Верлибр

Петух кричит на крыше, иней — соль,
Из труб берёз дымок плывёт, как мёд.
Санный след заметает поземка,
На окнах ледяных цветёт узор.

Белка прыгнет — ветка в серебре,
Ворон коснётся сосн — исчезнет грань.
Весь посёлок — будто цвет груши,
Дунь на ладонь — растает хрусталь.

Мальчишкой, слоняясь по дворам
И разным переулкам,
Я незаметно как-то стал
Знакомым — ангелов
И пьяниц,
Банкет свой растилающих
Среди площадок детских
Под взгляды осуждающих
Старушек.

Мне ангелы твердили о прекрасном:
Про то, как зажигается печально в окнах свет
В вечерних днях октябрьских,
Уже прохладных.
Как в этих днях
Слезу стереть
Бывает мочи нет.
И видишь: мир в слезе той
Преломляется чудесно—
И красный лист,
И чей-то грустный смех
Сливаются в одно,
Что может показаться не напрасным
Спустя и даже сотню лет.

А пьяницы... смеялись, песни пели
И мне кричали:«Сбегай за буханкой в магазин!»
Но было в их глазах какое-то страданье,
Какой-то затаённый
Всполох иной судьбы.
И я жалел их.
А они меня жалели.
Как мне сказал один из них:
За то, что слышу ангелов, как
Слышал он
Когда-то их.
/
И я увидел в его взгляде —
Снег бесконечный.
И сквозь его улыбку
Я разглядел озноб
Своей души.

Мальчик стоит под снегопадом,
сжимая в ладонях остывшее время.
Мальчик, не нужно слёз.
Мы все— в это пространство
брошены— словно семя.
А что прорастет— свет или мрак, —
чтобы узнать, нужно... не потерять себя.
А после, там,
за горизонтом всех дат,
ангел подскажет:
был ли ты свят
или что-то другое.
Пространство и время перемешав,
Бог выпьет вино своё золотое
и скажет, что снова
ещё одна жизнь— будто бы невпопад...
И прока нет—
пророк ты или что-то иное.
Вытекут все до конца— секунды —
из раны былого.
Что делать с этим наследством?
Ночь дышит на сонные, в звездном
пурпуре, дома.
Ты слышишь, как Бог сожалеет о том,
что он не мальчишка, выбежавший
в снегопад.
Не мальчишка—
который хоть бы раз
так хотел в зеркалах увидеть кого-то
совсем не чужого...
В зеркалах,
где поверхность, натянутая на отражение,
бликует цветом знакомых глаз,—
светом морщинок, темнотой заблуждений -
в том лице, где лоб выдаёт
структуру глубинного мнения,
а рот— любимого пения;
где вертикаль волос стекает в лохматость
внезапного пробуждения;
где язык, упираясь в зубы,
самодовольно треща о людях,
краской розовой подтверждает
полость— как красный,
насыщенный цвет,—
который, как симфония, то «боли», то «радости», звенит в мозгу,
анализирующем покупку конфет.
И спрятанная в нише между ребрами, укутанная в вечный свет, — душа,
невидимая в зеркалах,
но ощущаемая зримо,—
шепнет под вечер:
«Взгляни, себе и миру — ты не чужак».
И Бог вздохнет, и снегопад укроет крыши и чей-то взор неспящий.
Пророк ты или бездарь настоящий,—
всё перемешанно чудесно-странно.
Для всех идет всемирный снегопад!
И Бог смеется, и снежки в него от ангелов летят.

Чиста ли наша душа,
при появлении на этот свет?
Чиста ли наша душа
при рождении в любом измерении миров,
а не только нашего?
Чиста ли душа наша в общем?
Даже если мы проживали прошлые жизни?

Понятное дело: если душа родилась
и появилась сюда в первую очередь,
то здесь нет вопросов —
она действительно рождается чистой.

Но когда душа живёт много лет
и рождается каждый раз в новом теле
в этом мире
или же в другом измерении,
то при переходе в новый мир,
покидая одно тело и один мир,
чтобы родиться вновь — в это же
или в другое тело,
в этом же или в ином мире, —
память теряется,
словно случается амнезия души,
и она проживает следующую жизнь
будто по новой,
будто сама родилась впервые.

И если говорить о расплате за содеянное,
то неважно, обитает ли душа в облике человека
или покидает тело после его смерти:
должна ли она помнить о прошлом,
чтобы нести ответственность за поступки?
Или же стирание памяти делает каждую жизнь
отдельным испытанием без груза прежних ошибок?

Каждый, кажется, должен и вознаграждаться, и отвечать
за свои поступки — ровно столько,
сколько того заслуживает.
Не только за действия,
но и за характер,
за общую сущность души.

Поэтому так больно видеть, когда зло остаётся безнаказанным,
особенно если оно обращено к светлой душе.
Нельзя просто компенсировать утраченное — нужно восстановить справедливость не только в делах,
но и в самой природе мира,
где каждое существо имеет право на уважение и жизнь без страха.

Меня ранит, когда говорят:
«Расплатишься в следующей жизни»,
или утверждают, что расплата придёт через судьбу других.
Мне кажется, это не может быть правдой —
ни в нашем мире, ни в иных мирах,
ни в тех высших сферах, где, как говорят, вершится суд.

Мне больно видеть осуждение тех,
кто оказался на краю.
Очевидно, что за таким шагом стоит
не жажда острых ощущений, а невыносимая боль.
Этим людям нужна помощь,
а не осуждение и не страх перед мифическим наказанием.

Такое отношение лишь умножает страдание и несправедливость.
Оно показывает не силу духа, а неспособность понять чужую боль,
нежелание увидеть в другом — человека.

Если после жизни есть встреча с Высшим,
я бы хотела задать вопросы о справедливости:
почему мир порой кажется склонным ко злу?
почему тот, кто не хочет мириться с этим злом,
не может просто уйти, не став «нарушителем»?
Почему мы должны подчиняться правилам,
которые сами лишены милосердия?

Я бы хотела поговорить о том,
что в мирах должно быть равенство,
что неравенство, питающее зло,
опасно для всех — и для слабых, и для сильных.
Я бы спросила: как можно допустить,
чтобы страдание становилось нормой?

И всё же верю: душа должна оставаться чистой,
особенно при переходе в иной мир, иное измерение.
Ведь при рождении в новом облике
она не помнит прошлого —
и потому каждая жизнь должна быть шансом,
а не продолжением чужой вины.

Даже если душе нужно что‑то понять,
проживая в каждом из миров,
словно в игре‑симуляторе,
она всё равно заслуживает чистоты начала —
только потому, что память
стирается,
и каждая новая жизнь — это новый лист,
новый шанс быть собой.

Снег за окном болезненно звал,
Выйти прочь, чтобы уйти...
Может быть на вокзал,
Рухнуть в пустой вагон,
Сказать контроллерше:
"Родная... А был ли я?
Или только мой сон?.."

Смотреть сквозь стекло ледяное на домишки,
где люди — сгрудились вокруг Новогодней тоски...
И вспоминать, как мальчишкой заметил,
что у отца поседели виски.

И думать о чуде немного...
Которое сможет на миг,—
Что двери вагона вдруг распахнутся, и в миг...
Отец в них войдет и скажет:
"Я чаю принес, возьми..."
/
И будем мы ехать сквозь снежную бурю долгую ночь...
Отец совсем не уставший сможет со мной обо всем говорить.

А после, я головой прислонившись к его плечу,
скажу, что сильно его люблю.

Пишущая,
Ищущая,
Всегда живущая,
Всегда зовущая:
Любовь — это химия,
наши чудеса — наша алхимия:
Мама и дочь,
Мама — созвучием Звёздная ночь.

Её рука ласкающая,
Её душа летающая.

Молящаяся дочь,
Яркие свечи.
Тёпло и мощь,
Радушные встречи

Обнимающая,
Любящая,
Любовь, лишь любовь.
Всегда в объятия вновь.

Утро…
Понедельник…
Снова на работу…
Зазвонил будильник.
Я нажал на кнопку,
Отключил его сигнал.
Мир будто притих…
Проснулся, понял —
Что опять зима…

Обесцениваю обиду,
Теряю её из виду.
Была океаном боли —
Стала щепоткой соли.
Нет смысла копаться в ранах,
Искать виноватых, правых.
В пустых и немых экранах
Не встретить путей исправных.
Я ставлю на этом точку,
Срываю с души цепочку.
И в чистую, в белую строчку
Вхожу по одному шажочку.
Урок усвоен досрочно,
В душе не осталось рока.
Свобода — бесценный почерк,
Вне власти чужого ока.
Вдыхаю прохладу вольно,
Мне больше совсем не больно.

у гор поросят кушать (просят)
не шел в карман (не шоу Кармен)
день гири лисья (деньги лилися)
не было листьев
вес нуль ублюдок (весну люблю так)
стояло кривизной (стаял зной)
сынуля мой
не хочет укол

Зимним утром приснилась ты.
Слышишь ли ты созвездья звёзд?
Ненавидя сны, протягиваю руки —
Слышу голоса, чувствую мёд.

От мысли кривой — о другой, непонятной,
Фрейд бы молчал, лишь пытаясь понять,
Как цепочки желаний, поступков невнятных
Горят в ожидании что-то совершать.

Тепло твоё снова зашкаливать будет.
Останься. Пойми. Ты — почти мой хранитель.
Не отвергай. Эти мысли — как люди,
Шепчут одно: мне лишь нужно тепло… и не спать.

猫 connect
kitty kitty
homo suspense
1 to free

AI у
青 у

она была красива и умна.
красотой своей пленила многих господинов,
надеясь на любовь ,но девушка ведь не глупа,
а девушка умна.
она готова изучать ,все то, что в этом мире есть.
читает книги каждый день.
задачи арифметики бежит решать.
ей трудности не доставляет,
читать Псалтирь и Евангелие.
и каждый день перед рассветом
читает шёпотом она молитвы.
ей все твердят : " учись ,учись!"
но наша дама иногда задумчива бывает.
бывает ,мысли унесут ее в другое измерение ,
где тот мужчина с нею ласковым приобретает.
при мысли этой, она вот вот не задохнется.
но громкий голос гувернантки ,
из мыслей выдернул ее.
придется вновь , учиться и учиться,
чтоб очаровывать умом людей.

Я сижу на невыносимо холодной плитке.
Кровь засохла на руке,оставив бордовые пятна.
Зрачки,размером с планету,смотрят в потолок,
Пытаясь найти объяснение всему происходящему.
За окном шумит Балтийское море.
Холод,ветер,соль и вечное горе.
Волны мыслей сплетаются в тонкий ручей,
Вытекающий с моего языка.
Горло болит ,будто его режут ножом изнутри.
Запиваю таблетки горячей водой,
Которая нагло обжигает меня.
Солнце проглядывает сквозь тучи,
Насмехаясь над ними.
Дождь стучит в окна,как вечный нищеброд,
Когда просит у тебя деньги на водку.
...голова закружилась,как и комната,
унося с собой в утопию...

Недостаток любви сведет меня с ума
На рассвете в ноги собьется белая простыня
Мятая как мои юбки, черный длинный сатин
Пустота переулка, тишина будто лимб
Как синица легка, яркий свет в далеке
Я иду умирать или иду в кафе
Я сегодня одна, у себя на суде
Может вскоре жена, снова свет вдалеке
Представляю себя в абулической мгле
***
Молчаливая тень в отражении зеркал
Милая миссис Платт, проходите к нам в зал
Пустотой в глазах, краснотой в окайме
Я наверно пойму, то что скажете мне
Открываю глаза, снова день, тишина
Яркий свет, белый снег и вокруг пустота
Я иду до кафе и я снова одна

Ублюдок!
Ты вырвал мою волю,
Растоптал в атом — сказочную долю.
А в чем же дело?
Объясняй! — Выродок плоти...

Где, где?
Наглец! Я спросил же...
Где узлы моих бессмертий?
Где изгибы моих блужданий?

Так поведай же моему чертогу!
Воплощай,
Мой мир прекрасный убивай...
Перепиши и уповай.

Но в мольбе я встал на суд ваших объятий —
Молот и наковальня ждут.
Прими же свою инкрустацию,
Свою коронацию в щебне вен,
Что, куматозно извиваясь, бежит в чаши колен.

Это не плен,
А сучья доля стеклянных стен.
Треск стеблей в тигле пустоты,
Питьё из трещин позвоночника...

Окликни тень, сожравшую усладу!
В каждой струне — лира из жил, не твоя.
Зародыш молний в соли русла,
Взрыв, что пуповиной врос в молчание.

Все затворы сорваны с крюка —
Это не кровь.
Это тлен твоего обмана.

зима, мой друг,
конечно, обязательно случится.

и снег в трех актах - постановки бытия,
с уставшим сердцем - нет, не разлучиться…
и мы свою печаль опять узнаем
в отчетливых тенях и желтом свете
фонаря, /стоящего среди зимы,
как сторожил, как вестник…
грядущих перемен и старых драм,
в которых в этот раз,
быть может мы сумеем
переписать финал.
какая светлая надежда,
какая яркая мечта...

как много может высказать
для взгляда - летящий снег,
окно вечернее… - причастные
к улыбке тайной декабря.

​Когда падаю,
Рук, поймать меня,
Не находится.
Для других я и впрямь
Беспризорница.
Полюбить бы себя...
Да всё колится.

​Будто сердце моё
Всё охотится,
И стрелы летят
Прямо в яблочко.
И каплями капает,
Сладкими,
Яд как мёд с моих губ.

​Говорят: "Беспризорница!"
А я не спускаю их с рук.
Пусть крылья мои
От падений
Обломятся,
И сердце — как ёршик от стрел...
Моя нежность вовеки
Не сломится,
Даже если
Кровью истечь —
Мой удел.

Как лист увядший, отрочество скрылось,
Не дав рукой взмахнуть на прощанье.
Сижу, ловя былые отблески,
Но воск свитков истлел в куреньи.

Сажал светила — двенадцать древес,
В чертогах стужных — одни хворостины.
Листаю пожелтевшие листы —
В параллельных мирах всё те же дети.

Река умчит ладью сквозь тысячу гор,
Пока поймёшь — весь век переплыли.
Смешно: сажал я небосвод цветной,
Но даже дня не озарили эти зёрна.

Чем жарче ждёшь, тем страшней ждать,
В ладонях — лунный пепел.
Рвался из клетки, но вновь
Волна грязи бьёт о колени.

Вот мальчик в белом меж цветов пройдёт —
Не я ль, не снявший шапку перед жизнью?
Если б переписать судьбы чертёж —
Была бы хоть строка золотая?

В конце концов, в горнило дней попадём,
Шелкопрядом в цикле утрат и вечеров.
Когда ж подслушаешь дождь у окна —
Поймёшь: зелёная пора весит как свинец.

Век мой, ладья, до каких времён?
Уйдёшь, как кит, в морскую бездну.
Звёздные костры на дне зрачков
Полуночным светом жгут магнолии.

Нынче я — тушечница нетронута,
Чёрная тушь — что иней на свитке.
Огни городов, реки и хребты —
Лишь комментарий к плаванию жизни.

Без тебя я никто,
но это всё ещё я.
Вязкая и тягучая тишина
в бесконечной борьбе с моим рассудком.

И я будто взлетаю,
вдохновлённый смирением и отчаянием,
но понимаю,
я здесь один.
Хоть и не чувствую себя одиноко.
Больше.

Теперь пустота звучит по-другому.
Она дарует мне свои плоды.
Я оглядываюсь вокруг,
место, где я жил, более мне не знакомо.
Оно выглядит иначе.

Открылась возможность
прожить что угодно заново.
Стать другим человеком.
Но это буду всё ещё я.

Один, два, три, четыре, пять,
Шесть, семь, восемь, девять...
Девять, восемь, семь, шесть,
Пять, четыре, три, два, один.

Духовные недры крутят хороводы.
Без имен, мы падаем до дозы.
Нам бы чем дышать,
В сумме кратких чисел?

— Что?
— Рулетка на покерном домино...
Карта бита.
— Стервы!
— Шестеркой избили...
— До девятки слыхали,
— Помятый хруст дроби...
А в жилах стынет этот медленный итог.
Где вычитание ведет за порог,
Где спрессованный зеленый пирог
Кинут в руки — в цепкий круг.

— Это та же, арифметика крови!
— Мы читаем эти строки
— Не спросив...
— Мы избили матив.

В зале девять столов — девять кругов.
Крупье за девяткой крутит колесо шестого.
Шепот парадигмы: "Ва-банк"...
Тут не глушат виски,
Им и лязглой суки в избытке.

Мы на прицеле — цифр в безумии.
— Сходим-ка за третье колесо...
Конвульсия гортани — финальный экстаз.
И финал — простой...
Смех рваной дамы,
В целях девяти единиц.