Может,
не я —
скучная?
Может,
это ты —
скуп душой?
Там,
где музыка,
в каждом звуке
Тебе
слышится
скрип сухой.
Я —
рисую закаты
страстные,
Ты —
видишь лишь
гаснущий день.
Для тебя
мои сны —
напрасные,
Неизбежная,
зыбкая
тень.
Я
стучусь
в твою дверь
закрытую,
Но
в ответ —
тишина
и лёд.
И за чашей,
до дна
не выпитой,
Ты
не слышишь
моих стихов.
Разве можно
измерить
мерою
Эту жажду —
гореть
огнём?
Я была
твоей
лучшей
потерею,
Но ты
так и не понял,
в чём.

Первое января...
Птицы голодные
Радуются хлебу
В руках холодных.

Небо застыло
В немом восторге,
Словно забыло
О рыночном торге.

Стихли петарды,
Погасли свечи,
Снежные нарды —
Белые плечи.

Город укрылся
Сном безмятежным,
Мир заискрился
Светом безбрежным.

Малая крошка —
Божья милость.
В чьих-то ладошках
Жизнь затеплилась.

Я вышла
из облака
старых обид,
Сменив
и пароль,
и формат.
Внутри
больше «память»
о них не болит,
Я сбросила
тяжёлый
балласт.
Теперь я —
не копия
чьих-то идей,
А чистый,
свободный
поток.
Вне власти
случайных
и пустых людей
Я сама
свой исток
и итог.
Мой компас
настроен,
маршрут проложен.
Теперь
мне не страшен
шторм.
Я вышла
из игр,
где путь был ложен,
Сложив
свою жизнь
в ладонь.

Грязь у нас общая, разница
лишь в подходе:
одни нащупывают в ней дно,
а другие торгуют
отражением звёзд,
выдавая
его за оригинал.

В одной деревне жил человек — злобный и хитрый, от которого все шарахались.
Звали его просто — Сволочь.
Он подшучивал над людьми, ставил ловушки и радовался их страхам.
Однажды в его сенях завелась змея.
Соседи приходили группами.
«Убери её, она пугает детей», — просила одна женщина. 
«Выгони, пожалуйста», — повторял отец, держа за руку младшего сына.
Сволочь хмыкнул: «Да кому она нужна?
Пусть ползает.
Немного развлечения вам не помешает». Он подбрасывал камни к норе, ставил мышеловки вокруг и дымил солому — наслаждался своей властью.
Ночью, проверяя новую уловку, он увидел, как змея выползла прямо на дорогу и просто посмотрела на него холодными глазами.
Он поднял палку.
«Что ты делаешь?» — промелькнуло в голове, но было поздно: нога соскользнула, палка вылетела, он упал.
Змея укусила его за руку.
Мужчина завыл от боли.
Крики собрали соседей.
Кто-то бросился с бинтами, кто-то с водой.
Один молодой мужик выкрикнул:
«Держись! Мы сейчас!»
Когда боль утихла, старик, который когда-то лечил его щёнка, склонился и тихо спросил: «Зачем ты мучил её?»
Сволочь молчал.
Потом, глядя на руки тех, кого обижал, прошептал: «Я... не знаю. Мне казалось... мне казалось смешно».
Старик только посмотрел — в его взгляде не было ни злобы, ни радости.
Той ночью стыд вошёл к нему мягко и неловко.
Наутро он подошёл к тем, кого раньше обижал.
«Я причинил вам зло», — сказал он робко. — «Простите меня».
«Слова мало», — ответила женщина, перевязывавшая ему руку. — «Покажи делом».
Он стал показывать.
Убрал мышеловки.
Починил заборы, которые ветром склонились на соседские дорожки.
Носил воду старикам.
Когда возвращался, кто‑то позволял себе кивок, кто‑то держал дистанцию, а мальчишка, проходя мимо, шепнул:
«Да всё равно — Сволочь».
Прошло время.
Змея уползла, но не это стало главным: он впервые почувствовал, что смотрит на мир иначе.
Люди всё так же отзывались по‑разному, но ему оказалось важно не оценка толпы, а тихое понимание собственных поступков.
Репутация осталась — зато совесть обрела покой.

Есть люди-фейерверки: они восхищают и заряжают драйвом, но в этом блеске ты теряешь себя, становясь лишь тенью.
А есть люди-очаги.
Они не затмевают, а согревают, возвращая тебе опору.
С ними ты не гостья в чужой сказке, а хозяйка собственной истории, которая после долгих скитаний наконец-то вернулась домой.

Так тянет
порой
хоть кому-то помочь,
Но разум
твердит:
«Не смей!»
В чужой беде
вспыхнуть
и сгинуть в ночь —
Проще,
чем стать
сильней.
Дашь палец —
откусят руку по локоть,
Станешь опорой —
сломают хребет.
«Держись за холод, —
советует опыт, —
В лишней эмпатии
профита нет».
Но сердце
бьётся,
ломая строй,
Ему этот трезвый режим
не зашёл.
«Рискуй,
будь живым, —
ведь не ради отчётов
Ты в этот безумный мир
пришёл».
Так и живём:
в кольце чужих бед,
Где разум — броня,
а сердце — свет.
Но если ты выкупил
чьё-то отчаянье —
Кармический долг твой
ОБНУЛЯЕТСЯ.

Ехали
в маршрутке
военный и священник,
Жизни
и молитвы
каждый — соплеменник.
Один —
в камуфляже,
за плечами — пламя,
Другой
носит веру,
как незримое знамя.
Тряслись
на ухабах,
смотрели в окно,
Где серое небо,
как в старом кино.
Два разных пути,
но дорога одна —
Лишь в сердце покой,
а за дверью — война.
Молчали о разном,
но мысли — об общих,
О тех, кто в окопах,
и тех, кто ропщет.
Один видел смерть
и стальную грозу,
Другой утирал
за молитвой слезу.
Военный
привык
доверять лишь прицелу,
Священник
берег
опаленную веру.
Но в этой маршрутке,
под гул мотора,
Исчезли границы
и лишние споры.
Один защищает
наш мир на земле,
Другой — свет лампады
в сгустившейся мгле.
И пусть не во всем
их слова совпадут,
Оба — на вахте,
оба — несут.
Маршрутка
катилась
в туманную даль,
Везла их надежду,
везла их печаль.
Два верных солдата
у Бога в строю,
Один — за Отчизну,
другой — за душу.

Что ни случается —
всё только к лучшему,
Уголь согреет того,
кто дошёл.
Нет поражений —
лишь опыт полученный,
Прошлого звук
затихает вдали.
Время излечит
и сделает сильными,
Пепел осядет,
открыв небеса.
Ввысь воспарим
над немыми руинами,
Веря в свои,
а не в чьи-то глаза.
Книга судьбы,
по страницам прожитая,
С новой главой,
что зачлась в тишине.
Боль, что казалась
стеной монолитною,
Станет легендой
о силе во мне.

А ведь
домой
идёшь,
домой,
Оставив город
за спиною.
Вечерний воздух,
чуть сырой,
Смывает
суету
волною.
Стихает гул
пустых дорог,
И гаснут
споры
и сомненья,
Когда
ступаешь
на порог —
В обитель мира
и терпенья.
Там старый ключ
в твоей руке
Прошепчет:
«Всё
теперь в порядке»,
Оставишь
в дальнем уголке
Свои тревоги
и загадки.
И кто-то выйдет,
услышав звук
Шагов
знакомый
и весомый...
Ведь счастье —
не итог,
не звук,
А лишь возможность
быть
сегодня
дома.

Нарядился
дед Мороз
В свою
униформу
«SEX».
Призвал
кобылу
к себе:
— Поедем,
родная,
пугать
детей! —
Шепнул,
поправив
корсет.
Кобыла
вздохнула,
копытом
звеня.
В глазах её —
грусть
и укор.
— Опять
за старое?
Жалко
меня!
Опять
этот
пьяный
хардкор?
Но Дед
поглубже
притоптал
сапог.
Из мешка —
кнут
и плеть!
— Молчи!
Идёт
Новый год!
Мы будем
красиво
жечь!
Но дети,
привыкшие
к хоррор-кино,
Не бросились
в крик
и бега.
— Гляди-ка! —
сказал
самый мелкий
в окно. —
Прикольная
Баба-яга!
Мороз
поперхнулся.
Поправил
парик.
Выдохнул
облако
пара.
Схватился
за латекс:
— Какой я старик?!
Я — лидер
ночного
кошмара!
Он
спрыгнул
в сугроб,
Зазвенев
кандалом.
Кобыла
в испуге
заржала.
А дети
толпою
пошли
напролом —
Их
зрелище
не испугало.
— А где
спецэффекты?
Где
кровь
и туман? —
Спросила
девчонка
с планшетом.
— Наверное,
дед —
аниматор-графоман.
С
малобюджетным
сюжетом.
Мороз
растерялся.
Поник
головой.
Корсет
пережал
вдохи.
— Я злой! —
прохрипел он. —
Ужасный!
Живой!
Но дети
ответили:
— Пофиг.
Кобыла
поняла:
Звёздный час!
Столкнула
его
с обрыва.
И,
искры
пуская
из выпученных
глаз,
Умчалась
в закат
счастливо.
Мороз
из сугроба
махал
рукой.
Сдавило
в груди
от позора.
Кобыла
нашла
покой,
Сбежав
от «ночного
террора».

Сильный
ставит зеркало
там, где маячит враг.
Он знает:
триггер —
это его личный баг.
Учится бережно
обходить
чужую боль.
Тишина для него —
ресурс,
а не просто ноль.
Его победа —
не хайп
на чужих слезах,
А умение
взломать
внутренний страх.
Зная:
главные тени —
проекции вечной тьмы,
Что строят в сознании
стены
и тюрьмы.
Он не спорит с реальностью,
не копит в кармане месть,
Принимая
любой урок
таким, какой он есть.
Там,
за шумом лент
и токсичных драм,
Он в своем офлайне
строит
внутренний храм.
И когда его честность
станет
чище воды —
Из цифровой памяти
выветрятся
следы.
Код
растворится,
исчезнет экран,
Затянется
шрамом
прошлого капкан.
Там, где
была клетка
из мнений и дат —
Теперь
разливается
тихий закат.

Зимой в бабушкином саду росла не простая ёлка: низкая, с корой, чуть мерцающей в морозном свете, и иголками, что шептались на ветер, как старые соседи.
В канун праздника внуки — брат и сестра — пришли к ней, и в их воображении уже горели гирлянды, лежали коробки с лентами, и за столом раздавался смех.
«Срубим, — сказал мальчик, — и будет у нас праздник».
Бабушка прикрыла платок ладонью и тихо сказала:
«Не простая это ёлка. В её корнях — память.
Вырубите — и она умрёт молча».
Дети захихикали, не восприняв всерьёз, и ушли спать.
Но ночь тянулась долго: луна взошла тонкой серёжкой, и лес, казалось, задержал дыхание.
Тогда ёлка заговорила — голос её был нечеловеческий: глубокий, шелестящий, как влажный ствол, который помнит дождь.
«Я страж, — прошептала она. — Мне не нужны ленты и огни. Оставьте меня — и я исполню одно искреннее желание». Мальчик вспыхнул в предвкушении:
«Пусть к нам придут лучшие подарки!»
Девочка молчала.
Её мысли возвращались к бабушке — к ночным кашлям, к тому, как та укрывает плечи пледом, чтобы согреть остывающую печь.
Сердце сжалось.
Не для себя.
Для неё.
«Пусть бабушка увидит ещё один рассвет, — прошептала она. — Пусть ей хватит сил и тепла до весны».
Ветви всполошились, как страницы книг, в воздухе повился смолистый запах, и над верхушкой на мгновение повисло тонкое золотистое свечение.
С ветки скатилась прозрачная капля, блеснула и упала на снег, оставив едва заметный кружок.
Ёлка ответила:
«Желание принято.
Но дар приходит с обещанием — его надо лелеять.
Каждую зиму приходите: откапывайте снег, укрывайте корни, приносите пледы и опилки.
Забудете — и я забуду».
На утро бабушка проснулась иначе: кашель стал тише, лицо посвежело, и улыбка застыла на губах, как теплый уголок домашнего света.
Мальчик огорчился — под ёлкой не лежало никаких подарков — но заметил иное: возле дерева появилось необычное тепло; птицы садились смелее, снег у ствола подтаял раньше.
Это было первое, хрупкое доказательство чуда.
Они приняли условие всерьёз. Весной откапывали ёлку, аккуратно сгребали солому и листву; к холодам укладывали вокруг корней пледы и мешки с опилками.
В тихие снежные дни приходили вновь, крошили хлеб для птиц, шептали дереву простые слова — и забота вошла в их жизнь как новая, верная привычка.
Мальчик, прежде жаждавший мгновенной радости, медленно менялся: он понял, что счастье можно отложить ради более важного — научился ждать и отдавать.
Время текло ровно, как годичные кольца.
Ёлка крепла; под её ветвями плелись семейные истории, на тех же ветках садились знакомые птицы.
В морозные вечера в санях привозили бабушку, укутанную пледом, и слушали шорох иголок, будто чей-то мягкий аккомпанемент.
Бабушка дожила до весны: кашель стих, на лице воцарилось спокойствие, и в её голосе, когда она рассказывала о том, как дети отказались от лёгкой радости ради её жизни, звенела благодарность — тёплая, искренняя.
Прошли годы.
Дети выросли, бабушка уснула спокойно, а к ёлке по‑прежнему приходили каждую зиму: откапывали снег, подстилали солому и пледы у корней, крошили хлеб птицам, говорили с деревом как с живым другом.
Обет, данный в лунную ночь, не вышел на площадь с лозунгами — он сел в мелочах, в обычаях, в следах на снегу и в полустёртых голосах, что возвращаются к стволу.
Нить эта оказалась тонкой и прочной одновременно: из незаметных поступков сложилась не торжественная речь, а домашняя, верная молитва.
Музыкой её был шорох иголок и ровное дыхание ночной деревни.
И однажды тот мальчик, уже не мальчик, остановился, прислушался — и всё стало ясно.
Любить — значит беречь.
Тихо.
Без суеты.
На всю жизнь.

Сила духа кроется не в отсутствии боли, а в способности принимать себя с любовью в самом эпицентре бури, сохраняя верность себе в моменты испытаний.
Проходя через огонь недугов,
душа закаляется и обретает иммунитет к обидам: так рождается
внутренний штиль, который невозможно потревожить тенями прошлого.

Чувствую душу —
птицу в руке.
Учит
словам
на простом языке.
В каждом
движенье,
в каждом поклоне —
Мудрость,
что скрыта
в сердце-иконе.
Я не держу её —
пусть улетает.
В небо,
где звёзды
в кружеве тают.
Птица,
что истину
вечную знает,
Светом
внутри меня
пребывает.

Недолюбили.
Недооценили.
Мы стали
экспертами
в собственном тонком
«бессилье»,
На плечи надев
психотравмы,
как хрупкие
крылья.
В любой неудаче
виним
воспитанье
и предков,
Глотая советы
из пабликов
вместо
таблеток.
Как — гуру инсайтов,
магистры
«поточных»
теорий,
Но тонем
в болоте
своих вымышленных
историй.
Закрыли гештальты.
Навесили
новые
пломбы.
Внутри —
тишина,
как в преддверии
атомной бомбы.
Одни.
В лабиринте рефлексий.
На этой планете.
И нет виноватых.
Лишь цифры.
В графе «результаты».
Мы сами себе —
и судьи,
и, в общем-то,
палачи.
Сложив все обиды
в нарядный,
расшитый
футляр,
Сжигаем
свой завтрашний день,
как ненужный
букварь.
Но, может,
спасенье —
в умении просто
забыть?
И вместо «лечиться» —
попробовать
заново
БЫТЬ?

Губки
крашу
шоколадной помадой.
Так
я чувствую себя
желанной
и классной.
Никого не околдовываю.
Не требую
обещаний.
Пальцы
гуляют
по краю
твоего тёплого взгляда.
Свет
ложится на плечи,
как нежное признание.
Мир
вокруг нас
затих,
словно в ожидании.
Дышим в унисон.
Без выпрашивания
слов
и знаков.
Так просто —
быть рядом.
И это —
уже награда.
Я не строю планов.
Не клею
на завтра
ярлыки.
В этой кофейной гамме —
вся
моя
правда.
Мы
друг для друга
сейчас
бесконечно близки.
Без ожиданий.
Без долгов.
Без фальшивого «надо».
Пусть этот привкус
сладости
с тонкой горчинкой
Станет паролем
для тех,
кто умеет молчать.
Я остаюсь собой.
Не второй половинкой.
А целой вселенной.
Которую —
не исчерпать.

Я больше не плачу.
Довольно, мерзавец.
Все слёзы — другому.
Он новый избранник.
В нём бездна харизмы
И ноль идеала,
Таких аморальных
Я раньше не знала.
Он мастер по части
Пустых обещаний,
Профессор лапши
И маэстро развода.
В моем хит-параде
Нервных окончаний
Опять побеждает
Такая порода.
Так что отдыхай,
Мой бывший мучитель,
Нашелся покруче
«Талантов» ценитель.
В тебе было слишком
Всё серо и пошло,
А этот — эстет,
Он ломает роскошно.
С таким и погибель
Звучит как курсив.
Свободен, родной.
Уволен. Мерси.

Сложность — это глина,
в которую вдавлены наши страхи
и надежды.
Лишь пройдя через пламя, она обретает прочность.
И ценность её — не в лаковой идеальности, а в тепле рук, шлифующих каждый изъян.

Жить в своё удовольствие,
Не зная чужого горя, —
В полном самодовольстве
С совестью вечно споря.

За заборами прятаться,
Мир заслоняя рукой,
Сытыми разговорами
Тешить себя покоем.

Главное — верить искренне:
«Всё, что болит, — не наше».
Мир за стеной пристани
Просто испачкан сажей.

Тревогу топить в неге,
Правду звать ожогом,
К выдуманному богу
Шествовать по дорогам.

Из лжи возводить чертоги,
Слухи встречать усмешкой,
К тем, кто в пыли у дороги,
Относиться как к пешкам.

Но в золотой неволе
Воздух застынет ватой.
В сердце, не знавшем боли,
Вырастет страх расплаты.

Рухнет фасад бумажный,
Всё, что считалось важным, —
В прах превратится жаждой
Души неприкаянной каждой.

Люди уходят не от тебя, а от скульптуры ожиданий, которую
ты лепил из комплиментов.
Как только гипс трескается — исчезают те, кто любил не автора,
а статую.

Настоящая близость — это не эйфория полёта, а выдержка альпиниста.
Мы не парим в облаках, а прокладываем маршрут,
высекая доверие
в холодных скалах непонимания.

Позволь себе роскошь — дышать в унисон
Лишь с собственною душой.
Твои шрамы и сила — не пепел, не сон,
А почерк твой — золотой.
Не ищи отражения в мутной воде
Чужих, неподвижных глаз.
Пусть внутренний гул подчинится звезде,
Что в мыслях твоих зажглась.
Будь странной кометой, сияй в темноте,
Когда тяжело — просто пой.
Иди не за кем-то в пустой суете,
А следуй лишь за собой.
Позволь себе счастье — здесь и сейчас,
Чтоб день твой огнём расцвёл.
Ведь ты — это автор. Ты — запертый зверь,
Который свободу обрел.
Среди равнодушных, застывших лиц
Не жди, что тебя поймут.
Твой путь — это книга без пустых страниц,
Где смыслы, как реки, текут.

Душу лечит не усилие, а покой.
Как зарастает старая тропа,
так и свобода прорастает
на месте боли, которую
наконец перестали кормить привязанностью.

Не больно.
Дышу.
Совершенно свободна.
Чужому вниманию не подконтрольна.
Сорвана цепь.
Точка поставлена.
Экран погас.
Нет виноватых «среди» и «сейчас».
Соль на губах.
Океан отступил.
Я ухожу из-под власти могил.
Тех, где обида лежала в пыли,
теперь только ветер и шёпот вдали.
Шаг за порог.
За спиною — зола.
Я наконец-то себя обрела.
Снято проклятье с сомкнутых уст.
Вычеркнут адрес.
Рассеялся дым.
Сердце становится снова живым.

Обесцениваю обиду,
Теряю её из виду.
Была океаном боли —
Стала щепоткой соли.
Нет смысла копаться в ранах,
Искать виноватых, правых.
В пустых и немых экранах
Не встретить путей исправных.
Я ставлю на этом точку,
Срываю с души цепочку.
И в чистую, в белую строчку
Вхожу по одному шажочку.
Урок усвоен досрочно,
В душе не осталось рока.
Свобода — бесценный почерк,
Вне власти чужого ока.
Вдыхаю прохладу вольно,
Мне больше совсем не больно.

Когда дочь перестаёт скучать по отцу, отпадает и потребность любить чужих мужчин.
Исчезает нужда в «хочу» и «моё» — тех желаниях, что поощряют конкуренцию за внимание, а не за любовь.
Любящий человек никого и ничего не теряет.
Он себя первым возлюбил.
Освободившись от ненужных страданий и рекомендаций по уходу за драгоценным сердцем.
Так сердце, излечённое от старой тоски, становится самодостаточным храмом.
В нём больше не гуляют сквозняки чужих ожиданий и нет нужды запирать двери на замки ревности.
И в этой безоговорочной свободе рождается тихая истина: чтобы быть по-настоящему с кем-то, нужно сначала научиться быть целиком у самого себя.

Сила — в умении выбирать,
кого слушать: дай сердцу слово,
и оно станет ключом, открывающим только те двери,
что нужны твоей душе, оставляющим закрытыми все лишние входы.

Разные люди — разные судьбы.
Кто-то счастье хранит,
как медаль в кармане,
Кто-то чувствами торг
ведёт в обмане.
Кто-то поёт во весь голос,
чтоб слышали стены,
Кто-то молчит так глубоко,
что у эха нет тени.
В этом сокрыта их
странная правда:
Кому-то дано любить,
а кому-то — учиться прощать.
Где каждый идёт по
краю к далекому свету,
Пытаясь в себе человека
на миг отыскать.

Забудь мой адрес.
Чувства остыли.
Хватит шансов.
Ты их не считала!
Из нашей искры
лишь серый смог.
Ты роль играла,
но маска сползала.
«Святая» снаружи.
А в мыслях — корысть!
Твой пафос дешёвый
пустой антураж.
В этом сценарии ты
— главная крыса,
спутавшая искренность
и вернисаж.
В твоём лексиконе
лишь жадное «дай»,
пустота в глазах,
где была душа.
Ты собственноручно
разрушила Рай,
жизнь превращая
в гнилой балаган.
Не стучи в эту дверь.
И назад не спеши.
Твой путь — это фарс,
а не мелодрама.
Я верить в подделку
твою перестал.
Довольно спектакля.
Смертельна эта яма.
Конец монолога.
Финальный обвал.

Нарцисс любит не личность, а низкую самооценку созависимой.
Сильная и самодостаточная его не привлекает.
Такая сразу кастрирует и не вспомнит имя даже.
Ей не интересны игры, поскольку выбирает стабильность и гармоничность в отношениях.
Эмоциональные качели тоже не по душе.
Поэтому таких нарц избегает подобно чумы.
Другое дело - созависимая!
Сомневающаяся в своей привлекательности как афродизиак для жизненной силы нарца.
Он знает что ей надо!
Любовь, любовь и ещё раз любовь.
Именно от него.
Хоть вокруг неё стадо влюблённых оленей, она будет выбирать проперженного барана независимо от знака зодиака, так как хочет чувствовать себя слабой, ранимой, беззащитной девочкой которая до жути боится остаться нелюбимой и брошенной у разбитого корыта.
И зря!
Власть в её руках, не у нарца.
Он понимает это прекрасно, и давит своей пяткой на её матку, желая отобрать это право.
Право на счастье быть независимой.
Право на счастье быть красивой и любимой даже без лайков и подарков.
Право на счастье быть сильной чтобы оторвать яйца и отправить на свалку прошлых воспоминаний которые когда-то посеяли обиду и травму от нарца.

Не обидь человека, пусть
даже он зла заслужил.
Выше бедности сердце
поставь, как источник сил.
В нём тепла и молитв больше,
чем в пересудах пустых,
Что за тенью беды по
следам тяготеют твоим.
Не гаси этот пламень,
когда накрывает тьма,
И не слушай того, чья
душа холодна и нема.
Пусть обида растает,
как серый и призрачный дым,
Важно то, кем ты стал —
и остался ли вправду живым?
Мир подчас беспощаден,
но ты не ищи вины,
В тихом сердце — ясней,
чем в раскатах полночной войны.
Выше мнимых побед
и любых мимолётных наград —
Сбереги в себе свет,
не впуская в сознание яд.

А ты не спрашивай у человека:
«Почему он тебя не ценит?»
Забей — не тянись за светом, отойди,
Живи ради сердца, что бьётся лишь на время.

У каждого своя, неизбежная роль.
Пусть он не заметит, пусть пройдёт мимо.
В тебе — целый мир: и счастье, и боль.
Пусть не оценит — да что с того?

Ты выживешь, справишься — таков у жизни ход:
Кто себя ценит, тот и дальше пойдёт.

И пусть он писаный красавец,
Не мой сегодня этот мир.
Душа не примет, не признаёт —
В ней на замке лежит ответ.

Ведь где-то ждёт меня тот самый,
Чей смех разбудит в сердце лето.
Не внешний лоск, а зов родной —
Моей души источник света.

Ищу я искренность и страсть,
А не бездушную картинку,
Чтоб в чувства с головой упасть,
Стерев фальшивую начинку.

Чем меньше кого-то хвалишь,
тем больше себя любишь.
И зависть, словно мармеладка,
рассасывается сладко.
А критика, как шоколадка,
на сердце ложится гладко.
И кажется мир идеальным,
хоть в общем-то он нереальный.
Но в этом «фантике» обмана
нет ни обиды, ни изъяна.
Я не боюсь ни зла, ни фальши,
иду по жизни своей дальше.
Весь этот мир — моя игрушка,
моя любимая подушка.
И пусть твердят, что это грех, —
мой тихий, внутренний успех
мне слаще всех земных побед.

Бывает, душа не ляжет,
Хоть человек хорош собой;
Не урод моральный вовсе —
И всё равно пустой.
Он честен в слове, ровен,
Но в нём нет искры той,
Чтоб вспыхнуло желание
За ним идти тропой.
Нет в нём харизмы, шарма,
Нет той особой соли,
Что манит и пленяет
Помимо нашей воли.
Всё правильно, прилично,
Но скучно до зевоты...
Таким быть, может,
Не стать героем роты.

В зеркальном лабиринте
отношений искренность — это полироль.
Она стирает мутную плёнку инфантильности, и тогда в отражении появляются двое взрослых, готовых ступить
на путь зрелой взаимности.

Я — сама себе чудо, удивительная, живущая,
Часть природы, капля в океане,
Вечная истина в зыбком тумане,
Искра, что пламя разбудит в вулкане,
Мудрость Вселенной — застывшая в камне,
Сердце бьётся, не зная изъяна,
Смело иду по дороге желаний,
В гармонии с миром нашла признание,
И счастье моё — миг, свободный от страданий.

И на твоём пути взойдёт счастье;
Верь в это, не шути с душой — не допускай сомненья.
Не торопи, не требуй высшей власти,
Цени покой, храни благословенье.
Пусть каждый шаг приносит тихое везенье,
В простых вещах ищи светлое прозренье.
Дай сердцу время — и найдёшь своё спасенье.

Любовь вспыхивает
как импульс сердца,
но лишь взаимность переводит
её в плоскость осознанной эмоциональной зрелости чувств.

Я стала ценить не возраст,
а любовь к себе — и тех
редких людей, у которых
одна цель: любить в ответ.

А я не такая, как все —
высокомерна, и в этом — секс.
Я — королева, что посмела
жить так, как хочется — и точка.
Мой трон изыскан, но далёк —
не каждый к нему подойдёт.
Я знаю цену этих строк,
Мой мир — лишь избранных зовёт.
Пусть кто-то злится, кто-то тает,
глядя на мой полёт и стать.
Мой путь — для тех, кто понимает,
как дорого "собой" блистать.
И жду того, кто в этом блеске
увидит свет родной звезды,
кто сам горит, не ждёт подачки —
достоин этой высоты.

Безупречен, словно статуэтка,
Хоть на выставку неси.
Но внутри — глухая клетка,
Одиночества и тоски.
На обложке глянцевой — герой,
А присмотришься — лишь манекен.
Нету искры, нет драйва,
Скучная до дрожи книжка.
Рядом с ним зеваешь сладко,
Хоть и манит внешний вид.
Всё при нём, да только шатко
Сердце призрачно стучит.
Он — фасад без сметы, плана,
Декорация, мираж и дым.
Сколько пафоса, обмана!
Лучше уж... побудь один.
Пусть любуются другие
На холодный этот храм.
Мне ж подавай глаза живые,
А не этот фарс и балаган!

Серебристым пухом землю укрывает,
Нежностью ложится на ладони мне.
Едва заметно в танце она кружит,
Желая тишины, истомы в снежном сне.
Искрится светом в морозном воздухе чистом,
Неповторима в хрупком узоре своём.
Красавица зимы, летящая быстро,
Ангел спокойствия в мире земном.

Зима укрыла мир в белый свет. 
Словно слёзы, они лежат, 
Скрывая в себе печали след. 
Снег укутывает всё в тишину, 
Сердце шепчет о том, что будет, 
Скоро с ветром веселье придёт, 
И любовь снова в мир к нам войдёт. 

Непонимание — это когда
твоя мысль, словно ведро,
падает в колодец чужого мира,
а при попытке её достать верёвка рвётся, и ты остаёшься с пустыми руками, потому что мир другого человека оказался герметичен.

Опять война?
Скучно.
Опять то горе, плач и вечный срач.
Те же крики, та же ложь — пустой и тусклый мрак.
Мы снова смотрим в шум, где правит старый страх.

И мыслей нет других — лишь горькая зола,
Что оседает в сердце, где цвела весна.
Разбиты все мечты, надежды — в пух и прах,
И только эхо боли звучит теперь в умах.

Куда бежать, где спрятаться от этой тьмы?
Везде лишь отголоски новой кутерьмы.
И души, что пылали, гаснут без следа,
Оставив после себя пустошь навсегда.

Зачем все это, если финал один?
Лишь скорбь, руины, да безмолвный сплин.
Быть может, в этом хаосе найдем мы свет,
Или же сгинем в нем, оставив бледный след?

Пока лишь тишина, да ветер-озорник
Разносит по земле наш горестный крик.
И в этой скорби общей, может быть, найдем
Силы, чтоб построить новый, лучший дом.

А кто-то по тебе скучает,
И бумажное сердце вручает,
На нем лишь имя и печаль,
Ушедших дней ему не жаль.
И хоть бумага так хрупка,
Любовь его прочней песка,
Что держит форму сквозь года,
Не исчезая навсегда.
Оно летит к тебе, поверь,
Открой же любящему дверь.
Ведь только ты — его ответ,
Надежды негасимый свет.

Мы с тобой не подошли,
А сейчас вот сошлись,
Может, обрели в любви
Пазлики твои и мои?
Сколько было пустых тех дней,
Сколько пройдено врозь дорог.
Стали мы и мудрей, сильней,
Наконец-то ответ этот прост.
Не спешили, искали себя,
Чтобы встретиться в нужный момент,
Понимая друг друга, любя,
Завершая свой эксперимент.

Никто никому ничем не обязан — вот истина.
Ни подарком, ни добрым словом честь не купить.
За боль не плати злом: месть света не прольёт,
Злом не отвечай — путь тот напрасен и глух.
Дар — лишь свободный жест: выбор — дать иль смолчать.
А быть рядом — значит ждать, без ведения счёта.
Будь сам себе опорой в вихрях земных,
Ведь каждый выбирает, как этот крест нести:
С обидой в сердце чахнуть, или свободно цвести.

Он не имел медицинского звания.
Он просто входил, как старый друг, — чуждый диагнозам и советам, с пустыми руками, но с бездонной способностью внимать.
По коридорам клиники ступал замедленно, бережно ступая по эху.
Бледный свет ламп ложился на стерильную плитку мягкими акварельными полосами, точно страницы неспешно раскрытой книги.
Его называли чудаком — тихим шепотом, с тенью полуулыбки.
Так говорят те, кто привык измерять добродетель строкой в резюме и печатью в справке.
У него не было печати.
Было сердце.
Было несокрушимое здоровье духа и тела.
И было время — единственный дар, который он преподносил тем, кого мир обрек на забвение.
В руках его чаще всего дымились тёплые булочки — не глянцевые фабричные изделия, а свежая, пышная выпечка с румяной корочкой и дурманящим запахом масла.
Он разламывал их неспешно: корочка мелодично шуршала и крошилась, из теста поднимался лёгкий пар, и воздух наполнялся ароматом дрожжей и ванили. Крошечный кусочек предназначался тому, кто тихо напевал детскую песню; половинка — тому, чьи пальцы вечно леденели от пронзительного холода одиночества.
Суть была не в пище, а в жесте: крупица живого, домашнего тепла в мире искусственного света.
Люди жили по своим внутренним законам.
В комнатах — свои часы, свои страхи, свои нежданные праздники. Праздники случались в полдень и посреди ночи.
Он сидел рядом и слушал.
Иногда часами — одну и ту же историю о дереве на углу, о собаке, что вернулась домой.
Для него каждое повторение звучало как впервые; в словах он искал не смысл событий, а обнаженную человечность между строк.
Одной женщине мерещилось, что за стеклом — вечное лето.
Она плела воображаемые венки и вручала их ему.
Он шутливо примерял их, обращаясь к ней по имени, и смеялся вместе с ней.
Смех здесь — драгоценнейший цвет; он разводил его как акварель: немного воды, немного света, и мир вокруг менял свой неумолимый тон.
Ему оставляли записки: неровные, дрожащие строки — «Возьми мою музыку», «Не уходи», «Запомни меня».
И он отвечал не словами, но молчаливым присутствием: чашкой крепкого чая, предложенной тёплой кофтой, легким движением ладони по столу.
Это было немое подтверждение: ты существуешь, и это имеет значение.
Он знал: всех не спасти.
Видел, как тишина иногда закрывает окно навсегда, и это причиняло боль.
Но есть и другой вид спасения — тихое, неофициальное: подарить человеку минуту, когда он один; дать почувствовать тепло живой ладони; запомнить улыбку, даже если она прячется за рудиментами прошлого.
По вечерам он возвращался домой с запахом выпечки на пальцах и лёгкой усталостью в коленях. Квартира была обыкновенной: книги, стол; на подоконнике ждала миска, где лежали оставшиеся булочки.
Он ставил миску и смотрел в окно, где город хранил свои больницы и свои спасения.
В тишине, закрыв глаза, он понимал простую, как мир, истину: всех не спасти.
Зато можно прийти.
Можно остаться.
И этого иногда достаточно.

Она любила серые носки не за удобство, а за возможность раствориться в них.
Вязаное полотно, бледное, как утренний туман, безмолвно обнимало щиколотки.
Это была её тихая, незаметная броня.
В серых складках не было ни искры, ни отблеска, ничто не кричало о желании быть замеченной.
Носки служили ей и маской, и убежищем от мира, где таились нежность, стыд и те грани личности, что боялись выйти на свет.
Утро начиналось с мандаринов, которые она выбирала словно настроение: гладкие, чуть бархатистые, пропитанные запахом далёкого лета.
Кожура трескалась под ногтем, цедра взлетала в воздух, источая терпкую сладость.
Оранжевый сок брызгал маленькими фейерверками радости.
Вкус масла цитруса и хруст мякоти становились её личной, небесной отрадой.
Подруга иногда предлагала добавить цвета, но цвет означал представление, а её тихая революция не нуждалась в громких жестах.
Надеть серые носки, очистить мандарин, позволить себе улыбку, скрытую от всех — вот и вся жизнь.
В дождливые вечера миска мандаринов на подоконнике светилась, как созвездие оранжевых планет.
Это было молчаливое напоминание: можно жить в полутонах между оттенком серого и лучом света, собирая радость по долькам.
Счастье приходило не взрывом, а волной.
Это была её частная палитра, не предназначенная для чужих глаз.
Итак, день за днём она жила в серых носках и с оранжевым привкусом на губах, доказывая прежде всего себе: счастье — не зрелище для других, а то, что чувствуешь ты, когда закрываешь глаза.

Знаете, у меня два кавалера.
Один рыжий, второй — чистое черное счастье.
И я, честно говоря, везучая: с ними я строю любовь и страсти.
А все эти разговоры... про то, что от кошачьих какашек шиза бывает?
Не верю, кстати.
С мужиками она гораздо чаще!

Ты мало знал меня, увы.
Не осуждаю, нет, ничуть.
Мы раны нанесли друг другу,
Пройдя свой горький путь.
Страница закрыта. Финал.
Роман окончен. Точка. Всё.
Пусть отдохнет душа твоя,
Уйдет наваждение мое.
Отпускаю безвозвратно,
Не держу и не зову.
Больно? Да, невероятно.
Но я дышу. И тебя прошу...

Ревность — это сигнал о том, что потребности не совпадают.
Может ревнуя, ты на самом деле хочешь уйти от человека, а не подтверждать свою значимость.
Почему ему должно быть больно, если ты выбираешь себя?
И почему ты должна страдать, когда он, устав от твоих психозов, с радостью выступает инициатором завершения ваших прекрасных отношений, ставя клеймо "неконтролируемая ревность"?
Долой это неуважение и к чёрту эту боль — приоритет за собственным достоинством и эмоциональным благополучием.

Ревность — это
прожектор страха,
направленный не на человека,
а на фантом иллюзорной взаимности.

Душа, видящая в тебе
лишь хорошее, никогда не опустится до злословия:
в ней царит любовь,
основанная на глубоком самоуважении.

Не душа изменилась — а сила.
Выросла, окрепла, закалилась.
И теперь не согнуть, не сломить,
Этой волею я окрылилась.
В моём сердце пылает огонь,
Жарче тысячи ярких звёзд.
Протяну к нему теплую ладонь,
Он поможет пройти через мост.
Мост из страха и прошлых обид,
Где оставила слабость свою.
Мой характер отныне — гранит,
Не сломлюсь я отныне нигде,
Лишь вперёд направляю свой взор,
Пусть расстелет цветы мне Бог,
Из обломков потерь и тревог.

Щедрое лицо
да расчётливое сердце —
вот формула
здорового доверия.

Ты молодец — сердце бережёшь всегда,
В шторм и в тишине не предаёшь себя.
Шёпотом лечишь, не впуская туда зла,
И там, где была тьма, уходит прочь мгла.
Ты молодец: с таким сердцем дорога будет светла.
И дух твой не сломлен, и вечно душа молода.
Ты — свет в ночи, горящая звёздочка,
Гори, живи, люби, ведь жизнь одна!