все друг друга знают,
И за всё подряд в райцентре отвечать.

Сидят чинуши — масок не снимают:
Районный тубдиспансер, а не власть.
А нашу службу грязью поливают:
Нам типа лишь бы хапнуть и упасть!

Но руководству наплевать на наши страсти,
Они же мигом подведут под ствол.
Ты — кто? Ты — пешка из дежурной части!
Чуть пискнул против — «Заявление на стол!»

У них синклит: «крутые» — с деловыми,
И три «туза» на маленький район.
Они ворочают бюджетами крутыми,
А за тобой лишь правда и закон.

Но в кабинетах тоже прёт измена,
Была здесь стройка — городской проект,
У чинуш пошла «немая сцена»,
Когда «крутые» им сказали:

«Нет!»

Чинуши тайно к операм ходили,
Чтоб их руками всех передушить,
Тогда «тузов» мы вдруг предупредили,
Чтоб обе банды вместе посадить.

2026

***

###

С трудом я нахожу слова,
Чтоб описать, как сердце рвёт.
Друг Лёха! Жизнь была права,
Что нас свела, вела вперёд.

Мы шли одной дорогой с ним,
Мы дружбу в сердце сберегли,
И каждый был непогрешим
На нашем краешке земли.

Вот скоро доллар подрастёт,
Идей и планов — свежий фронт.
Был Таиланд, наш первый счёт,
Смех, солнце, новый горизонт.

В сплетении реальных схем
Финансы радуют наш глаз,
Мы в институте были тем,
Чем стали в жизни мы сейчас.

Мы делим общую родню,
Женат я на его сестре,
Ей верность в сердце я храню,
Как самый близкий на земле.

Его сестру зовут Кристин,
Она директор наш и бог:
Сто двадцать три «лимона» «грин»
Перевела она в Бангкок.

Ты был мой друг, ты был мой свет,
Ты принял вечный вызов свой.
Надеюсь там, где боли нет,
Ты, Лёха, обретёшь покой.

Никто из нас так не хотел,
Я этот грех на душу взял.
Но у всего есть свой предел:
Вчера я Лёху «заказал».

2026

***

###

Лежит чёрный гаджет, как чудо на блюде,
И зумеров племя пришло повзрослеть,
Я так удивлён — это ж клад, а не люди!
Глазищам не верю — смотреть и смотреть.

Сидят в оверсайзе и ярких лампасах,
Их цель — созидание, а не дыра,
Не бритые налысо, не в «Адидасах»,
Никого не убили сегодня с утра.

О чистой планете и мире мечтают,
Стирают границы на всём «точка-ру»,
Стадами не ходят, не бегают в стае,
И руки не тянут к чужому добру.

Не панки, не гопники, не «терминаторы»,
Они никогда не пойдут на панель.
Они программисты и юные авторы,
Спокойно и тихо пьют чай и коктейль.

Все выглядят сыто, одеты «по моде»,
Чуть однообразны, но не беда.
Горит их звезда на большом небосводе,
И радостью светится эта звезда.

А девчонки их племени — яркие птицы,
Вот одна примелькалась — с кольцом на губе!
Листает в смартфоне чужие страницы,
Принесла целый мир в своём смарт-рюкзаке.

Объёмные формы у такой незабудки,
А дырка в губе — это скоро пройдёт!
Все в «худи» огромных, изящны и хрупки,
Зато их никто ни в чем не упрекнёт.

Отцы пережили «разборки» и драмы,
А дети теперь в цифровом тупике,
Они все — такие, потому что их мамы
Гнали наркотики — как по реке.

А я всё по жизни плыву, словно ценник,
Я тоже живу своей глупой мечтой.
Я не из тех, у кого много денег,
Но я в этом мире — поэт и ковбой.

Мы ищем свободу в неоновом флуде,
Сменился эпохи крутой интерьер:
Лежит чёрный гаджет, как чудо на блюде,
Как на блюде лежал в старину револьвер.

2026

***

###

Рассвет в окне, будильник не звенит,
Лишь тишина и интернет «скрипит».
Весь мир привычный от меня далёк.
ТВ молчит, в смартфоне — огонёк.

Забыли все давно сюда звонить,
Никто не едет, некуда рулить.
Живу один, мой мир — моя квартира,
Она надёжно скрыта от эфира.

Прошло полжизни, счёта больше нет.
Есть где-то дочь, и ей 16 лет.
Я это прошлое без звука изучаю:
Я ничего о ней совсем не знаю.

Ведь эта тайна скрыта чрезвычайно:
В «общаге» было всё тогда случайно.
Лишь в памяти остался след примятый,
Весенний день, холодный и проклятый.

Растаял след на жизненных распутьях,
Любви немного было в этих людях.
Они живут себе, ни капли не скорбя,
Они прекрасно обходились без тебя.

Теперь сижу один за чашкой чая,
Года идут, меня не замечая.
И только холод пробирает до костей
Средь серых стен и запертых дверей.

Вот за окном опять встаёт рассвет,
Теперь я редко вижу белый свет.
Но не спешу, мне нечего терять,
И почту смысла нету проверять.

Так догорает мой остаток дней,
Зачем мне смерть? Не слышал я о ней.
Но штора плотно комнату закрыла,
Здесь мой рассвет и здесь моя могила.

2026

***

###

Мы все не очень молоды уже,
У кого-то внуки ходят в школу,
Но до сих пор у всех живёт в душе
Мечта о самом дерзком рок-эн-ролле.

Пришёл «по жизни» этот драйв и к нам,
Мы трудностям на милость не сдавались,
Хоть всё доставалось старшим пацанам,
Но мы в сторонке тоже не осталось.

От нового «кассетника» шёл пар,
Но «диски на костях» ещё писали,
Советский двор и группа «Manowar» —
Мы ничего такого не слыхали!

Патлатый рок с пластинок грохотал,
И мы за ним всё это повторяли,
Там черти, монстры «истинный металл»
Из окон общежитий выгружали.

Вот «Жизнь в молитве» портит молодежь
(Мы английский изучали в школе)
Вот так «Bon Jovi» вышибает дрожь
Но мы не знали, кто такой Bon Jovi.

Влетали группы в небо, как салют,
И всех надолго разума лишали,
Они взрывали серость, неуют,
И тишину дворов они взрывали.

Но настоящий рок — души полёт,
Вдруг истина открылась нам как-будто:
Не всё то «круто», что с утра орёт,
А что орёт в два ночи — то не «круто».

У нас у всех был «истины приход»,
Все от хард-рока мы уже устали:
Теперь поют Sade и «Depeche Mode»,
А у кого-то рэгги Боба Марли.

Пускай Сид Вишес пел «My Way», как мог,
Пусть слово «ГрОб» написано на парте,
Пусть даже Jon Bon Jovi был как бог, —
Богами стали Lennon and McCartney.

Кто в «теме» был, тот fusion знал и джаз,
От fusion-а все «ехали по фазе»,
Ну, а для тех, кто слышит в первый раз —
А чего плохого в современном джазе?!?

Вот был «Oasis» и «Nirvana», как «звезда»,
А «Guns N' Roses» покинули подмостки,
Но «новая волна» — вот это да-а!
Ведь мы давно уже не те подростки.

И пусть хард-рок из окон вновь гремит
В залог мужского нашего содружья,
Все мы живём, а в сердце «Londonbeat»
Мы розы дарим и покупаем ружья.

:)

Скажу немного — лично о себе:
Я весь такой слегка Джо Сатриани,
Верхом качусь на рокерской волне
В потёртой куртке лёжа на диване

И всё же я такой упрямый бес:
Пройдя дворовый конкурс на призвание,
Я купил джаз-бас от «Ibanez»
Лишь за его прекрасное название.

***

2026

###

Ну, а что я сказал? Осень, вроде бы, снова,
И время опять заведёт всё сначала,
Вот опять Новый год и опять полвосьмого,
Промелькнёт — не заметишь. Как не бывало.

Вновь снежинки на тёплых ладонях растают,
Все мечты улетели и остались лишь были,
Меня в моём городе больше не знают,
Но есть ощущение — всё ж не забыли.

Жизнь летит по прямой, почти без перекрёстков,
Не слышно из окон лохматых куплетов.
Всё в Норильске — не то, что в заснеженном Омске,
Где когда-то гремел лютый панк Егор Летов.

Но не рвусь я на крик, я живу своей кельей,
Жизнь течет не спеша, как из крана водичка.
Слух прошёл — «Он скончался!» — обычная сплетня,
А я жив и здоров, лишь сменилась страничка.

Но если уж смерть видом страшным нагрянет,
Поступок её будет подлым и мерзким.
Мой статус в сети обновляться не станет,
А вы мой аккаунт забаните зверски.

Без всяких соплей и пустой укоризны,
Где зимнее небо спускается низко,
Я жил как изгой 20 лет своей жизни,
Не на окраине Омска, а в центре Норильска.

2026

***

###

В глуши дирекций и притонов,
Чтоб стать похожим на кота,
Мне не хватает глаз зелёных,
Пальто и длинного хвоста.

Тайга кругом и заповедник,
И волки воют под Луной.
А я — коммерческий посредник,
Я бьюсь за прибыль, как герой.

Забыв про бизнеса законы,
Вдруг дали в руки мне суму.
Осёл сказал: «Твои дипломы
Не нужны здесь никому».

Начальник бьёт меня копытом,
С ума схожу день ото дня.
Весь день — у старого корыта,
Весь день лягают лишь меня.

Бумаг завален мешаниной,
Вокруг — одни лишь дураки.
Сидят под старой паутиной
Клопы, мокрицы, пауки.

Но аппетиты слишком жарки
От этой каторжной дыры:
Вот крысы в «главке» ждут подарки,
И ждут в инспекции бобры.

Торчат партнёры — как годзиллы,
И каждый шкуру с нас дерёт.
А в прокуратуре — крокодилы,
Все ждут на «пластик» перевод.

Грехи за «кэш» легко прощает
С крестом священник-бегемот,
И вновь по «телеку» вещает
Слон-мэр, весомый, как доход.

Наш губернатор многорогий
Молчит, инвесторов пригрев.
Все здесь богаты, как сороки,
И только Президент — как лев!

В угоду сумасшедшим ценам
Я «под статьёй» давно хожу:
Я заграничным бизнесменам
Элитных «тёлок» привожу.

Во мне все видят карьериста,
Но я тружусь и день, и ночь!
Да, я кручусь, пытаясь быстро
В чужих грехах стране помочь.

Принёс «Столичной» интуристу,
А он - «нажрался», как кабан.
Вот был бы я котом пушистым,
Открыл в Москве бы ресторан.

2026

***

###

На крыше, где ветры ведут свой рассказ,
Жил некий герой, некий дух, некий ас,
В лучах угасавших асфальтовый скат
Делил с ним его неземной променад.

Где потоки в едином порыве слились,
Ему открывалась лазурная высь.
И каждый закат — его личный рекорд,
Для него эта крыша — как южный курорт.

Он с жаром вещал про грядущий полёт
Туда, где рассвет над землёй восстаёт,
Про крылья, что скоро расправятся ввысь,
Где млечные тропы в спирали сплелись.

А мы, заземлённые, в вечной пыли
Глаза от асфальта поднять не могли.
Среди бесконечных потоков машин,
Как зомби, шагаем в ночной магазин.

Что грезится в небе, где стынет рассвет,
Оставив на крыше свой призрачный свет?
Но это помоек бесценный архив,
Это мир городов и асфальтовый риф.

Свободнее всех обитавших на свете,
Он снова на крыше, где и солнце, и ветер
И пусть не взлетело крылатое чудо,
Но его силуэт виден был отовсюду.

:)

Он тихо сидит на смолёном балконе,
На вид — то ли Карлсон, то ли — дон Карлеоне.

2026

***

###

Кричал с трибуны в вечность гений злой,
Увлёкши миллионы за собой.
Он выдумками реальность подменил,
И старый мир с трибуны отменил.

Мечтал создать он новый светлый мир,
Но правили чекист и дезертир.
И просчитался социалист-пророк,
Его эксперимент пошёл не впрок.

Он будто бы не знал, чего желал:
Ведь в мире правят Бог и Капитал.
Весь мир вокруг — суровый компромисс,
А не случайный, мелочный каприз.

Но нет теперь того, что вдохновляло,
Ведь чувство Бога разум направляло.
Он Капитал не отменил, как всем мечталось,
Он Бога стёр, что в душах всех осталось.

И зародился странный тот подвид -
Преступник с счетоводом, как гибрид.
Всех в пустоту ведёт одна дорога,
И впереди проблем скопилось много

Теперь во лжи не скрыто ничего,
Чтоб дальше жить, нам нужно Божество.
А гибрид — он против, он не даст,
Он — предавал, и он ещё предаст.

Чтоб всё в убогий рынок превратить,
Он умеет только грабить, вывозить.
Он мелкий хищник, вор и эгоист,
Ведь он — гомункулус, а не капиталист.

Как продолжение духовных эволюций
Нам нужно много социальных революций.
Кто выметет гибридов, как метель?
Нам вместо Ленина необходим Фидель.

2026

***

###

Хотя Петров и не Да Винчи,
Но тоже движется вперёд.
К дивану наш Петров привинчен,
Но у Петрова есть свой код.

Пришёл чиновник, зверь колючий,
Стал декларацию вшивать,
И появился дивный случай
Весь этот код расшифровать.

Системной базы расширение,
Вот ИНН, запрос, пароль.
Петров узнал своё значение:
Он в этой матрице — король!

Живя за шторками и в ширмах,
Петров давным-давно забыл,
Что он работал в частных фирмах,
И он — не бестолковым был.

Но где доходов сладкий запах?
Директор скрылся, грех отмыв.
Все средства утекли на Запад,
А шифр Петрова лёг в архив.

Петров ценил в делах лишь твердость,
Пред ним закон — как белый лист.
Петрова распирала гордость:
Он — не воришка, он — юрист!

Пошли рабочие моменты,
Хотелось закричать «ура»,
А вот — другие документы,
Вот базы данных, номера.

Чиновник не сказал ни слова,
Но в системе — жуткий стресс:
Вот ЕРН и СНИЛС Петрова,
А вот Петрова ЕБС.

Была повестка без возврата,
Билет военный — недолёт!
Письмо из райвоенкомата,
В котором надпись «идиот!»

Вот база выдала повторно:
Петров, пробравшись, как агент,
Смотрел Вконтакте грешном порно —
Не рекомендованный контент.

Петрова подпись есть на бланке,
И есть коварный шифр ID.
Есть счёт пустой в австрийском банке:

«Чиновник! С миром уходи!»

Не зная всяких тайных азбук,
Мобильный — словно нить ведёт.
Звонил Петров кому-то в Зальцбург,
Такой-то в жизни поворот.

Петров лечился от запора,
О чём чиновник тоже знал,
Через экранчик монитора
Он каждый листик проверял.

Во всём копался старый циник,
Никто бесследно не уйдет:
А в базе данных поликлиник —
Там обо всех лежит отчёт.

Был зафиксирован факт брака,
И чиновник в нём «залип»:
Жена Петрова — как собака:
Ей под кожу вшили чип.

Всплыл компромат из каталогов,
В ней чип трясётся и звенит:
Вот уклонение от налогов,
А вот не выплачен кредит.

Забыв системы всей порочность,
Открыв системный своей портал,
Петров ценил учёт и точность,
Но он чиновнику сказал:

«У вас ошибочка там, вроде?
Вы зарубите на носу:
С женой своей я был в разводе,
Я обязательств не несу».

А он: — «Работал в «Хризолите»?
Теперь будь добр — отвечай!
А лучше — в базу посмотрите,
И пейте свой остывший чай!»

Петров зевнул: — «Да не боюсь я!
На «Хризолите» — жирный крест!
Но с кодом жизни остаюсь я,
Сильнее всех бумажных зверств».

2026

***

###

Кто-то вдруг скажет: «Всё для нас решено»,
А кто-то медленно ляжет и, может быть, скоро уснёт.
Но выход найдется, когда в окнах станет темно —
Он внезапно проснётся и молча куда-то пойдёт.

Он запишет код жизни, он обязательно сменит пароль,
Ему в интернете нечего больше терять,
Никто не возьмёт твои беды и твою боль,
Стены не падают сами — их нужно толкать.

Ветер ветки ломает, он ветер не портит корней,
Нам идти через бурю — выбор единственный дан.
Становясь на дорогах судьбы монолитней и злей,
Мы спелые зёрна бросаем в чужой ураган.

Снова гаснет экран и навсегда закрывается сеть,
И тем, кто остался в сети, вряд ли можно помочь.
Пока мы шагаем и терпим — мы ещё есть,
Мы вышли из дома и просто увидели ночь.

2026

***

###

Всегда обманчива свобода,
Встречай впотьмах иную эру,
Союза нет уже два года,
И тени стелются по скверу.

Глаза отчаянно блестели,
Все пили водку от печали.
Чего-то все кругом хотели,
И на собраниях — кричали.

Истёрся лозунг их бумажный,
Потом таких людей не стало,
И завертелся хаос страшный,
И общество терпеть устало.

Нам это не казалось важным,
Мы прятали в ладонях слёзы,
На крышах девятиэтажных
Встречали утренние грозы.

Не на Арбат, где жизнь устала,
А на свободу, ввысь и в космос,
Из коммунального подвала
Всех звал надежды чистый голос.

Однако толпы спекулянтов
Романтикам зажали глотки,
Пришли губители талантов,
Чтоб потонуть в палёной водке.

Не знали торгаши пощады,
Застряв в подземном переходе:
Развал страны и баррикады
Не привели народ к свободе.

О новых и фатальных ценах
Гитары дружно нам молчали,
Пел Виктор Цой о переменах,
Теперь мы всё о них узнали.

Мечты растаявшей изнанка,
Уже не пригодилась правда.
Наживы грубой лихорадка —
Ведь больше ничего не надо?

Замолкли песни и гитары,
Мозги забиты интернетом,
И, вместо рефлексии старой,
Всё стало клипом и контентом.

2026

***

###

Хоть бури слегка поштормили,
Но «эго» у каждого есть:
Мы стали чуть хуже, чем были,
И это — печальная весть.

Мы — стражи, живём на вершине,
А были в начале никем.
Теперь каждый прёт на машине,
И прежних не знаем проблем.

Живём мы в комфорте, в туризме,
Сыграли мы первый свой тайм,
«На паузе» ход нашей жизни,
Пора бы включить новый «прайм».

Дороги нас так закалили,
Что в душу нам лучше не лезть,
Мы все — не такие, как были,
Мы приняли правду, как есть.

Вот мост за спиною разрушен,
Мы выжали максимум дней,
И больше никто нам не нужен,
Лишь ветер поёт всё сильней.

Живём в дорогой упаковке,
Чтоб время на миг обмануть.
Стоим мы на этой парковке,
Чтобы просто передохнуть.

2026

***

###

Не надо лишних и пустых мне слов,
Я — я в поле воин, даже если я — один.
Я — гвардии солдат Сергей Петров,
Член экипажа БМП-2 «101».

Вот город Грозный, чёрный Новый год,
Вокзал, удар, и гусениц разрыв,
Погиб наводчик, прерван наш отход,
Был Славка Рочев ранен, но он жив.

На помощь Славке я один спешу,
И этот ад достался только мне,
Мы все в каком-то сне или в бреду,
Осколки чертят знаки на броне.

Мне лейтенант кричит: «А ну-ка стой!»
И по цепочке передают мне промедол.
Ползу один, окутан чёрной мглой,
Механику в плечо его вколол.

У Славки — раны, сломана нога,
А БМП в дыму и вся в огне,
Нас подбирает БМП Мартынюка,
Везут они «двухсотых» на броне.

Вчера узнали мы про крепость этих стен,
Где каждый метр — выстрел или шаг,
Но не готовы были мы сдаваться в плен,
Окутал город предрассветый мрак.

Мы одного призыва пацаны,
Погибло много наших в этот день.
Но это просто логика войны.
Вчера был Новый год и снова тень.

И снова принял бой без лишних слов
Рашид Гумеров из Ташкента, был — как Бог!
И с ним — Челнов из Набережных Челнов
Он у вокзала сделал всё, что только смог.

Мы от вокзала отошли, вели огонь,
Мехвод орёт и три удара в борт,
«Тридцатка» говорит — «а ну попробуй тронь!»
В предновогодний дикий натюрморт.

Кто покусился на святое - спросим с тех!
Я эту жизнь у смерти заберу,
Да, мы — «крутые»! Да, мы — круче всех.
Мы тащим Славку — не отдадим его врагу.

Вчера нас встретил Грозненский вокзал,
Команду из крутых мотострелков:
Челнов, Гумеров ... Бог нас всех собрал:
Мартынюк, Молчанов, Ильичёв.

Мартынюк подбит, заходим в частный дом,
Чеченская семья — их гложет страх,
Там кто-то затаился за углом,
Зажали автоматы мы в руках.

Сыны своей замученной страны!
Нам лейтенант орёт: «А ну замри!»
Так это — тоже наши пацаны,
И теперь нас больше стало раза в три.

Огонь по нам: Гумеров бьёт в ответ,
Вот лейтенант, сейчас он — рядовой,
Он — инженер, мужчина средних лет,
Он автомат сжимает сам не свой.

Вот РПК мой яростно строчит,
Друг Славка — рядом, к смерти я готов,
Гумеров — ранен, Ильичёв — убит,
Чуть мне досталось, гвардии Петров.

Осколок вынес хрупкое окно.
Но не боюсь я бешеных волков,
За домом — двор, становится темно.
В углах засели Мартынюк, Челнов.

По рации — акцент, отборный мат,
Гумеров с ними по-узбекски говорит,
«Сдавайся, всех убьём!» — они кричат,
А лейтенант сдаваться не велит.

Но сжались от обиды кулаки:
С оскалом диким бешеных зверей
Вот бородатые вошли боевики,
Похожие на сочинских бичей.

Метель гуляет в чёрном январе,
Бандиты в «трениках» и в солнечных очках,
Уже почти час ночи на дворе,
Но их могут опознать — отсюда страх.

Звучат из ртов поганые слова:
«Ты, лейтенант, оружие сдавай!»
Мы держимся «конкретно», как «братва»,
А лейтенант сказал ему: «Стреляй!»

Прервал гвардеец Дима этот спор,
Всю злость войны он в действие вложил:
Тот парень незнакомый их в упор
Расстреливал и многих положил.

Их шеф ругался матом на меня,
Но заткнули глотку мы ему,
Рашид Гумеров двинул шквал огня,
Я — три гранаты, дом был весь в дыму.

Хотели взять гвардейцев «на слабо»?
Но дело тухлое — очками нас пугать.
Мы перешли в локомотивное депо,
За нами Правда, Родина и Мать.

Механик Рочев жив врагам назло,
Не надо лишних и пустых мне слов,
В 95-ом всем нам повезло,
Я — гвардии солдат Сергей Петров.

2026

***

###

Вот время решает другие, чужие задачи,
Вот годы прошедшие быстро уходят в закат,
Сменились все вывески, судьбы, сменились удачи,
Но старые раны по-прежнему ночью болят.

Теперь телефоны другие — умнее и тоньше,
Но души людские — всё те же, все по-прежнему «там».
А «там», за чертою, обиды мы помним всё дольше,
И стёрлись контакты, что были так дороги нам.

И вновь у подъезда — из детства родная картина,
И в луже осенней — всё тот же размытый пейзаж,
В ней, как всегда, отражается жизнь и рутина,
И лет уходящих уносится вдаль экипаж.

И тихие просьбы опять не услышал Всевышний,
И каждый в пространстве своем доживает один.
Был этот мир — цвета поздней и вызревшей вишни,
А стал он похож на подгнивший слегка апельсин.

И небо над городом серой массой застыло,
И дождь монотонный следы на асфальте размыл,
А в нашем осеннем дворе — всё так же, как было,
И каждый прохожий бежит, а куда — позабыл.

Мы уходим из мира, где нет ни угла, ни соседства,
И никто, кроме них, не придёт в новом мире встречать:
Мы скоро увидимся с кошками нашего детства,
Ведь только они нас учили беззвучно любить и прощать.

2026

***

###

Я в шоке от гадов и генных мутаций,
Я читаю «Науку» — там всё так чудесно.
Не счесть на планете живых вариаций,
Планете от этого, кажется, тесно.

Я «Тёщин язык» покупаю газету,
В метро я летаю, как на центрифуге.
Не веря ни слову, ни фарсу, ни цвету,
Зажат я толпою в предсмертном испуге.

На работе нервишки — стальные канаты,
Любой чих угроза, а мир полон гадов,
Вокруг не коллеги, а просто гиганты,
У них вместо генов — набор транспарантов.

Я опять заражаюсь компьютерным гриппом,
С экрана сигналы приходят дискретно,
К смартфону прилипну я всем фенотипом —
О генах мутантов там пишут конкретно.

Вот блогер Мираж мне подробно поведал
О гинетических гипер-вселенных,
Я ужас генетики кожей изведал,
И порядок мутаций, для жизни бесценных.

У меня есть любовница — трипаносома,
А ещё есть жена, и она вся трясётся.
Кричит: «На тебе — не моя хромосома!»
И скалкой по темечку мне достаётся.

А вот мои дети — растут, как мутанты,
У нас вместо кошки — «чужой» Ридли Скотта.
Они ведут себя дома, как оккупанты,
Лишили меня тишины и комфорта.

Но сознание плавно меня покидает,
Сенсорные светятся IP-экраны,
Всё в доме трындит, и пищит, и мигает,
А ночью шуршат ГМО-тараканы.

2026

***

###

1.

В Советском Союзе, где звёзды цвели,
Физики жили, творили — могли
Держали в руках они космос и сталь,
Смотрели сквозь время в туманную даль.

Открытий успехи, свершений размах,
Забыв про сомнения и мелочный страх.
Да, водочку пили, ругались, мирились,
В общагах поганых на ком-то женились.

Был каждый второй там с еврейской душой,
А каждый третий невыездной.
Но новое солнце над ними рождалось.
Всё было неплохо. У них всё получалось.

2.

А где-то в тени и под гнётом времён
Было немало известных имён.
А дух этих Лириков рос, развивался,
Их класс в Революцию весь потерялся —

Офицеры в погонах и прокуроры,
Поэты, юристы, врачи и актёры.

Хоть крылья цензурой им больно ломали,
Но в позднем Союзе они не пропали.

Хоть жили на дачах весьма небогатых,
Но фильмы снимали не хуже, чем в Штатах.
Они составляли опору страны:
В Великой державе все были нужны.

3.

Но грянул распад, 90-ые — гнёт!
И логики прежней заклинило ход.
Явился Бандит, как из Третьего мира,
Для него пустой звук и Наука, и Лира.

«Кому ты здесь нужен?» — Науки уж нет.
И Лирик молчит, обесценен поэт.
И время на них безразлично глядит,
Им день грядущий не принадлежит.

Вчерашние боги — теперь простаки,
Из космоса — в грязь, где одни лишь долги.
В архивах истории, где-то в глуши
И Физик, и Лирик — теперь как бомжи.

И спустя тридцать лет их считают врагами,
Их по привычке пинают ногами.

2026

***

###

Я такой всегда влюблённый,
Я обожаю взгляд из тыла,
Я такой нетрадиционный,
Любовь моя — слепая сила.

Горю от страсти, словно в сварке,
Костюм мой — праздничен и ярок,
Меня все знают в зоопарке,
Где каждый хвостик — как подарок.

Надел зелёные я шорты
Масштабы душу восхищают.
Ведь для меня милее морды
Тот вид, что под хвостом скрывают.

Вокруг вольеров — тьма народа.
Хвосты задрались дружно кверху,
Мне очень нравится природа,
Но лишь пониже, а не сверху.

Раз начинается суббота,
Глазеть — главнейшая забота,
Видали зад у бегемота?
Размер — как рампа самолёта.

Дубинка ЧОПа — словно шило,
Охранник метит прямо в рожу.
Вот у мартышек — очень мило,
Но на людей вполне похоже.

Вот страус смотрит, удивленный,
А я бегом от всех скрываюсь.
Слон повернулся, возмущенный,
Но я совсем не возмущаюсь.

Сижу у птичек под навесом,
У страусов — там всё уныло,
И всё покрыто мхом белесым,
Вот у лошадки — очень мило!

У мишек бурых всё закрыто
Большим хвостом, широким слишком,
А волк виляет им открыто —
Тут не чета пугливым мишкам.

Вот приближается охрана,
Я за права свои сражаюсь.
Немного пользы от барана,
Но ничего я не стесняюсь.

Опять ехидные гримасы,
Я в «обезьяннике» ночую,
Но утром — снова возле кассы
Купил билет — и торжествую.

Охрана скрытно поджидает,
А я куражусь на дорожке.
Не передать, как возбуждает,
Пушистый хвост соседской кошки.

2026

***

###

1.

У нас речушка есть,
Не Нил.
В речке дрыхнет крокодил.

У него зубов не счесть —
Штук примерно сорок шесть.

И, конечно, крокодил
Кушать девочек любил.

Ну а девочки любили
Прыгать в ротик крокодилий.

Крокодилу в ротик - прыг!
Без эмоций, без интриг.

Он сжирал их, как цыплят.
Только косточки хрустят.

2.

Паровоз пыхтел-летел,
Паровоз едва успел!

Телевидение привёз
Наш чудесный паровоз.

Вылезала из вагона
Журналистка Дездемона,

И, конечно, крокодил,
Дездемону проглотил.

Он, вообще-то, не Отелло,
Но как она вообще посмела?!?

И, не взирая на цвет кожи,
Он закусил и мужем тоже.

3.

Самолёт летел-летел,
Самолёт везде успел.

И из «АНа», из биплана,
Вдруг выпрыгивает ... Анна.

У Анны есть любимый зритель,
Она - суровый укротитель.

В цирке на Цветном бульваре,
Представление в разгаре!

Крокодилы горько плачут
И через скакалку скачут.

Но, предчувствуя скандал,
Наш крокодил её сожрал.

Подобралась слишком близко
Эта вкусная артистка.

А он лишь морду поцарапал,
И потом чуть-чуть поплакал.

4.

Автобус громко прогудел,
Автобус вовремя успел.

И из автобуса в речушку
Кто-то выбросил ... лягушку.

И вот волнение настало,
И крокодилу плохо стало

И убежал бедняга в лес
И там на дерево залез.

Для крокодила под водой
Всё становится едой.

Но куда страшней квакушка,
Обыкновенная лягушка!

;)

Когда квакушка очень злится,
Наш крокодил её боится.

Она и нам не всем мила,
Но крокодилу с ней - хана!

5.

Сидит на ветке крокодил,
Он тут по бабушкам ходил.

В лесу совсем не голодал,
Он этих бабушек ... глодал.

Однажды встретил здесь девчушку
И мигом слопал хохотушку.

И он ничуть не сомневался:
Лишь красненький берет остался.

Взял корзинку крокодил
И снова в гости поспешил.

А милый красненький берет
Был на голову надет.

Строчила бабушка в Фейсбуке:
Одна осталась я в округе!

Из леса вышел крокодил,
И старушку проглотил.

6.

«Хочу домой я, в речку Нил», -
В газету пишет крокодил.

Пока-мест бабушек тут ел,
Я отощал и заболел.

Я очень добр, ловлю мышей,
Зовут меня Варфоломей.

Я очень девочек люблю,
Их вспоминаю и пою ...

Записан я в библиотеку!
Хочу устроить дискотеку.

Хочу в Египет я, домой!
Хороший я, а не плохой!

И пишет бедный крокодил:

«Я уже лишился сил!

И что, скажите мне, с того,
Что я для вас — как божество?!?»

Вот был бы адрес: «Речка Нил.
Любимый вами Крокодил!»

И было б дома хорошо,
И жарко было б, и свежо!

А в тёплом иле, в мутном Ниле
Все думают о крокодиле.

Живут в потоке и в протоке,
У шевелящийся осоки.

И написал без завитушек:

«Уж очень я боюсь лягушек!

Ведь у неё такая пасть,
Что боюсь туда упасть!»

2002

***

###

В затхлой кухне, где творил поэт,
Рождались строки, словно яркий свет.
Не десять книг, но сотни рифм сплелись,
Под стать Рубцову, создавая жизнь.

Писал с любовью, складно, всем понятно,
Но жизнь лупила больно, беспощадно.
Он в интернете, будто бог-творец,
Слагал звучание судеб и сердец.

Поэт сложил немало чистых строк,
Но в издательстве сказали:

«Слабый слог!

Ты не пиши подобные рассказы,
В них слышен Цой, Тальков и «Сектор Газа».

Поэт от страха просто онемел:
А где редактор Цоя углядел?
Он честных строк не видел много лет,
Сидит такой ... пахан, авторитет.

Но не понять им сути и полёта,
Они берут стихи у Бегемота.
А на самые заезженные темы
Им крокодилы принесли поэмы.

Несут стихи — сплошная «копипаста»
Но рукоплещет дуралеев каста.
И Бегемоту — срочно надо в СМИ,
А Крокодилам — «хайп» на полстраны.

Завёрнутый в «красиво» мелкий брендинг,
Там нету популярности — лишь рейтинг!
Но страна от этой фальши так устала,
Что внимания к их виршам мало стало.

Бегемот же — не Твардовский и не Блок,
Не помнят слуги, что такое «крепкий слог».
А таланты в общем неудобны —
Их помыслы чисты и бесподобны.

В их конторе светлый стих давно убили,
И вместо судей завели рептилий.
Ушёл поэт, спросив тираж журнала,
Но зелёная редакция молчала.

В болоте видел он того «авторитета»:
Ведь много «подписоты» у поэта.
Уже пять тысяч есть подписчиков ВКонтакте:
Все строки живы, как в едином такте.

Есть на «стихире» — хорошая страница,
Там народу тысяч где-то тридцать.
И сотни лайков светятся в YouTube,
Его смотрели даже в модном клубе.

Он верит: мир обмана скоро рухнет,
И огонёк в его окне ещё не тухнет.
Важна для автора людская благодарность.
Пускай она ещё —
не популярность.

2026

***

###

Петров сидел в кино, вздыхая,
И всё забыть никак не мог,
Как в древней ленте про Чапая
С врагами бился красный полк.

В глазах Петрова гасли чувства
Средь исторических руин.
Уже лет тридцать нет искусства:
«Продукт» смотрел он, а не фильм.

Потом Петров обедал в сквере,
В кафе под летнюю «попсу»,
И видел: граждане, как звери,
В ведро бросали колбасу.

Москва согнулась в трипотаже,
С утра какой-то кавардак.
Сидят все в плавках, как на пляже.
Да, жарко! Но нельзя же так?

Сидит Петров, такой немодный,
Но он одет, как человек.
Пускай сейчас он безработный —
Он свой дотягивает век.

Ему в кафе совсем не рады,
Наводит взгляд его тоску,
Опять поёт король эстрады
С акцентом жителя Баку.

Здесь море займов и подачек,
Другой дороги не найти.
И на стоянке — море «тачек»,
И нет другого нам пути.

Кредиты, шоппинг, взятки-гладки,
Купи билет, бери свой приз.
Вы всем довольны? Всё в порядке?
Или ваш Google подзавис?

2026

***

###

На День России, в час парадный
Собрался люд изрядно знатный.
Явился Крокодил придворный,
И родственник пришёл офшорный,
С судимостью, с лицом суровым:
Он был здесь пацаном «фартовым».

Пришёл и смотрит на народ.
Теперь он — главный патриот!

Вот Бегемот, чей дом вдали,
А жёны толсты — как нули.
Все его дети — в Таиланде,
Гребут валюту в местной банде.
Забыли о России близкой,
И знают только по-английски.

А Бегемот - он патриот,
Но дома паспорт Кипра ждёт.

На митинг бабы приползли,
Весь блеск Хургады принесли.
У их мужей-миллиардонов
Торчат рога, как у муфлонов.
Их дочки делают гримасы
С мужьями африканской расы.

Хоть за границей все заботы,
Они теперь — как патриоты.

Пришли айтишники в печали,
Что приезжали, уезжали.
Хоть приезжать их не просили,
Пришли гуртом на День России.
И превратили праздник в фарс:
Пора им снова — в Верхний Ларс.

И спины гнут они, и горбят,
Но за границей плохо кормят.

Вот инфлюэнсеры YouTube
Кричат, что власть им очень люба.
У них подписчиков — ковчег,
(По факту - десять человек).
Хоть их об этом не просили,
Они теперь все — за Россию.

Как и огромные таланты —
Певцы, шуты, комедианты.

А вот и рой, густая мгла:
Торговцы «солью» — все дела!
Торговцы «герычем» и спайсом
Прикрылись праздничным девайсом.
Готовы в душу вам залезть,
Зато у них деньжата есть.

Весь «средний класс» — как-будто зло
На эту площадь приползло!

А где рабочие, крестьяне?
Пьют водку, лёжа на диване.
Врачи ушли на три работы,
А учителя строчат отчёты.
А где же церковь? Где студенты?
Они теперь — как диссиденты.

Здесь для элиты карнавал,
А тех, кто снизу, — кто-то звал?

Для всей такой «буржуазии»
Придуман праздник — День России.
Здесь каждый думал о себе,
И пела группа им — «Любэ».
Стоял на сцене подполковник,
А рядом крокодил-чиновник.

И крокодил зевнул слегка:

«Россию любите?»

«Ага!»

2026

***

###

За окошком темнеет, снова вьюга и двор,
И снег, словно пепел, кружится.
Время замедлило свой разговор,
Мне это, кажется, снится.

Я в комнату эту впускаю покой,
И времени кажется мало.
Но мне восемнадцать, я ещё молодой,
Вот мой Олимп, здесь —
начало.

С каждым годом характер немного сложней,
Открывая дорогу к успеху.
Мой дом из девяти небольших этажей,
Позволяет на всё смотреть сверху.

Там внизу - винный погреб и старый проспект,
Фонари сквозь метели алеют,
У жизни в Норильске — особый эффект,
Здесь никогда не взрослеют.

Здесь металл закаляют и плавят года,
И характер становится жёстче,
Не растают снега за окном никогда,
И дышать с каждым годом не проще.

Мы считали полярные ночи и дни,
Ждали Солнце, как Божиего дара,
Слишком медленно, хмуро тянулись они,
Мы держали удар за ударом.

Жизнь писала для нас свой великий роман
В этом городе вечных подростков,
Там, за дымом заводов — сплошной океан,
И заносят снега чудный остров.

И пускай растворились года в темноте,
Нас хранит эта вечная драма.
Мы оставили след на холодном холсте,
Где ветра завывали упрямо.

2026

***

###

В конце аллеи светозарной
Шумит прохладою фонтан,
В Москве на улице Бильярдной
Открылся новый ресторан.

Туда весь город устремился,
И мимо просто не пройти.
Кой ресторан такой открылся,
Решил Петров в него зайти.

Сквозь шум, сумятицу и давку,
О чём всю жизнь свою мечтал,
Петров протиснулся к прилавку
И что «попроще» заказал.

А именно: цыплята «Мельбурн»,
«Петух в вине», фатуш-салат,
Тёмного стаканчик «Alborne»,
Багет и чёрный шоколад.

Но вдруг Петрова кто обидел,
Петров как-будто в плен попал.
Он вместо ужина увидел,
Такое, что в момент сбежал.

Ужасной лапой смерть махала,
Пылала печка — много вольт,
И громко музыка играла —
«The Wall» звучала от «Pink Floyd».

Звучит симфония металла,
Петрова охватила дрожь!
На курах кожа обгорала,
И куры прыгали под нож.

Навстречу бездне раскаленной,
Простившись с жизнью молодой,
Шагали петухи колонной,
Чтоб стать костями и едой.

Петрова разум понимает:
Продали душу за «бабло»!
Но ведь такого не бывает.
Ведь так же могут — и его!

Заставят бодрыми шагами
Науку «рынка» постигать,
И скажут: «Будешь с петухами,
Под музыку «Pink Floyd» шагать».

Петров бежит сквозь жар и холод,
По бешеной бежит Москве.
Звучала музыка, как молот,
И била — как по голове.

Пред «рынком» кожа леденеет:
Беги, Петров, скорей беги!
Ведь Петров так не умеет:
Он не терял свои мозги.

2026

***

###

Ловлю в бинокль тонкий бледный след,
Вот кратер, словно высохший родник,
Себя я не виню за лунный свет,
Что в зеркалах моих застыл всего на миг.

Границы круга чертит колея,
Где всё — живое, и кипит листва.
Взирает мир на бледность бытия,
Где вечность так трагически мертва.

Зачем сияешь в небе до утра?
Твой светлый лик —
космический изъян?
Вопрос дрожит на кончике пера:
Сияние твоё — сплошной обман?

Зачем в ночи твой призрачный причал,
Где корабли не бросят якоря?
И кто тебя так грозно изваял?
Откуда на Луне взялись моря?

Вот спутник спит, запущенный тогда,
Когда казалось это всё игрой.
Вот плавится далёкая звезда,
А он летает тихо над Землёй.

Вот незаконченный почти случайный текст
О том, что мы оставим на Земле.
Забытый спутник этих мёртвых мест,
Летит, как льдинка в полуночной мгле.

2026

***

###

На высокой крыше, где Москва не спит,
И звезда столицы золотом горит.

Где неоном синим весь проспект залит,
На вершине мира он один стоит.

Каждый старый штурман почерк этот знал.
Что у него осталось?

Только бортжурнал.

Вы мне не подскажете, какой сегодня год?
Закатною палитрой покрашен небосвод.

Где фуражки козырёк тень на лоб бросал,
Он стайку самолётиков в ночную высь пускал.

В них таился дух холодной штурманской отваги —
Взлетали над проспектом самолёты из бумаги.

Где штурманский бумажный флот сжигает все порты,
Там нет преград для крыльев их и вечной мерзлоты.

Он из пилотов прежних лет, в ночную мглу летящих,
Был он — из последних, он был из настоящих.

2026

***

###

Занавес на небе был соткан не из грёз,
А из блеска ярких отдалённых звёзд.

И не тьма сырая, и не капли слёз,
А хлынул яркий ливень под раскаты гроз.

Свет от фар взрезает ночное полотно,
И всё, что с нами будет, за час предрешено.

Всполохи жестоки и дрожит земля.
Вспышки освещают зелёные поля.

Всё, что нас держало, закончилось вчера,
Из пожара этого нам уйти пора.

В синем «Кадиллаке» на пустом шоссе
Мы тенью растворимся в серой полосе.

Нам сияли дали в утренней красе,
Зеленело поле в золотой росе.

Где мы будем завтра, известно лишь грозе,
И дорожным знакам на ночном шоссе.

2026

***

###

Реклама на стене висит:
«Ипотека — как гранит».

К мечте заветной подлетаешь,
Берёшь такси и — выбираешь!

Ты платишь полцены вперёд,
И всем плевать на твой доход.

Охотно все дают в кредит.
Ведь ипотека — «как гранит»!

Вот так квартиру взял Петров,
Без лишних справок и звонков.

Вопрос с жильём решился в миг!
Он всех желаний вдруг достиг.

Сюжет крутился, как в том фильме:
Петров работал в частной фирме.

В автосалоне стёр он ценник,
Ведь стало очень много денег.

На вид Петров — как карьерист:
Он — состоятельный юрист.

Поставив скорости рекорд,
Петров купил машину «Форд».

Ушла космическая сумма
На костюмы — все из ЦУМа.

Потом купил Петров в «Нуаре»
Элитные часы в футляре.

И в этой самой главной роли
Петров обедал в «Метрополе».

Пока не прилетел кирпич,
Жил Геннадий — как москвич.

А что же дальше с ним случилось?
Петрова фирма разорилась.

Сначала было — «Ничего»,
А дальше стало — «Что с того?»

О зарплате все забыли,
Когда начальника убили.

Был гендиректор — тёртый дилер,
Но и на него нашёлся киллер.

И ждут в сей жизни человека
Лишь «Доширак» и ипотека.

Сидит Петров в своей машине
Без евро и без рублей отныне.

Хоть был юристом он упорным,
Но сыт теперь подножным кормом.

И запивает всё слезами,
А ужинать приходит к маме.

Надев на шею эту лямку,
Петров проценты платит банку.

Петров проценты платит банку,
И варит серую овсянку.

Машину отнял, победитель
Поганый материн сожитель.

И он ему кричит — «Беги!
Остались только лишь долги».

И вот в окно летит кирпич —
Случился с мамой паралич.

«Отныне все банкроты вы!» —
«Союз коллекторов Москвы».

Квартиру банк забрал за грош,
И в спину чуть не всажен нож.

Петров несчастен, все дела,
А вскоре мама ... умерла.

Петров сидит на Моховой,
Болеет очень, сам не свой.

А кто виновен в этой драме?
Поменьше верил бы рекламе.

2026

***

###

Несмело в мир чудес ступая,
Где техника царит, блистая,
Входил Петров в салон, где клерк,
Не выглядел, как человек.

Он пах как свежий пряник мятный,
Тот клерк с программой чёткой, внятной.
С искусственным своим лицом,
Здесь Люська «пашет» продавцом.

Подвластна «цифровой волне»,
Работает — как на Луне!

— Вы мне Людмилу позовите.
— Она в ремонте, извините ...
— Она в ремонте? Это как?
— Да так ... Наверное, пустяк!

Потом сказали, в чём здесь дело:
— Людмиле обновляют тело.
— А это - как? ... Она ж — живая!
— Программа у неё такая.

Смотрел Петров в невольном «глуме»
На клерка в дорогом костюме.
Но он сдержал пугливый шёпот:
— Да это ж не мужик, а — робот.

Две девушки в костюмах белых
(Конфигураций устарелых)
Стоят и формы их округлы,
И с ними тощие секс-куклы.

Здесь кошки-роботы, собаки,
Здесь «чужие» прут во мраке.
К Петрову вышли на поклон
Два робота из «Звёздных войн».

В углу прекрасный андрогин,
И ряд рекламных балерин,
Шедевры кибер-мастеров,
Стоят атлеты без штанов.

Пришли из сна, из киноленты,
А люди — это их клиенты ...
Реклама: Барби дом хранит
И с мужиком всю ночь не спит.

— Вы Люську мне скорей найдите.
— Зачем вам Люська? Вот, купите!
Новинка лета — посмотрите.
Вот робот-женщина, берите.

Хошь — как жена, а хошь- прислуга!
На вид — красивая супруга.

И есть не очень дорога
Вон та, что ближе к сорока.
Альтернативы просто нет
Для покупателей тех лет.

Робот-сын и робот-дед —
Вот такой у нас сюжет!

Модель «две тысячи пятьсот»
Вам много счастья принесёт.
А Люська вас любить не станет —
Она вас снова больно ранит!

Она для вас сидит на троне.
Где Людмила? В спа-салоне ...
Без лишних слов и жутких стадий
Купите робота, Геннадий.

В ней электроника и сила,
Зовите куклу вы — «Людмила».
Она вас точно не осудит:
Как назовёшь — так и полюбит!

Вдруг распахнулись с шумом двери
(Никто глазам своим не верил),
Вошла в салон (о, хитрый рок!)
Людмила — прямо на порог.

А что с ней? Синевата кожа,
На утку личиком похожа ...
Переменили тело ей,
И сделали раз в сто модней.

Петров бледнел, как на экране,
Упал в салоне на диване.
Слеза катилась за слезой:
— Зачем вернулась ты - такой?

А рядом, юбкою шурша,
Присела Барби - хороша!
Сидит Геннадий, сам не свой.
— А, хочешь, я пойду с тобой?

2026

***

###

Лист сухой, упавший с ветки,
Кружит в вальсе над землёй.
Мысли — в точку, чувства — в клетки
Этой осенью хмельной.

Листьев век столь скоротечен,
Словно миг, как солнца свет,
Ветер — пел, он был беспечен —
Шепот лета, давний след.

И теперь в уныние осень,
И уходит в царство снов.
Ветер грусть свою уносит
В прошлое, где мир таков.

Мы, как листья, тоже таем,
В этой жизни мы живём,
Мы, как жёлтые, летаем,
Как зелёные, — цветём.

Ветер чертит нам границы,
Остужает пыл и страсть.
Перевёрнуты страницы,
Чтобы было, где упасть.

Мы находим продолжение,
Ищем смыслы, видим путь,
В беспорядочном кружении
Жёлтых листьев не вернуть.

2026

***

###

Жила-была душа, порхая в небесах,
Свободна и легка, вся в радостях и снах.

В мечтах избрала путь один земной —
В кого бы мне вселиться, боже мой?

Она вдыхала ароматы горных трав,
Средь изумрудных и густых дубрав.

С природой пела, трепетно любя,
И каждый миг земной благословя.

Ей каждый голос, словно тихий зов,
Шептал о тайнах будущих веков.

Он пел о вечности, о свете, о любви,
И нежно звал: «На землю ты приди».

Душа всё впитывала, крепла и росла,
И в час назначенный над миром замерла.

Она жила, смеялась и цвела,
И лишь сошествия мгновения ждала.

И мир земной загадочно гудел:
Там много появлялось новых тел.

Но выбор был трагичен и не прост:
Там кто-то занимал высокий пост.

И вот внизу разверзся сущий ад:
Там речь толкал народный депутат.

В наш грешный мир душа не попадёт:
Ей запретили ... Больше не живёт.

2026

***

###

Петров всегда был самородок,
В любви и в спорте — все дела.
Вот стометровка, старт с колодок,
Петрова Люська привела:

— Давай, показывай сноровку!
Мы их в секунду победим.

Он в ВУЗе бегал стометровку,
А Люська — бегала за ним.

И вот без всяких разговоров,
Здесь каждый победить готов:
Стоят на старте Лосев, Жоров,
Сергей Лазуткин и Петров.

Его дорожка, старт и вот он —
Бежит, как в лучшие года!
Здесь путь атлетами протоптан,
Вперёд, к победе — навсегда!

Чуть не лишился он кроссовки
С сильнейшей стартовой ноги.
Финал достоин зарисовки —
Петров наматывал круги!

Тащила Люська чебуреки,
Петров подобен был звезде:
Геннадий победил в забеге,
Второй — Лазуткин и ... ТД.

И солнце за трибуну скрылось,
Мигают Люськины часы,
Немножко зрителей скопилось,
Смотреть, как ест Петров призы.

Но вдруг призов его лишают —
Судья так «честно» рассудил.
И в сто децибел вдруг сообщают,
Что Жора Жоров - победил.

У Люськи мигом сдали нервы,
И Люська поднимает бунт:
— Да разве Жоров пришёл первый?
Да он отстал на семь секунд!

Судья достал свои «куранты»,
Скрутил Петрова результат:
Он Люське вдруг сказал —
«Отстань ты»,
Петрову — показал свой зад.

Петров не понял рокировки:
Продались власти без стыда!
Но чемпионом стометровки
Петров на стал — вот это да!

Таланты в землю зарывают,
Чиновник кубок утащил.
Всех чемпионов — назначают,
Неважно, кто здесь победил.

2026

***

###

По мотивам песни Милен Фармер

Исходный французский текст Лорана Бутонна.

###

Я — лунный пепел, как пена на гребне,
Гонимая ветром, сгораю дотла.
Как искра, ожившая на колотом кремне,
Печаль обретает лишь боль и зола.

Я только нагая, без лжи и без краски,
Я добродетель вдыхаю в свой час,
Сорвав навсегда надоевшие маски.
Но свет этой правды пугает всех нас.

Вот след и ожог от пера и от шпаги,
И ветер баюкал осколки Луны,
Он коснулся крылом заколдованной влаги,
И чаши цветов стали соком полны.

Любовь запирает в серебряной клетке,
Моя жизнь горчит, как Луна на губах,
Не вздумай смеяться, держи меня крепко,
Любовь — это сон: мы повержены в прах.

Ты спишь, а я жду, когда выглянет солнце,
Я таю, стекая почти в никуда,
Наш первый рассвет поцелует оконце,
И память о нас унесёт, как вода.

И ветер прохладный от нежности шепчет,
Когда я смотрю в твои бездны-глаза.
Целуй меня дольше, держи меня крепче,
Я вместе с тобой вознесусь в небеса.

Вот пепел и пена — удел мой на гребне,
Осколки любви не увидят и дня,
Погасла искра на расколотом кремне,
Нам вырвали сердце — нет тебя и меня.

:)

Я — та, что разбита,
Я — та, что сокрыта,
Я — почти всем доступна

(В оригинале catin —неприличное слово),

Слаба и тонка.

Я — та, что разбита,
Я — та, что раскрыта.

Но я в этом миг, как и прежде, близка.

2026

***

###

Светлый ангел Зина Римус,
Вас ждал прекрасный поп-союз:
Позади остался «минус»,
А впереди огромный «плюс».

Друзья в Останкино, подарки,
Как-будто взлёт под небеса,
Эфиры будут очень ярки,
Блестят от радости глаза.

Ты в ритме денежном вращаться
Умела, как никто другой.
Ты так умела улыбаться,
Что бизнес бегал за тобой.

Погрязли близкие в комфорте,
И это — точно навсегда:
Отец — в тюрьме, сестра — в эскорте,
А ты — в поп-группе, ты —звезда.

Подруга Катя, жизнь в лосинах,
Уитни Хьюстон — идеал,
Подруги в чёрных лимузинах —
Попса, гулянки, капитал.

Их клип крутился в телефоне:
Включай скорее и смотри!
Поп-группа «ФинкиПинкиСони»,
На «Муз-ТВ» в программе «Free!».

Повсюду капельки восторга,
Но было мало серебра,
И длилось это всё не долго,
Интриги, ложь и суета.

Без фальши, глянца и обмана,
(Чего никто не ожидал)
Влюбилась Зина в наркомана,
И шоу-бизнес ... проиграл.

«У нас завёлся тролль и «фидер» —
Контракт порвать, а хайп продлить!» —
И Соня Райкина, их лидер,
Велела Зинку заменить.

Но без творческого сейва
Ведь не наладить в миг контент:
Нашли фанатку Ника Кейва
И группа рухнула в момент.

Вы пели в счастье, о свободе,
Но жизнь была куда сложней,
Служа изменчивой поп-моде,
Среди фальшивок, серых дней.

Забыв, что ждёт её эстрада,
А Соня Райкина — не бог,
Вышла Зина за Мовлада,
И перешла в гаражный рок.

2026

***

###

Твои глаза — два омута, в них — вечность,
И этот путь начертан был судьбою
Ты шла по жизни, зная — бесконечность
Подарена была тебе одною.

Хранила ты какие-то секреты,
А в сердце страсть мятежная бурлила,
Прекрасны были даже сигареты,
Которые ты иногда курила.

В приливном ярком праздничном мгновении
С счастливым взглядом, с дерзостью, мечтою
Ты шли в потоке, в вечном устремлении,
И оставалась всякий миг собою.

Ловила в жизни каждое мгновение,
Творя сюжет без страха и рутины,
Ты — Юлия, влюбленная в движение,
Отличный режиссёр своей картины.

Ты заставляла мир в себя влюбляться,
Прекрасна, как раскрашенная осень:
В купальнике на пляже лет в пятнадцать,
И на каблуках в свои лет двадцать восемь.

Но на золотом песке эпоха тает
Из тех времён, что навсегда исчезли,
Где ты теперь, никто уже не знает,
Но я ведь тоже — как куплет из песни.

Я спорить с жизнью скоро перестану,
Я тишиной холодной мир заполню.
И когда я тоже в бездну кану,
Я твой образ непременно вспомню.

Осталась в памяти ты яркой и счастливой,
А наша жизнь теперь — как кинолента,
«Запомни меня молодой и красивой» —
Звучит финал того кинофрагмента.

2026

***

###

Петров на выборы явился,
Чего никто не ожидал.
Кругом портреты — подивился!
И бегемотов — полный зал.

«Что тут за морды? — вдруг спросил он, —
Как я вообще сюда попал?»
Но крокодилов оскорбил он,
И сразу рейтинг вдруг упал.

Всех крокодилов оскорбил он,
И сразу рейтинг их пропал.

Охрана знатно разозлилась,
Такие, в общем тут дела:
Толпа зелёных навалилась,
И в психдиспансер увезла.

Они рычали, полны мести:
«Забудь свободу навсегда!
Мы ж говорили, чтобы здесь ты
Не появился никогда!»

«Мы же сказали, чтобы здесь ты
Не появился никогда!»

Чтоб не мешал чужим заботам
И чтоб любил свою страну,
Петрова сдали бегемотам,
Сослали, словно в Воркуту.

Зачем ты дразнишь крокодилов?
В палату — к «партии» родной!
Петров ведь - против зоофилов,
А это значит — психбольной!

Петров не любит крокодилов,
А это значит — психбольной!

В палатах выли зайцы-психи,
Висел плакат на двух столбах,
Брели усталые лосихи,
И пони в розовых очках.

Всю мощь задействовав и силы,
Пришили бунт, «переворот»,
И в медхалатах две гориллы
Ему закрыли напрочь рот.

И в медхалатах две гориллы
Ему заткнули тряпкой рот.

Был бунт Петрова преднамерен,
И чтоб он выбраться не смог,
Всю ночь звонил им Сивый Мерин,
И зам по связям — Носорог:

«Считайте это личным долгом!
Всё, что смешно, — искоренить.
Петрова под замок надолго
И долго тщательно лечить».

«Петрова запереть надолго,
Чтоб перестал он говорить».

Вы на плакат скорей взгляните.
Сейчас уколем — станешь свой!
Больной Петров, вы помолчите!
Орал Петров — «Я не больной»

Слон рвется в бой, почти в запарке,
Мы крокодилам гимн поём.
Мы все живём, как в зоопарке!
Средь бегемотов мы живём.

Мы все живём, как в зоопарке!
Как на болотах мы живём.

Пусть рукоплещут зоофилы,
От них в восторге контингент:
Вот кандидаты-крокодилы,
А на плакате — Президент.

Но хватит вам людей калечить,
И за «свободу» всех карать!
Нам надо власть очеловечить,
А с крокодилов шкуру драть!

Нам надо власть очеловечить,
А крокодилов всех прогнать.

Из избиркома в ночь звонили:
«Врагов режима будем жрать!»
Петрова на ночь посадили
В палату номер «тридцать пять».

В палате были квартиранты,
Что жизнь всю знали без прикрас,
В палате заперты таланты,
И «креативный» местный класс.

В дурдоме собраны таланты,
И прочий индуктивный класс.

Едва забрезжил день в болоте,
Припёрся грубый бегемот,
Прервав все мысли о полёте —
В халате задом наперёд.

Он гаркнул: «Ну-ка марш отсюда!
На выход, чёртовы скоты!
Ишь простудились без простуды,
И все припёрлись без нужды!»

«Все простудились без простуды,
Вы никому здесь не нужны».

Он выгнал их пинком из рая
В холодный утренний туман,
Толпа экспертов, «дарвалдая»,
Пошла искать родной диван.

Быть честным — видимо, опасно
Но кто же? Кто всех победил?
Народ избрал единогласно
Того, кто больше всех платил.

Народ избрал единогласно:
Стал депутатом Крокодил.

2026

***

###

Добра была Маша, как солнечный сад —
Воспитатель с душой нараспашку.
Ей каждый ребенок был искренне рад,
Она готовила манную кашку.

В туманную осень, в дождливую рань,
Переулком, всю жизнь ей знакомым,
Она шла на работу — несла свою дань
Мимо школы с испанским уклоном.

А ещё был Петров, он поблизости жил,
Учился он в пушкинской школе,
Сашка Петров лишь с «крутыми» дружил,
Не зная ни горя, ни боли.

Не любил он случайных и глупых речей,
Жил на Сретенке за гастрономом,
Сашкин отец был из тех москвичей,
Кто приехал в Москву за дипломом.

По дворам и по «хатам» опасно скользя,
В тёплых душных объятьях июня,
Всю ночь напролёт где-то бродят друзья —
Панк Тимур, Сашка-Моцарт и Гуня.

Топ-бармен их почти на пороге встречал,
Бар «Вулкан» до утра веселился.
На Цветном на бульваре Саш о Лондоне врал,
Утверждал, будто он там родился.

Он плевал на систему, на статус, на ранг —
Независимый, пьяный и модный,
Но понравился Маше законченный панк,
Ни на что в реальной жизни не годный.

Меняя законы дворовой игры,
Чтоб к жизни вернуть его снова, —
Как солнце с утра освещает дворы,
Так Маша спасала Петрова.

Забросила прежние Маша дела,
Забыла про жизнь и заботы,
Маша от Саши сынка родила,
Уволившись с прежней работы.

Папа сынишку совсем не любил,
Он в лицо ухмылялся дебильно:

«Спиногрыз пусть зовётся — как крокодил,
Как крокодил из мультфильма».

Сын грустных несбывшихся маминых снов,
Как-будто чужак-иностранец,
Вот так появился Геннадий Петров,
Абсурдный герой и страдалец.

Саш молодость в барах московских топил,
А Гуню убил пьяный «любер»,
Был Сашка Петров — приходил-уходил,
Но вскоре он спился и умер.

Вырос Геннадий средь тех же дворов,
Где папа когда-то крутился,
Не панк, но бунтарь, — он Геннадий Петров,
Он с маминым сердцем родился.

Там лужи полны снова грязной воды,
И школа застыла в тумане.
На Сретенке осень смывает следы,
Где «Моцарт» играл на баяне.

2026

***

###

Мой мир — палитра чувств неясных,
Где строки — это света блики
Они рождают мир прекрасных
Творений малых и великих.

Не жду я тонких вдохновений,
Слога и ритмы — вот оружие!
Ищу в душе одной забвение,
Впуская в мысли равнодушие.

Литература — труд упорный,
Фундамент мыслей, рифм сложение,
Я каждый текст свой непокорный
Формую силой принуждения.

Но чтоб проекту воплотиться
Нужно заветное движение:
Одна строка должна присниться,
И вмиг взрастёт стихотворение.

Строка — как тот прекрасный лучик,
Что освещает тёмный угол.
Она — из тех сакральных «штучек»,
Что воздвигают прочный купол.

Моя душа — холст необъятный,
Где краски смешаны небрежно.
Сюжет рождается понятный,
Где всё расписано прилежно.

2026

***

###

Вновь Домодедово, вечер и осень,
Огни самолётов, как звёзды, мигают,
И дым сигаретный прохлада уносит,
И птицы стальные на юг улетают.

В тумане столица безмолвно растает,
Судьба проверяет на прочность и вечность,
Он не пришёл, он не провожает.
Впереди — темнота, и впереди — бесконечность.

Рекламы кафе осыпается клевер,
Осталась любовь за порогами дома,
Немного мгновений — и снова на север,
Холодный и дальний, но с детства знакомый.

Там время хранит эту магию тайно,
И жизнь огоньками уносится в вечность,
Он не пришёл, и это нормально,
Впереди — темнота и впереди — бесконечность.

Крыло замирает на миг в отражении,
Вот контур земли за пределами борта,
Лишь только судьба принимает решение,
А пока только магия аэропорта.

Москва за окном фонари погасила,
Стрела полосы устремляется в вечность.
Он не пришёл, ты его не просила:
Впереди — темнота и впереди — бесконечность.

***

2026

###

Остановлен на миг этот сказочный бег,
Время тихо ступает по досточкам,
Я стою у окна — и детский мой век
Замирает и тянется к звёздочкам.

Растворяются грёзы в ночных облаках,
И закат этот горько-малиновый,
Я весь космос держу в своих детских руках,
Словно мячик помятый резиновый.

Возвращается сказка в холодную быль —
Навсегда исключён из пробега,
Игрушечный красный автомобиль,
Что застыл в луже мокрого снега.

Дом-гостинка, где в каждом углу был тайник,
Вот качели скрипят под Луною.
Мир из снега и звёзд пред глазами возник,
Озаряя тоской неземною.

Были летом «секретики», маленький клад —
Под стеклом от зелёной бутылки.
А теперь только листья сухие летят,
Льдинки сыплются, словно опилки.

Превращая всю память о прошлом в пустяк,
Унося наши детские дали,
В том суровом дворе было принято так,
Что «секретики» мы разоряли.

В той стекляшке —
мерцание далёких планет,
Свет, затерянный на небосклоне,
У каждой девчонки найдется секрет,
А «секретик» зарыт на газоне.

Пусть снова звучат колдовские слова,
Оживают забытые пьесы:
Вот физический мир, вот земля и трава,
Вот «секретик» прекрасной принцессы.

2026

***

###

В фирме богатой свет люминесцентный,
А Петров видит мир, к сожалению, бесцветный,
Где мужика пожилого — без амбиций и зла
Бабы держали вместо осла.

Хороший диплом, что получил ты не сразу,
Бабы сверяли по неведомым базам.
Если взгляд твой — наивный, смешной и пугливый,
То бабы считали: диплом твой — фальшивый!

Порядочным женщинам за взор их усталый
Ставили бабы оклад совсем малый.
Зато проституткам — платили помногу
И сразу стелили перед ними дорогу.

Смеялись те бабы над патриотами,
Считая их психами и дон-кихотами.
Хором смеялись над интеллигентами,
Считая их психами и иноагентами.

Мол, те по подвалам и в катакомбах сознания,
Блуждают, больные, — без понимания.

Бабы смеялись, занимая диваны:
«Все «учителки» — шлюхи, а врачи — наркоманы!
В больницу придёшь — там в халатах лосихи,
А на выдаче справок сидят только психи!

Ты глянь в ординаторской — сплошь иудеи!
А в балете танцуют лесбиянки и геи.
Больны паранойей певцы и артисты,
А физики-химики — сплошь аутисты!

И лезут за нашим рублём в наш карман,
Они же все нищие, как Перельман.
Зато все по «телеку» как распушились?
Все ходят голодные — все где-то учились!

От книжек бывает в башке хитрый вред:
У нас деньги есть, а у них денег нет».

Всех, кто умом выделялся из тени,
Бабы считали чем-то вроде растений.
Живёт кто «со вкусом» и у кого было хобби,
Тех бабы топили в насмешках и злобе.

Толстых мужчин бабы звали «мешками»,
А здоровых спортивных парней — «петушками».
А юных, что только нашли в жизни путь,
Бабы старались с дороги столкнуть.

Очкариков звали маньяками хилыми,
И малевали в глаза педофилами:
— Ты в плаще и в очках вокруг школы снуёшь,
Ты к деткам у школы с утра пристаёшь.

Вот так и работалось в фирме богатой,
Где умных мужчин забивали лопатой.
Петров в их болоте тихонько корпел,
Петрова — трясло, но Геннадий — терпел.

Он за офис держался, как за причал:
Он неплохую зарплату у них получал.
Но больше — не смог, накопилось внутри,
И он вдруг уволился на раз-два-три.

Он рабскую долю не смог полюбить,
Терпение ушло: Петров начал их бить.
Но знай наших баб, не балуй в полшестого:
В офисе бабы лупили Петрова.

***

###

Я родился в дождь в Ташкенте
Под невенчанной звездой,
Отец остался в киноленте,
А мама — ангел за спиной.

В простых делах, порой унылых,
Она умела брать барьер,
Подобных ангелов бескрылых
Немало было в эСэСэР.

Подобных ангелов бескрылых
В избытке было в эСэСэР.

В какао пенка жжёт напрасно,
Тихий час в ташкентских снах,
В детсаде нашем — всё прекрасно!
Всё, кроме цыпок на ногах.

Был бабкин муж, приятный внешне,
Он в прессе был не «кто-нибудь»:
Ему генсек товарищ Брежнев
Из своей пачки дал «курнуть».

Генсек фотографу на встрече
Вдруг позавидовал чуть-чуть.

Я много раз потом ошибся,
Но этот путь не для разинь.
Любовью к СМИ я заразился
На всю оставшуюся жизнь.

Где электрички мчат со смехом,
Где Кремль вздымает старый трон,
Годам к семи я переехал —
В Москву, в Измайловский район.

В Москву я быстро переехал,
Где первый класс — как Рубикон.

Уже огни в Москве светились,
Была столица — как дворец,
Но вдруг в Норильске спохватились
Мать и отец — вот, наконец!

Судьбы дурацкая игрушка:
Он — то «напьюсь», а то — «женюсь»!
Вдруг прилетели: мать-кукушка,
И с нею — перелётный гусь.

В Москву ворвалась мать-кукушка,
Внушая северную грусть.

Что в Норильске я увидел?
Что сулил мне гороскоп?
Январь, что солнце ненавидел,
И бил снежками прямо в лоб.

С утра гранёные стаканы,
И всех пороков продавцы,
Дом — «гостинка», тараканы,
И криминальные жильцы.

Сюжет извечно криминальный,
И криминальные дельцы.

Вот Перестройка Горбачёва —
Что я могу о ней сказать?
В очередях застряли снова,
Не зная, что и где достать.

В Норильске рубль хрустел иначе,
Совсем не бедствовал народ,
Но для «ускорения» задачи
Страну погнали в «хозрасчёт».

Норильск всегда был — побогаче,
А стало всё наоборот.

В суровых школьных кабинетах
Цинично ржало большинство:
Всех слабых били в туалетах,
Всем классом били — заодно!

Там собрались в кулак команды,
Чтоб каждый выжил в той игре,
В норильских школах — кругом банды,
И те же нравы — во дворе.

Кругом хозяйничали банды
В суровой северной «норе».

Все курили, матерились,
И многим нужен психиатр,
Они бандитами родились,
Их не «портил» кинотеатр.

Здесь смерть в подъезде можно встретить,
Всех этих улиц — не объять!
И это сложно — не заметить,
Как это сложно — не понять.

Это сложно — не заметить,
Но надо как-то выживать.

Я с этой реальностью смирился,
Чтоб жизнь свою не надломить.
Я с годами научился
Проблемы эти обходить.

И друзья вдруг появились —
Щит от непрошеных гостей.
Мы Волчьей стаей затаились —
Альберт, Иван, Артём, Сергей.

Мы Волчьей стаей объявились
На зависть прежних главарей.

По волчьим правилам играя,
В снегу печатая шажки,
Тем хороша бывала стая,
Что мы не видели флажки.

Мы, если надо, хором выли,
Умели «зубы показать»,
Но никого всерьёз не били:
Мы заставляли — уважать.

Мы никого всерьёз не били,
Хотя могли и потрепать.

Под небесами ледяными
Нам пачкать руки не дано:
Мы могли бы стать «крутыми»,
Но — не «братвой», а — как в кино.

Где каждый знал границы риска,
Прошли сквозь море неудач,
Четыре принца из Норильска:
Артист, поэт, лингвист и врач.

Навек ушли из зоны риска
Артист, лингвист, поэт и врач.

Ну, вот и день — из всех последний,
Уже распался наш союз:
Финал учёбы в жизни средней,
А после школы — только ВУЗ.

Простились с нами дни лихие,
А мы шли дальше по шоссе
Мы — не такие, как другие,
Мы не умеем жить, как все.

Мы — уцелели, мы — живые,
И мы не можем жить, как все.

2026

***

###

Панки с утра все толпятся на Воткинской,
И снова бегом ради новой локации,
Им Лондон мерещится возле «Кропоткинской»,
У них свой «Гайд-парк» есть на «Пушкинской» станции.

Тоскуют по Мюнхену на Малой Ордынке,
И тонут в угаре на старой Таганской.
Стоят все, как школьники на фотоснимке,
И скучают по жизни крутой, хулиганской.

Проснулись впотьмах они там, где поганки,
Такая у них по утру репетиция,
Простые ребята — советские панки,
И снова — бегут. А за ними — милиция.

Вдоль серых домов по газонам примятым,
И дерзости в них остаётся немало,
В Москве в мае-месяце в 80-ом
Милиция панков жестоко гоняла.

Мамы панков — врачи и артистки эстрады,
Отцы — и полковники, и даже священники,
Они все хотят для детей лишь награды,
А выросли панки: сплошные изменники!

За рваные брюки их дома ругают,
Как-будто бы дома навеки чужие,
Все дети — растут, они не понимают:
Почему их родители — такие плохие?

Портреты вождей запылились в витрине,
А дома — заначка на кухне у шкафа,
Все «за» салутан или «на» кетамине,
Был приют для «своих» — «Шоколадная кафа».

Но скрутили ребят на примятых газонах,
И всех, как щенков, в «воронок» потащили:
В «Шоколадную кафу» ворвались «в погонах»,
И всех по жестоким статьям осудили.

В училище Гнесиных их ждала засада,
Но панки — не гопники, есть и артисты,
Они добежали до Ленинграда,
Но их на вокзале ловили гэбисты.

Приходится заново в стаю сплотиться,
Ленинград трудовой — город дикой Свободы.
Здесь главное — быстро в метро погрузиться,
Где всех укрывают подземные своды.

Потом выпускной этот бал в Петергофе,
Где шумной толпой комсомольца убили.
Забыв про приличия и утренний кофе,
В фонтанах парадных его утопили.

Несётся орда вдоль по городу-саду
И глушит портвейн из засаленной банки.
Их ищет милиция по всему Ленинграду,
А мысли парней — о далёкой «загранке».

Что было потом? Их не всех задержали:
Кто-то в Кащенко лёг, а кто-то скрылся в Прибалтике.
Причастность к убийству так и не доказали:
Всё растаяло в дымке и в портовой романтике.

Они снова готовы этот мир ненавидеть,
Пусть идёт всё по плану, без правил и нормы,
Мир рушится весь, но стоит лишь выпить,
И мир обретает знакомые формы.

2026

***

###

Повсюду снова бегемоты,
И тускло гасли фонари.
Петрова выгнали с работы,
В тумане шлялись упыри.

Не заплатили, гады, денег.
Послали в баню — почему?
Купить верёвку или веник?
Что в жизни важно? Не пойму!

Окутан саваном багровым,
Конвоем уводя в Сибирь,
Тащился следом за Петровым
Огромный мерзостный упырь.

И чтоб пощекотать нервишки,
Всех отправляют на тот свет:
В подъезде злые упыришки
Оставили кровавый след.

Петров пришёл в прокуратуру,
И сходу встал ребром вопрос:
Крепя стальную диктатуру,
В окне дымил чекистский пёс.

Оскалив пасти, словно пилы,
Глядя на жертву свысока,
Сидели злые крокодилы,
И грели толстые бока.

Начальник их недолго думал,
Профессиональный скрыв оскал.
На заявление он ... плюнул,
И он Петрову так сказал:

«Все ваши жалобы — бесплотны:
Для пользы дела и страны
Все вампиры — подотчётны,
И в общий список внесены.

Косою острой их покосим,
Чтоб не шумели упыри.
А с бегемотов — строго спросим,
Зайдите года через три».

Был прокурор — великий барин,
Почти оживший монумент.
Петров был много благодарен:
Ведь не бывает всё «в момент».

Он так несчастен был и кроток,
Зашёл в кафе купить ситро,
Потом в толпе крикливых тёток
Петров протиснулся в метро.

И долго мучаясь бездельем,
Где люди серы, как волхвы,
Петров летел по подземельям,
Когда-то праздничной Москвы.

Ему не дали молвить слова:
— Предатель дедов и отцов!
И все смотрели на Петрова:
— Какая сволочь ты, Петров!

Коллег своих и счетоводов,
Каких-то призрачных царей,
Он видел сорок бегемотов,
И тридцать восемь упырей.

2026

***

###

Глядя на мир тоскливо и несмело,
Не находя опоры и основ,
На Моховой, где пыль веков осела,
Родился Лишний человек Петров.

Мать — в детсаду, где смех звучал задорно,
Отец — пил водку неизвестно где,
Все Окуджаву слушали упорно,
А Окуджава пел всем о Москве.

Казался день грядущий им прекрасным,
Но рухнул мир, которому сто лет:
Петрову повязали галстук красный,
А через месяц пионерии-то
— нет!

А вот кружок, где юность заблестела,
Но вновь «облом» и шум кружка умолк.
Капитализм ворвался ошалело:
Какой вообще здесь может быть кружок?!?

Среди неоновых рекламных силуэтов
Лишь стены институтов всё грустны!
Он паспорт получил Страны Советов,
А через месяц — не было страны.

И унесло надежды горьким дымом,
Всё для Петрова — юности конец:
СССР казался нерушимым,
Но рухнул он, как карточный дворец.

Под ритмы дикого шального рок-эн-ролла
Отец твердил: «Так дальше жить нельзя!»
На Поварской стоит родная школа,
А институт — ненужная стезя!

По переулкам, скверам и промзонам,
Всех прошлых лет мгновения любя,
Идёт Петров по улицам знакомым,
И не находит места для себя.

В пустых холодных институтских залах
Гудят ветра и расстилают мрак,
Был институт — спасением для отсталых,
Или для умных? Это - кому как.

Там на Арбате пели гитаристы,
А рэкетиры дань со всех берут,
Петров учился честно — на юриста,
Боясь, что ночью институт сожгут.

Он верил свято: прав не тот, кто «круче» —
Есть в мире этом честный капитал!
Он закончил институт одним из лучших,
Но нужным человеком он не стал.

Он мог стать автором о космосе законов,
Но стал не нужным собственной стране,
Он мог построить много космодромов,
И первым стать юристом на Луне.

Но не получилось всё исправить,
Переписать строку в большой главе:
Ему могли бы монумент поставить,
Но он — не главный человек в Москве.

В пустом, холодном и безумном мире,
В плену своих несбывшихся миров
Живёт один в большой своей квартире
Забытый Лишний человек Петров.

2026

***

###

Луна, пурга, планета замерла.
Стеной стоят великие снега.

Конец зимы и жизни быстрый бег,
А я — простой советский человек.

Мы - часть земли. Мы строили свой мир.
Наш город — вызов, он —
ориентир.

Что будет завтра? Только Бог решит,
Но пламя жизни в нас ещё горит.

В суровом крае, где летят снега,
Мы строим мост, неведомо куда.

От прошлых лет — фундамент, тёплый дом,
В котором силу мы всегда найдём.

Весь мир глядит на этот край снегов,
Где каждый житель к подвигу готов.

Здесь нет случайных лиц, дорог простых,
Снежинка здесь — частичка душ людских.

Мой город! Знаешь, как мы все живём?
Под белым флагом и с большим огнём.

Над мерзлотой сияет лунный диск,
Такой единственный на свете

Мой Норильск!

***

2010

###

Вот месяц март, и всё летает снег
В Норильске снег, как вечность

Для Сахары.

Живёт на свете некий человек,

И водит «туарег»

Довольно старый.

И знаю я, что имена машин
В моих стихах лишь занимают

Место.

Прошу прощение,

Если «для души»

(Для вашей!)

Это всё — неинтересно.

Ну, так о чём я?
Вот он, месяц март!

Описывать словами

Не берусь я ...

Такой на местных улицах стрит-арт,
Что напоминает выступление на брусьях.

Вот третий день в Норильске ураган,
Под тридцать миль в секунду

Южный ветер,

Засыпан снегом грузовик «Ниссан»,

Здесь никакой «Фольксваген» не проедет.

В машине воздух — словно холодец,
Хоть бы включил на "max"

Электропечку!

А вдруг придет Таймырский бог —

Песец!

И за тебя поставит в храме свечку?

А потому не сокращай свой дикий век,
Твой джип не на тропической

Резине.

Вот так живёт в Норильске человек,
Зато родился он на юге

И в пустыне.

Как занесло на север дикаря?

Что не жилось под

Африканским солнцем?

Он скажет - было всё не зря,

И он на родину ещё вернётся.

Ну а пока есть должность
И есть джип.

Квартира, деньги, настроение в субботу.

С утра, как все, в Дирекцию бежит
А вечером, как все, спешит с Работы.

Летит в пургу заиндевелый джип,
В любви домашней чтобы чуть

Согреться,

К прекрасной Даме путь его лежит

Но это не жена, а Дама сердца.

Лукавые веснушки на носу,
Из под берета выпадает локон.

Напоминает рыжую лису

(И рядом с ней на саранчу
похож он).

Она какой-то там пресс-секретарь:

Подарки, ресторанчик,

Медицина.

Вот так живёт на Севере дикарь.

Ну, хоть продукты - для жены и сына.

Учился некогда он в городе Москве,
Пустынный житель, родом мавританец.

Он так рассказывает

Всегда всем о себе,

Хоть он и правда - бывший иностранец.

Теперь спроси — обрыв там иль стена?
В пурге не видно, правила все строги.
И жизнь, как видно, дьявольски

Мала!

И снова перекрыты все дороги.

Немного в дефиците кислород,
Снег быстро тает на стекле и коже,
Везде, куда не взглянешь, — скользкий лёд

И под резиной «туарега» —
тоже.

Вот бы одуматься, и лёд тот растопить.
Вперед пойти — пусть ветер,

Хоть лавина!

И хоть кого-то в мире полюбить,

Пусть не жену, зверюгу,

Значит, сына?

Но нет же, нет ...

Рассудочность — строга,
Не для того оставил он пустыню

Он возжелал другого очага.

Зачем же создавать себе святыню?

Ему известно - жизни краток бег!
Поспорил он с единственным

Призванием.

По крови он, вообще-то, туарег,
Вот и машину он купил —

С «названием».

Но раньше был контракт и был

Расчёт,

Отжал он акции — «стремительным трансфертом»!

Он защитился ... Металлург.

Зачёт!

В охранной фирме заседал экспертом.

И снова снег ... А ведь была капель,
И жизнь порой — как знаки на червонце:
За ярким Солнцем следует Метель.
А за Метелью снова будет Солнце.

Привык он ко всему, притом во всём,
Хотя всю жизнь купался,

Словно в фарте.

Но раньше было всё почти «путём»,
Теперь найти бы этот путь на карте.

И есть одна большущая беда,
О ней не знают, за баранкой

Сидя,

Что лучше не поехать никуда,
Чем ехать, ничего вокруг не видя.

«Фольксваген» мчался, словно напрямик,
А тут «Ниссан» сдавал назад

С пробегом,

И это был тот самый грузовик,
Что во дворе стоял, засыпан снегом.

И надо ж было встретиться вот так?
В Норильске снег —

Как вечность для Сахары.

Живёт на свете сонный человек,
И водит грузовик довольно старый.

А «туарег», — он что? Да он слабак!
Вот — чьи-то габариты над капотом.
И стало поздно. Это было

Как

Встреча антилопы с бегемотом.

Всё, ДТП ...

Привет, акционер!
Теперь твои зашелестят банкноты.

Такой вдруг получился адюльтер:

- Куда ты так летел?

- Да я с работы ...

- Тут, между прочим, рядом детский сад.
Куда ты пёр вслепую на мустанге? ...

- А ты всегда сдаёшь вот так назад
На этом на своем японском танке?

Потом им «надавали по ушам»
Приехавшие люди в синей форме

И, вот, расстались:

Грузовик уехал сам,

«Фольксваген» утащили на платформе.

Могло быть хуже ... Знает туарег:
Весна в Норильске — это время скидок.
Спустился вниз и уточнил пробег,
Потом полез высчитывать убыток.

Вот так и жизнь пройдет совсем зазря
Он так и не увидит, чем прекрасен

Огромный мир,

Покуда слесаря

Несчастный «туарег» не перекрасят.

Он позвонил любовнице в обед
(Как часто повторяются «обеды»)
А там уже апрель пришлет привет,
Пора на лето покупать билеты.

Жена и сын летят в Москву

Домой,

А туарег с любовью — в город Росо,
И всё непросто для него порой.

Да, замечательно, но всё непросто.

И вот действительно настал опять апрель
С рассыпчатым пасхальным перезвоном,
И вновь за солнцем следует метель.
А за метелью снова будет солнце.

Ночами будет снова холодать:
В апреле это как бы несолидно ...
Ну а машину лучше бы продать,
А то ведь ничегошеньки не видно.

Закончу так, как Антокольский написал,
Есть у него о том стихотворение:

«В осколках жидких кристаллических зеркал»

Да-да?

«Был жаркий день, как первый день творенья».

***

2008

###

В детстве родные гадали
И обещали узнать —
Стану ли я солдатом,
Чтоб Родину защищать.

Гадали на парафине,
В полной воды тарелке,
Но, словно в кинокартине,
Стал я газетным клерком.

«Это что нам опять за награда?
— Все кинулись рассуждать: —
Нам журналистов не надо —
Надо, чтоб умел торговать!

Надо в семейке проворной
Не принца с гитарой растить!
Чтоб просто работал в «Торге» —
Пользу в семью приносить!»

Ох, погадали б на картах,
Они мне успех предрекали.
Но родственницы в пёстрых халатах
Карты не уважали.

И трудна оказалась дорога,
Будто кто-то меня ненавидел.
Городов я сменил не много,
Но я с детства их больше не видел.

А потом — статьи, повести, сказки,
Стажёрство в столичной прессе,
Я у картишек просил подсказки,
Погрязнув в известном стрессе.

Неудачи в любви: всех забвенью
Предавал я милых-неверных.
Глупая жизнь, недоверие.
А кому доверять, наверное?

Норильск, корпоративная пресса,
Город в процессе тленья.
Норильск умирает от стресса
Всемирного потепления.

Прошла приватизация «Никеля»
С расправами прямо на месте.
Меня, норильского жителя,
Лупят об стену в подъезде.

Оказалось — я был неугоден!
Меня приняли за неформала.
В тёмном норильском городе
Их жило в подполье немало.

Впрочем, и это закончилось.
И мне уже много лет.
Испорченное здоровье
И больше работы нет.

Но жить в одиночестве просто.
Я помню, хоть был очень мал,
В воде, в той глубокой тарелке —
Парафиновый был генерал.

Он не был вполне настоящим,
Но эта игрушка — я,
Оставшийся там, в уходящем,
Где размыта водой колея.

2007

***

###

В доме лишь тогда уютно,
Если пахнет кухней чудно.

До заветной темноты
Варят-жарят три плиты.

А когда чуть-чуть темнеет,
Кошка шубкой пламенеет.

Искры сыплет на ладошки
Ярко-рыжая жар-кошка.

Ярче звёзд и всех планет
Кошка - будто солнце свет,

Солнечной покрыта пылью,
Широко раскрыла крылья.

По ночам она летает,
И крылом весь мир ласкает.

От шубки яркой, золотой -
Словно фейерверк живой!

Глаза - как яшма в в изумруде,
Дома ждут родные люди.

Кошка дарит им тепло,
И на душе у всех светло.

За ужином все кормят кошку,
Ей - много мяса, и рыбёшку.

В мире две таких одёжки -
У жар-птицы и жар-кошки.

2026

***

###

Взгляд мой скользит по обоям пустым,
Время шуршит, как песком золотым.

Мы могли бы, ты знаешь, сидеть тут вдвоём,
И просто быть вместе, не говоря ни о чём.

Этот мир нас не принял.
Ты помнишь? Тогда
Нам осталась с тобой только ночь и беда.

Нам остались с тобою только сны и мечты.
И теперь - только я, и теперь - только ты.

Друг от друга отдельны, и в разных мирах,
Мы живём, как мы жили в тех детских дворах.

Но остались глаза, что смотрели на свет.
А был ли хоть шанс? Может, был ... Или нет?

На обоях пустых - ни следа, ни пятна,
Ни улыбки твоей, ни взгляда с холста.

Только серый узор, только бледный рассвет,
Только память о том, что тебя больше нет.

Но могли бы висеть тут афиши, цветы,
Отражая в себе наши общие сны.

Наши общие дни, наши общие ночи,
Только стены молчат. И обои ... не очень!

А помнишь? Двор школьный, Ужасный тот двор ...
Ты ушла в свою жизнь и окончен наш спор.

Ты училась в другой, а я в своей доучился,
Словно мальчик, с тобой я тогда распростился.

И стихи мои, Катя, тебе не понять,
Что в словах я пытаюсь тебе рассказать.

Всё тебе непонятно, это просто слова,
Для меня же — основа, начало, глава.

Моей жизни простой, моих мыслей о нас.
Для тебя есть сценарий, а для меня есть - рассказ.

Я пишу свой роман: в нём - бандиты и бизнес,
Наша жизнь в девяностых - то бойня, то кризис.

И роман никому, Катерина, не нужен,
Мир вокруг поглупел и заметно контужен.

Вот песок золотой, - он сквозь пальцы течёт,
Девяностые кончатся, и что же нас ждет?

Лишь река глубока и несёт свои воды,
И теперь актуальны «Макарена» и моды.

Ты в столице живёшь, но не «звезда» с постамента,
А я жду перемен, я в ожидание момента,

Что роман мой прочтут, что оценят, поправят,
И вместе с другими на полку поставят.

Подольше подумают, кофе нальют,
А потом с полки снимут и ... издадут.

Наше время другое - теперь всё дозволено,
Только истины старые никем не усвоены.

И культура в загоне, не в тренде сейчас,
«Макарена» важнее, она же - не вальс.

А пока мой роман о лежание в разрухе
Не будет воспринят ни в общем, ни в духе.

Он пылится, как плёнка, как советский архив,
Словно кадр застывший, словно ядерный взрыв.

Словно вырезан «финкой» из жизни кусок,
Только время шуршит, и шуршит, как песок!

Золотой ли, простой? Это только лишь слово.
Не дождаться нам, Катя, ни того, ни другого!

Ведь песок этой жизни всё тает, и тает,
И что меня ждёт - он, конечно, не знает.

Град огнями горит, Москва мчится куда-то,
Я тебя потерял, но об этом ... не надо.

Я в общем смирился и пишу про печаль ...
Между нами и тогда, и теперь - только даль.

Лишь обои пустые, и серый узор.
Окончен давно, Катя, наш разговор.

2025

***

###

Петрова больше не ищите:
Вокруг лишь темнота и тишь.
Петров потерян в лабиринте,
Подъездов старых, плоских крыш.

В своей поношенной одежде,
Петров - суров, но не сердит.
Дышал он воздухом надежды - Типичный коммунальный быт.

Цвели московские мансарды,
Горели страстью изнутри.
Вот в этом доме жили барды,
А здесь - артисты и хмыри.

Великих, грешных и убогих,
Всех - в кулуарах, наяву
Петрова мама знала многих,
Кто украшал собой Москву.

Все век двадцатый завершили:
Был кто-то пешка, кто-то ферзь!
Они когда-то рядом жили,
И все теперь живут не здесь.

Под крики коммунальных галок
Они пред вечностью правы:
Там снизу - подлость коммуналок,
А сверху вид на пол-Москвы.

Намыв гранёные стаканы,
Под звон трамвайных номеров,
Здесь «тусовались» все «бакланы»
Старинных улиц и дворов.

А девы в бальном оперении,
Где школьной парты больше нет,
Из поколения в поколение
Сюда шли встречать рассвет.

Любви безумный свет искали,
Исполнив времени каприз,
На этих крышах - умирали,
И с этих крыш - толкали вниз.

Забыв про времени движение,
Времён и поколений смесь,
Бродил Петров, как привидение,
Но что он видел прямо здесь?!?

Следы несбывшихся желаний,
Ушедших в глубину годов?
Иль тяжкий груз воспоминаний
Из самых сладких детских снов?

Придумают на самом деле!
На крыше, словно на горе,
Стоят ... советские качели,
С площадки детской во дворе.

Петров поверил их стартапу:
Какая высь у их двора!
Геннадий медленно снял шляпу
И произнёс: «Ну и дела!»

Забыв о премиум-отелях,
И как бродил он сам не свой,
Петров качался на качелях,
На них взлетая над Москвой.

Он весь расплылся от восторга,
Чуть даже задремал Петров.
Москва - скала большого торга,
Но не столица детских снов.

Неслись крылатые качели,
Закрылся ход в тиши кулис,
Качели громко заскрипели
И с крыши полетели вниз.

Но не разбился наш мечтатель,
Москвы законам всем назло,
Порядков старых почитатель,
Он спрыгнул за секунду «до».

Расставшись с призрачными снами,
(Уж утро красило стекло!)
Как в детстве, он бежал дворами.
Петрову снова повезло.

2026

***