Я чихаю от пыли чужих откровений,
От пыльцы нерасцветших, но брошенных фраз.
Среди глянцевых кукол и пролежней мнений
Мой рассудок слезится — который уж раз.

Покрывается разум крапивницей смысла,
Начинается зуд от непрожитых дней.
И в гортани, по правде, становится кисло
От изжоги навязанных кем-то идей.

Профилактика духа. Отёк экзистенции.
Глотаю реальность, но трудно дышать.
Дайте мне осознанья простую инъекцию —
Пару капель неведенья, чтоб не решать.

Закрою все окна от едкого шума,
Введу для души карантин и покой.
И пусть это выглядит слишком угрюмо,
Но так я смогу оставаться собой.

Мы возводим чертоги из найденных кем-то ответов,
Из гранитных «я знаю», из бронзовых «так суждено».
Нам казалось — мы строим маяк для искателей света,
А сложили стену, позабыв разместить там окно.

Наши догмы — не крылья. Они — золотые капканы.
Наши принципы — якорь, вцепившийся намертво в дно.
Мы гордимся тем компасом, что заводил нас в туманы,
И целуем решетки, с которыми слились в одно.

Чтобы выйти на волю, не нужно ломать баррикады,
Нужно вырвать с корнями свинцовое «я убежден».
И понять, что сомнения — лучшие в мире награды
Для того, кто от истин своих наконец пробуждён.

Наш разум — не старец в тиши созерцанья,
Он — хищник, идущий по тонкому льду.
Он гонит по следу косулю познанья,
Почуяв во мраке чужую звезду.

Сплетает он сети из сложных сомнений,
Капканы из логики, ямы из схем.
И гонит из чащи неясных явлений
Пугливые стаи разбуженных тем.

Но стоит настичь — и живое дыханье
Стихает в холодных когтях чертежа.
Становится формулой чудо созданья,
На кончике скальпеля тихо дрожа.

Бросая трофей — омертвевшее знанье,
Он снова вдыхает нетронутый мрак.
Охота за смыслом — его наказанье,
А сытость — его разрушающий враг.

Он бьётся птицей в зеркала,
Рефлексов быстрых раб послушный.
Его ответ — всегда стрела,
Его порыв — эффект наружный.

Он ловит искры, множит страх,
Бежит от тени, ищет света.
Вся жизнь его — в чужих шагах,
В цепях мгновенного ответа.

Но где-то глубже, в тишине,
Где нет ни спешки, ни тревоги,
Творец скрывается во мне,
Мостя незримые дороги.

Он не кричит на каждый звук,
Не бьёт в набат от дуновенья.
Из пустоты, движеньем рук
Он лепит форму озаренья.

Ум реактивный строит щит,
Чтоб отвести удар вселенной.
А созидатель свет хранит —
Лелеет космос сокровенный.

Читай город, как старую книгу,
Где проспекты — абзацы судьбы.
Все фасады скрывают интригу,
За окном — отраженье борьбы.

Здесь не буквы, а тени прохожих,
Запятые из шин на снегу.
Сотни жизней, до боли похожих,
Пишут повесть на том берегу.

Мы — соавторы этого текста,
Заполняем пустые листы.
В этом городе каждому место,
В переплёте из снов и среды.

Раскрывая бетонные своды,
Изучай лабиринты дворов.
Этот город — дитя непогоды,
Но мудрейший из всех мастеров.

Асфальт, как чёрное стекло,
Впитал в себя огни неона.
Здесь небо под ноги легло,
Смещая ракурсы района.

Мы топчем в лужах свет окна,
Идём по призрачным фасадам.
Мир отражений — гладь без дна,
Где верх и низ ложатся рядом.

В стекло асфальта заглянуть —
Нырнуть в себя, сквозь толщу вод.
И звёзды, падая на грудь,
Меняют притяженья ход.

Идём по грани двух миров,
Где шаг — скольженье в глубину,
И лужа, вздрогнув от шагов,
Качает рваную луну.

Не надейся на сладость, наивный глупец —
В этом пекле иллюзий прими мой совет:
Каждый сам для себя и палач, и творец,
И на каждый вопрос есть жестокий ответ.

Ты кричал, что был прав, ты ломал зеркала,
Но остался лишь горький, саднящий осадок.
Эта правда тебя до костей и прожгла,
Показав, как твой дом безнадёжен и шаток.

Так прими эту боль без мольбы и прикрас,
Дух не сахар, а пламя, смолящее плоть.
Он сжигает гордыню в назначенный час,
Чтобы в пепле себя самого побороть.

Два берега в границах пустоты,
Две истины в противоборстве вечном.
В одной — предел и строгие черты,
В другой — простор, зияющий беспечно.

Мы ищем смысл на стыке двух путей,
Где свет и тьма сплелись в одно дыханье.
Свобода воли — пленница сетей,
А рок слепой — венец самосознанья.

Мир не постичь умом, что ищет дно,
В разрыве двух начал — вся суть творенья:
Что истинно — то ложно заодно,
И в этом парадоксе —
Озаренье.

У души есть вкус — нет, не солёный,
А продленье долгой тишины.
Горьковатый привкус слов гранёных,
Оттепель родившейся весны.

Пробуй не губами — только болью,
И любовью, если без наград.
Дозревает, как вино, — неволей,
Чем темней, тем тоньше аромат.

Пьём друг друга в долгих разговорах,
Но в молчанье сказочно точны.
Кто распробовал в другом озёра,
Не захочет пресной глубины.

В самый час, когда уходит тело,
Что дрожит на кончике огня?
Послевкусие того, что не сумела
Разгадать душа, любовь храня.

Я стал любить осень
С искринками чая.
Сквозь блёклую просинь
Теперь замечаю:

И паузы в речи,
И мудрость прощаний,
И то, что не лечат
Слова обещаний.

Когда‑то хотелось
Весны и кипенья,
Но тихая смелость —
В другом измереньи:

Не в шумном успехе,
Где всё на виду,
А в стынущем эхе,
В осеннем саду.

Слетают надежды
Опавшей листвою,
Чтоб скрытое прежде
Предстало собою.

Деревья нагие
Прозрачны и строги.
И мысли другие
Подводят итоги.

Здесь нет суеты
И пустых сожалений,
Лишь ясность черты
От теней и сплетений.

Спадает тревога,
Как старое платье.
И эта дорога —
Природы объятье.

И пусть за окном
Стынут серые дали,
Я в мире своём
В стороне от печали.

Сдаваться — нет. Брошусь
В объятия стужи...
Я слушаю душу...
Я слушаю душу.

Не ищи на стене нарисованной двери,
Бесполезно стучать в равнодушный гранит.
Сколько странников в тайные выходы верили,
Но извне этот путь никому не открыт.

Невозможно найти — остаётся придумать.
Начертить на незримом пустом полотне.
Из сомнений, надежд, боли, страха и шума
Сотворить свою дверь в монолитной стене.

Каждый вяжет свой мост из невидимых нитей,
Вырубает ступени в отвесной скале,
Проходя лабиринтами личных открытий,
Опирается только на образ во мгле.

Но пока ты куёшь этот ключ раскалённый
Или лепишь из воли спасительный плот,
Происходит в душе резонанс потаённый,
И внутри совершается переворот.

След от пройденных бурь остаётся на лицах,
Твёрдость скал переходит в осанку твою.
Выход — это не точка на внешних границах,
Это то, как ты выковал душу свою.

И когда распадётся немая преграда,
Ты пройдёшь сквозь неё, ни о чём не скорбя.
И поймёшь: ни ключей, ни подсказок не надо.
Ты не выход придумал —
Ты создал себя.

Мы с детства ищем правильных углов,
Как будто жизнь — чертёжная доска,
И просим форм без трещин и рубцов,
Где нечего убавить...
(Вот тоска.)

Да, безупречность холодна, как лёд.
Стерильный мир не излучает свет.
В глухом кристалле время не течёт —
В его прозрачной стуже жизни нет.

Взгляни на лес: там ветви узловаты,
Река капризно чертит берега.
Обрывы то круты, а то покаты.
Клочками нервно стелются снега.

Но разве в этом меньше красоты?
Гармония — не гладкость полотна,
Не безупречность мёртвой чистоты,
Она в живом дыхании честна.

Она — не в том, чтоб не иметь изъяна,
И не в чертах, где замерла печать.
Гармония — согласие органа:
В ней всё должно по‑своему играть.

Ум выжившего кроется в дверях,
А не в тиши библиотек уютных.
Он выкован на пройденных путях,
В решениях стальных, сиюминутных.

Его наука — это тишина,
Где каждый шрам — усвоенный урок.
Он помнит, как изменчива волна,
И как внезапен гибельный порог.

Но в этой жёсткой правде нет тоски —
В ней кроется великое искусство:
Собрав свой мир из пепла и трухи,
Не потерять способность верить в чувство.

Он пьет рассвет, как лучшее вино,
Умея жить на краешке раздолья.
Смотреть без страха в чёрное окно.
Ум выжившего —
Чудо поневоле.

Свобода — не отсутствие оград,
Не бегство от людей в простор долин.
Свободен тот, кто держит ровно взгляд
На уровни высот и дно глубин.

Как древо, он стоит неколебимо,
Пьёт корнем мрак, а кроной держит свод.
Две бездны в нём сливаются незримо,
И только так он свой приносит плод.

Его качают ветры вековые —
Но гнев небес не опалит листву.
Он принял в грудь удары роковые,
Равно служа земле и божеству.

Мне в детстве снился сказочный покой:
Лежат снега, мерцая лунным пухом,
И в каждом доме, скрытом под пургой,
Топилась печь, делясь горячим духом.

Пусть за окном кручинилась метель…
Внутри, в тепле, под тихий треск поленьев,
В груди уже тянулся к свету хмель,
Свободный от февральских наваждений.

Когда душа похожа на чердак,
Где пыль и хлам непрожитых обид,
Внутри царит немыслимый бардак,
И каждый нерв натянут и звенит —

Не торопись стремглав бросаться в бой,
С зияющим умом искать ключи.
Ты просто сядь наедине с собой,
Глаза закрой и тихо помолчи.

Как в мутной луже оседает взвесь,
Когда её не трогают рукой,
Так нужно осознать, что здесь
Рождается спасительный покой.

Когда внутри нахлынула волна
И кажется, что света не найти,
Тебя излечит только тишина.
Останься.
Тихо.
Молча.
Подожди.

Несутся кони — пёстрый хоровод:
Гнедая страсть, пугливых страхов стая,
Тревоги дня и новости вразброд,
Песок минут копытами сминая.

Внимание, мой загнанный жокей,
В чужом седле, не ведая пощады,
Средь тысяч лиц, забот, летящих дней
Берёт с трудом незримые преграды.

А я — крупье и зритель. Я в рядах.
Я ставлю жизнь на призрачного зверя.
Коплю усталость в загнанных глазах,
В бессмысленный забег покорно веря.

Но бег по кругу не дает пути,
Здесь финиша не будет изначально.
Как с ипподрома этого сойти,
Где суета кружится триумфально?

Сложить билет. Отбросить свой бинокль.
Покинуть ряд, где каждый нерв натянут.
Пусть скачут вдаль и поперёк, и вдоль,
Пускай они без зрителя увянут.

Я оставляю этот гулкий круг,
Срываю шоры, отпускаю стремя.
И в созерцанье, что родится вдруг,
Я обретаю подлинное время.

Не в скачке мыслей истина светла,
А в тишине, за краем ипподрома,
Где растворяется мирская мгла,
И где душа, остановившись — дома.

Когда спадёт земная пелена,
И время обесценит суету,
Начнётся экспертиза. Тишина
Раскроет в душах каждую черту.

Там будет ценен каждый камень тот,
Который ты не бросил в спину вслед,
Прощённый долг, не выставленный счет,
И на обиду сдержанный ответ.

В той экспертизе не важны бумаги,
Ни блеск монет, ни громкие слова.
Поищут след невидимой отваги:
Осталась в сердце боль? Любовь жива?

Внимательно рассмотрят каждый шрам —
Следы от тех, кого не смог сберечь,
Там взвесят тяжесть сокровенных драм
И отсекут придуманную речь.

И путь открыт. Спадает тяжесть лет,
Окончен этот строгий, тихий бой.
В сухом остатке будет только свет,
Что навсегда останется с тобой.

У вечности в лавке торговаться не любят,
Там строгий тариф на любой исход.
Там судьбы не судят и душ не губят,
Но требуют плату за каждый ход.

Земля или небо? Затихнут споры,
Ничто не нарушит извечный зов.
На компас бросая пытливые взоры,
Срываешь сомнений тугой засов.

И в этой пугающей честной сути,
Где время назад невозможно вернуть,
Ты делаешь шаг на своём распутье,
Сам ставя на кон предстоящий путь.

Ведь право избрать для себя оковы
Иль броситься в шторм, позабыв покой, —
И есть той свободы первооснова,
Что делает жизнь для тебя — тобой.

Любой ответ — застывший в камне след,
Давно преодолённая преграда.
В нём нет движенья, искры больше нет,
Он — тишина, застывшая прохлада.

Он тихо спит средь пыльных словарей,
Как старый жрец, окончивший молитву.
Он — монумент давно понятных дней,
Венчающий законченную битву.

А вот вопрос — как ветер впереди,
Крылатая, неясная тревога.
Он шепчет человеку: «Вдаль иди»,
Ведь там, где есть вопрос, — лежит дорога.

Для прошлого ответ — как тишина,
Хранилище дописанных преданий.
Вопрос — непокорённая волна,
Зовущая к эпохе новых знаний.

Так жив вопрос?

На дне ума — немолчный, дикий гул,
Где слепо бродят тени и тревоги.
Там разум в первобытный сон уснул,
Не видя дальше собственной дороги.

Ступенью выше — логики чертог,
Холодный свет рассудка и порядка.
Там ум всему подводит свой итог,
Но жизнь для мысли — вечная загадка.

А на вершине, в сердце тишины,
Где опадают формы и названья,
Уму слова и споры не нужны:
Он стал пространством чистого сознанья.

От тёмных недр, где властвует испуг,
До высоты безмолвного эфира,
Ум совершает свой извечный круг:
Не клеткой стать, а зеркалом для мира.

В зазеркалье времени полыхнёт зарница,
Порождает чудищ искажённый свет,
Вылетают призраки — злые параптицы,
Пожирая крошево нерождённых лет.

Это наши слабости, словно к жизни приставы,
В амальгаме памяти множатся, кипят,
И, питаясь вымыслом, жадно и неистово,
Обращают следствия и причины вспять.

Каждый шанс упущенный, каждый шаг непройденный,
Каждое трусливое «что, а если вдруг...» —
Станет им добычею, станет новой родиной,
Замыкая наглухо философский круг.

Когда меня спросят: «Скажи, где болит?» — 
И я не найду на груди ножевое.
Там плоть невредима, там кость — монолит.
Там всё безупречно. Там всё — как живое.

Болит не под кожей, не в мышцах тугих,
Там, где разгоняется кровью багровость.
Болит в многоточиях. В паузах злых.
В глазах, разглядевших земную суровость.

Болит в неслучившемся. В сказанном зря.
В прозрачности лет, что бегут сквозь ладони.
Болит оттого, что сгорает заря,
А мы остаёмся на тихом перроне.

У этой болезни не сыщешь корней,
Её не излечишь наложенной шиной.
Болит не разлом расходящихся дней…
Болит между мной и Творцом. Сердцевина.

Планы записаны в рамке сознанья —
Тёплый этюд на холсте ожиданья,
Солнечный ветер, на окнах узор.
Падают тени задёрнутых штор.

Сладкая сказка о завтрашнем дне,
Где ни тревог, ни грозы в стороне.
Строим мы замки из хрупких надежд,
Прячась в иллюзиях плотных одежд.

Что же такое — привычка всё ждать?
Мудрость души или страх проиграть?
Как же нам сложно шагнуть за порог,
В сумрак развилок, путей и дорог.

Кажется, часто: вот-вот заживём,
Лишь перетерпим, потом, а не днём…
Только вот время — река без моста,
Там, вдалеке, — сплошь одна пустота.

Хватит чертить на стекле миражи,
Правда не терпит отложенной лжи.
Шторы раздвинь! Пусть врывается свет!
В завтрашнем дне утешения нет.

Завтра — лишь контур, неясный набросок,
Вымысел наших извечных вопросов.
Истина там, где кончается спор:
Жизнь — это мир по ту сторону штор.

Истина не требует брони,
А мудрость — не в уменье прятать лица.
Сними свой камуфляж. И загляни
В ту глубину, где мы вольны родиться.

В мире людей, в лабиринтах эпох,
Где невидимо копится злоба и серость,
Есть такие сердца, что поймут каждый вздох,
Принимая на плечи ненужную смелость.

Ум надевает хитрый камуфляж,
Чтоб утаить от мира суть и трепет.
Рисуя свой уверенный мираж,
Он из иллюзий оправданья лепит.

Его узоры — вежливость и спесь,
Ирония, холодный взгляд и гордость.
Ему так важно удержаться здесь,
Скрывая за спиною страх и пропасть.

Под этим пёстрым, сложным полотном
Живёт душа, забытая в неволе.
Наш интеллект — как будто прочный дом,
Который мы воздвигнули из боли.

Мы научились блеском умных фраз
Отпугивать любого, кто коснётся.
И в нас живёт блистательный показ,
А то, что дышит — редко признаётся.

Но в час, когда стихает внешний шум,
Сползает вниз защитная окраска.
И обнажится наш уставший ум,
Постигнув, как пуста земная маска.

Вселенная гнётся, мерцает, скользит,
Свиваются в петли дороги,
Но разум внутри неизменно хранит
Свои изначальные слоги.

Он может смещаться на тысячи миль,
Вращаясь в орбитах сомнений,
Встречать равнодушно и бурю, и штиль,
Быть маркером искажений.

Пропорции смыслов и кромки идей
Останутся твёрды и строги.
В скитаньях средь призраков, снов и людей
Он сам себе — ось и итоги.

И пусть отразится в кривом хрустале,
Меняя местами предметы,
Он равен себе на любой глубине —
И в этом сокрыты ответы.

Мы не ставим точки в этой длинной строчке,
Мы не верим в слово горькое «конец».
Вместо остановки — пауза-глоточек,
Словно перекличка бьющихся сердец.

Никаких финалов, никаких прощаний,
Наш сюжет не терпит запертых дверей.
Впереди дороги, море расстояний,
И для света хватит звёзд и фонарей.

Только запятые — на мосту замочек,
Оставляют место для живой мечты.
В самом центре мира где-то между строчек,
Пишем эту повесть вместе я и ты.

Когда осыпаются замки из грёз,
И вера стирается в серую пыль,
Довольно легко отказаться от звёзд
Глотая бездушную, жёсткую быль.

Гораздо сложней сквозь предательства яд,
Сквозь стужу потерь и насмешки толпы
Уметь сохранить этот искренний взгляд,
Не спрятав ранимое сердце в шипы.

Суметь не замерзнуть с обидой внутри,
И дальше шагать, не надев панцирь лжи,
И как бы ни меркли во мгле фонари,
Хранить уголки первозданной души.

Час до рассвета...

Кто я такой, пока не тают сны?
Без должности, без имени, без цели.
Где в облаке нависшей тишины
Спадает пенка прожитой недели.

В такой рассвет прозрачней суть вещей:
Мы сами — суета своих кварталов.
Без нас проспект — лишь каменный музей,
Сплетенье проводов и минералов.

Проснуться до того, как вздрогнет свет,
До первого скользящего трамвая.
Пока в асфальте пульса жизни нет,
И спит Москва, себя не сознавая.

А этот час, украденный у дня,
Останется внутри, как ось покоя.
Я видел мир, не знающий меня,
И он прекрасен в тишине до боя.

Всё главное в мире приходит без шума,
Не требуя ярких фанфар, площадей.
Вдали от слепящего, пёстрого бума
Свершается то, что стократ тяжелей.

Не просят ростки у земли разрешенья,
Чтоб к солнцу тянуться из тёмной глуши.
И самые важные в жизнях движенья
Рождаются в тайной, глубокой тиши.

Так в людях однажды ломаются льдины,
Так сброшенных масок теряется след.
Меняется суть, а не только картины,
Меняется дух без трибун и бесед.

У подлинной силы нет жажды признанья,
Она не вступает в бессмысленный спор.
Она — словно свет в глубине мирозданья,
Что молча плетёт свой великий узор.

В который раз мы провожаем лето,
В который раз свершается исход.
Уже сейчас, в ветвях, лишённых света,
Листва берёт свой жёлтый оборот.

Пространство дня становится короче,
Сжимается в преддверии зимы.
Всё холодней, всё неуютней ночи,
И всё длиннее царство полутьмы.

А мы, склоняясь к нажитой привычке,
Начнём считать не прожитые дни,
А те, что ждём. Сгорят, как будто спички,
Недели до зимы. И вот они —

Снега и Рождество. И снова, по спирали,
Едва шагнув в грядущий новый год,
Мы будем ждать весны, как прежде ждали,
Встречая календарный хоровод.

Но, может, хватит торопить мгновенья?
Давай замрём средь долгой тишины,
Приняв как дар осеннее смиренье,
Пока нам эти дни ещё даны.

Сотрётся камень в золотой песок,
Истлеет шёлк, заржавеет булат.
У каждой вещи есть свой точный срок,
И нет для времени путей назад.

Сдаются крепости слепым дождям,
Стирает мрамор череда шагов.
То, что казалось вечным праотцам,
Уснёт в тени покинутых холмов.

Но сносится не только крепкий свод,
Не только медь и тяжесть алтарей.
В теченье лет смывается налёт
Обид, и клятв, и памяти людей.

Бледнеют краски самых сильных чувств,
Становятся прозрачными слова.
И там, где был чертог безумно пуст,
Вдруг прорастает тихая трава.

Ни молотов, ни яростных костров —
Процесс незрим, как медленный закат.
Всё тоньше нити жизненных основ,
Всё тише воды вечности журчат.

Всё сносится. Не бойся пустоты,
Стиранием границ живёт покой.
Сойдут на нет и царства, и черты,
Разглаженные медленной рекой.

Весь этот мир, людской незримый свод,
Где человек становится народом,
Не на камнях и стали восстаёт —
Он держится словесным, тонким кодом.

Язык — фундамент, ось координат,
Система смыслов, матрица сознанья.
В нем отражён и рай, и горький ад,
И первый плач, и мудрость мирозданья.

В нём память тех, кто землю обживал,
Свои мечты вплетая в корень звука.
Язык не раз из пепла поднимал,
Когда в сердца стучалась горечь-мука.

Погибнет имя — и исчезнет суть,
Без верных слов стирается явление.
И если смыслы наспех обмануть,
Мы обречем себя на вырождение.

Не позволяй менять на суету
Глубокий смысл, веками сбережённый.
Пока мы слышим в слове высоту,
Наш Вавилон стоит несокрушённый.

Слова — не просто звук, не пыль в тиши,
Не инструмент для передачи знанья.
Они — каркас тоскующей души,
Основа и материя сознанья.

Пока предмет не назван — скрыт во мгле,
Он просто хаос, тень без очертанья.
Но стоит слову вспыхнуть на земле —
И вещь выходит из глубин молчанья.

Из существительных стоят мосты,
В глаголах — пульс несущегося века.
Язык выводит мир из пустоты,
Вдыхая смысл в природу человека.

Границы слога — это наш предел.
Что не назвали, то сокрыто в мраке.
И мир бы в равнодушии истлел,
Когда б не эти трепетные знаки.

Там, где солнце забыто, где правит базальт,
Где вдыхают лишь пыль да немую усталость,
В тесной клетке поёт несмолкающий альт —
Беззащитная птица, пернатая малость.

Ей не видеть небес, не ловить облака,
Среди чёрной породы, вдали от рассвета,
Эта лёгкая песня звучит лишь пока
Ядовитой волной её грудь не задета.

Вода утихает, и воздух стынет, будто забытое имя,
Холод камня ложится на ладонь — спокойно, без спешки.
Волна касается края — и ответ не дрожит,
Только тишина держит ритм, и сердце узнаёт.

Если ты останешься, дно откроется не как конец,
А как дверь в дом, спрятанный внутри тебя:
Там дыхание — храм, там не теряется смысл,
Там видно себя без примесей суеты.

Останься — пусть глубина станет ближе к тебе,
Не как падение, а как тишина, в которой звучит истина.
Пусть тишина станет твоим именем.

Когда стоит палящая беда,
И страх берёт за плечи, как хозяин,
Усвой один закон раз навсегда,
Бродя по кромке жизненных окраин:

У громкой славы есть свой тихий час.
У жгучей страсти — медленная тень.
Всё то, что так пугает нынче нас,
Перерастёт в обыкновенный день.

Пройдут снега, рассеются дожди,
Жизнь обновит течение шутя…
Ты только не сдавайся. Подожди.
Лишь знай, что у всего есть «год спустя».

Не всякий ветер предвещает шквал,
Не каждый лист о помощи взывает,
Когда, сорвавшись с ветки, как кристалл,
Он плавно в танец осени вступает.

Река меняет русло исподволь,
Она не просит дамбы и плотины.
И не любой надлом приносит боль —
Стираются изжившие картины.

Оставь воде укладывать песок,
Позволь узору трещинок ветвиться.
Зерно должно пройти сквозь мрак и срок,
Чтоб на рассвете колосом раскрыться.

Иному сдвигу требуется тишь,
Искусство в том, чтоб мягко отстраниться.
Ты суть вещей яснее разглядишь,
Когда позволишь новому случиться.

Здесь нет счетов, копилок и монет.
Не сбережёшь, не спрячешь. Жизнь — растрата.
Секунда бьёт. И ты даёшь ответ,
Чему отдал свой фокус без возврата.

Внимание нельзя сложить в сундук,
Взять под процент, припрятать до субботы.
Оно течёт сквозь пальцы наших рук,
Вплетаясь в ткань невидимой работы.

Вопрос не в том, чтоб искру удержать —
Такая власть не по плечу природе.
Вопрос лишь в том, чему её отдать,
Чтоб вспыхнуть без остатка в кислороде.

Свободный час не соткан из пустот,
Он не взойдёт, как по весне трава.
Его возьмёт лишь тот, кто бег прервёт,
Своею жизнью доказав права.

Его не дарят. Время нужно брать,
Умея говорить привычкам «нет».
Умея на мгновенье замолчать,
Чтоб разглядеть в душе забытый свет.

Ведь время не проявится само,
Как буквы на исписанном листе.
Оно — не снятое с судьбы ярмо,
Оно — твой шаг к звенящей чистоте,

Где можно просто быть. И просто жить.
Держать весь мир в распахнутом окне.
Свобода — это выбор не спешить,
А плыть к себе на собственной волне.

Комната без стен.
Два кресла. В обоих — я.

Тьма: сплетение корней и вопросов.
Знает ответ. Ждёт моего слова.

Герой без имени, без памяти о вчера.
«Страдание… Любовь… Смерть…» — чужие монеты.
Не то. Не то. Не то.

Разговор одной души с собой.
Вера — и первый шаг из неё.

Кресла пусты: я встал с обоих сразу.
Решение — вот что меняет.
…

Комната ждёт.
Память и надежда — друг против друга.

«Почему я сел напротив неё?»
Тьма поворачивает голову: «Ты устал быть неизменным».

Герой: смерть — привычка.
«Даже тебя можно переписать».
Опасно. Желанно.

Он искал не ответа — надежды, что ответ возможен.
Тьма — пленница, ждёт слова, что освободит и её.
Замок и ключ из одного металла.

Зеркало тьмы: не лицо — выбор.
И в этом вопросе — его тайный вопрос.
«Да, ты можешь».
…

Последняя комната.
Дальше — утро без стен.

Воздух дрожит: превращение идёт.
Страх: «Кто вспомнит, кем я был?»
Мурашки.

Шёпот тьмы: «Ты терял себя тысячу раз.
Ты не постоянный — ты упрямый».

Путал природу с привычкой.
Природа — то, к чему возвращаешься, когда перестаёшь выбирать.
А он просто не выбирал — и назвал это судьбой.

«Кем я стану, когда перестану искать?»
«Тем, кто живёт, а не ищет, как жить».
Комната светлеет.

Исчезает зазор между ищущим и спрашивающим.
Остаётся третий — без имени.
Имя больше не щит.
Он — ответ, ставший телом.

Нет кресел. Нет комнаты.
Только утро. Только я.

Сон окончен.
Тьма молчит.
Герой помнит свободу.
Тишина.

Между пятничным гулом и утром шальным,
Где будильник готовит нам новую встряску,
Растворяются долгие хлопоты в дым,
И пространство меняет привычную краску.

Это время загадок, портал в никуда.
Беззаботная, тихая, сонная кома,
Где сквозь пальцы бесшумно уходит вода,
И не выйти из плена уютного дома.

В этой зоне слепой остывает твой чай,
Недочитана книга на третьей странице.
Ты в тягучую вечность шагнул невзначай,
И позволил покою коснуться ресницы.

Но внезапно воскресный ударит закат,
Как мигающий свет на пустой магистрали.
Ты посмотришь растерянно, глупо, назад,
Не поняв, как часы без следа миновали.

Ни отчета о них, ни свершений, ни дел —
Только скомканный плед и осколок покоя.
Но в слепой этой зоне, где ты уцелел,
Душа лечит себя для грядущего боя.

Во тьме земли не выпустит росток
Зерно, пока вода не приласкает.
Так человек — застывший лепесток,
Когда поддержки в людях не встречает.

В своих сомненьях он живёт в тени,
Сковав замком невидимые двери.
Но тайные зажгутся в нём огни,
Когда другой в него всем сердцем верит.

Слова надежды — как весной капель,
Они смывают страхи и тревоги.
В душе уснувшей зацветёт апрель,
И станут легче сложные дороги.

Когда тяжесть забот оседает на плечи,
И от холода в теле немеет маршрут,
Если хочется плакать, чтоб сделалось легче —
Ты не прячься. Я рядом. Я искренне тут.

Слёзы — это не слабость. Лишь горная влага,
Очищенье души от сковавших минут.
Я побуду скалой или чистой бумагой,
Если нужно сорваться — я преданно тут.

Я не стану учить, как справляться с бедою,
Я позволю тебе быть несильной сейчас.
Иногда просто нужно умыться водою,
Чтоб вокруг посмотреть чистотой своих глаз.

Но коль скажешь: «Не надо сегодня о боли,
Я хочу о спокойном, о вечном, простом», —
Мы оставим тревоги на скошенном поле,
И останемся в нашем молчанье вдвоём.

Завтра солнце взойдёт, я тебе обещаю,
Снова силы вернутся, сомненья пройдут.
Но пока эта ночь ощущается краем —
Ты не прячься. Я рядом с тобою.
Я тут.

Стихает пульс натруженных артерий,
Проспектов шумных остывает зной.
Москва выходит из дневных империй,
Чтоб стать на миг задумчивой, живой.

А вечер медлит, не спеша спуститься,
Развеяв пробки в загнанных умах.
И город начинает ровно биться,
Смиряя свой бескомпромиссный шаг.

Оставь часы. Они сейчас не властны.
Вдохни прохладу, выдыхая боль.
Как часто в гонке этой мы напрасно
Играем кем-то созданную роль.

Река неспешно отражает вечность,
Горят огни, как свечи на ветру.
Москва молчит. И в этом — человечность,
С которой мы проснёмся поутру.

Мои глаза — живой фотоаппарат,
Где веки отбивают такт затвора.
Они вбирают свет, и тень, и взгляд,
Творя миры из красок и простора.

Зрачок наводит фокус в глубине,
Ища средь лиц единственную суть,
Размыв края, доверившись волне,
Чтоб в самое глубокое взглянуть.

В проявочной таинственной души
Нет плёнки — только реактивы чувства.
Там в абсолютной, искренней тиши
Простая жизнь возводится в искусство.

Мы смотрим в мир, пытаясь удержать
То, что бесследно тает на ветру.
И хочется мгновенью приказать,
Но кадры снова сменятся к утру.

И пусть однажды, завершая путь,
Затвор замрёт. Погаснет этот свет.
Но тот, кто в лик любви успел взглянуть,
Поймёт, что кадра лучше в мире нет.

Представь на миг: за амальгамой глаз,
Где суетятся голоса сознанья,
Примерив мой скупой земной каркас,
«Не я» таится — бездна мирозданья.

Оно надело слепок из морщин,
Из слов, привычек, памяти и боли.
Гость из ниоткуда, странник без причин,
Зажатый в тесных рамках частной роли.

Кем был бы он под маскою меня?
Бессмертным зрителем в конечном теле.
Или самим источником огня,
Не верящим в тепло на самом деле.

Он пил бы кофе, слушал шум дождя,
Смотрел в окно, накрывшись тёплым пледом.
И тишиною контуры сквозя,
Остался б никому вокруг неведом.

Мои грехи он принял бы как грим,
Мои мечты — как детскую забаву.
Зачем казаться кем-то там и им,
Кому ничтожны и позор, и слава?

Его бы выдал лишь случайный взгляд —
Холодный, ясный, больше, чем планета,
В котором нет пути ни в рай, ни в ад,
А лишь спокойствие до края света.

Но самый страшный кроется вопрос,
Когда смотрю я вглубь, ища ответа:
Что, если полушуточный допрос —
Уже реальность, а не форма бреда?

И каждый раз, когда с самим собой
Веду в ночах безмолвную беседу,
«Не я» тогда, скрываясь за судьбой,
Идёт назло проторенному следу,

Чтобы однажды, сбросив всю броню,
Увидеть сквозь рассеянную мглу,
Как маска «я» спадает в пустоту,
Осколком глины звякнув по стеклу.

Я маску срываю. Глаза широко
Открыты навстречу сверкающей стали.
Смотреть в свою бездну порой нелегко,
Но я не хочу, чтобы дни пропадали.

Пусть скальпель скользит, обнажая нутро,
Пускай режет тонко, безжалостно, прямо —
Я выберу чувствовать всё заодно:
Предвестие чуда и горечь от шрама.

Я пробую телом свой яростный пульс
И боль, от которой сжимается горло.
Тяжёлые вздохи отложенных чувств —
Лишь знак, что забвение душу не стёрло.

Пусть время планирует дальше свой бег,
Я морок рутины отрину отныне.
Ведь только проснувшийся — жив человек.
А спящий — лишь контур в холодной пустыне.

Нам выдали белый, нетронутый холст —
Без контуров, правил и строгих пропорций.
И кажется, замысел ясен и прост,
Но кисть обжигает, как южное солнце.

Мы пишем наощупь. Мешаем цвета:
Берем для начала беспечную радость,
Но чтоб проявилась ее глубина,
Добавим печали горчащую сладость.

Без тени не будет сияния дня,
Без черного — белый покажется пресным.
В искусстве живом, суть свою сохраня,
Ошибкам и кляксам находится место.

Не бойся испортить. Не бойся творить.
Замажь то, что в прошлом казалось уродством.
Уменье прощать и уменье любить —
Вот самое сложное в мире искусство.

И в час, когда время шагнет за мольберт,
Окинув картину слабеющим взглядом,
Поймешь: красота — не законченный свет,
А то, как ты жёг свое сердце, был рядом.

Мы ловко прячем души за бронёй
Из выверенных планов много лет.
Нам хочется идти прямой тропой,
Где на любой вопрос готов ответ.

Но жизнь мертва, где предрешён итог,
Где каждый шаг известен наперёд.
Она не терпит скованных дорог,
Она — река, ломающая лёд.

Её нельзя измерить и понять,
Календарём ей не заменишь дней.
Любить, дышать, терять и начинать —
Принять как дар всё то, что будет в ней.

Затеял я ремонт. Не в старом доме —
Внутри себя решил сменить фасад.
Сдираю слой за слоем, а в проёме
Всё то, в чём был когда-то виноват.

Ломаю стены ветхих убеждений,
Где гордость подпирала потолок.
Срываю струпья прежних сожалений —
Как в этих тесных рамках жить я мог?

Вскрываю пол — там тёмные чуланы,
Скрипучих страхов пыльная труха.
Под досками запрятанные раны
И горький опыт праведного мха.

Меняю провода своих реакций,
Чтоб больше не искрило в темноте,
Чтоб, вырвавшись из плена декораций,
Идти к своей, а не чужой мечте.

Здесь не поможет ни шпаклевка лести,
Ни яркий лак фальшивого добра.
Чтоб с миром и с собой ужиться вместе,
Фундамент переделывать пора.

Затеял я ремонт... В пыли и поте,
Сквозь боль потерь выходит хлам за дверь.
И пусть вся жизнь пройдет в такой работе,
Зато мне самому светлей теперь.

Я долго ждал спасительного знака,
Искал ответ на самом дне небес.
Надеялся, что выйдет луч из мрака,
И явится знамение чудес.

Я требовал у вечности подсказки,
Молил подать искру или струну.
Я так хотел финала доброй сказки…
Но получил в ладони тишину.

Она легла на плечи, словно бремя,
Густая, оглушающая гладь.
Казалось, навсегда застыло время,
И в этом мире нечего спасать.

Но в этой тишине, глухой и строгой,
Внезапно прозвучал немой ответ:
Я понял — мне идти своей дорогой,
И оставлять во мраке светлый след.

Твоё богатство — невозвратный час,
Узор из дней, что ткётся слишком быстро.
Умей не быть «удобным» каждый раз
И на пустое тратить жизни искры.

Не проживай чужого. Не пытайся
Отдать всего себя на произвол.
Побудь в тиши. И молча наполняйся,
Пока свой дух свободы не обрёл.

И свято чти свой внутренний покой,
Как тайный сад за крепкими вратами.
Пусть этот мир бушует за стеной —
Ты не обязан быть его штормами.

Пусть кто-то злится, требует, кричит,
Ища в тебе спасательную дверцу.
Учись не покидать своих орбит —
Границ, что защищают твоё сердце.

Беречь себя — не значит стать чужим.
Не эгоизм, а мудрости основа.
Ведь только тот, кто стал собой самим,
Из полноты способен греть другого.

Нам кажется, что мы бежим вперёд,
Что с каждым шагом ближе цель и чудо.
Но под ногами бесконечно лёд,
И мы скользим куда-то ниоткуда.

Я вижу след на пыльной колее.
Он точно мой, оставленный когда-то.
Мы кружим по беспамятной земле
От ложного рассвета до заката.

Мы убегаем от былых потерь,
С надеждою смотря в чужие дали.
Но открываем в спешке ту же дверь,
В которую вчера ещё стучали.

Наш быстрый бег скрывает главный страх:
Остановиться и взглянуть на небо.
Искать ответы в пройденных шагах —
Как требовать от камня вкуса хлеба.

Остановись. Дыханье усмири.
У этого пути не будет края.
Весь горизонт находится внутри,
А мы бежим, его не замечая.

Когда на запад прячется светило
И тушит краски суетного дня,
Не воскрешай того, что наболело,
Внутри себя судилище храня.

Закат не создан для суда и пытки,
Чтоб в тишине, оставшись взаперти,
На свет тащить недавние ошибки
И счет вины безжалостно вести.

Прохлада сумерек дана для тишины,
Для созерцанья медленно Вселенной,
Для снов, что тайной мудростью важны,
Для передышки в гонке неизменной.

Прошедший день — ушедшая вода,
Назад не повернуть ее теченье.
Вечерний час — не место для суда,
В вечернем часе кроется прощенье.

Прости себя. Ошибся — значит, жил.
Не оступался тот, кто не пытался.
Сгустился мрак не для потери сил,
А чтобы ты с собою примирился.

Приходит ночь спасительной рекой,
Чтоб смыть следы отчаянья и злости.
Вздохни легко. Впусти в свой дом покой.
В ушедшем дне всегда ты только гость.

Когда весь мир сдаётся тишине,
И прячет страхи под покровом сна,
Я остаюсь с собой наедине,
Там, где царит немая глубина.

Мне ночь — не враг. Она — лишь полотно.
Она срывает пёстрые наряды
С обманов дня. И ясно лишь одно:
Здесь важен свет от внутреннего взгляда.

Пускай Вселенная глядит в окно,
Мерцая звёздной пылью безучастно,
Я принял то, что было суждено:
Судьба — слепа, но над душой невластна.

Пустые ветры бьются о гранит,
Стихии спорят, сетуя на бремя,
А разум мой молчание хранит,
Спокойно глядя сквозь пространство, время.

Я — стоик ночи. Я не жду зари,
Чтоб в суете забыть про неизбежность.
Мой щит ковался не в огне — внутри,
Смиряя жизни вечную мятежность.

И пусть рассвет зальёт пустой порог,
Мой ровный пульс ничто не потревожит.
Я выдержал и тьму, и этот рок:
Тот, кто не ждёт, разрушен быть не может.

Это не ретро, не скорбный гранит,
Не просто на стенах баллончиком штрих.
Цой в цепь ДНК навечно зашит,
«Кино»-хромосомой вплетаясь в живых.

Спирали, как струны гитары, звенят,
А сердце пульсирует: «Ждём перемен!»
И новые дети, рождаясь, хранят
Всю ту же свободу от каменных стен.

Звезда по призванью, Солнце горит.
Он ритмом гитарным в нас клетки открыл.
Цой жив! Потому что так кровь говорит,
Сквозь музыку в каждом сплетении жил.

Слова — лишь дым, изящная бравада,
Красивый плащ, наброшенный на суть.
Язык сплетёт иллюзию, как надо,
Чтоб и других, и душу обмануть.

Но есть судья, не знающий сомнений,
Он не кричит и не вступает в спор.
В тиши твоих привычно-серых бдений
Записан безошибочный узор.

Тверди о том, как праведно и смело
Ты хочешь жить, не ведая оков,
Но то, к чему привыкли ум и тело, —
Расскажет всё без пафоса стихов.

Ты можешь петь об искренности нежной,
Но если грубость прячется в руках,
Она взойдет скалою неизбежной,
Разбив твои сонеты в пух и прах.

Привычки, как истоптанные кеды,
Твой истинный, невыдуманный лик.
Они — твои паденья и победы,
К которым ты, не ведая, привык.

Они честней, чем клятвы и молитвы,
Чем громкий звук торжественных речей.
В часы, когда проиграны все битвы,
Они — ключи от внутренних дверей.

Слетит фасад. Утихнут все мотивы.
Останется лишь то, что вплетено
В рефлекс, в шаги, в незримые порывы,
Где мысль и действие сплетаются в одно.