Верлибр

Частички кожи твоей бывшей щас тупо стекают в сточные воды.
Да, я глубоко «залез» — лапками медоеда в мышиный домик.
Ты был смят и порван, но бережно склеен, как будто последний стольник,
Теперь «расплачиваешься» за всё это,
Проведённый лишь взглядом недовольным.
Ослабевший к концу дня кассир подсчитал, скольким не дал сдачи.
«А поэт стал бы богаче, если бы не стоял за строки, как "писающий мальчик"!»
Этот Готфрид Третий уже с люльки ссал на все ваши распри,
Привлекая на себя полоумных «бычар», потому что он — «красный».
И шастающий одинокий койот завоет в песках из разбитых часов.
Богат ли тот, кто для господ делает в недрах эльфийский мёд?
Мой бро — Мерсо, потому что он тоже уже везде «Посторонний».
Прости, что назвал тогда проституткой,
Но у тебя лицо Мармеладовой Сони...

Глина пахнет остывшим железом.
Мы стоим в борозде — налитые, ровные,
не способные согнуться иначе, чем под общим ветром.
Он идёт по верхам, проверяя стебли на ломкость.

В полдень чужая ладонь раздвигает ряд —
сухая, привыкшая к мерке.
Ноготь давит зерно, выжимая густое молочко,
щупает спелость, как щупают мясо перед забоем.
Кивок. Шаг дальше.
Меня оставили зреть.

Солнце висит в зените — слепое, белёсое.
Оно греет не нас — оно сушит под жернова.
Мы тянем соки из слоя, где истлел прошлый посев:
их перемололи в муку, съели и вернули земле.
Мы пьём их прах из плотной, холодной тьмы.
Они не ушли на покой. Они стали почвой.

Рядом пробился побег.
Его стебель уже врос в эту глину,
тянется вверх, в ту же сторону, с той же слепой готовностью.
Я думал — это продолжение жизни.
Но я не отец. Я — пашня.

Корни не мои.
Это они держат меня, а не я их.
Я не расту — меня растят.

И самое страшное — мне спокойно внутри рядов.
Здесь не бьёт в бока. Здесь все в один рост.
Я сам ненавижу соседа, если он клонится к меже,
я слежу за строем, чтобы никто не посмел лечь раньше срока.
Я сам стал этим полем.

А ночью за холмом оживает металл.
Низкий, утробный рокот: жатка не спит, жатка пробует лезвия.
Ей всё равно, кто полон, а кто пуст.
Она перережет всё, что выше земли.

Я не вырву его из борозды. Корни не пустят.
Но пока за холмом затихает рокот
и поле остывает во тьме,
я наклонюсь к его неокрепшему, гибкому стеблю
и скажу:

Не верь солнцу.
Не люби это тепло.
А когда на нас пойдут ножи —
не благодари.

Автор: Любишкин Дмитрий

— Как сам?
— Да нормально.
Потихоньку работаю. Дома,
правда, редко бываю,
а завтра
надо к дочке на утренник в школу.
Словом, всё как всегда.
Если честно,
я завидую детям отчасти:
им для дома — подушки и кресло,
нам для дома — дожить до зарплаты...
Ну, короче, не жалуюсь, вроде.
Просто к слову пришлось. Ты, конечно,
извини, я пойду. В полседьмого
завтра гнить
на рабочем
месте.

24.08.2026

Я запомнил бор, где с горной высоты
Хвоя смотрит вниз в печальные черты.
Ветвь вплела в тишь минор, с выдохом внимая:
Взгляд мой в подзоле беззвучно растворяя.

Под шатром сосновым спал я в глубине,
Хвоя встретила меня, как в мрачном сне;
Бор наполнив тёплым вздохом старых дней,
Филин дразнит лес за кулисами теней.

На
трибунах
аншлаг, зрители-гады глядят;
Навевая ужас хлюпаньем лап и хвостов,
В аплодисментах жутко вторят,
Разрывая златую корь кустов.

Звук хитина-чешуи разыгрался средь хвои,
Не забывая пожирать
и гнёзд
плоды:
Помня про лакомые складки птиц,
Чуя сладость с перьями девиц.

С небрежным видом взяв письмо,
Запечатлев ужасный день свой —
Неприлично нарушая технику
и
ритм:
На листок слабости вещаю.

Техника —
проклятие,
техника —
уродство:
Техника —
очередное лишь притворство,
Не стать рептилии царём;
Уходят гады в водоём!

В голове моей куча тараканов, что гложат меня.Один орёт: «Доверься людям!».Другой робко шепчет: «Не стоит, не слушай, опять обожжёшься…»

Третий сдох давно в печали.А четвёртый смотрит и говорит уверенно:«Не слушай идиотов, делай как сердце велит».

Но я понимаю, что это шиза,И я связал троих, что живы,И запер где-то в лабиринте.

Вопрос: кто вылезет первым и возьмёт контроль?Всё чаще вылезает робкий.Он говорит, что лучше закрыть границы и никого не пускать.Ведь он думает, что знает:Будет больно, если кто-то проскочит.

Все чаще чувствую себя я одиноко.Рядом есть друзья и семья,Казалось бы — живи и радуйся,Но нет

.Холод изнутри пожирает меня,Замораживая то тепло, что всё ещё пыталось оставаться.И я слепну в темноте,И брожу, как по Городу-15 —

Как зомбак или человек без глаз.Я спотыкаюсь о стены, что понаставил сам.И кажется, я счастлив...Но
нет.

Холод пробирает до костей.Мне нужен кто-то рядом,Кто скажет: «Эй, всё в порядке,Обопрись на меня, я укажу правильный путь».

Весна прохладна. Луг обширен

Аромат фиалок окутывал на тропинке

Розовый отблеск ещё освещал луг
В этот тихий вечер

Алые просторы уже пропали с неба, но
Расписные фиалки ещё смотрели скромно,
Аромат посылая на прощание.

Что горит во тьме ночной,
Когда погасли звёзды?
Ты была уже другой,
Уже погасающей мечтой.

Ты понимала общий путь,
Но не хотела всё вернуть.
Ты горела ярче солнца,
Чтоб показать свой дух.

И, оставив след в ночи,
Ты доказала — ты горишь.
Желание стать звездой
Привело тебя в мрак пустой.

И, смотря в ночное небо,
Я вижу сияющую звезду.
Она — прекрасная комета,
Освещает чудесный путь.

Я не хочу взрослеть.
хочу снова получать
те эмоции от игры,
которые когда либо получала.
Хочу снова иметь друзей больше двух,
хочу снова иметь зависимость от интернета,
увлекаться блогерами которых смотрела ранее,
хочу снова в 5-й класс,
когда вечно ходила по больницам.
Снова пить минералку в том буфете,
снова ощутить иглу, побыть на процедурах.
Но не восьмой класс, не девятый, и не страшные огэ.
Хочу расти лишь в рост, и в знаниях.
С того времени, осталась лишь моя стеснительность,
и тревожность,
что хочу я раздавить до крови,
собственной руки.

И только кресла, разбитые лучи и полные опилками звезды;
Очередная порция розы-грязи, переплетавшей тот парфюм,
И ничего нет от той грязной чистоты!
Вкраиваются символы гада в статью!
И только разбитые лучи — опилки полыхают запахом кресла:

Грязи частицы покрыли весь воздух.
Грязь чистоты навечно исчезла..
Застыв в шёпоте звёзд,
Опилок и символах гада;

И лишь тело давится хладом..

Часть 1: Попытка совершить преступление

В ту ночь,
когда я решу украсть луну,
город будет спать.
Не красиво.
Не поэтично.
Он будет спать,
раскинув по улицам
пустые бутылки,
такси,
чужие шаги
и людей,
которые возвращаются туда,
где их уже никто не ждёт.
Будет три пятнадцать.
Самое честное время.
В три пятнадцать
никто не притворяется счастливым.
Я выйду из дома.
Возьму верёвку.
Перчатки.
Твою фотографию.
И ту странную смелость,
которая появляется,
когда человеку
уже нечего терять.
Я дойду до самого высокого дома.
Поднимусь на крышу.
Внизу
будет город.
Миллион окон.
Миллион маленьких жизней.
Кто-то будет целоваться.
Кто-то собирается
уходить.
Кто-то впервые скажет
«люблю».
Кто-то в последний раз
прочитает старую переписку
и наконец нажмёт
«удалить».
А я посмотрю вверх.
Она будет там.
Спокойная.
Белая.
Невыносимо красивая.
Как человек,
который не знает,
что его любят.
Я скажу:
— извини.
И брошу верёвку.
С первого раза
не получится.
Великие вещи
вообще редко получаются
с первого раза.
Со второго —
тоже.
На третий
крюк зацепится
за тонкий серп света.
Я потяну.
И вся земля
на мгновение
задержит дыхание.
Моря и океаны
поднимут головы.
Волки
перестанут выть.
Поэты
почувствуют
необъяснимую пустоту
в середине строки.
Астрономы
решат,
что сломалась аппаратура.
Влюблённые
выйдут на балконы.
И впервые
за миллиарды лет
ночное небо
останется
без луны.

Часть 2: Почему я хочу ее украсть ?

Я украду луну.
Не потому,
что мне мало неба.
Мне мало
тебя.
Я сниму её
с этой чёрной стены,
как снимают фотографию
человека,
которого больше
не могут видеть каждый день.
Пусть говорят:
невозможно.
Невозможно —
это слово,
которым люди прикрывают
отсутствие любви.
Я полезу наверх.
Выше крыш.
Выше антенн.
Выше всех
«забудь её»,
«отпусти»,
«так будет лучше».
Мне не будет лучше.
Я вообще
не за лучшим пришёл.
Я пришёл
за луной.
Потому что однажды
ты сказала:
— красиво.
И посмотрела вверх
так,
как на меня
никогда не смотрела.
С тех пор
я ревную тебя
к небу.
Да.
Это смешно.
Но любовь вообще
выглядит нелепо
для тех,
кому никто
не снится.
Я украду луну.
Спрячу под пальто.
Она будет прожигать мне грудь,
но я донесу.
Любое настоящее чувство
оставляет ожоги.
Я постучу
в твою дверь
в четыре утра.
Ты спросишь:
— кто?
А я отвечу:
— человек,
который слишком поздно понял,
что цветы
тебе не помогут.
И когда ты откроешь,
я положу луну
тебе в ладони.

P.s.
Я нёс к тебе её 45 минут.

Я не вспоминала лица, голоса.
Не думала о них
и не смотрела в чаты.
Думая о той,
что подарила мне
3 месяца вечности, —
я ничего не чувствую.
Как и ко всем,
и к тем,
кого я,
как кажется, забыла.

Всё, что выплакано
о нём, — разве что-то значило?
Это было так давно,
что я этого уже не помню.

Все эти года
меня душила голова.
Плоть, память,
глаза и уши.
Я вспоминала
часто, так часто,
что мне противно.

Я ощущала
невозможные прикосновения
и слышала голоса,
которых я не услышу.
А глазами я ведь видела.
Но не могу доказать,
что это было наяву,
а не во сне.

Я храню её сообщения,
её голос и лицо.
Правда, я бережно храню.
Но ведь через 8 лет
я её точно уже забуду.

Было ли так мало
у меня друзей?
Кажется,
я выделила лишь троих,
и, быть может,
ещё одного.

Он удалил меня из друзей
неделю назад.
4 года, и из них
мы общались лишь три месяца.
Потому я и не значила для тебя.
Всё это я выдумала.
Ведь так?

Но если всё же я забуду своё прошлое,
в моей голове будет так же пусто,
как и внутри.

Мне правда есть что вам сказать.
Но даже если сорвёте кожу,
вглубь до мышц —
вы не найдёте.
Даже если покопаетесь
в моём мозгу —
вы не найдёте ничего.
Ни искренних слов,
ни даже мыслей.

Я была обязана вас помнить,
но я специально хотела забыть.
Писала о вас на уроках,
думала, что стану свободнее.
Я думала, что мысли не будут меня
никогда беспокоить.
Но, писав о вас стихи,
мне приходилось вспоминать.

Писать о вас — это ужасно.
Я всегда хотела вам написать,
даже зайти на страницу профиля.
Но меня останавливает лишь мысль,
что вы никогда меня не вспомните.

Сколько бы раз вы не приходили
ко мне во снах — я всё равно забуду
вас, и ваши лица, и наше прошлое.

Извини.
Хоть слова уже бессмысленны.

­­Сирена ещё плакала на краю города.
С натяжкой

Колосья продолжали колыхаться.
Мирно.
Вороны продолжали сидеть
На поломанном шпиле церкви.
Мирно.

Здания тихо смотрели друг на друга.
«Уже никто не боится сирену»
— Отвечала пустота, сквозь валявшиеся кирпичи

Сирена не прекращала плакать городу.
Но понимал её только лес на краю

Этим вечером

Может быть, рядом, может быть, скоро
ласкает теплом золотая пора.
Просыпаюсь от сна, открываю глаза — чарует меня дорогая весна.

В груди моей она цвела.
Девицы краше её не видал.
Я зиму проспал, она же будила,
тоску по зелёному полю зашила.

Мой снег растопила в ладонях своих.
Босая, крылатая, ветром манила
в чертоги тепла и любви.

Твоя весенняя эстрада — мелодичная баллада.
Твоё платье закрывает красоту колен твоих.

Лебединое желанье одевала ожерелье — гавань тихая моя.
Ты звучишь как флейта, девица хмельная,
подарила мне себя.
Шёпотом касаясь тихо, забираю всю тебя.

Этюд ранимый отыграешь —
колокольный звон в глазах.
Оттепель ранняя, ты освежаешь,
рядная, рядом была.

Совсем не забыла, пришла и явила
свои драгоценные, ясные дни.

Полёт туда, где хочется,
где хочется смотреть.
Чтоб, падая, лететь,
чтоб с небом улетать.

Вдыхаю, смело покоряю тут.
Хочу туда, где сердцу стук.
Я с крыльями взлетаю —
туда, где высота мне друг, моя свобода.

Пером на небосклоне пегас летает вольно.
Вся облачная пыш от вьюг укроет мягким лоском.
Она вздымается, как грудь;
вдыхаю я её убранства.

Устилает всё вокруг меня зефиром заливным,
молочным, белым, как пломбир.

Где странником моя душа летать желала —
я улететь хочу туда, где облачная высь дышала.

Сегодня заберу её и поделюсь я с вами.
Дышите вольно и свободно.

Его свобода с небосклона —
пегас летает вольно,
крылатый, белый и довольный.

Тишина в душе, молчанье в ярких звёздах небосвода, и ярким серебром усыпало гладь купола немого.

Где круг вершины оборота сменяет цикл дня — и озаряет часть пространственного хора,
Включает свой ансамбль элитарного покрова.

В небесных спящих яслях, пробуждает мощные светила, которые посмотрят на тебя сквозь время и полёт.

Светила смотрят прямо в сердце, скользящим светом пронизывая свыше всё.
Давай рассмотрим их поближе: на Земле не так уж слышно, а там, в космической близи, играет мелодично большущий звёздный хор!

Вот кометы огненные мимо проносятся сверхзвуком тут, находят путь себе без помощи своих подруг.
А я скажу: «Они летят туда! Их ждут». Горят алмазной светотечью ярчайшие фотоны, оставляя за собой, и улетают за пределы взгляда дуг картечью…

Тут в гравитации лучей играет каждая планета, подчиняясь строгим формулам Творца.
Космогония! — какая всё-таки торжественная пьеса.

И все другие орбитальные гиганты станом заключены в немысленном масштабе — их мириадное число титанов.

Центры всех чудовищных галактик жанром заводят силу на движение крас
И тоже лучезарят нам сейчас.
Все тучные скопления, созвездия двенадцати вариантов отражения, и метеорный шквал поломанных структур находят тут свой строй средь сильных, мощных бурь.

Всё это смотрит на планету — точку тихую Земля, где круг вершины оборота сменяет цикл дня, на свиту этих стариков пространственного хора, глядящих сверху на тебя.

Они постигли мудрость долгую в парящей колыбели сна и свыше светят белым светом на тебя, музыкой миров дыша.

Я и есть, то что окружает,
То что окружало,
и когда либо существовало.
Я никогда не умирал,
И никогда не умру.
Я разойдусь на вселенную,
Все что было,
И все чего не будет,
Воссоздастся вновь.

­Ферма полностью
Растворилась в ночи

Заброшенное детство.
Ветхие воспоминания,
Как потолок

Лес безмолвно наблюдал
За шагами

Громкое мычание было
Уже неподалёку...

Только распоротая корова валялась на
Мокром полу,
Ловя уличный свет

«Сбежал...»
Топор ушёл в печаль, опустившись

Знала давно:
— Ах, жестокая мудрость:
чтобы взлететь,
щупай пальцами дно.
Зыбкий песок
и осколки от блюдец
с той самой каёмкой достатка,
и что?
Дно режет ноги,
толкнуться не просто.
Тело устало,
картинка плывёт.
Жизнь — не болото,
в ней правила строги:
сможет летать,
кто упорно идёт.
Тихие волны на дне колыбельно
шепчут-шипят:
«Ты приляг, отдохни».
Вздрогнешь сквозь сон
неожиданно, нервно!
Крылья не высушив,
будешь ползти.
Солнца канаты
просветом сквозь толщу —
ориентиры подводной глуши.
Многое мог
и ещё сможешь больше.
Ну, шевелись!

Всплеск и небо —
Дыши!

мы, поколение, вскормленное депрессией-печалью;
давно ржавеющей спиралью:
балованное психологами и тоской —
Поблажками, рутиной, серой — офисной работой;
—
минуты гордости, отрады.
вновь принимаем подачу великой награды:
Премия — аут;
Очко забирает диван: хотя нет,
куплю, пожалуй, паркет —