Верлибр

Чернота сверху доносила советы.
Я их не понимал.

Липкий пот.
Сердце колотилось.

За тьмой — тьма.
Шелест листьев.

До пункта — далеко.
Надежда только впереди.

Пропустило последнее деревце
До дороги...

Явились щели асфальта
И сухие листья
Меж темноты...

Машина в огне.

Лесной рёв — рукой подать...
Но он сел в машину и сгорел.

­­Из окна прохлада.
Дорога через лес.
Длинная.

Облака на бирюзе.
Ветхий дом над рекой.

Качались рамы окон.
Древесина валялась у порога.
Зелень у ног.

Родной уют в домашнем холоде.

Кровь стекалась со стола.
Не спеша.
Нож не останавливался.

Бегала радостно, красавица,
Улыбалась широко,
Когда позвал домой.

По всему дому — запах плоти.

Кровь из груди согревала руки.
Нож продолжал работу.

Мухи слетелись с улицы,
Залезали в щели.

Всю ночь — алый пир.

ты смотришь голубым
облачным
глазом
тоска
семенящая
семипудовыми ногами
начинает укорачивать шаг
когда встречается
с твоим
небесным озером
окаймленным
роговичным забором
пусти в него
отопри
врата
для моего рацио
переходящего
в эмпиризм

поэты ретрансляторы
невидимо осязаемого кода
смотрящие в брешь
между "нашим" и "их"
но длань божья
не ластит взгляд
направленный внутрь
Мандельштам говорил
я смысловик
но бывшая будущность
обтекла розовым
и оголила серые зубы
иного воронежского мира
чего так не любили
взросшие на символистах
akme и future
иные
кого не постиг
дырявый коготь власти
отшелушись сами
широтой патента
Константина Батюшкова
поэт стоит на перепутье
в сущности сотканное
семантикой сознания

Посмотрев на тучи в небе,
Что закрывают горизонт,
Где солнце идёт за тенью,
Согрешённой молодой луной,

Что же стало с этой ночью?
Почему мне не даст покой?
Может, дождь бьёт по сердцу,
А может, гром забирает сон?

Мгновения звука — не увечья,
А как незаконченный аккорд.
Дождь, как песня, заливает
Забытый сердцем скорбь.

Но мой дождь поёт о жизни,
Что лечит раны всем богам.
Мир безбрежно безграничен,
Идя за солнцем прямо вдаль.

Гудит картечь, стреляют резко.
Навеки чтобы спали мертво.
Противник не придет.
Потеет умелый оружейник, стволы уже красны, как рябина.
Улажен конфликт. Он погиб.

Поспешим уладить разлады и ссоры?
Вернуть отношениям нашим нежность?

Враг надломлен и поник.
Испугался нас. Бежит назад.
И падает, поверженный погоней.

Вдает Бог делами людскими.

Я пишу меморандумы –
Мать будет рада.

будучи равноудалены
мы
оставались одной стороной
изогнутого под весом слов
предмета
однако
перешагнув сингулярность
(двойственно едкую)
один лишь я
лишился способности говорить
чувствовать
дышать
твоя же
психея волчьей самки
лязгнула клыками
и прихватив с собой другую часть
как черного щенка
ушла прочь
наделив бывшую общность
живой смертью

марсель
мне полощет ступни
застывшее время
идущее стоя
под транспортным мостом
отсиневший месяц
последним углем
ошпаривает буднем
наше я
живет
в гладком ущелье
поэтики
начиная катреном
грея свои румяные руки
в наступающем
деловитом галстуке терцета
удавливающем
неизбежным грузом дистиха
время под ногами
очнулось
и месяц
сплюнул сливаясь с небом
звериную пасть
одной строчки
19XX-2026

австрийский ветер
отвлекает
от жизни гротеска
замурованной
в жанровой клетке
реализма 19 столетия
ты опять кладешь свою липкую ладонь
как тогда
во времена
Сочинского бриза
мы уже далеко
мы уже живые
мы уже люди
успокой свой внутренний нарыв
прокуси студень плацкарта
наряди пролетарскую елку разума
мы не там
в холодном солнечном песке
обжигающим
холодом наши очерствелые ноги

картина напротив
целует обветрившийся зрачок
а мой сосед через стену
стягивает последний волок
провиснувший между тут и после

закатное зарево
марает лучами ступни
покрытые слоем песка
я снова там же
в музее испетых слов
прозаичных песен
полновесных матов
твой бюст
за черной паранджовой ширмой
светит в галерею
и давит
прямо как луч
на мои замаранные солнцем ступни

перебирая коробку
очень похожую на чемодан
ты увидишь
очки
или фото
или отпечаток фотографии
на которой твое
незнакомое себе
лицо
ты в школьном учебнике
в трамвайном билетике
423
в майке поло
отсыревшей под проливным дождем
на даче вечнократкости лет назад
но в полароиде
отблескивающим настырно
твоим-чужим лицом
тебя нет
закрой чемодан
учитель математики
отвернись от зеркала
трифоновский герой
и оставь в коробке
Его

***
Весной и летом
Её разносят бабочки и пчёлы
На лапках членистых своих,
С тычинки одного цветка
На рыльце пестика другого.
Пыльца микроскопична.
Сокрыты в ней мужские клетки.
Они осеменяет завязь —
Так созревает зёрнышко.
И размножаются цветковые растения:
лаванда, клевер, вишня, дыня.

У злаков и деревьев путь иной:
Пыльцу ольхи и ржи разносит ветром.
Белки повсюду.
Для нас она — опасный аллерген,
И за собой влечет
Чиханье, насморк, кашель, слёзы.
Болезненных симптомов в чем причина?
Всего лишь ложная тревога.
Ошибка эволюции.
Виной всему - иммуноглобулин.
Наш организм рождает антитело,
Которое сражается с врагом.
Он думает, что атакуют паразиты,
Гельминты —
И всё приводит к аллергии.

2026 г.

P.S: Автор написал довольно слабое, малохудожественное произведение. Но это стихотворение написано для школьников в целях лучшего понимания основ ботаники, иммунологии и медицины.

Существуют 2 способа опыления: с помощью насекомых ( энтомофилия ) и с помощью ветра (анемофилия). Процесс возникновения аллергии у человека - поллиноз. Гельминты - это паразитические черви.

Ты меня любишь?
Любовь так проста.
С одной стороны — зима и весна,
С другой — где-то лето тепло отпустило,
И осень вернулась с ознобом унылым.
Месяцы бьют по часам неустанно,
Скоро их вовсе затмит темнота.

Ты меня любишь?
Мне кажется — да.
Морем — как ты, и небом — как я.
Дотянется все-таки моя слеза,
Почувствуй ее в отражении лица,
Взгляни же в мои ты отныне глаза.

Ты меня любишь?
Но я не давлю.
Я за тобою по рельсам бегу,
Ветер мне с юга лицо обдувает,
И вроде бы это мне так помогает.

Ты меня любишь?
Мы так далеко...
Здоровье мое подвело хорошо.
Ты вся в мечтах, а я — на коляске,
И это еще делает мой путь таким вязким.

***
Небо осыпается снежинками,
растворяясь
в колком ночном дыхании.
Этот сонный хаос
баюкает,
ветер путает их следы.
Они падают
и тают каплями на ноже.
Кажется,
пушинки все на одно лицо,
но ни одна
не повторяет другую.
У каждой -
свой тонкий узор,
своя тишина.

2026 г.

Прекрасная смерть

"Вот, прекрасная смерть!"*-
Паяц- император, сказал
на занятом поле.
Кривлялся в седле он,
играя подаренным словом.
Нравится императору смерть.
Слов он не выплюнет чуждых,
вложены в зубы чужою,
в синих чернилах рукою.
А мы- повторим, за паяцем.
Выплюни слово, сам нам скажи.
Время с писателем
так повернут ему хвост,
что не отвертится,
как бы шипеть не пришлось.
Адъютанты его окружили,
свита посыльных свежа.
Приятно смотреть,
на героев постигшую смерть.
Вот и знамёна,
готовы из пепла, подняться,
быстрый ветер желают принять.
А труба, что у губ трубача,
застыла, может звучать.
-Встаньте лентяи- солдаты,
долг не исполнился ваш!
Время лежать, не настало.
Кто из вас враг- с поля ступайте,
Александру- моё сожаленье.
Мух прогоните, вставайте,
жду вас, солдаты.
Мундир отряхните от грязи.
Поднимите медали и кивера.
Если кровь намочила,
вы не пугайтесь,
знайте, я вами доволен...
У кого же, пробитая грудь,
или хуже того, голова,
отделилась от тела,
стоит голову ту отыскать,
части тела возьмите с собой,
может лекарь, пришьёт вам.
Все остальное, заменит искусство
и простое писателя слово.
Бой наш окончен сегодня,
но завтра с рассветом,
что- нибудь снова устроим.
Скучно стратегам у карты.
Движут они не игрушки,
играют полками героев.
Ныне, потешим великие чувства.
Может и бог нас отметит,
в потрёпанной веком тетради.
Впишет среди удальцов и героев.
А не он, так какой - нибудь умник,
скажет за нас, что не скажем.
Будем же верить,
в победу больших батальонов!

7.2026.
*«„Voilà une belle mort“ („Вот прекрасная смерть“).
Эта фраза принадлежит Льву Толстому.

***
Цифровой шум гудит в ушах,
давит, как бетонный потолок.
Кругом — парад чужого эго.
Все козыряют вывихом мыслей,
а мир молча пробивает чеки и бежит дальше.
Амбиции наслаиваются душной коркой.
Она мешает дышать.

Хочется, чтобы началась гроза.
Настоящая.
С ливнем.
Чтобы она ударила по асфальту
и смыла эту накипь из головы.
Чтобы за стеной воды
наступила озоновая тишина.

2026 г.

Мне кажется — я не люблю.
Простите уж… Христа…
Семью, детей, жену свою,
И на цепочке не ношу Креста.

Я в маске — взятой у артиста,
Того… из городского цирка.
Он плачет и смеётся по заказу.
Его я тоже не люблю…
Противно.

Вот так живу и трогаю души занозу.

И брошу я Тебе всё это снова!
Но улыбается Всевышний.
Заплачу: зачем я ковыряю
Эти ужасные слова и мысли…

И голос словно надо мной:
«Не плачь, ты просто человек, живой,
И сын… Любимый Мой…»

­­Я знаю, что будет дождь.

Снег сойдёт,
пропадут холодные метели.
Начнётся новая жизнь.

Я верю в это.

Но что будет после?..

Гроза или солнце?
Всё молчит.

Горький привкус.

Я вижу это в твоих слезах.

Хочется сказать «прости».
Просто так. Чтобы утешить тебя и себя.
Вновь почувствовать тепло твоих рук.

Лишь обещания.
Они согреют нас.
На миг.

Я знаю, ты их тоже замечаешь.

Они почти безлики,
но видно — осуждают
все наши пороки, страсти,
потоки лжи.

А ты один стоишь
и понимаешь,
что их здесь тьма кишит.

Тебя охватывает стыд —
своих не принимаешь.
Желая показать, как всё тебе претит,
ты глаз не поднимаешь,
рассматривая брызги света на своём пути.

Безмолвие души и гулкий дребезг эго.

Ты замечаешь,
как на полу
блестит мой взгляд.

Направлен на тебя,
а не поверх,
а не насквозь,
словно лезвие ножа.

Я даю себя заметить и безлицым —
столько лет сидел под половицей,
во тьме ища освобождения,
что те наконец-то перестали злиться,
позволив мне уединиться
и найти себя,
спасти себя.

Ты смотришь вниз,
но больше не пытаясь скрыться.
Твои глаза горят в ответ,
твоя душа искрится.

Я осознаю, насколько же жесток в этот момент,
ведь ты смотрел на меня так — готовясь убедиться,
что я смогу спасти тебя.

Но под моей половицей нет места,
чтоб вдвоём тесниться,
тебе нужна своя.