А может ты и прав —
Я не понимаю всех:
кому, как и что.
Не дано, и зачем?
В милосердие не играю,
Лицемерной не притворяюсь.
В лабиринтах чужих не теряюсь.
Я такая, как есть — из стали,
Без вуали и без прикрас,
Вне игры и пустых ролей.
Среди тысяч фальшивых друзей.
Не прошу я тепла у тех,
Чья душа — лишь картон и мех.
В этой честности — вся моя суть:
Быть собой, а не кем-нибудь.

Возвращаться к тем, кто тебя обесценил, — не верность, а саморазрушение.
Это попытка утолить жажду песком: ты лишь стираешь душу
в кровь о людей, в которых нет
ни капли правды.

*посвящается Светлане Светофорчик*

Как важно
ЗНАТЬ,
что ты здесь
НЕ ОДНА.
Сквозь километры
ЧУВСТВУЕШЬ
поддержку.
Что есть
ДУША,
которая
ВЕРНА,
Даря опору,
ВЕРУ
и надежду.
Пусть ночь
ПОЛНА
тревоги
и теней,
С молитвой этой
ВСЁ
преодолимо.
Любовь и память
ДЕЛАЮТ
сильней,
Проводят через
ТЕРНИИ
незримо.
К чему
СЛОВА,
когда в груди
одно —
Биенье сердца,
ЧТО НЕ ЗНАЕТ
связи.
Судьбой в единый
ПАЗЛ
сплетено
Всё то, что
РАЗДЕЛЯЛОСЬ
в каждой фразе.

Мужская нежность — это когда
его руки сильнее твоей боли,
но легче твоего дыхания.
В этом и кроется высшее мужество: в силе, которую приручила любовь.

Я желаю
смерти
твоей злости,
Чтобы сердце
не болело
вновь,
И грусть
не заходила
в гости,
Оставляя
место
под любовь.
Я желаю,
чтоб в твоем
смиренье
Был заложен
ключ
от всех тревог,
И рождало
каждое
мгновенье
Миллионы
самых
добрых слов.
Пусть ведут
дороги
и тропинки
Там,
где нет
предательства и лжи,
Чтобы сны,
прозрачные
как льдинки,
Стали явью —
в зеркале
души.

А кто тебя знает настоящей?
Враг или друг стоящий?
Кому сердце верит чаще —
В потоке минут уходящих?
Враг метит в твои надломы,
Ему твои шрамы знакомы,
Он ждёт, когда рухнут громы,
Чтоб выбить почву из ног.
А друг — он твоё отраженье,
В минуты души притяженья,
Он ценит твоё вдохновенье
И силы даёт приток.
Но знает тебя настоящей
Лишь свет, в твоём сердце горящий,
Да голос, внутри звучащий,
Когда ты совсем одинока.
Ни враг, ни союзник случайный,
Не станут владеть этой тайной,
Такой глубокой и крайней,
Что знает лишь Божья любовь.

Мороз закаляет,
Не требуя криков,
Не ищешь тепла там,
Где глыбы из льда.
Становишься строже,
Мудрее и старше —
И лишние чувства
Уносят года.
Всё крепче сжимаешь
Незримую нить...
Сквозь толпы безликих
И пасмурных ликов
Важнее всего —
Просто быть
И светить.

Не спорю
с тем,
кто прав,
Понимаю —
ошибаюсь
и сама.
Просить понять?
Бессмысленный шанс.
Себя
важно
удержать
От тех
холодных
слов,
Что могут
вбить
гвоздь
В сердечный
порок.
Пусть
молот
чужих правот
Стучит
по остывшей
броне —
Я знаю,
что это
пройдёт,
Оставив
лишь мудрость
мне.
Не нужно
пустых
обид
И споров
запекшийся
ком.
Пусть
в сердце
огонь
горит,
А горечь —
уйдёт
дождём.

Не мёрзнет душа,
Хоть испита до дна,
В ней столько тепла,
Что хватит на всех.
Ей больше не ведом
Отверженности страх,
Ей нечего ставить
На кон, кроме слёз.
Узнавшая дно,
Не желает карать —
Прощает и греет,
Вгрызаясь в мороз.
И пусть обернулся
Стеною весь мир,
И в спину сквозит
Ледяная беда,
Она остаётся
Живой среди дыр,
Которые в ней
Прорубили года.
Пусть заперты двери
И клейма горят,
Она не сдаётся
На милость судьбе.
Любви золотой,
Нерушимый запас,
Она, как дыхание,
Носит в себе.

Твоя любовь —
холодная,
Но я же знаю:
в сердце
больше солнца.
Прозрение?
Раз в полгода...
Когда тоска
до донышка
допьётся.
Ты — чемпион
по срыву ожиданий,
Игрок,
чьё сердце
скрыто в стопке карт.
Замёрзший в лёд,
сомнительный романтик.
Наденешь нимб,
поправишь свой костюм,
Спросив:
«Ну что, всё так же влюблена?»
И я отвечу,
глядя чуть устало,
Сдувая пыль
с высокого плеча:
«Знаешь,
потеплело,
И твой ледник
изрядно подкачал.
Я столько лет
на этот нимб глядела,
Что глаз замылился
и блеск пропал.
Ты — победитель,
но в лиге одиночек,
Где главный приз —
холодная постель.
Конечно, влюблена!
В свои сюжеты,
Где ты —
лишь повод
рифмы подбирать.
Любовь прошла —
остались лишь сонеты,
И твой,
как прежде,
вынесенный мозг».

Любовь — это не визит
вежливости в реанимацию чувств.
Это ежедневная забота о сердце, чтобы оно никогда туда не попало. Иначе обещания превращаются
в пустые гильзы: шума много, а целиться не во что.

«Раненых нет», —
вновь твердили
в пустых новостях.
В сводках — победа,
в подвалах —
сырой туман.
Холод в домах
был честнее,
чем пыль в глаза.
Правда тонула
в коротких,
сухих словах,
Ветер на части
кромсал
голоса.
С неба на город
ложилась
стальная гроза,
В пальцах вскипала
бессилья
немая слеза,
Вечер надежду
беззвучно
в упор расстрелял.
Вместо тепла —
только пепел
сожжённых дат.
Каждый наш вдох
превращался
в большой обман
Там,
где уже
не осталось
пути назад.

Я люблю тебя
таким,
какой ты есть,
Хоть судьба
не вяжется
совсем.
В наших чувствах —
спутанная смесь
Сотен
неразгаданных
дилемм.
Пусть не склеить,
пусть не удержать,
И пути
расходятся
вразрез.
Я не стану
больше
убегать
От невольных
и наивных
слёз.
Пусть не в ногу,
пусть не в унисон,
Разбивая
логику
в сердцах.
Это жизнь,
а не красивый сон —
Верность
на обветренных
губах.
Через споры,
шепот
и туман,
Где финал
не ясен
и размыт,
Наш с тобой
нечаянный роман
В книгу вечности
сурово
вшит.

*благодарю за вдохновение, Светлану Светофорчик*

Он забудет.
Ему пофиг.
Всё нормально.
Я справляюсь.
Скоро весна.
Улыбаются глаза.
Пусть остынет.
Больше не больно.
Мир обнимет.
Я довольна.
Жизнь прекрасна.
Шрамы тают.
Дышит грудь.
Отпускаю.
Пусть уходит.
Двери настежь.
В небосводе —
Блики счастья.
Путь свободен.
Свет струится.
С чистой строки —
Новая страница.
Я прощаю.
Я сияю.
Жизнь по новой
Начинаю.

*благодарю за вдохновение Светлану Светофорчик*

Всё пройдет.
Оживает душа,
Разрезая
любовью
льды.
В тишине,
не спеша,
подышав,
Ты находишь
свои
следы.
Для начала
другой
глубины
Не ищи
никаких
причин.
Мы для этого
и рождены —
Выходить
из глухих
теснин.
Стихнет крик.
Зарастёт рубец.
В синеве
растворится
снег.
И из тысячи
разных
сердец —
Ты своё
сохранишь
навек.
За спиною —
два крепких
крыла,
Впереди —
золотой
рассвет.
Ты весну
до краев
испила,
И былой
боли
в сердце
нет.

Мне
не больно.
Я
не злюсь.
Эта ложь —
и та пройдёт.
Я
сквозь страх свой
улыбнусь,
Разрывая
свой
финал.
Пусть
осядет зола,
Успокоится
мирно земля.
Всё,
что память сожгла,
Начинаю
сегодня
с нуля.
Отрешённость
и свет
Вместо
выжженных ран.
Больше
горечи нет,
Я
сильнее,
чем этот обман.

Фраза "я не умею так" — признак высокого самоконтроля.
Обозначая зону своего "неумения", мы обретаем твердую почву под ногами.
Это не слабость, а отказ быть "всем для всех" ради права
быть собой.

Ты придаешь слишком много значения людям, которые не знают твоего сердца, делая их центром своей Вселенной.
Нельзя так поступать с собой.
Всё, что им известно, — это лишь твои вспышки и скверна, которые тебе не принадлежат, но служат подпиткой в их играх.
В этих играх они всегда выходят победителями, потому что ты играешь по их правилам, доказывая их правоту — забывая о своей значимой правде.

Мамины ладони —
Два живых крыла,
Столько в них терпения,
Силы и тепла.
С ними не страшны
Горе и беда,
Лаской согревают
В стужу и года.
Если станет в жизни
Очень нелегко,
Мамин тихий голос
Слышно далеко.
Нет на свете ближе
И родней души,
К сердцу подбирает
Верные ключи,
Мягко прикоснется —
Боль и замолчит.
Берегите маму,
Не жалейте слов,
Пусть её хранит
Ваша же любовь.

Пусть для многих —
чужая,
«больная»,
Для любимых я —
просто
родная,
Для незваных —
навек
онемею,
Быть «никакой»
теперь
я умею.
Стала старше.
Умнее.
Точнее.
Слышу внутренний голос
яснее.
В этой правде —
и стержень,
и сила.
Я себя
наконец-то
простила.
В мире,
полном подделок
и шума,
Быть собой —
это смелая
дума.
Пусть считают «не той»
или странной,
Я в себе
не найду
изъяна.
Не казаться —
а быть.
Это база.
Не подстраивать мысли
и фразы.
В этом праве —
быть честной
и смелой —
Я черчу свой маршрут
ярко-серым.

Самоценность — это внутренний якорь.
Его не сорвать чужим безразличием
и не укрепить чьим-то возвращением.
Часто люди возвращаются не за близостью и примирением,
а за утраченным контролем,
потому что не могут принять твою независимость
и свою заменяемость.

Пена белая
у ног.
В мыслях —
вдохновение.
Детство —
это краткий миг,
чистое мгновение.
Но чем выше
человек,
тем циничней
жесты:
Плюнуть
норовит туда,
где
святое место.
Вместо веры
и молитв —
лживое
притворство,
Вместо света
и тепла —
гордое
упорство.
Там, где был
прозрачный взор, —
гарь теперь
и сажа,
И о гибели
души
совесть
не подскажет.
Тонкий голос
замолчал
под лавиной
лести,
В беге
за пустой мечтой
мы застыли
вместе.
Душим собственный
же смех
горьким, гулким
эхом,
Ослепленные
сухим,
призрачным
успехом.
Лишь прибой
у самых ног
поет
о бесконечном —
О коротком,
как искра,
счастье
безупречном.

Мы часто путаем ненависть со свободой, но негатив привязывает к человеку сильнее любви.
Я долго несла в себе деструктивный сценарий отца, пытаясь "добрать" тепло в других людях, как будто они могли исправить моё прошлое.
Но правда в том, что злость — это канат, который не даёт уплыть от берега обиды.
Как только я осознала, что наши счёта с отцом равны нулю — никто никому ничего не должен, — канат лопнул.
С ним исчезло и само желание испытывать боль, которую мне больше не интересно "любить".

Кто-то
приходит,
Кто-то
уходит —
Это жизнь.
И в ней
нет места
тоске.
Солнце
восходит,
Счастье
находит
Тех,
кто идёт
налегке.
Время
стирает
Горечь
и тени,
Сердце
не знает
Больше
сомнений.
Кто-то
теряет,
Кто-то
сияет —
Всё,
что разбито,
В прошлом
забыто.
Двери
открыты,
Раны
зашиты,
В ритме
Вселенной,
В правде
смиренной —
С верой
в себя,
до краёв
вдохновенной!
Просто
дыши,
Никуда
не спеши,
Праздник
начни
В глубине
души.

В здоровых отношениях
происходит алхимия: страхи там кристаллизуются в мудрость,
а слабости — в силу.
Токсичная связь действует как кислота: она выжигает веру в себя, оставляя вместо живой души лишь рыхлую ржавчину обманутых ожиданий.

Родственная душа — это не тихая гавань, чтобы укрыться от шторма.
Это очищающее пламя, в котором сгорает всё наносное, ложное и чужое.
Она не "дополняет" тебя — она плавит твою броню до тех пор,
пока под слоем пепла не обнажится твоё истинное — сияющее — "Я".

Не доверяй мне
своих секретов:
Не пожалею,
не дам сочувствия.
В «бордовый сахар»
играть не приучена,
Совесть
тугим узлом
закручена.
Я не жилетка,
не добрый слушатель,
Твоих иллюзий —
немой нарушитель.
Под кожей — стёкла,
внутри — пустота,
Здесь никогда
не взрастёт доброта.
Твою святую
наивность детскую
Вскрою
бесстрастно
правдою резкою.
Близость со мною —
прогулка по лезвию,
Стану твоей
самой честной
болезнью.
Так что
молчи.
Уходи
без оглядки.
В этой душе
не играют
в прятки.

Если любишь — отпусти,
Дверь покрепче запри.
Чтобы не настиг цистит —
Самый мерзкий в мире гид.
Драму выброси в окно,
Пей морсы, смотри кино.
Ты — хозяйка, не мишень
Для бактерий и мигрени.
Одиночество — не яд,
А защитный химзаряд.
В тёплый плед себя зарой,
Наслаждайся тишиной.
Лирику оставь поэтам,
Почки береги при этом.
Бывший — персонаж из книг,
А здоровье — это шик!
Чем рыдать по подлецу,
Что совсем не к лицу, —
Грелку приложи... пониже,
Там, где враг подкрался ближе.
Ноги в тазик опусти,
Все обиды отпусти.
Тот, кто душу бередил,
Клюкву вряд ли приносил.
Пусть он бродит где-то там
По холодным берегам.
Помни истину одну:
Не тяни себя ко дну.
Кавалер — товар сырой,
А уролог — твой герой!

Заболело сердце
небом серым,
Душа застыла
под дождливым снегом.
Стучит в окно
озябший ветер,
Тревожа тени
в комнате пустынной.
И нет тепла
на целом свете —
Лишь серый холст
с холодной паутиной.
Часы на полке
время мерят,
Считая вздохи
в тишине полночной.
И сердце вновь
кому-то верит,
Хотя и знает —
всё так непрочно.
Но сквозь туман
и мглу сырую,
Где каждый звук
пропитан тихой болью,
Я всё же жду
весну иную,
Где каждый вдох
наполнится любовью.

Слепая собака
сидела у трассы.
Голодная. Жалкая.
Гордая статью.
А мимо неслись
людские контрасты:
С немым возмущеньем,
с холодной боязнью.
Другие молчали,
в ней видя себя, —
И рык затихал,
безнадёжно скорбя.
Кто хлеб положил
неумело, дрожа, —
Как будто в подачке
вся ценность гроша.
Кто вынул обед,
не сказав ничего,
А кто-то прошёл,
не заметив его.
Старуха вздохнула:
«Бедняжка...» — сквозь стон,
Мужчина ушёл,
в табачный дым погружён.
Кто номер набрал,
но нажать не сумел,
Кто в мыслях помог,
но остался не у дел...
Собака,
на миг приподняв свою морду,
В асфальт вновь уткнулась —
слепо и гордо.
А мимо катился
безликий поток,
Вжимая в дорогу
бездушья итог.
Ей нужно не мяса,
не стен, не ночлега —
Она ждала Слова,
как высшего блага.
Не жалкой подачки,
не вздоха в пути,
А права —
за кем-то смиренно идти.
И вдруг — тормоза.
Дверь открылась рывком.
Запахло надеждой
и старым жильём.
Чужая рука
не дрожала в испуге,
А просто легла —
как на плечи к другу.
И гордость растаяла
в этой тиши,
В целебном тепле
для озябшей души.
Умчалась машина
в закатную нить,
Уча тех, кто мимо:
как нужно любить.
Где был лишь асфальт
и слепая тоска —
Теперь только берег
и близость виска.

Гордые — не плачут.
Пьют чай сладко-горячий,
Горе не прячут —
Радугой красят.
В каждом движеньи —
Лишь возрожденье.

Мир не услышит,
Как сердце дышит
В ритме сраженья.
Шаг — по колючим,
Взгляд — над толпою.
Выпал им случай —
Быть лишь собою.

Не умоляют,
Не объясняют.
Вспыхнув, сгорают —
И оживают.
В пепел — обиды,
В золото — шрамы.
Строят из пыли
Белые храмы.

Молча, без стона,
Выше закона.
Шёпот метели —
Вместо постели.
Солнце — в зрачках,
Пламя — в речах.
Нет им предела,
Дух — выше тела.

Не оглянуться,
Не промахнуться.
Лёд превращая
В искры от рая.
В небо — следами,
В вечность — стихами.
Так и уходят
В светлом исходе.

Что вот
не хватает
мужику
для полного счастья?
Адекватной
жёнушки.
А женщине?
Послушного
персика.
Сочного
хотя бы,
дабы свести к минимуму
эти конфликты
о том,
кто из них двоих —
само совершенство.
Чтоб «адекватность»
была
безграничной —
Молчала,
когда он
в прострации личной.
Чтоб мозг
не вскрывала,
как банку консервов,
И в графике
не было
«траты его нервов».
А ей —
этот «персик»,
чтоб просто сидел,
Блестел
на диване
и вовремя ел.
Чтоб был он
податлив,
как свежий пластилин:
Не муж,
а удобный
для всех
вазелин.
Чтоб «сочность»
его
не мешала мигрени,
И сам он
вставал
перед ней на колени.
Но правда
проста:
в этой вечной борьбе
Мы ищем
лишь тех,
кто подходит...
себе.
Он хочет
прислугу
с лицом королевы,
Она —
реквизит,
чтоб не бегал налево.
И так,
потребляя
друг друга по ГОСТу,
Мы движемся
к финишу,
а не к росту.
Ведь в мире,
где каждый —
«товар» или «вещь»,
Любовь
превращается
в зуд или клещ.

Любовь — это не цепь привязанностей.
Иногда требуется пройти через сотни фальшивых финалов,
чтобы понять: каждый «не тот» человек был лишь строчкой в предисловии
к настоящей жизни.

Может,
не я —
скучная?
Может,
это ты —
скуп душой?
Там,
где музыка,
в каждом звуке
Тебе
слышится
скрип сухой.
Я —
рисую закаты
страстные,
Ты —
видишь лишь
гаснущий день.
Для тебя
мои сны —
напрасные,
Неизбежная,
зыбкая
тень.
Я
стучусь
в твою дверь
закрытую,
Но
в ответ —
тишина
и лёд.
И за чашей,
до дна
не выпитой,
Ты
не слышишь
моих стихов.
Разве можно
измерить
мерою
Эту жажду —
гореть
огнём?
Я была
твоей
лучшей
потерею,
Но ты
так и не понял,
в чём.

Первое января...
Птицы голодные
Радуются хлебу
В руках холодных.

Небо застыло
В немом восторге,
Словно забыло
О рыночном торге.

Стихли петарды,
Погасли свечи,
Снежные нарды —
Белые плечи.

Город укрылся
Сном безмятежным,
Мир заискрился
Светом безбрежным.

Малая крошка —
Божья милость.
В чьих-то ладошках
Жизнь затеплилась.

Я вышла
из облака
старых обид,
Сменив
и пароль,
и формат.
Внутри
больше «память»
о них не болит,
Я сбросила
тяжёлый
балласт.
Теперь я —
не копия
чьих-то идей,
А чистый,
свободный
поток.
Вне власти
случайных
и пустых людей
Я сама
свой исток
и итог.
Мой компас
настроен,
маршрут проложен.
Теперь
мне не страшен
шторм.
Я вышла
из игр,
где путь был ложен,
Сложив
свою жизнь
в ладонь.

Грязь у нас общая, разница
лишь в подходе:
одни нащупывают в ней дно,
а другие торгуют
отражением звёзд,
выдавая
его за оригинал.

В одной деревне жил человек — злобный и хитрый, от которого все шарахались.
Звали его просто — Сволочь.
Он подшучивал над людьми, ставил ловушки и радовался их страхам.
Однажды в его сенях завелась змея.
Соседи приходили группами.
«Убери её, она пугает детей», — просила одна женщина. 
«Выгони, пожалуйста», — повторял отец, держа за руку младшего сына.
Сволочь хмыкнул: «Да кому она нужна?
Пусть ползает.
Немного развлечения вам не помешает». Он подбрасывал камни к норе, ставил мышеловки вокруг и дымил солому — наслаждался своей властью.
Ночью, проверяя новую уловку, он увидел, как змея выползла прямо на дорогу и просто посмотрела на него холодными глазами.
Он поднял палку.
«Что ты делаешь?» — промелькнуло в голове, но было поздно: нога соскользнула, палка вылетела, он упал.
Змея укусила его за руку.
Мужчина завыл от боли.
Крики собрали соседей.
Кто-то бросился с бинтами, кто-то с водой.
Один молодой мужик выкрикнул:
«Держись! Мы сейчас!»
Когда боль утихла, старик, который когда-то лечил его щёнка, склонился и тихо спросил: «Зачем ты мучил её?»
Сволочь молчал.
Потом, глядя на руки тех, кого обижал, прошептал: «Я... не знаю. Мне казалось... мне казалось смешно».
Старик только посмотрел — в его взгляде не было ни злобы, ни радости.
Той ночью стыд вошёл к нему мягко и неловко.
Наутро он подошёл к тем, кого раньше обижал.
«Я причинил вам зло», — сказал он робко. — «Простите меня».
«Слова мало», — ответила женщина, перевязывавшая ему руку. — «Покажи делом».
Он стал показывать.
Убрал мышеловки.
Починил заборы, которые ветром склонились на соседские дорожки.
Носил воду старикам.
Когда возвращался, кто‑то позволял себе кивок, кто‑то держал дистанцию, а мальчишка, проходя мимо, шепнул:
«Да всё равно — Сволочь».
Прошло время.
Змея уползла, но не это стало главным: он впервые почувствовал, что смотрит на мир иначе.
Люди всё так же отзывались по‑разному, но ему оказалось важно не оценка толпы, а тихое понимание собственных поступков.
Репутация осталась — зато совесть обрела покой.

Есть люди-фейерверки: они восхищают и заряжают драйвом, но в этом блеске ты теряешь себя, становясь лишь тенью.
А есть люди-очаги.
Они не затмевают, а согревают, возвращая тебе опору.
С ними ты не гостья в чужой сказке, а хозяйка собственной истории, которая после долгих скитаний наконец-то вернулась домой.

Так тянет
порой
хоть кому-то помочь,
Но разум
твердит:
«Не смей!»
В чужой беде
вспыхнуть
и сгинуть в ночь —
Проще,
чем стать
сильней.
Дашь палец —
откусят руку по локоть,
Станешь опорой —
сломают хребет.
«Держись за холод, —
советует опыт, —
В лишней эмпатии
профита нет».
Но сердце
бьётся,
ломая строй,
Ему этот трезвый режим
не зашёл.
«Рискуй,
будь живым, —
ведь не ради отчётов
Ты в этот безумный мир
пришёл».
Так и живём:
в кольце чужих бед,
Где разум — броня,
а сердце — свет.
Но если ты выкупил
чьё-то отчаянье —
Кармический долг твой
ОБНУЛЯЕТСЯ.

Ехали
в маршрутке
военный и священник,
Жизни
и молитвы
каждый — соплеменник.
Один —
в камуфляже,
за плечами — пламя,
Другой
носит веру,
как незримое знамя.
Тряслись
на ухабах,
смотрели в окно,
Где серое небо,
как в старом кино.
Два разных пути,
но дорога одна —
Лишь в сердце покой,
а за дверью — война.
Молчали о разном,
но мысли — об общих,
О тех, кто в окопах,
и тех, кто ропщет.
Один видел смерть
и стальную грозу,
Другой утирал
за молитвой слезу.
Военный
привык
доверять лишь прицелу,
Священник
берег
опаленную веру.
Но в этой маршрутке,
под гул мотора,
Исчезли границы
и лишние споры.
Один защищает
наш мир на земле,
Другой — свет лампады
в сгустившейся мгле.
И пусть не во всем
их слова совпадут,
Оба — на вахте,
оба — несут.
Маршрутка
катилась
в туманную даль,
Везла их надежду,
везла их печаль.
Два верных солдата
у Бога в строю,
Один — за Отчизну,
другой — за душу.

Что ни случается —
всё только к лучшему,
Уголь согреет того,
кто дошёл.
Нет поражений —
лишь опыт полученный,
Прошлого звук
затихает вдали.
Время излечит
и сделает сильными,
Пепел осядет,
открыв небеса.
Ввысь воспарим
над немыми руинами,
Веря в свои,
а не в чьи-то глаза.
Книга судьбы,
по страницам прожитая,
С новой главой,
что зачлась в тишине.
Боль, что казалась
стеной монолитною,
Станет легендой
о силе во мне.

А ведь
домой
идёшь,
домой,
Оставив город
за спиною.
Вечерний воздух,
чуть сырой,
Смывает
суету
волною.
Стихает гул
пустых дорог,
И гаснут
споры
и сомненья,
Когда
ступаешь
на порог —
В обитель мира
и терпенья.
Там старый ключ
в твоей руке
Прошепчет:
«Всё
теперь в порядке»,
Оставишь
в дальнем уголке
Свои тревоги
и загадки.
И кто-то выйдет,
услышав звук
Шагов
знакомый
и весомый...
Ведь счастье —
не итог,
не звук,
А лишь возможность
быть
сегодня
дома.

Нарядился
дед Мороз
В свою
униформу
«SEX».
Призвал
кобылу
к себе:
— Поедем,
родная,
пугать
детей! —
Шепнул,
поправив
корсет.
Кобыла
вздохнула,
копытом
звеня.
В глазах её —
грусть
и укор.
— Опять
за старое?
Жалко
меня!
Опять
этот
пьяный
хардкор?
Но Дед
поглубже
притоптал
сапог.
Из мешка —
кнут
и плеть!
— Молчи!
Идёт
Новый год!
Мы будем
красиво
жечь!
Но дети,
привыкшие
к хоррор-кино,
Не бросились
в крик
и бега.
— Гляди-ка! —
сказал
самый мелкий
в окно. —
Прикольная
Баба-яга!
Мороз
поперхнулся.
Поправил
парик.
Выдохнул
облако
пара.
Схватился
за латекс:
— Какой я старик?!
Я — лидер
ночного
кошмара!
Он
спрыгнул
в сугроб,
Зазвенев
кандалом.
Кобыла
в испуге
заржала.
А дети
толпою
пошли
напролом —
Их
зрелище
не испугало.
— А где
спецэффекты?
Где
кровь
и туман? —
Спросила
девчонка
с планшетом.
— Наверное,
дед —
аниматор-графоман.
С
малобюджетным
сюжетом.
Мороз
растерялся.
Поник
головой.
Корсет
пережал
вдохи.
— Я злой! —
прохрипел он. —
Ужасный!
Живой!
Но дети
ответили:
— Пофиг.
Кобыла
поняла:
Звёздный час!
Столкнула
его
с обрыва.
И,
искры
пуская
из выпученных
глаз,
Умчалась
в закат
счастливо.
Мороз
из сугроба
махал
рукой.
Сдавило
в груди
от позора.
Кобыла
нашла
покой,
Сбежав
от «ночного
террора».

Сильный
ставит зеркало
там, где маячит враг.
Он знает:
триггер —
это его личный баг.
Учится бережно
обходить
чужую боль.
Тишина для него —
ресурс,
а не просто ноль.
Его победа —
не хайп
на чужих слезах,
А умение
взломать
внутренний страх.
Зная:
главные тени —
проекции вечной тьмы,
Что строят в сознании
стены
и тюрьмы.
Он не спорит с реальностью,
не копит в кармане месть,
Принимая
любой урок
таким, какой он есть.
Там,
за шумом лент
и токсичных драм,
Он в своем офлайне
строит
внутренний храм.
И когда его честность
станет
чище воды —
Из цифровой памяти
выветрятся
следы.
Код
растворится,
исчезнет экран,
Затянется
шрамом
прошлого капкан.
Там, где
была клетка
из мнений и дат —
Теперь
разливается
тихий закат.

Зимой в бабушкином саду росла не простая ёлка: низкая, с корой, чуть мерцающей в морозном свете, и иголками, что шептались на ветер, как старые соседи.
В канун праздника внуки — брат и сестра — пришли к ней, и в их воображении уже горели гирлянды, лежали коробки с лентами, и за столом раздавался смех.
«Срубим, — сказал мальчик, — и будет у нас праздник».
Бабушка прикрыла платок ладонью и тихо сказала:
«Не простая это ёлка. В её корнях — память.
Вырубите — и она умрёт молча».
Дети захихикали, не восприняв всерьёз, и ушли спать.
Но ночь тянулась долго: луна взошла тонкой серёжкой, и лес, казалось, задержал дыхание.
Тогда ёлка заговорила — голос её был нечеловеческий: глубокий, шелестящий, как влажный ствол, который помнит дождь.
«Я страж, — прошептала она. — Мне не нужны ленты и огни. Оставьте меня — и я исполню одно искреннее желание». Мальчик вспыхнул в предвкушении:
«Пусть к нам придут лучшие подарки!»
Девочка молчала.
Её мысли возвращались к бабушке — к ночным кашлям, к тому, как та укрывает плечи пледом, чтобы согреть остывающую печь.
Сердце сжалось.
Не для себя.
Для неё.
«Пусть бабушка увидит ещё один рассвет, — прошептала она. — Пусть ей хватит сил и тепла до весны».
Ветви всполошились, как страницы книг, в воздухе повился смолистый запах, и над верхушкой на мгновение повисло тонкое золотистое свечение.
С ветки скатилась прозрачная капля, блеснула и упала на снег, оставив едва заметный кружок.
Ёлка ответила:
«Желание принято.
Но дар приходит с обещанием — его надо лелеять.
Каждую зиму приходите: откапывайте снег, укрывайте корни, приносите пледы и опилки.
Забудете — и я забуду».
На утро бабушка проснулась иначе: кашель стал тише, лицо посвежело, и улыбка застыла на губах, как теплый уголок домашнего света.
Мальчик огорчился — под ёлкой не лежало никаких подарков — но заметил иное: возле дерева появилось необычное тепло; птицы садились смелее, снег у ствола подтаял раньше.
Это было первое, хрупкое доказательство чуда.
Они приняли условие всерьёз. Весной откапывали ёлку, аккуратно сгребали солому и листву; к холодам укладывали вокруг корней пледы и мешки с опилками.
В тихие снежные дни приходили вновь, крошили хлеб для птиц, шептали дереву простые слова — и забота вошла в их жизнь как новая, верная привычка.
Мальчик, прежде жаждавший мгновенной радости, медленно менялся: он понял, что счастье можно отложить ради более важного — научился ждать и отдавать.
Время текло ровно, как годичные кольца.
Ёлка крепла; под её ветвями плелись семейные истории, на тех же ветках садились знакомые птицы.
В морозные вечера в санях привозили бабушку, укутанную пледом, и слушали шорох иголок, будто чей-то мягкий аккомпанемент.
Бабушка дожила до весны: кашель стих, на лице воцарилось спокойствие, и в её голосе, когда она рассказывала о том, как дети отказались от лёгкой радости ради её жизни, звенела благодарность — тёплая, искренняя.
Прошли годы.
Дети выросли, бабушка уснула спокойно, а к ёлке по‑прежнему приходили каждую зиму: откапывали снег, подстилали солому и пледы у корней, крошили хлеб птицам, говорили с деревом как с живым другом.
Обет, данный в лунную ночь, не вышел на площадь с лозунгами — он сел в мелочах, в обычаях, в следах на снегу и в полустёртых голосах, что возвращаются к стволу.
Нить эта оказалась тонкой и прочной одновременно: из незаметных поступков сложилась не торжественная речь, а домашняя, верная молитва.
Музыкой её был шорох иголок и ровное дыхание ночной деревни.
И однажды тот мальчик, уже не мальчик, остановился, прислушался — и всё стало ясно.
Любить — значит беречь.
Тихо.
Без суеты.
На всю жизнь.

Сила духа кроется не в отсутствии боли, а в способности принимать себя с любовью в самом эпицентре бури, сохраняя верность себе в моменты испытаний.
Проходя через огонь недугов,
душа закаляется и обретает иммунитет к обидам: так рождается
внутренний штиль, который невозможно потревожить тенями прошлого.

Чувствую душу —
птицу в руке.
Учит
словам
на простом языке.
В каждом
движенье,
в каждом поклоне —
Мудрость,
что скрыта
в сердце-иконе.
Я не держу её —
пусть улетает.
В небо,
где звёзды
в кружеве тают.
Птица,
что истину
вечную знает,
Светом
внутри меня
пребывает.

Недолюбили.
Недооценили.
Мы стали
экспертами
в собственном тонком
«бессилье»,
На плечи надев
психотравмы,
как хрупкие
крылья.
В любой неудаче
виним
воспитанье
и предков,
Глотая советы
из пабликов
вместо
таблеток.
Как — гуру инсайтов,
магистры
«поточных»
теорий,
Но тонем
в болоте
своих вымышленных
историй.
Закрыли гештальты.
Навесили
новые
пломбы.
Внутри —
тишина,
как в преддверии
атомной бомбы.
Одни.
В лабиринте рефлексий.
На этой планете.
И нет виноватых.
Лишь цифры.
В графе «результаты».
Мы сами себе —
и судьи,
и, в общем-то,
палачи.
Сложив все обиды
в нарядный,
расшитый
футляр,
Сжигаем
свой завтрашний день,
как ненужный
букварь.
Но, может,
спасенье —
в умении просто
забыть?
И вместо «лечиться» —
попробовать
заново
БЫТЬ?

Губки
крашу
шоколадной помадой.
Так
я чувствую себя
желанной
и классной.
Никого не околдовываю.
Не требую
обещаний.
Пальцы
гуляют
по краю
твоего тёплого взгляда.
Свет
ложится на плечи,
как нежное признание.
Мир
вокруг нас
затих,
словно в ожидании.
Дышим в унисон.
Без выпрашивания
слов
и знаков.
Так просто —
быть рядом.
И это —
уже награда.
Я не строю планов.
Не клею
на завтра
ярлыки.
В этой кофейной гамме —
вся
моя
правда.
Мы
друг для друга
сейчас
бесконечно близки.
Без ожиданий.
Без долгов.
Без фальшивого «надо».
Пусть этот привкус
сладости
с тонкой горчинкой
Станет паролем
для тех,
кто умеет молчать.
Я остаюсь собой.
Не второй половинкой.
А целой вселенной.
Которую —
не исчерпать.

Я больше не плачу.
Довольно, мерзавец.
Все слёзы — другому.
Он новый избранник.
В нём бездна харизмы
И ноль идеала,
Таких аморальных
Я раньше не знала.
Он мастер по части
Пустых обещаний,
Профессор лапши
И маэстро развода.
В моем хит-параде
Нервных окончаний
Опять побеждает
Такая порода.
Так что отдыхай,
Мой бывший мучитель,
Нашелся покруче
«Талантов» ценитель.
В тебе было слишком
Всё серо и пошло,
А этот — эстет,
Он ломает роскошно.
С таким и погибель
Звучит как курсив.
Свободен, родной.
Уволен. Мерси.

Сложность — это глина,
в которую вдавлены наши страхи
и надежды.
Лишь пройдя через пламя, она обретает прочность.
И ценность её — не в лаковой идеальности, а в тепле рук, шлифующих каждый изъян.

Жить в своё удовольствие,
Не зная чужого горя, —
В полном самодовольстве
С совестью вечно споря.

За заборами прятаться,
Мир заслоняя рукой,
Сытыми разговорами
Тешить себя покоем.

Главное — верить искренне:
«Всё, что болит, — не наше».
Мир за стеной пристани
Просто испачкан сажей.

Тревогу топить в неге,
Правду звать ожогом,
К выдуманному богу
Шествовать по дорогам.

Из лжи возводить чертоги,
Слухи встречать усмешкой,
К тем, кто в пыли у дороги,
Относиться как к пешкам.

Но в золотой неволе
Воздух застынет ватой.
В сердце, не знавшем боли,
Вырастет страх расплаты.

Рухнет фасад бумажный,
Всё, что считалось важным, —
В прах превратится жаждой
Души неприкаянной каждой.

Люди уходят не от тебя, а от скульптуры ожиданий, которую
ты лепил из комплиментов.
Как только гипс трескается — исчезают те, кто любил не автора,
а статую.

Настоящая близость — это не эйфория полёта, а выдержка альпиниста.
Мы не парим в облаках, а прокладываем маршрут,
высекая доверие
в холодных скалах непонимания.

Позволь себе роскошь — дышать в унисон
Лишь с собственною душой.
Твои шрамы и сила — не пепел, не сон,
А почерк твой — золотой.
Не ищи отражения в мутной воде
Чужих, неподвижных глаз.
Пусть внутренний гул подчинится звезде,
Что в мыслях твоих зажглась.
Будь странной кометой, сияй в темноте,
Когда тяжело — просто пой.
Иди не за кем-то в пустой суете,
А следуй лишь за собой.
Позволь себе счастье — здесь и сейчас,
Чтоб день твой огнём расцвёл.
Ведь ты — это автор. Ты — запертый зверь,
Который свободу обрел.
Среди равнодушных, застывших лиц
Не жди, что тебя поймут.
Твой путь — это книга без пустых страниц,
Где смыслы, как реки, текут.

Душу лечит не усилие, а покой.
Как зарастает старая тропа,
так и свобода прорастает
на месте боли, которую
наконец перестали кормить привязанностью.

Не больно.
Дышу.
Совершенно свободна.
Чужому вниманию не подконтрольна.
Сорвана цепь.
Точка поставлена.
Экран погас.
Нет виноватых «среди» и «сейчас».
Соль на губах.
Океан отступил.
Я ухожу из-под власти могил.
Тех, где обида лежала в пыли,
теперь только ветер и шёпот вдали.
Шаг за порог.
За спиною — зола.
Я наконец-то себя обрела.
Снято проклятье с сомкнутых уст.
Вычеркнут адрес.
Рассеялся дым.
Сердце становится снова живым.

Обесцениваю обиду,
Теряю её из виду.
Была океаном боли —
Стала щепоткой соли.
Нет смысла копаться в ранах,
Искать виноватых, правых.
В пустых и немых экранах
Не встретить путей исправных.
Я ставлю на этом точку,
Срываю с души цепочку.
И в чистую, в белую строчку
Вхожу по одному шажочку.
Урок усвоен досрочно,
В душе не осталось рока.
Свобода — бесценный почерк,
Вне власти чужого ока.
Вдыхаю прохладу вольно,
Мне больше совсем не больно.

Когда дочь перестаёт скучать по отцу, отпадает и потребность любить чужих мужчин.
Исчезает нужда в «хочу» и «моё» — тех желаниях, что поощряют конкуренцию за внимание, а не за любовь.
Любящий человек никого и ничего не теряет.
Он себя первым возлюбил.
Освободившись от ненужных страданий и рекомендаций по уходу за драгоценным сердцем.
Так сердце, излечённое от старой тоски, становится самодостаточным храмом.
В нём больше не гуляют сквозняки чужих ожиданий и нет нужды запирать двери на замки ревности.
И в этой безоговорочной свободе рождается тихая истина: чтобы быть по-настоящему с кем-то, нужно сначала научиться быть целиком у самого себя.