Нам выдали жизнь, как рецепт на лекарство
От вечной, глухой и пустой тишины.
В инструкции — свет, необъятное царство
И сны, что цветными казаться должны.

Прямое воздействие — пульс и движенье,
Шаги по планете от ночи ко дню.
Но есть у лекарства одно искаженье,
Побочный эффект, что я свято храню.

Побочный эффект — обостренная память,
Фантомные боли по тем, кого нет,
Умение словом, как лезвием, ранить,
Попытка найти неслучившийся свет.

Побочный эффект — эта странная нежность
К тому, что однажды рассыплется в пыль,
Тоска по бессмертию и неизбежность
Уйти насовсем в придорожный ковыль.

Мы пьем эту дозу, не зная финала,
Встречая рассветы, теряя свой век.
А жизнь — это то, чего вечно нам мало,
Где смысл и любовь — лишь побочный эффект.

Они пришли не с лязгом ржавой стали,
Не с грохотом пугающих копыт.
Они вползали тенью по спирали
В тот мир, что был беспечен и открыт.

Их легионы сотканы из пыли,
Из равнодушья, лени и забот.
Они не убивали — просто были,
Клубясь беззвучно ночи напролёт.

Сдались без боя древние святыни,
Погасли мысли, стёрлись рубежи.
И то, что звалось истиной доныне,
Смешалось с мутной, вязкой каплей лжи.

Страшней всего не внешняя осада,
А то, как тихо сдался человек:
Дыханье неприметного распада
Уже сковало наш бегущий век.

Мы ждали орды варваров у двери,
Смотрели вдаль, сжимая крепко щит.
Но враг внутри. И в этой новой эре
Никто не ранен. Только дух убит.

Густой туман спускается на город,
Скрывая шпили, башни и кресты.
Москва, забыв свой неуёмный норов,
Вдруг погрузилась в море пустоты.

Исчезли в белом мороке разводы,
Стеклянный блеск высоток стал незрим.
Сравнялись вмиг эпохи и невзгоды,
И древний Кремль, и вечный Третий Рим.

Куда спешить, когда не видно цели,
Когда во мгле не различить дорог?
В такой тиши, в такой слепой купели,
Быть может, с нами говорит сам Бог.

Мы строим планы, воздвигаем стены
И свято верим, что владеем всем.
Но вздох тумана — и уходят сцены,
Оставив нас в звенящей тишине.

И в пелене, укрывшей мегаполис,
Где стёрты грани света и теней,
Ты, наконец, услышишь тихий голос —
Свой собственный. И станешь чуть мудрей.

Куплет 1
Серый бархат осел на тяжелых карнизах,
Время капает, словно застывший янтарь.
Я листаю страницы непрожитых жизней,
Где январь незаметно сменяет январь.

В этой комнате воздух густой, как вода,
Я кричу в потолок, но не вижу кругов.
Мы пришли ниоткуда, идём в никуда
Под конвоем чужих, обесцененных слов.

Припев
Мой сплин — это снег на остывшей золе,
Бесконечный февраль за закрытым окном.
Я ищу свои тени в рассеянной мгле,
Но не помню, о чём мы молчали вдвоём.

Это та тишина, где кончается звук,
Где натянутый нерв превращается в нить.
Я роняю слова из беспомощных рук —
Мне застывшее сердце уже не включить.

Куплет 2
Зеркала разучились держать отраженья,
В них туман и усталая рябь пустоты.
Ни падений, ни взлётов, ни капли движенья,
Даже тени сожгли за собою мосты.

Я касаюсь гортани — там высохший сад,
Птицы спят на ветвях, позабыв высоту.
Мой потерянный голос уходит назад,
Растворяясь, как сахар, у ночи во рту.

Бридж
Назови моё имя, проверь этот пульс,
Я застрял между вдохом и вечным «потом».
Я уже не печалюсь, я даже не злюсь —
Я пустой, заколоченный наглухо дом.

Припев
Мой сплин — это снег на остывшей золе,
Бесконечный февраль за закрытым окном.
Я ищу свои тени в рассеянной мгле,
Но не помню, о чём мы молчали вдвоём.

Это та тишина, где кончается звук,
Где натянутый нерв превращается в нить.
Я роняю слова из беспомощных рук —
Мне застывшее сердце уже не включить.

Не услышать себя...
Только белый шум.
Губы шепчут в стекло,
но стекло не теплеет.
Тишина.
И меня в ней
больше нет.

У каждого дня есть своё откровенье,
Всегда непохожее ни на одно.
Случайного света живое мгновенье,
Что в ткань мирозданья навек вплетено.

Вчера — это шорох листвы на аллее,
Сегодня — негаданный мир на душе,
А завтра — закат, что пылает, алея,
На самом далёком лесном рубеже.

Мгновенье не сдержишь в ладонях, как воду,
Оно растворится в грядущей ночи…
Но именно в нём обретаем свободу
И к смыслу земному находим ключи.

Не ждите от времени громких событий,
Чтоб жизнь полноводной рекою текла.
У каждого дня есть простор для открытий,
Своя, негасимая искра тепла.

Ей нет ни границ, ни времени, ни стен,
Она летит сквозь бездну и года.
Не зная страха, не сдаваясь в плен,
Она горит, как яркая звезда.

О, мысль людей — невидимая нить,
Связавшая песчинку с небесами.
Нам суждено в её потоке плыть,
Творя свой путь неслышными шагами.

Петля открыта. Тонкий срез пространства,
Как недописанный судьбой сюжет.
Ум требует слепого постоянства,
Чтоб на вопрос всегда звучал ответ.

Но если нить сойдётся в узел плотный,
Мы обретём лишь безопасный плен —
Бег колеса, привычный, беззаботный,
Где нет ни бурь, ни слёз, ни перемен.

А сквозь зазор струится чистый свет,
И горизонт зовёт шагнуть за грань.
В живом сомненье ищется рассвет,
Платя за смелость трепетную дань.

Оставь разрыв. Пусть он саднит немного —
В нём жизнь сама, в нём право выбирать.
Открытая петля — и есть дорога,
Которую не нужно завершать.

Не жди от мгновенья бессмертных даров,
Не требуй от неба печати.
Случилось — прими без прикрас и без слов,
И этого, в сущности, хватит.

Не вечности ради — а только тебе
Подарен осколок рассвета.
Он тихо сверкнул и остался в судьбе
Лучом уходящего лета.

Не нужно держать, не пытайся продлить
Всё то, что когда-то светило.
Натянется памяти тонкая нить,
И скажешь: «Спасибо, что было».

Приснился мне Бейрут некстати,
Среди обманной тишины,
Как шрам на праздничном наряде,
Как эхо выжженной весны.

Там кедры плакали смолою,
И море билось о гранит.
Там город, раненый судьбою,
Свои руины свято чтит.

К чему мне этот порт разбитый
И пыль, осевшая на храм?
Быть может, в глубине забытой
Я сам подобен городам —

Где возводили Вавилоны,
Но в миг один — огонь и дым,
Где рухнули в песок колонны,
Став пеплом, горьким и седым?

Приснился мне Бейрут некстати...
А может, это знак душе,
Что мир — лишь искра на закате,
Дрожащий свет на рубеже.

Привычка слабости — уютная темница,
Где оправданий ткётся полотно.
Нам шепчет голос: «Не к чему стремиться,
Тебе лететь под солнцем не дано».

Мы уступаем в малом, постепенно,
Свой трудный путь меняя на покой.
И воля, что казалась неизменной,
Смывается обыденной рекой.

Как ржавчина смакует сталь клинка,
Так жалость к плоти разрушает стержень.
И вот уже дрожит твоя рука,
И дух пред испытанием повержен.

За эту мягкость — горькая расплата:
Единственный, несбывшийся полёт.
Мы сами пред собою виноваты,
Когда не смеем двигаться вперёд.

Ведь человек рождается в усильи,
В умении шагнуть за свой предел,
Чтоб на ветру не опускались крылья,
И дух в плену комфорта не истлел.

Там, где Амур несёт седые воды,
Где Сихотэ-Алинь венчает высь,
Живёт душа нетронутой природы,
С которой мы невидимо сплелись.

Там бродит тигр неслышными шагами,
И прячет тайны вековой женьшень.
Там сопки спят под синими снегами,
И мощный кедр отбрасывает тень.

Я уезжал, но лес забрал с собою —
Вонзилась в память хвойная игла.
И если набежит тоска волною,
Я вспомню край, где радость ожила.

В груди стучит не сердце — пульс распадков,
Звенит в крови стремительный поток.
В моей душе навечно, без остатка,
Живёт тайга. Мой Дальний. Мой Восток.

Мы движемся покорно, по прямой,
Вступая в лес, где золото разлито.
Инерция становится судьбой,
Когда весна и молодость забыты.

Уже не жжёт нас пламень всех страстей,
Наш маятник качается всё тише.
Среди безлюдных, солнечных аллей
Опавших листьев шелест только слышим.

Но в этом спаде — высший идеал,
Янтарный свет и мудрость увяданья.
Как будто Бог на время даровал
Покой от бесконечного исканья.

Срываясь с ветки, падает листва —
Не потому, что жаждет опуститься.
В ней нет порыва, нет в ней торжества,
И ей велит инерция кружиться.

Так мы скользим в сияющий покой,
Встречая осень без сопротивленья.
Инерция ведёт нас за собой
В глухие, заснежённые владенья.

Железо крови — это гимн сверхновых,
Разорванных в сияющей ночи.
Мы носим в глубине сердец суровых
Их первозданно-чистые лучи.

Зачем мы смотрим в бездну небосвода,
Когда тоска сжимает нам виски?
В нас тянется к истокам та природа,
Что космос разбросал, как лепестки.

Мы — зеркала для бесконечной дали,
Песчинки с необъятною душой.
Мы в этот мир на время лишь попали,
Чтоб путь пройти немыслимо большой:

От атома — до мысли, до любви,
С галактикой, пульсирующей в крови.

И если жизнь — лишь краткое мгновенье,
Искра во тьме на ледяном ветру,
Мы — звёзд угасших перевоплощенье,
Созвездьем засыпаем поутру.

Бродил впотьмах, искал ответы где‑то,
Плёл кружева из мыслей и тревог.
И мир казался книгой без сюжета,
Где каждый день — пропущенный урок.

Но вдруг — щелчок. Как будто луч сквозь тучи
Упал на пыль запутанных зеркал.
И ясен стал узор, простой, могучий:
Я сам — тот свет, который так искал.

Какая радость — сбросить тяжесть формы,
Увидеть суть за пеленой страстей!
Утихли вмиг бушующие штормы
В прозрачной нежности простых вещей.

Всё тот же мир, и те же птичьи стаи,
Но я смотрю из вечности теперь.
Иллюзия, как снег весенний, тает,
И в осознанье открывает дверь.

Кружить в сетях придуманных систем,
И жить никем, не ведая зачем.
Тот страх пройдёт, что гнал
тебя ко дну,
Когда в себя ты пустишь тишину.

И в этот миг, не требуя наград,
Ты ловишь самый ясный в мире взгляд.
Не нужно гнаться, требовать, держать.
Достаточно — заметить...
И дышать.

Как трудно эту истину принять:
Что б ни случилось — мне чинить, не Богу.
Не для того, чтоб святость обретать,
А чтоб убрать все черепки с порога.

Это серая мышь ожиданья,
Мышь терпения, кроткая тень.
Не страшат её сны мирозданья,
Не пугает ни полночь, ни день.

Из гранита слетают крупинки —
Она точит упрямую твердь,
Прогрызает сквозь время тропинки,
Побеждая сомненья и смерть.

Не рычит, как мятежные страсти,
Не сжигает мосты за собой.
В этой кротости толика власти —
Власть над временем и судьбой.

Есть высший вектор — не сломить чужое,
Не возвышаться на плечах других,
А стать струной, что в резонансе вдвое
Умножит звук, рождая общий стих.

Смотри на свод: там каждый камень тянет
Вниз, к пустоте, законам подчинён.
Но, опершись в соседа, твёрд и стоек,
И держит небо с четырех сторон.

Так воля духа — быть не просто светом,
Но чистой призмой для лучей иных,
Чтоб искра стала пламенным рассветом,
Свой светлый отблеск преумножив в них.

Здесь нет потерь. Отдав, мы не скудеем.
Взаимный рост — алхимия Творца.
Мы лишь тогда над бездной уцелеем,
Когда в мосты перекуём сердца.

Я чихаю от пыли чужих откровений,
От пыльцы нерасцветших, но брошенных фраз.
Среди глянцевых кукол и пролежней мнений
Мой рассудок слезится — который уж раз.

Покрывается разум крапивницей смысла,
Начинается зуд от непрожитых дней.
И в гортани, по правде, становится кисло
От изжоги навязанных кем-то идей.

Профилактика духа. Отёк экзистенции.
Глотаю реальность, но трудно дышать.
Дайте мне осознанья простую инъекцию —
Пару капель неведенья, чтоб не решать.

Закрою все окна от едкого шума,
Введу для души карантин и покой.
И пусть это выглядит слишком угрюмо,
Но так я смогу оставаться собой.

Мы возводим чертоги из найденных кем-то ответов,
Из гранитных «я знаю», из бронзовых «так суждено».
Нам казалось — мы строим маяк для искателей света,
А сложили стену, позабыв разместить там окно.

Наши догмы — не крылья. Они — золотые капканы.
Наши принципы — якорь, вцепившийся намертво в дно.
Мы гордимся тем компасом, что заводил нас в туманы,
И целуем решетки, с которыми слились в одно.

Чтобы выйти на волю, не нужно ломать баррикады,
Нужно вырвать с корнями свинцовое «я убежден».
И понять, что сомнения — лучшие в мире награды
Для того, кто от истин своих наконец пробуждён.

Наш разум — не старец в тиши созерцанья,
Он — хищник, идущий по тонкому льду.
Он гонит по следу косулю познанья,
Почуяв во мраке чужую звезду.

Сплетает он сети из сложных сомнений,
Капканы из логики, ямы из схем.
И гонит из чащи неясных явлений
Пугливые стаи разбуженных тем.

Но стоит настичь — и живое дыханье
Стихает в холодных когтях чертежа.
Становится формулой чудо созданья,
На кончике скальпеля тихо дрожа.

Бросая трофей — омертвевшее знанье,
Он снова вдыхает нетронутый мрак.
Охота за смыслом — его наказанье,
А сытость — его разрушающий враг.

Он бьётся птицей в зеркала,
Рефлексов быстрых раб послушный.
Его ответ — всегда стрела,
Его порыв — эффект наружный.

Он ловит искры, множит страх,
Бежит от тени, ищет света.
Вся жизнь его — в чужих шагах,
В цепях мгновенного ответа.

Но где-то глубже, в тишине,
Где нет ни спешки, ни тревоги,
Творец скрывается во мне,
Мостя незримые дороги.

Он не кричит на каждый звук,
Не бьёт в набат от дуновенья.
Из пустоты, движеньем рук
Он лепит форму озаренья.

Ум реактивный строит щит,
Чтоб отвести удар вселенной.
А созидатель свет хранит —
Лелеет космос сокровенный.

Читай город, как старую книгу,
Где проспекты — абзацы судьбы.
Все фасады скрывают интригу,
За окном — отраженье борьбы.

Здесь не буквы, а тени прохожих,
Запятые из шин на снегу.
Сотни жизней, до боли похожих,
Пишут повесть на том берегу.

Мы — соавторы этого текста,
Заполняем пустые листы.
В этом городе каждому место,
В переплёте из снов и среды.

Раскрывая бетонные своды,
Изучай лабиринты дворов.
Этот город — дитя непогоды,
Но мудрейший из всех мастеров.

Асфальт, как чёрное стекло,
Впитал в себя огни неона.
Здесь небо под ноги легло,
Смещая ракурсы района.

Мы топчем в лужах свет окна,
Идём по призрачным фасадам.
Мир отражений — гладь без дна,
Где верх и низ ложатся рядом.

В стекло асфальта заглянуть —
Нырнуть в себя, сквозь толщу вод.
И звёзды, падая на грудь,
Меняют притяженья ход.

Идём по грани двух миров,
Где шаг — скольженье в глубину,
И лужа, вздрогнув от шагов,
Качает рваную луну.

Не надейся на сладость, наивный глупец —
В этом пекле иллюзий прими мой совет:
Каждый сам для себя и палач, и творец,
И на каждый вопрос есть жестокий ответ.

Ты кричал, что был прав, ты ломал зеркала,
Но остался лишь горький, саднящий осадок.
Эта правда тебя до костей и прожгла,
Показав, как твой дом безнадёжен и шаток.

Так прими эту боль без мольбы и прикрас,
Дух не сахар, а пламя, смолящее плоть.
Он сжигает гордыню в назначенный час,
Чтобы в пепле себя самого побороть.

Два берега в границах пустоты,
Две истины в противоборстве вечном.
В одной — предел и строгие черты,
В другой — простор, зияющий беспечно.

Мы ищем смысл на стыке двух путей,
Где свет и тьма сплелись в одно дыханье.
Свобода воли — пленница сетей,
А рок слепой — венец самосознанья.

Мир не постичь умом, что ищет дно,
В разрыве двух начал — вся суть творенья:
Что истинно — то ложно заодно,
И в этом парадоксе —
Озаренье.

У души есть вкус — нет, не солёный,
А продленье долгой тишины.
Горьковатый привкус слов гранёных,
Оттепель родившейся весны.

Пробуй не губами — только болью,
И любовью, если без наград.
Дозревает, как вино, — неволей,
Чем темней, тем тоньше аромат.

Пьём друг друга в долгих разговорах,
Но в молчанье сказочно точны.
Кто распробовал в другом озёра,
Не захочет пресной глубины.

В самый час, когда уходит тело,
Что дрожит на кончике огня?
Послевкусие того, что не сумела
Разгадать душа, любовь храня.

Я стал любить осень
С искринками чая.
Сквозь блёклую просинь
Теперь замечаю:

И паузы в речи,
И мудрость прощаний,
И то, что не лечат
Слова обещаний.

Когда‑то хотелось
Весны и кипенья,
Но тихая смелость —
В другом измереньи:

Не в шумном успехе,
Где всё на виду,
А в стынущем эхе,
В осеннем саду.

Слетают надежды
Опавшей листвою,
Чтоб скрытое прежде
Предстало собою.

Деревья нагие
Прозрачны и строги.
И мысли другие
Подводят итоги.

Здесь нет суеты
И пустых сожалений,
Лишь ясность черты
От теней и сплетений.

Спадает тревога,
Как старое платье.
И эта дорога —
Природы объятье.

И пусть за окном
Стынут серые дали,
Я в мире своём
В стороне от печали.

Сдаваться — нет. Брошусь
В объятия стужи...
Я слушаю душу...
Я слушаю душу.

Не ищи на стене нарисованной двери,
Бесполезно стучать в равнодушный гранит.
Сколько странников в тайные выходы верили,
Но извне этот путь никому не открыт.

Невозможно найти — остаётся придумать.
Начертить на незримом пустом полотне.
Из сомнений, надежд, боли, страха и шума
Сотворить свою дверь в монолитной стене.

Каждый вяжет свой мост из невидимых нитей,
Вырубает ступени в отвесной скале,
Проходя лабиринтами личных открытий,
Опирается только на образ во мгле.

Но пока ты куёшь этот ключ раскалённый
Или лепишь из воли спасительный плот,
Происходит в душе резонанс потаённый,
И внутри совершается переворот.

След от пройденных бурь остаётся на лицах,
Твёрдость скал переходит в осанку твою.
Выход — это не точка на внешних границах,
Это то, как ты выковал душу свою.

И когда распадётся немая преграда,
Ты пройдёшь сквозь неё, ни о чём не скорбя.
И поймёшь: ни ключей, ни подсказок не надо.
Ты не выход придумал —
Ты создал себя.

Мы с детства ищем правильных углов,
Как будто жизнь — чертёжная доска,
И просим форм без трещин и рубцов,
Где нечего убавить...
(Вот тоска.)

Да, безупречность холодна, как лёд.
Стерильный мир не излучает свет.
В глухом кристалле время не течёт —
В его прозрачной стуже жизни нет.

Взгляни на лес: там ветви узловаты,
Река капризно чертит берега.
Обрывы то круты, а то покаты.
Клочками нервно стелются снега.

Но разве в этом меньше красоты?
Гармония — не гладкость полотна,
Не безупречность мёртвой чистоты,
Она в живом дыхании честна.

Она — не в том, чтоб не иметь изъяна,
И не в чертах, где замерла печать.
Гармония — согласие органа:
В ней всё должно по‑своему играть.

Ум выжившего кроется в дверях,
А не в тиши библиотек уютных.
Он выкован на пройденных путях,
В решениях стальных, сиюминутных.

Его наука — это тишина,
Где каждый шрам — усвоенный урок.
Он помнит, как изменчива волна,
И как внезапен гибельный порог.

Но в этой жёсткой правде нет тоски —
В ней кроется великое искусство:
Собрав свой мир из пепла и трухи,
Не потерять способность верить в чувство.

Он пьет рассвет, как лучшее вино,
Умея жить на краешке раздолья.
Смотреть без страха в чёрное окно.
Ум выжившего —
Чудо поневоле.

Свобода — не отсутствие оград,
Не бегство от людей в простор долин.
Свободен тот, кто держит ровно взгляд
На уровни высот и дно глубин.

Как древо, он стоит неколебимо,
Пьёт корнем мрак, а кроной держит свод.
Две бездны в нём сливаются незримо,
И только так он свой приносит плод.

Его качают ветры вековые —
Но гнев небес не опалит листву.
Он принял в грудь удары роковые,
Равно служа земле и божеству.

Мне в детстве снился сказочный покой:
Лежат снега, мерцая лунным пухом,
И в каждом доме, скрытом под пургой,
Топилась печь, делясь горячим духом.

Пусть за окном кручинилась метель…
Внутри, в тепле, под тихий треск поленьев,
В груди уже тянулся к свету хмель,
Свободный от февральских наваждений.

Когда душа похожа на чердак,
Где пыль и хлам непрожитых обид,
Внутри царит немыслимый бардак,
И каждый нерв натянут и звенит —

Не торопись стремглав бросаться в бой,
С зияющим умом искать ключи.
Ты просто сядь наедине с собой,
Глаза закрой и тихо помолчи.

Как в мутной луже оседает взвесь,
Когда её не трогают рукой,
Так нужно осознать, что здесь
Рождается спасительный покой.

Когда внутри нахлынула волна
И кажется, что света не найти,
Тебя излечит только тишина.
Останься.
Тихо.
Молча.
Подожди.

Несутся кони — пёстрый хоровод:
Гнедая страсть, пугливых страхов стая,
Тревоги дня и новости вразброд,
Песок минут копытами сминая.

Внимание, мой загнанный жокей,
В чужом седле, не ведая пощады,
Средь тысяч лиц, забот, летящих дней
Берёт с трудом незримые преграды.

А я — крупье и зритель. Я в рядах.
Я ставлю жизнь на призрачного зверя.
Коплю усталость в загнанных глазах,
В бессмысленный забег покорно веря.

Но бег по кругу не дает пути,
Здесь финиша не будет изначально.
Как с ипподрома этого сойти,
Где суета кружится триумфально?

Сложить билет. Отбросить свой бинокль.
Покинуть ряд, где каждый нерв натянут.
Пусть скачут вдаль и поперёк, и вдоль,
Пускай они без зрителя увянут.

Я оставляю этот гулкий круг,
Срываю шоры, отпускаю стремя.
И в созерцанье, что родится вдруг,
Я обретаю подлинное время.

Не в скачке мыслей истина светла,
А в тишине, за краем ипподрома,
Где растворяется мирская мгла,
И где душа, остановившись — дома.

Когда спадёт земная пелена,
И время обесценит суету,
Начнётся экспертиза. Тишина
Раскроет в душах каждую черту.

Там будет ценен каждый камень тот,
Который ты не бросил в спину вслед,
Прощённый долг, не выставленный счет,
И на обиду сдержанный ответ.

В той экспертизе не важны бумаги,
Ни блеск монет, ни громкие слова.
Поищут след невидимой отваги:
Осталась в сердце боль? Любовь жива?

Внимательно рассмотрят каждый шрам —
Следы от тех, кого не смог сберечь,
Там взвесят тяжесть сокровенных драм
И отсекут придуманную речь.

И путь открыт. Спадает тяжесть лет,
Окончен этот строгий, тихий бой.
В сухом остатке будет только свет,
Что навсегда останется с тобой.

У вечности в лавке торговаться не любят,
Там строгий тариф на любой исход.
Там судьбы не судят и душ не губят,
Но требуют плату за каждый ход.

Земля или небо? Затихнут споры,
Ничто не нарушит извечный зов.
На компас бросая пытливые взоры,
Срываешь сомнений тугой засов.

И в этой пугающей честной сути,
Где время назад невозможно вернуть,
Ты делаешь шаг на своём распутье,
Сам ставя на кон предстоящий путь.

Ведь право избрать для себя оковы
Иль броситься в шторм, позабыв покой, —
И есть той свободы первооснова,
Что делает жизнь для тебя — тобой.

Любой ответ — застывший в камне след,
Давно преодолённая преграда.
В нём нет движенья, искры больше нет,
Он — тишина, застывшая прохлада.

Он тихо спит средь пыльных словарей,
Как старый жрец, окончивший молитву.
Он — монумент давно понятных дней,
Венчающий законченную битву.

А вот вопрос — как ветер впереди,
Крылатая, неясная тревога.
Он шепчет человеку: «Вдаль иди»,
Ведь там, где есть вопрос, — лежит дорога.

Для прошлого ответ — как тишина,
Хранилище дописанных преданий.
Вопрос — непокорённая волна,
Зовущая к эпохе новых знаний.

Так жив вопрос?

На дне ума — немолчный, дикий гул,
Где слепо бродят тени и тревоги.
Там разум в первобытный сон уснул,
Не видя дальше собственной дороги.

Ступенью выше — логики чертог,
Холодный свет рассудка и порядка.
Там ум всему подводит свой итог,
Но жизнь для мысли — вечная загадка.

А на вершине, в сердце тишины,
Где опадают формы и названья,
Уму слова и споры не нужны:
Он стал пространством чистого сознанья.

От тёмных недр, где властвует испуг,
До высоты безмолвного эфира,
Ум совершает свой извечный круг:
Не клеткой стать, а зеркалом для мира.

В зазеркалье времени полыхнёт зарница,
Порождает чудищ искажённый свет,
Вылетают призраки — злые параптицы,
Пожирая крошево нерождённых лет.

Это наши слабости, словно к жизни приставы,
В амальгаме памяти множатся, кипят,
И, питаясь вымыслом, жадно и неистово,
Обращают следствия и причины вспять.

Каждый шанс упущенный, каждый шаг непройденный,
Каждое трусливое «что, а если вдруг...» —
Станет им добычею, станет новой родиной,
Замыкая наглухо философский круг.

Когда меня спросят: «Скажи, где болит?» — 
И я не найду на груди ножевое.
Там плоть невредима, там кость — монолит.
Там всё безупречно. Там всё — как живое.

Болит не под кожей, не в мышцах тугих,
Там, где разгоняется кровью багровость.
Болит в многоточиях. В паузах злых.
В глазах, разглядевших земную суровость.

Болит в неслучившемся. В сказанном зря.
В прозрачности лет, что бегут сквозь ладони.
Болит оттого, что сгорает заря,
А мы остаёмся на тихом перроне.

У этой болезни не сыщешь корней,
Её не излечишь наложенной шиной.
Болит не разлом расходящихся дней…
Болит между мной и Творцом. Сердцевина.

Планы записаны в рамке сознанья —
Тёплый этюд на холсте ожиданья,
Солнечный ветер, на окнах узор.
Падают тени задёрнутых штор.

Сладкая сказка о завтрашнем дне,
Где ни тревог, ни грозы в стороне.
Строим мы замки из хрупких надежд,
Прячась в иллюзиях плотных одежд.

Что же такое — привычка всё ждать?
Мудрость души или страх проиграть?
Как же нам сложно шагнуть за порог,
В сумрак развилок, путей и дорог.

Кажется, часто: вот-вот заживём,
Лишь перетерпим, потом, а не днём…
Только вот время — река без моста,
Там, вдалеке, — сплошь одна пустота.

Хватит чертить на стекле миражи,
Правда не терпит отложенной лжи.
Шторы раздвинь! Пусть врывается свет!
В завтрашнем дне утешения нет.

Завтра — лишь контур, неясный набросок,
Вымысел наших извечных вопросов.
Истина там, где кончается спор:
Жизнь — это мир по ту сторону штор.

Истина не требует брони,
А мудрость — не в уменье прятать лица.
Сними свой камуфляж. И загляни
В ту глубину, где мы вольны родиться.

В мире людей, в лабиринтах эпох,
Где невидимо копится злоба и серость,
Есть такие сердца, что поймут каждый вздох,
Принимая на плечи ненужную смелость.

Ум надевает хитрый камуфляж,
Чтоб утаить от мира суть и трепет.
Рисуя свой уверенный мираж,
Он из иллюзий оправданья лепит.

Его узоры — вежливость и спесь,
Ирония, холодный взгляд и гордость.
Ему так важно удержаться здесь,
Скрывая за спиною страх и пропасть.

Под этим пёстрым, сложным полотном
Живёт душа, забытая в неволе.
Наш интеллект — как будто прочный дом,
Который мы воздвигнули из боли.

Мы научились блеском умных фраз
Отпугивать любого, кто коснётся.
И в нас живёт блистательный показ,
А то, что дышит — редко признаётся.

Но в час, когда стихает внешний шум,
Сползает вниз защитная окраска.
И обнажится наш уставший ум,
Постигнув, как пуста земная маска.

Вселенная гнётся, мерцает, скользит,
Свиваются в петли дороги,
Но разум внутри неизменно хранит
Свои изначальные слоги.

Он может смещаться на тысячи миль,
Вращаясь в орбитах сомнений,
Встречать равнодушно и бурю, и штиль,
Быть маркером искажений.

Пропорции смыслов и кромки идей
Останутся твёрды и строги.
В скитаньях средь призраков, снов и людей
Он сам себе — ось и итоги.

И пусть отразится в кривом хрустале,
Меняя местами предметы,
Он равен себе на любой глубине —
И в этом сокрыты ответы.

Мы не ставим точки в этой длинной строчке,
Мы не верим в слово горькое «конец».
Вместо остановки — пауза-глоточек,
Словно перекличка бьющихся сердец.

Никаких финалов, никаких прощаний,
Наш сюжет не терпит запертых дверей.
Впереди дороги, море расстояний,
И для света хватит звёзд и фонарей.

Только запятые — на мосту замочек,
Оставляют место для живой мечты.
В самом центре мира где-то между строчек,
Пишем эту повесть вместе я и ты.

Когда осыпаются замки из грёз,
И вера стирается в серую пыль,
Довольно легко отказаться от звёзд
Глотая бездушную, жёсткую быль.

Гораздо сложней сквозь предательства яд,
Сквозь стужу потерь и насмешки толпы
Уметь сохранить этот искренний взгляд,
Не спрятав ранимое сердце в шипы.

Суметь не замерзнуть с обидой внутри,
И дальше шагать, не надев панцирь лжи,
И как бы ни меркли во мгле фонари,
Хранить уголки первозданной души.

Час до рассвета...

Кто я такой, пока не тают сны?
Без должности, без имени, без цели.
Где в облаке нависшей тишины
Спадает пенка прожитой недели.

В такой рассвет прозрачней суть вещей:
Мы сами — суета своих кварталов.
Без нас проспект — лишь каменный музей,
Сплетенье проводов и минералов.

Проснуться до того, как вздрогнет свет,
До первого скользящего трамвая.
Пока в асфальте пульса жизни нет,
И спит Москва, себя не сознавая.

А этот час, украденный у дня,
Останется внутри, как ось покоя.
Я видел мир, не знающий меня,
И он прекрасен в тишине до боя.

Всё главное в мире приходит без шума,
Не требуя ярких фанфар, площадей.
Вдали от слепящего, пёстрого бума
Свершается то, что стократ тяжелей.

Не просят ростки у земли разрешенья,
Чтоб к солнцу тянуться из тёмной глуши.
И самые важные в жизнях движенья
Рождаются в тайной, глубокой тиши.

Так в людях однажды ломаются льдины,
Так сброшенных масок теряется след.
Меняется суть, а не только картины,
Меняется дух без трибун и бесед.

У подлинной силы нет жажды признанья,
Она не вступает в бессмысленный спор.
Она — словно свет в глубине мирозданья,
Что молча плетёт свой великий узор.

В который раз мы провожаем лето,
В который раз свершается исход.
Уже сейчас, в ветвях, лишённых света,
Листва берёт свой жёлтый оборот.

Пространство дня становится короче,
Сжимается в преддверии зимы.
Всё холодней, всё неуютней ночи,
И всё длиннее царство полутьмы.

А мы, склоняясь к нажитой привычке,
Начнём считать не прожитые дни,
А те, что ждём. Сгорят, как будто спички,
Недели до зимы. И вот они —

Снега и Рождество. И снова, по спирали,
Едва шагнув в грядущий новый год,
Мы будем ждать весны, как прежде ждали,
Встречая календарный хоровод.

Но, может, хватит торопить мгновенья?
Давай замрём средь долгой тишины,
Приняв как дар осеннее смиренье,
Пока нам эти дни ещё даны.

Сотрётся камень в золотой песок,
Истлеет шёлк, заржавеет булат.
У каждой вещи есть свой точный срок,
И нет для времени путей назад.

Сдаются крепости слепым дождям,
Стирает мрамор череда шагов.
То, что казалось вечным праотцам,
Уснёт в тени покинутых холмов.

Но сносится не только крепкий свод,
Не только медь и тяжесть алтарей.
В теченье лет смывается налёт
Обид, и клятв, и памяти людей.

Бледнеют краски самых сильных чувств,
Становятся прозрачными слова.
И там, где был чертог безумно пуст,
Вдруг прорастает тихая трава.

Ни молотов, ни яростных костров —
Процесс незрим, как медленный закат.
Всё тоньше нити жизненных основ,
Всё тише воды вечности журчат.

Всё сносится. Не бойся пустоты,
Стиранием границ живёт покой.
Сойдут на нет и царства, и черты,
Разглаженные медленной рекой.

Весь этот мир, людской незримый свод,
Где человек становится народом,
Не на камнях и стали восстаёт —
Он держится словесным, тонким кодом.

Язык — фундамент, ось координат,
Система смыслов, матрица сознанья.
В нем отражён и рай, и горький ад,
И первый плач, и мудрость мирозданья.

В нём память тех, кто землю обживал,
Свои мечты вплетая в корень звука.
Язык не раз из пепла поднимал,
Когда в сердца стучалась горечь-мука.

Погибнет имя — и исчезнет суть,
Без верных слов стирается явление.
И если смыслы наспех обмануть,
Мы обречем себя на вырождение.

Не позволяй менять на суету
Глубокий смысл, веками сбережённый.
Пока мы слышим в слове высоту,
Наш Вавилон стоит несокрушённый.

Слова — не просто звук, не пыль в тиши,
Не инструмент для передачи знанья.
Они — каркас тоскующей души,
Основа и материя сознанья.

Пока предмет не назван — скрыт во мгле,
Он просто хаос, тень без очертанья.
Но стоит слову вспыхнуть на земле —
И вещь выходит из глубин молчанья.

Из существительных стоят мосты,
В глаголах — пульс несущегося века.
Язык выводит мир из пустоты,
Вдыхая смысл в природу человека.

Границы слога — это наш предел.
Что не назвали, то сокрыто в мраке.
И мир бы в равнодушии истлел,
Когда б не эти трепетные знаки.

Там, где солнце забыто, где правит базальт,
Где вдыхают лишь пыль да немую усталость,
В тесной клетке поёт несмолкающий альт —
Беззащитная птица, пернатая малость.

Ей не видеть небес, не ловить облака,
Среди чёрной породы, вдали от рассвета,
Эта лёгкая песня звучит лишь пока
Ядовитой волной её грудь не задета.

Вода утихает, и воздух стынет, будто забытое имя,
Холод камня ложится на ладонь — спокойно, без спешки.
Волна касается края — и ответ не дрожит,
Только тишина держит ритм, и сердце узнаёт.

Если ты останешься, дно откроется не как конец,
А как дверь в дом, спрятанный внутри тебя:
Там дыхание — храм, там не теряется смысл,
Там видно себя без примесей суеты.

Останься — пусть глубина станет ближе к тебе,
Не как падение, а как тишина, в которой звучит истина.
Пусть тишина станет твоим именем.

Когда стоит палящая беда,
И страх берёт за плечи, как хозяин,
Усвой один закон раз навсегда,
Бродя по кромке жизненных окраин:

У громкой славы есть свой тихий час.
У жгучей страсти — медленная тень.
Всё то, что так пугает нынче нас,
Перерастёт в обыкновенный день.

Пройдут снега, рассеются дожди,
Жизнь обновит течение шутя…
Ты только не сдавайся. Подожди.
Лишь знай, что у всего есть «год спустя».

Не всякий ветер предвещает шквал,
Не каждый лист о помощи взывает,
Когда, сорвавшись с ветки, как кристалл,
Он плавно в танец осени вступает.

Река меняет русло исподволь,
Она не просит дамбы и плотины.
И не любой надлом приносит боль —
Стираются изжившие картины.

Оставь воде укладывать песок,
Позволь узору трещинок ветвиться.
Зерно должно пройти сквозь мрак и срок,
Чтоб на рассвете колосом раскрыться.

Иному сдвигу требуется тишь,
Искусство в том, чтоб мягко отстраниться.
Ты суть вещей яснее разглядишь,
Когда позволишь новому случиться.

Здесь нет счетов, копилок и монет.
Не сбережёшь, не спрячешь. Жизнь — растрата.
Секунда бьёт. И ты даёшь ответ,
Чему отдал свой фокус без возврата.

Внимание нельзя сложить в сундук,
Взять под процент, припрятать до субботы.
Оно течёт сквозь пальцы наших рук,
Вплетаясь в ткань невидимой работы.

Вопрос не в том, чтоб искру удержать —
Такая власть не по плечу природе.
Вопрос лишь в том, чему её отдать,
Чтоб вспыхнуть без остатка в кислороде.

Свободный час не соткан из пустот,
Он не взойдёт, как по весне трава.
Его возьмёт лишь тот, кто бег прервёт,
Своею жизнью доказав права.

Его не дарят. Время нужно брать,
Умея говорить привычкам «нет».
Умея на мгновенье замолчать,
Чтоб разглядеть в душе забытый свет.

Ведь время не проявится само,
Как буквы на исписанном листе.
Оно — не снятое с судьбы ярмо,
Оно — твой шаг к звенящей чистоте,

Где можно просто быть. И просто жить.
Держать весь мир в распахнутом окне.
Свобода — это выбор не спешить,
А плыть к себе на собственной волне.