Заехали в магазин просто за хлебом,
А он — из печи, под синеющим небом!
Горячий, румяный, до хруста душистый,
Слегка обгоревший и с мякишем чистым.
Купили две булки. Ну как удержаться?
И пальцы от жара хмельного дрожат же!
В машине, на ходу, позабыв про приличья,
Одну схомячили в восторге привычном.
Ломали руками, хрустели коркой,
И крошки летели на коврик и на брюки.
Эх, жаль, молока не добрали в отделе!
Мы с ним бы за раз обе булки бы съели.
И сразу в душе завертелись картинки:
Деревня, у бабушки дом пятистенка,
Из русской печи вынимает буханку,
И пар от неё, и рассвет спозаранку.
Тот вкус из далёкого, светлого детства,
От которого нам никуда не деться.
Мы мчим по шоссе, доедая горбушку,
И шлём благодарность той старой избушке.

Приехали на базу «Тихий дворик» —
В глуши лесной раскинулась она.
Здесь забываешь городской свой дворик,
Вокруг царят покой и тишина.
Вдыхаем жадно воздух чистый, свежий,
Вековые сосны встали в плотный круг.
И ветерок прохладой тело нежит,
И замерли вдали угар и стук.
Пошли гулять по тропкам вековым,
Потом свернули к озеру родному,
Где берег пахнет воздухом морским,
Где соль блестит по-новому, иному.
Побродили босиком по чистой глади,
Вода ласкала стопы, как могла.
Но вдруг, покоя нашего лишь ради,
Взметнулась тучей серой мошкара.
На базе — благодать, ни комара,
А возле озера — сплошная тьма!
Руками машем, ветками махали,
И без оглядки к домику бежали.
Назад вернулись, переведя дух,
Развели мангал, дрова трещат.
И полетел на сосны дыма пух,
И заскворчал на углях шашлычок.
Налопались от всей души, досыта,
В прохладный душ уставшие пошли.
И смыли всё, что было там забыто,
И до кроватей еле добрели.
Окна настежь открыли на всю ночь,
Впустили в спальню сосен аромат.
Умчались мысли городские прочь,
И каждый засыпать был очень рад.
Вот это рай, вот это истинный кайф,
В гудящем городе такого не найти.
Там суета, реклама, вечный драйв,
А здесь — покой на жизненном пути.
Проснулись утром, солнце на стене,
Счастливые, в родной своей стране.
Забыли про болезни и невзгоды,
Вкушая чистый дар живой природы.

Проснулись мы в лесном домишке,
На базе, в утренней тиши.
Вдруг шум снаружи — не из книжки,
И мы подумали: «Дожди!»
Но нет, то не вода хлестала,
Не капли бились о порог.
Листва деревьев трепетала,
Ведя свой тайный диалог.
Они шептались о рассвете,
О свежести лесных прохлад.
И разносил июльский ветер
Тот дивный, чистый аромат.
Какая свежесть, боже правый!
Какая благость и покой!
В росе блестят густые травы,
И мир наполнен красотой.
Вдруг слышим: дробь звучит у крыши,
Вблизи, у самого окна.
Два дятла, подлетая выше,
Разрушили осколки сна.
Я взял свой верный фотоаппарат,
Поймал красивый этот кадр.
Заснять красавцев был я рад —
Природы благородный дар.
Какая милота вокруг,
Душа поёт от этой встречи.
Лес — наш надежный, старый друг,
И этот миг прелестен, вечен.

Август вечер нам подарил,
В сосновый бор пригласил.
Приехали в Егорьевский район,
Где тишина и сосен перезвон.
Зашли в уютный «Тихий дворик» мы,
И здесь ожили лучшие мечты.
Вокруг покой, природа и уют,
Здесь каждого с душою чистой ждут!
(Припев)
Пусть «Тихий дворик» процветает,
Гостей заботой окружает!
С днём вашей свадьбы,
Мы поздравляем вас, любя!
Пусть бьются в такт сердца́ сильнее,
Цветёт прекрасная семья!
(Куплет 2)
Организован досуг на ура,
Довольны взрослые и детвора.
Спасибо вам за этот чудный рай,
Где через край душевный каравай.
Сегодня праздник личный у семьи́,
Хозяевам — признания в любви!
Вы со́здали прекрасный островок,
Где отдыхает каждый уголок.
(Припев)
Пусть «Тихий дворик» процветает,
Гостей заботой окружает!
С днём вашей свадьбы,
Мы поздравляем вас, любя!
Пусть бьются в такт сердца́ сильнее,
Цветёт прекрасная семья́!
(Аутро)
Летят слова от всей души,
Среди сосновой той тиши.
Спасибо вам за ваш большой привет,
Живите сча́стливо до сотни лет!

Время плавит города и лица,
Стрелки замедляют свой разбег.
Всё, что догорало, повторится,
Если рядом твой рассвет и снег.
Мы стоим у самого финала,
Там, где гаснут земные огни.
Но душа ни капли не устала,
Ведь её ведут глаза твои.
На пороге вечной жизни, за чертой,
Где стираются земные имена,
Нас встречает небо чистотой,
И любовь, что нам была дана.
Там не будет страха и потерь,
Только свет, струящийся вдали.
Мы откроем в эту вечность дверь,
В мир, который вместе обрели.
Все обиды растворит прощенье,
Сбросит память груз былых тревог.
Каждое земное мгновенье
Было лишь началом тех дорог.
Твоя рука в моей руке согрета,
Нам не страшен этот тихий час.
Впереди так много яркого света,
Он уже давно окутал нас.
Пусть планета кружится в тумане,
Здесь, у грани, больше нет границ.
Всё, что было верой, не обманет,
В книге жизни миллион страниц.
Мы уходим в вечность, как в начало,
Где любовь — единственный закон.

Небо рисует свои акварели,
Белые птицы-облака плывут.
В сердце затихли былые метели,
Травы рассвета покорно ждут.
Каждый бутон раскрывается нежно,
Землю целует прозрачный рассвет.
В этой вселенной, живой и безбрежной,
Больше забытых историй нет.
А облака плывут в сиянии дня,
И расцветают повсюду цветы.
Где-то по свету ты ищешь меня,
Где-то сквозь годы ищу тебя я...
Это любовь — неземная, большая,
К каждому вздоху, к травинке любой.
Сердцем и чистой душой обнимая,
Жизнь мы венчаем любовью с тобой.
Шаг в пустоту на дорогах планет,
Две половинки безудержно ждут.
Их согревает незримый свет,
Сердечные звуки навстречу ведут.
Взгляд пересечётся — и время застынет,
Клавиши стихнут, замрёт душа.
Всё, что болело, бесследно остынет,
Мир улыбнется, едва чуть дыша.
Любим мы солнце, и дождь, и прохладу,
Каждое утро и прожитый миг.
Эта любовь — как живая награда,
Чистый и бьющий из сердца родник.
[Звуки становятся реже, прозрачнее]
Стук двух сердец в унисон бесконечный,
В танце плывущих облаков.
Этот союз — он священный и вечный,
Выше любых человеческих слов.
Плывут облака...
Цветут цветы...
И мы с тобой...
В любви...

Над бескрайней степью, в синей вышине,
Где застыло солнце в жаркой тишине,
Чёрный коршун реет, крылья распластав,
Выше скал могучих, выше диких трав.

Он парит безмолвно в бездне голубой,
Властелин воздушный, гордый и живой.
Тёплые потоки держат силу крыл,
Взор его небесный, дали охватил.

Острое зрение — пламенный алмаз,
Не укроет от хищника ни один лаз.
Видит он в траве, как мышь едва дрожит,
Как в степных просторах суслик пробежит.

Каждый шорох малый, каждый робкий шаг
Замечает сверху этот зоркий враг.
Замерли минуты, ветер стих вдали,
Тень его скользит по зеркалу земли.

Крылья он слагает, падает стрелой,
Рассекая воздух, быстрый и лихой.
В лапах скрыта гибель, в них — стальная нить,
Мощными когтями жертву не щадить.

Вспорота прохлада, точен был удар,
Приняла добычу птица, словно дар.
И опять взлетает в царство облаков,

В пять утра за окном тишина.
Ветром свежим дышит стена.
Эта летняя прохлада — как рай.
Только мы не встаем, так и знай.
Там на улице стройка гудит.
Бригадир наш, наверно, не спит.
Надо ехать, месить цемент.
Но подушка важнее в момент.
На часах уже стукнуло два.
От жары пожелтела трава.
Солнце жарит, как бешеный гриль.
На площадке — удушливая пыль.
Мы берём в руки свой инструмент.
План работы готов в документ.
Час прошел — со лба льётся пот.
Всё, окончен дневной наш поход!
Ведь мы спали до обеда, увы!
Не подняв от подушки головы.
А с обеда — жара просто жуть!
Напечёт, не вздохнуть, не продохнуть.
Мы выходим на час попотеть,
На кирпич обречённо смотреть.
И бегом, как от диких волков,
В дом, в прохладу, под сень облаков!
Пусть там стройка идёт полным ходом...
Мы поспорим с дурной непогодой.
Дом, прохлада, диван и покой.

Экран мерцает синевой,
В затихшем доме — ни души.
Сынок уходит в мир иной,
В ночной компьютерной тиши.
Там бой идёт, трещат щиты,
Тут — клана верного оплот.
До самой утренней зари
Он бьёт врагов, качает слот.
Стучит безумно пулемет,
Клику́ет бешено рука.
А за окном рассвет встаёт,
Рассеяв тени, облака.
Глаза покраснели, как рубин,
Устал, но бросить не вдомёк.
Из виртуальных шёл глубин
Последний, важный марш-бросок.
Вот солнце вышло из-за штор,
Уснули монстры, стих огонь.
И пал боец на монитор,
Сжимая мышку он в ладонь.
А в это время у отца
Дела кипят, идёт ремонт.
И мама тащит два мешка,
Семья вовсю ведёт фронт работ.
«Сынок, проснись, нам подсоби!» —
Сквозь сон доносится призыв.
Но сын ушёл в объя́тья тьмы,
Ресурс здоровья истощив.
Он спит без задних ног, как труп,
Его не в силах разбудить.
Остыл давно на кухне суп,
Родителям пришлось грустить.
Весь день промчался стороной,
Прошла суббота, как туман.
Проснулся ночью «наш герой»
И снова сел за свой экран.

Проснулось солнце над притихшим лугом,
Раскрыл ресницы клевер молодой.
И ветерок, гуляющий по кругу,
Смывает с листьев капли утренней росой.
Взлетает вверх пушистая трудяга,
Расправив крылья в золотых лучах.
Ей предстоит далёкая дорога
В пахучих, разноцветных облаках.
Жужжит пчела, вдыхая капли лета,
С цветка на лапки собирая свет.
В её крылах — тепло и много цвета,
Земли июльской солнечный привет.
Она несёт нектар в янтарный улей,
Чтоб посреди холодных зимних вьюг
Мы открывали баночку июля
И вспоминали наш цветущий луг.
Вот одуванчик жёлтый, как веснушка,
Манит к себе медовым ароматом.
Ромашка белая — лугам подружка
Качает головой в лучах заката.
Пчела ныряет в венчики соцветий,
Пыльцу целует, пьёт душистый сок.
На всём огромном и безумном свете
Важней сейчас — вот этот лепесток.
И время замирает в знойном гуле,
Трава по пояс, небо — синий шёлк.
В один глоток, в коротком поцелуе
Весь этот август в соты перетёк.
Заходит солнце, тени станут длинными,
Утихнет луг, укутавшись в туман.
Пчела вернётся к сотам тополиным,
Спрятав июль в пушистый свой карман.

Земля погружается в звёздную пену,
Поток Персеид обнимает весь мир.
Из сердца Персея на чёрную сцену
Слетает космический, праздничный пир.
Семнадцатый день запылавшего лета
Открыл эту дверь в бесконечную высь,
До двадцать четвертого августа- света
Осколки кометы над нами неслись.
Сто падающих стрел пронесутся за час,
В минуту — по капле небесного ливня!
До полночи скромно, но после для нас
Раскроется небо масштабно и дивно.
Куда ни посмотришь — повсюду огни,
Сквозь сектор полсотни поймаешь легко.
Внимательно в черную бездну взгляни,
Туда, где сияет Творец высоко.
Успей загадать всё, о чем ты мечтал,
Лови этот миг, уходящий во тьму...
Вновь сорок пятый год встретит причал,
Чтоб повторить эту сказку ему.
Ведь тринадцатый день — это пик и вершина,
В полночный, сакральный и точный момент!
Когда над землёй замирает равнина,
Начнётся великий, живой элемент!
Луна уступила, укрывшись в затменье,
Родилась безупречная, тёмная ночь.
Новолуние дарит глазам умиленье,
И лишние блики уносятся прочь!
Уносятся прочь...
В чёрную бездну...
Лови этот миг.

Если отдыхать — то по-крупному.
Не нужна нам заграница…..
Погнали в Егорьевку!

Я выключил телик, закрыл ноутбук,
Сказал своей банде: «Довольно разлук!»
Семью посадил в авто, и надавил на газ,
И «Тихий дворик» встретил круто нас!
Егорьевский район — здесь чистый кайф,
Мужской респект за этот мощный вайб!

«Тихий дворик» — это просто топ!
Заехали семьёй — и полный восторг!
Домик сняли под ключ, зацени́ комфорт:
Кондиционер дует, Интернет летает,
плазма на стене,
Кухня — блеск, жена довольна вдвойне!

Пока моя любимая смотрит сериалы,
Мы взяли с сыном удочки и к озеру помчали.
Рыбалка прямо рядом — пара шагов,
И у нас уже солидный улов!
Здесь хищник клюёт, караси идут,
Для мужика — это лучший уют!

Хозяевам базы — жму руку, друзья,
За этот уголок благодарен вам я.
Вы создали место, где дышит душа,
Где жизнь замирает, чиста и хороша.
Мужики, советую, везите семью.
Живописный отдых, я за слово стою.
Егорьевка. «Тихий дворик»...
Ждите снова в гости!

Солнце жарит, воздух плавится,
Организм с жарой не справится.
Это тепловой и солнечный удар,
Внутри тела — пламя и пожар.
Опасное состояние для жизни,
Действуй быстро, без лишней мысли!
Уложи человека горизонтально,
Это первое правило, принципиально!
Если в сознании — ноги подними́,
От опасной черты его уведи.
Если рвота или сознания нет,
На бок поверни — вот тебе ответ.
Дыхательные пути от масс защищай,
В беде человека не оставляй!
Время спасать, время помогать,
Тесную одежду срочно снять.
Расстегни ремень, расстегни его пояс,
Чтоб дышала грудь, уходил стресс.
Всё, что давит на живот, убирай,
Охлаждаться телу помогай давай.
Верхнюю одежду долой сними,
Приток воздуха скорее верни.
Начни охлаждение тела сейчас,
Дорог для жизни каждая минута и час.
Обтирай кожу прохладной водой,
Верни организму прежний покой.
Крупные сосуды холодом остуди,
Опасные градусы вниз уведи.
На лоб и затылок компресс положи,
На шею холод скорей приложи.
В подмышки и пах — туда, где тепло,
Чтоб солнце здоровье забрать не смогло.
Помни порядок, спасай, не молчи,
И обязательно врача позови!
Тепловой удар отступить готов,
Если ты знаешь правильный ход.
Охлади, уложи, поверни на бок,
Важно: не используйте лёд!
Слишком холодная вода не спасёт!
Это вызовет спазм для сосудов,
И ухудшит теплоотдачу повсюду!
Действуй быстро, охлаждай, но с умом,
Жизнь человека спасая при том!
Скажи оператору адрес свой,
Где вы находитесь этой порой.
В каком состоянии сейчас человек,
И что ты успел предпринять в тот момент.
Тепловой удар — это жизни угроза,
Здесь не помогут пустые прогнозы!
Помни всегда: это лава и пламень,
Даже если спал этот тяжкий камень,
Профессиональная помощь врачей нужна,
Даже если стабильность уже видна.
Береги его. Вызывай врачей.

Моя автобиография

Степной ветер в Угловском пахнет полынью,
Сухой землёй и знойной пустыней.
Горизонт бесконечный, синь давит на плечи,
Здесь начался путь мой, в тишине человечьей.
Далёкий шестьдесят восьмой — год моего рожденья,
Край суровых ветров, земля терпение.
Отец ушел тихо, когда мне был годик,
Оставив нас с мамой у жизни на входе.
Я помню, как мама садилась со мною,
Выводила буквы усталой рукою.
Учила складывать строчки в слова,
От этих открытий кружилась голова.
Было всё у меня, что пацану нужно,
Пусть детство росло одиноко и дружно.
Четыре мне года. Захлопнулась дверь.
На замке я один. Сам за себя верь.

Еда на столе, тишина по углам,
Я рос в этой комнате назло холодам.
Мама на работе, а я сильный рос,
Маленький мальчик без страха и слёз.
Такая судьба закаляла меня,
Учила беречь искры маминого огня.

А ведь моя жизнь — это не просто дни,
Не просто часы, что сгорели в тени.
Это целая повесть, большая река,
История, что сквозь года соткана.
Её стоит поведать, её стоит сберечь,
Она — мой огонь и судьбы моей меч.

Запах полыни… Родное Угловское…
Детство моё, пацанское, жёсткое.
Но это история жизни моей,
И нет на земле этой саги ценней.

Помню я по рассказам мамы,
Этот вечер из прошлых лет:
Она вошла, уставшая с работы,
А в комнате горит свет.
Я на полу сижу с огромным томом,
Шепчу слова, по буквам их веду.
Она не верит: «Выдумал по фото!»
А я читаю строчку за строкой в ряду.

Мне было пять. Всего лишь пять.
Но этот мир я начинал читать.
Сестра моя двоюродная Лена
Тогда в библиотеку детскую ходила.
Она меня за руку взяла смело
И в царство книжных полок проводила.
Библиотекарь глянула с улыбкой,
Скрывая лёгкую иронию в глазах:
«Ему лишь пять! Ошибка, здесь ошибка,
Малыш не может разбираться в словесах».
Она дала мне то, что под рукою,
Сказала: «Ну-ка, парень, почитай».
Я прочитал спокойно и без сбоя,
Она не верит: «Слушай, не хитри, пускай!
Ты этот текст, наверно, знаешь назубок,
И наизусть вовсю бормочешь мне».
Она шагнула вглубь, где стеллажей рядок,
И книгу наугад достала в тишине.
Открыла наобум, сама не глядя,
Вручила мне: «Теперь попробуй тут».
Но я читал, на буквы строго глядя,
И строки строем вслух моим идут.
Без единой запинки, легко и красиво,
Каждое слово ложилось в рассказ.
Она посмотрела с немым удивленьем,
И блеск загорелся в глубинах тех глаз.
Туда, куда не дотянуться мне ногами,
Где океаны, горы, корабли,
Я дотянулся мыслью и мечтами,
Взлетая высоко над краем земли.
Книги открывали мне миры,
Дарили крылья, мудрость и азарт.
И с той далёкой, памятной поры
Я по страницам строил свой маршрут и старт.
Так я записан был в цветной регистр
И самым юным стал читателем у них.
Глотал тома от корки и до корки,
Теряясь в строчках сказок и живых.
Там оживали рыцари и маги,
Там дул в лицо солёный шторма бриз.
История, рождённая бумагой,
С тех пор — моя судьба и мой главный приз.
Помню я по рассказам мамы...
Мне было пять лет.
Я дотянулся воображением.
И включил этот свет.

Жаркое лето, посёлок бурлит,
Солнце над лесом зелёным горит.
Лена, сестра, в лесничестве нашем,
Там на прополке трудились всем классом.
Я первоклассник, каникул пора,
Смена работы ждала с утра.
Лена сказала: «Пойдём со мной!» —
Я согласился, гордый собой.
Три дня работы до самых обедов,
Трудные грядки, мальчишка-непоседа.
Первые деньги в ладошке зажаты —
Пятнадцать рублей, вот моя зарплата!
Огромная сумма, богатство веков,
К великим делам я был сразу готов.
В нашем селе, у всех на виду,
В магазин «Культтовары» с надеждой иду.
Полки сверкают, и сердце стучит,
Там на витрине мечта моя спит.
Чёрный пластик, заветный экран —
«Смена-8М» — мой первый роман.
Любовь с первого взгляда, с первой секунды,
Теперь я фотограф, пусть будет трудно!
Время летит, но мечта не угасла,
Мама помогла, всё было не напрасно.
В базу «Посылторг» улетел наш заказ,
Увеличитель из Новосибирска ждём в этот час.
И вот извещение, почта зовёт,
Сердце ликует, душа поёт!
Двадцать один рубль ровно цена,
Мама дала, поддержала она.
Сжимая рубли крепко-крепко в кулак,
Бегу по дороге, развеяв свой страх.
На всех парусах я на почту лечу,
На седьмом небе от счастья кричу.
Коробка в руках, затаил я дыхание,
Детства прекрасного воспоминание.
Пятнадцать рублей, лесничество, лето...
В старых альбомах память согрета.
«Смена-8М», плёнка, проявитель,
И мамин подарок — мой увеличитель.

Пыльный переулок, солнце греет спину,
Я бегу дворами, срезая длинный путь.
В голове мальчишки — горький запах полыни,
И шальную мысль из сердца не стряхнуть.
В карманах пусто, а на витрине — сказка,
Но первый класс не знает слова «нельзя».
И вдруг под ногами, среди серой краски,
Земля расступилась, надежду даря.
Две десятки бумажных и рубль бумажный,
И порванный рубль лежит в стороне.
Я поднял богатство, мальчишка отважный,
Судьба улыбнулась загадочно мне.
Ровно двадцать один — до копейки, до грамма,
Ровно столько стоила эта мечта!
Из пыли дорожной, из детской драмы
Родилась моя главная в жизни черта.

Я помню Угловское, степь и просторы,
Бесконечный, как вечность, живой горизонт.
Тот порванный рубль я оставил у забора,
Взял только то, что на счастье везёт.
Я помню свой первый, заветный прибор,
Что стал моим зрением, вторым объективом.
Ловить степной ветер, домов разговор,
И делать мгновения вечно красивыми.

Прошли эти годы, сменились эпохи,
В руках моих цифра и мощный зеркальный зум.
Но в каждом щелчке, на выдохе и на вдохе,
Я слышу того переулка пронзительный шум.
Там ветер шумит, унося все печали,
Там пахнет полынью, и солнце горит.
Глаза того мальчика мир созерцают,
И чудо из детства со мной говорит.
До сих пор не выпускаю...
Останавливаю время...
Двадцать один рубль.
Мое вечное чудо.

Солнце в тот день казалось особенно ярким,
Будто само небо праздновало наш триумф.
Школьный двор дышал волнением жарким,
В воздухе стоял весенний весёлый шум.
Торжественная линейка, гул голосов,
И вот этот миг, застывший в вечности:
Шершавый галстук лёг на плечи без слов,
Символ взросления и бесконечности.
Старшеклассник вязал мне узел умело,
Смотрел свысока, улыбаясь едва.
А я стоял, дыхание затаив несмело,
И кружилась от счастья моя голова.

Я бежал домой, я почти летел!
Красный галстук булавкой прихвачен.
Алый флаг на ветру развеваться хотел,
Этот день был для меня предназначен!
Пусть прохожие смотрят, зависти не тая,
В этот полдень весенний и смелый.
Открывалась сегодня эпоха моя —
Я пионер. Я гордый. Я первый.

А в классе встречала нас тишина,
И Валентина Терентьевна Пронина.
Строгость и истина в ней воплощена,
Каждая фраза весомо уронена.
Она важно ходила меж наших рядов,
Деревянную мерила классную высь.
И линейки её затихающий зов
Заставлял наши спины тянуться ввысь.
«Тук-тук» по парте — и замер весь класс,
Взгляд суровый, но справедливый.
Она воспитать пыталась из нас
Честных людей для страны счастливой.

Я не хватал с неба ярких звёзд,
Крепким середнячком держался.
Не шёл в отстающие во весь рост,
Но у доски отвечать опасался.
Просто старался не вызвать огонь,
Когда её взгляд по журналу скользил.
Но эту линейку и тёплую ткань в ладонь
Я в своей памяти навсегда сохранил.
Холодный узел на детских плечах...
Развевается алый флаг...
Школьный стук линейки в ушах...
И наш первый, уверенный шаг.


Звонок зазвенел, классы закрыты,
А за порогом школы ждал Казбек Сыздыков.
Он жил напротив, наискосок, через дорогу,
На целый год постарше, разгонял тревогу.
Вдоль коридоров школьных, где бурлили стычки,
Он становился щитом молча по привычке.
Стоило старшим задираться, нагло скалясь,
Являлся друг — и хулиганы испарялись.
Мы были с ним водой не разлей,
Бросали сумки у закрытых дверей.
И за секунду уносились со двора,
Где ждала нас вольная пацанская пора.
Особенно запомнилось мне Первое мая,
Весна шептала, птичьи стаи обгоняя.
Снег сошел полностью, земля уже подсохла,
И пахло волей так, что сердце так и охало.
Мы с пацанами, без звонков и уговоров,
Рванули на «Бородок» мимо заборов.
Ручей за огородами на улице Кирова
Манил к себе сильнее золотого мира.
А там — свинцовая вода, холодный ветер,
Пробирал до самых костей на рассвете.
Родители гремели: «В воду лезть не смейте!
Застудитесь, посинеете, потом заболеете!»
Но разве крики удержать могли ватагу?
Когда вскипала кровь, давая нам отвагу.
Обжигающий ручей, ледяные брызги,
Детства нашего шального близкие огни.
Казбек Сыздыков ждёт меня за порогом,
Там, где Кирова улица стала началом дорог.
Брызги к небу, крик и визг, солнце слепит глаза,
Мы колотим по воде, нам назад нельзя.
А потом на берег вон, зубы ходуном,
Дрожь по коже бьёт волной, но мы не уйдём.
Начинается этап важный для парней:
«Операция сушка» — нет её главней!
Домой ходу нет, пока шмотки в воде,
Мамы дома не должны знать о беде.
Мы сидели на прогретой солнцем земле,
Бегали по поляне в июльском тепле.
Пока штаны и рубахи не сохли совсем,
И свобода казалась ответом на всё.
Мы были неразлучны, горели беспечно,
Казалось, это лето будет длиться вечно.
Я в компании своей самым младшим был,
Каждый день из этих дней я в душе сохранил.
Вовка Гаев, Витька Кулинченко, Вовка Ледин со мной,
И Казбек, и Лёшка Маслихов — наш парень лихой.
Звали Лёшку «Беспалый» за старый пугач,
Сам собрал его в детстве — и шрам, хоть ты плачь.
Но на этот дефект мы смотрели с тоской,
С уважением тайным, как на орден боевой.
Но время — штука неумолимая, злая река,
Унесло наше детство, помахав издалека.
Пролетела школа, разбросала нас судьба,
Там, где выросла трава, где была борьба.
Остался только привкус горькой полыни,
Пыльных дорог силуэты в пустыне.
Наш берег, тайны наши и верные друзья...
Лето кончилось, но позабыть его нельзя.

В нашем посёлке открылось ПТУ,
Волчихинское, строгое, родное.
Туда ходил я будто наяву,
Где всё казалось важным и большим.
Учили там вещам серьёзным нас:
На поваров, на трактористов славных.
А я в десятый не пошёл в класс,
Ведь в ПТУ учились кореша.
Друзья мои на год постарше были,
Грызли гранит науки вовсю там.
А я досиживал за школьною скамьёй,
Считал недели, месяцы, ….
настал мой восемьдесят третий год!
Восьмой окончен, и у школьных стен
Меня ничто уже не задержит, вот.
А в поле пахнет золотым зерном,
Соляркой, перегретым синим сталью.
И мы за старым, дружеским столом
Встречали юность с радостью, с печалью.
Мы повзрослели прямо у руля,
Там, где земля рождала караваи.
И знала Волчихинская земля:
Мы пацаны, что дружбу выбирают!
Документы подал я без лишних дум,
Туда, где обосновалась наша вся ватага.
И зашумел училища наш шум,
И потекла учёба, как отвага.
Мы снова вместе, снова в один ряд,
Плечом к плечу, под гул моторов звонких.
И каждый парень был безумно рад
Держать штурвал на совхозных просторах.
Промчалось лето в праведном труде,
Нам совхоз родной доверил эту жатву.
Мы не сдавали позиции нигде,
Давали партийную рабочую клятву.
Работали наравне со взрослыми тогда,
Гордились сильно, что стране нужны.
И уходили детские года
В глухой совхозный, но прекрасный ужин.

Сидя в кабине, где жара и пыль,
Или перекусывая в поле, на соломе,
Я понимал: вот это наша быль,
И мы уже хозяева в разломе.
Смотрю на Лёшку — шрам на рукаве,
На Вовку Гаева, на всех парней из класса.
И детство скрылось где-то в синеве,
Но дружба наша — высшего каркаса.

Мы стали настоящими мужчинами в поту,
Закалены в ледяной воде когда-то.
Но глубоко внутри, назло стыду,
Мы те же самые весёлые ребята.
Что на суровом, диком берегу
Сушили брюки, куртки до темна.
Боясь вернуться к маме на беду,
Пока одежда полностью влажна.

Гул тракторов уходит в тишину,
Но восемьдесят третий — в сердце вечно.
Волчихинскому славном ПТУ
Я благодарен буду бесконечно!
Золотое поле...
Лёшка, Вовка...
Мы вместе.

Сейчас, вспоминая те дни, я вижу всё как в кино:
Развевающийся галстук, открытое в май окно.
Строгая Валентина Терентьевна смотрит нам вслед,
А рядом верный Казбек бежит, ловя силуэт.
Детство пахло талой водой, шумела вовсю трава,
И кружилась от чистой, безумной радости голова.
Эту радость во взрослой жизни уже не найти,
Но кинолента памяти крутит былые пути.
В тот год меня, молодого, закрепили на Т-4 тогда,
К Юрке Евтушенко — вот были же ведь года!
Юрка — мужик бывалый, трактор знал до винта,
А для меня эта машина — ревущая высота.
Учился чувствовать сталь, ловил рабочий напев,
Пахали дальнее поле, до темноты не присев.
Но вдруг заминка в работе, трактор наш замолчал,
Навесное «заартачилось», гидравлики сдал причал.
Весна в совхозе — горячая, светлая пора!
Земля прохладой дышит с самого утра.
В воздухе — запах солярки и парной чернозем,
Мы эту землю по весеннему полю ведем!
Гусеницы лязгают, мощь зажимает в тиски,
И разбиваются в пыль вековые тоски.

Юрка, чертыхаясь, спрыгнул на влажный грунт,
Отцепил от плуга шланги, усмиряя бунт.
Лицо в мазуте, кепка сбита назад,
И кричит мне в кабину, сквозь дизельный водопад:

— Давай, дергай рычаг! Туда-сюда погоняй!
Надо давление сбросить, ну же, не отставай!
Звенящий от смеха, далекий мой майский день...
И Т-4 уходит в вечернюю, теплую тень.
В кабине тесно, в мыслях кавардак,
Хотел как лучше, но пошло не так.
Я засуетился, нервы на пределе,
А Юрка у навески занят делом.
Приноровился, крутит этот шланг,
Лицом к штуцеру — тактический просчёт.
Я рычаги схватил, попутал знак,
И на секунду потерял контроль.

Вместо «туда-сюда» врубил на всю подачу!
Резкий пшик — и сорвана задача!
Струя горячая, как из брандспойта, бьёт,
И Юрка больше матом не поёт.
Секунда — и предстал передо мной
Не тракторист, а чёрт из преисподней, злой!
С ног до головы в отработке чёрной,
Картина маслом, дикой и топорной.

Юрка замер, вытер кулаком глаза,
В его душе проснулась страшная гроза.
Вулкан взорвался, пепел полетел,
Такого спецэффекта он явно не хотел.
Схватил тяжелый ключ на сорок один,
Рванул ко мне хозяин этих мест.
Я понял: керосином пахнет, я один,
И из кабины выскочил, как бес.

Дёру! Мы нарезаем круги вокруг Т-4!
Самый безумный забег в этом мире!
Он бежит, ключом огромным машет,
Матерится, на ходу почти что пляшет.
Мне страшно, но сдержать себя не смог,
Смех разбирает до колик, сбивает с ног!

Вид у чёрта был настолько смешной,
Что я падал от хохота прямо на бегу.
Юрка, прости, я не со зла, родной!
Но эту отработку забыть я не смогу.
Вокруг Т-4 круги...
Только ключ на сорок один не урони!
Юрка злился недолго, остыл за минуту,
Пару кругов вокруг пробежал.
Вытер рукавом чёрную отработку,
Глянул на руки и сам заржал.
Птицы с деревьев испуганно вверх взлетели,
Юрка смеялся на весь белый свет.
Мы оттирались ветошью еле-еле,
Снова в работу, мазуту привет.
А вечером сядем, усталость забудем,
Вспомним тот случай в кругу темноты.
И ржём как кони, до боли в рёбрах,
До слёз счастливых, до хрипоты.

После работы душа попросила покоя,
В наших краях озёр — не сосчитать.
Мы с Вадиком Мусахрановым вместе, двое,
Шли на Ивановское рассвет встречать.
Пешком через поле, срезая дороги и мили,
Удочки гордо лежали на правых плечах.
Травяной утренний дух мы жадно ловили,
И растворялись в зеркальных его лучах.
Там, на Ивановском, в самой чащобе лесной,
Спряталась тихая, чистая, сонная гладь.
Камыш шелестел над прохладной озёрной водой,
И эту тишину ничем невозможно прервать.
Там появился мой самый невиданный друг,
Маленький житель зеркальной озёрной воды.
Он приплывал, замирая, на удочки стук,
И за собой оставлял на воде лишь следы.
Умные глазки глядят из прозрачной волны,
Лесной мой товарищ, плыви поскорее ко мне.
Строки свои среди этой святой тишины
Я посвящаю тебе на озёрном дне.
На озере лесном,
В рассветной тишине,
С простою удочкой сидел я на бревне,
Рогатина в воде, На ней холщовый сак,
А в нём трепещет мой улов живой пустяк.
И вот по глади волн изгибами шурша,
Плывёт ко мне змея совсем не не спеша
Не гад, а просто УЖ, с отметиной златой
Он нос свой деловой совал в улов тот мой
Хватал рыбёшку, наглый и смешной
и тут же исчезал за ближним камышом.
А я сидел рыбак и не таил обид,
Лишь улыбался, глядя на его визит,
И как-то раз, когда он снова поджидал,
Я гальяна из рук ему своих отдал,
Он осторожно, глазками блестя,
Взял рыбку, пальцев не коснувшись и шутя,
И в этот миг не знаю почему
Я вдруг почувствовал, что доверял ему.
Мы подружились, Он сидел и ждал,
И этот миг мне душу согревал.
Но юность пронеслась, Как дымка над рекой.
Уехал я, покинув свой лесной покой,
И когда я приезжал в знакомые края,
Он не встречал меня ,быть может, он уплыл,
А может, просто стар,
остался в сердце, той дружбы лёгкий жар,
А память греет и летят года,
Но я не позабуду никогда.
Как на озёрной глади в тишине,
Мой странный ужик - друг плывёт ко мне.
Делили мы с ним скромный мой улов,
Без клятв, без обещаний и без слов,
Без слов.

Умные глазки...
Тихий лесной камыш...
Ивановское озеро помнит нас.

Стирает время лица и года,
Но есть одно, что со мной навсегда.
Мел крошится, и падает на пол,
В те дни я часто вспоминал её.
Мария Фроловна Сидельникова, строгий ваш взгляд,
Прямая осанка, уроки подряд.
Из редкой породы была вы душой,
Справедливость и свет за вашей спиной.
Я вижу опять эту чуть заметную улыбку,
Когда мы со скрипом прощали ошибку,
Когда понимали мы суть у доски.
Вы нас выводили из вечной тоски,
Не просто предмет — вы учили нас жить,
Людьми оставаться, беречь и любить.
Ваш образ со мной сквозь года, навсегда,
Как добрый свет в конце коридора.

Восемьдесят пятый — год перемен,
Сначала Казбека призвал военком,
И опустел наш привычный дом.
Потянулись другие, один за другим,
Круг наш редел, становился чужим.
Все пацаны были старше на год,
Армия смыла привычный уход.
Остался лишь Вовка, мой верный Гаев,
Среди опустевших дворов и домов.
Его «спасенье» — нелепая боль,
Летом в лесу мы играли в борцов.
Бесились, дурачились, крик в тишине,
Кто-то заломил плечо на траве.
Сломана ключица, отсрочки черта,
Полгода свободы, а вокруг — пустота.
Свет в конце коридора горит...
Казбек уехал, Вовка молчит.
А в памяти снова — школьный наш класс,
И строгие очи, что греют нас.

В то время я жил радиодеталями,
Канифолью, припоем и схемами.
Мы дышали какими-то далями,
И своими горели проблемами.
У Вовки был брат старший — Валерка,
Местный мастер, чинил телевизоры.
У нас общая шла проверка,
И сошлись мы легко за резисторами.
Я ремонтом тогда подрабатывал,
И с Валеркой делились деталями и знаниями.
Каждый кадр упрямый разгадывал,
Были парни мы очень богатыми:
То транзистор подкинет дефицитный,
То блок развертки капризный настроим.
Наш союз был надёжный, защитный,
Каждый мастер в нем вырос героем.
А в компании нашей большой
Был Вознесенский Василий Витольдович —
Настоящий профи, без обмана,
И еще один Вовка, наш кореш.
Его фамилию я позабыл, к стыду,
Уехал далеко, женился, пропал...
Но помню ту юность, радиозвезду,
И наш самодельный, живой причал.

Но время шло, стрелки крутились,
И настал мой черёд, неизбежный шаг.
Дни мирные в миг растворились,
Повестка ворвалась, нарушив такт.
Двадцать шестое октября, восемьдесят шестой —
Мама плакала, слез не тая.
Родные мои потеряли покой,
Страх Афгана качал берега.
Каждый дом тогда этой тревовой жил,
Каждый ждал полосы роковой.
Но рок надо мною крыло закружил,
Оставив меня со счастливой судьбой.
Как в поговорке: «В двадцать один рубль» —
Судьба увела от горячих дорог.
Не бросила жизнь мою в чёрную глушь,
Сберег меня ангел, от боли сберёг.


Эшелон уходил на закат, сквозь границы и сны,
Нас везли отдавать сыновний долг великой страны.
Группа войск в Германии, город старинный Потсдам,
Здесь учебка открыла ворота мальчишкам-призывникам.
Нас учили сурово, чтоб каждый из нас умел
Управлять грозной силой, что зовётся «Акация» — 2С3М.
Мы механики-водители, стальной кулак и броня,
Но чужая земля с первых дней проверяла меня.

А в Потсдаме зима — не чета сибирским снегам,
Минус десять на градуснике, а пробирает к костям.
Эта страшная сырость насквозь прожигает шинель,
И на плацу застывает людская метель.
Но звучит по рядам долгожданный, короткий приказ:
«Опустить на ушанках уши!» — спасенье для нас.
Мы стояли в строю, как изваяния изо льда,
Дисциплина железная, здесь не прощают «нельзя».
Над домами, над плацем, моторы ломая рассвет,
Легкие самолёты чертили свой тонкий след.
«Головы не поднимать! Смотреть пред собой!» — старшина кричит,
Только сердце в груди восемнадцатилетней стучит.
Разве можно сдержать пацанов, если небо зовёт?
Мы косили глаза, провожая в тайне полёт.
Это детство прощалось с нами под гул высоты,
Сквозь запреты и холод мы строили к небу мосты.
Хотелось увидеть украдкой, хотя бы одним глазком:
Кто там, в кабине крылатой, парит над чужим полком?
Кто вольно летает над нами, пока мы на плацу стоим,
И греет ладони дыханьем своим?
Пройдут эти месяцы, служба вольётся в гранит,
И каждый из нас эту память в душе сохранит.
Тяжёлую сырость, Потсдам и берёзы в цвету,
И то, как ловили глазами мы ту высоту.
Мы стали сильнее, мы сдали учебный экзамен броне,
Но юность осталась на той, на немецкой земле.
В учебке дисциплина плавилась свинцом,
Стал сержант для нас суровым отцом.
Всё до мелочей, до хруста в костях,
Каждый миллиметр учтён на вещах.
На шапке-ушанке шнурки на макушке
Не смели торчать, как у зайца ушки.
Завязан узел, концы спрятан вовнутрь,
Иначе наряд тебе всучат под утро.
Мы, как заведённые, вставали в круги,
Проверяли упрямо друг другу узлы.
Железный порядок, уставной конвой,
Учёба закончена, едем в часть как домой.
Город Гота встречает парней,
Девятнадцать весна отсчитала мне дней.

Полгода промчались в поту и строю,
В часть тридцать восемь восемьдесят шестьдесят два я встаю.
Город Гота, механик-водитель теперь,
В новую жизнь открывается дверь.
Двадцать третье мая, весенний рассвет,
В курилке сидим, ловим солнца привет.
Осмотрелся вокруг, прикинул в уши:
Ё-моё, это ж мой день рожденья, братушки!
Девятнадцать исполнилось мне в этот час,
Вот такой вот подарок судьбы для нас.
Служба пошла, всё шло чередом,
Дедовщины не знали мы в месте родном.
Если споры ломали мужской наш устой,
Всё решали словами, мирной душой.
Ну а если слова не доходят упрямо,
То кулак летит в «тыкву» честно и прямо.
Был один лишь случай за все два года,
В каптёрке сошлась роковая погода.
Узбек-каптёр упёрся, бельё не даёт,
А мне без чистого — никак в оборот.
Слово за слово, сцепились в тени,
Показал я, кто прав, в те горячие дни.
И с тех пор всё пошло, как по маслу, легко,
Уважение в части взлетело высоко.
Никаких больше споров, обид и преград,
Каждый воин на месте был искренне рад.
Помню ушанки, шнурки и Готу в дыму,
Эту службу армейскую я в сердце приму.
Механик-водитель, девятнадцать лет,
Оставили парни в Германии след.
Я уходил зелёным пацаном,
Оставив дом, гражданские привычки.
Но мой увлёкшийся когда-то фото-сон
В казарме новой пригодился лично.
В полку про хобби узнали враз,
И закрутилось: «Срочно парня к штабу!»
Печать отчётов, плёнок, чей-то анфас,
Личные дела армейского масштаба.
Пока другие мёрзли на плацу,
Равняя строй под крики старшины,
Я подходил к заветному концу,
Вкушая привилегию тишины.
В каптёрке тёмной,
Где красный свет горел, как уголёк,
Я колдовал над каждым новым днём,
И суп горячий душу мне берёг.
Жалеть о кухне было просто грех,
Кормили нас отлично, на убой.
Но время мчалось, замедляя бег,
И вот — приказ! Я еду домой.
Понедельник. Стук колёс. Вагон.
Поезд увозит нас назад, в Союз.
Дорога долгой шла через перрон,
Но с каждым метром падал с сердца груз.
Дышалось легче с каждым километром,
Суббота смыла пыль былых тревог.
Двадцать восьмое. Осень веет ветром.
Станция родная — Ново-Угловское. Срок!
Я помню, как шутил, листая даты:
Уехал двадцать шестого — два года назад.
Вернулся двадцать восьмого, ребята,
На целых два дня переслужил солдат!
Но эти два дня — сущая вмиг мелочь,
Ведь под ногами вновь земля моя.
Два года службы пролетели в смелость,
Мужчиной стал из паренька здесь я.
В тёмной комнате проявлен главный кадр...
Я дома. За спиной — два года службы.
За спиною вокзал, пыль дорог позади,
Два года в шинели, значки на груди.
Встречай меня, юность, родное село,
Здесь солнце по-новому в небе взошло.
Воздух дома так сладок, черёмухи цвет,
Уютнее улиц на свете и нет.
Я шёл по знакомой тропе не спеша,
И пела от счастья солдата душа.
А дома на пороге мамуля стоит,
Улыбка сияет, и взгляд её чист.
А рядом мужчина — плечист и силён,
Хозяин до боли знакомых окон.
«Знакомься, сынок, это твой новый дом,
Геннадий теперь вместе с нами вдвоём».
Пока я на службе свой долг отдавал,
Судьбу этот крепкий мужик повстречал.
Он трудится честно, на стройке комбат,
Мозоли на пальцах, уверенный взгляд.
Строитель, бригадир, человек непростой,
Надёжный, прямой, со спокойной душой.
Он руку пожал мне крепко, как брат,
И я улыбнулся: «Ну что же, я рад».
Встречали героя — шумела изба!
Столы разрывались, гуляла судьба.
Позвали пацанов, что пришли год назад,
Каждый обнять меня искренне рад.
Байки лились, стопок звон до утра,
Армейские шутки, хмельная пора.
И смех заполнял этот радостный дом,
И старые раны казались лишь сном.
Казалось, что жизнь только-только в пути,
И столько дорог впереди нам пройти.
Бесконечное лето зовёт за собой,
Я снова мальчишка. Я дома. Живой.
За селом шумели рожью трактора,
Я в совхоз пришел работать в те года.
Только быстро понял: это не моё,
Не лежало к той земле душа, и всё.
Стал мотаться, завертелась кутерьма,
Разных фирм и организаций куча мала.
Я крутил баранку, пыль дорог глотал,
Сам себя по свету белому искал.
А время мчится, как шальной локомотив,
Стирает даты, лиц знакомых мотив.
Но те года сквозь пыль ушедших дней
Горят в душе всё ярче и сильней.
Генка на пути,
Он сказал: «Давай на стройку к нам иди».
И затянуло — кирпичи да котлован,
Раствор цемента, как хмельной туман.
Шесть лет промчались близко, как один,
Плечом к плечу средь строящихся махин.
Бригада наша как живой была объект:
Один ушел, другой оставил след.
Кто не выдерживал — срывался под конец,
Искал потеплее место удалец.
Кто в запой ушел от тяжести труда,
Но нас троих не разлучали те года.
«Святая троица» — Зябров Петруха, я
И Генка-бригадир — надёжные друзья.
Мы понимали всё без лишних слов,
Работали на совесть, до семи потов.
Жизнь потрепала нас потом, взяла в тиски,
Добавив в волосы нам ранней седины.
Но закалила, научила крепко жить,
И той мужскою дружбой дорожить.
Пыль строек старых улеглась давно,
Но в памяти кручу я то кино.
Петруха, Генка, верные друзья...
Забыть те годы мне никак нельзя.

Первый брак, рождение сына Валентина,
Всё как у людей — семейная картина.
Семнадцать лет промчались словно птицы,
Но мы решили с ней остановиться.
Время шло, и я женился снова,
Родился Виктор — жизни всей основа.
Восемнадцать лет у братьев разница за плечами,
Но они дружны, и рады мы ночами.

Личная жизнь складывалась непросто,
Через штормы шёл к родному острову.
Но сыновья — моя любовь и сила,
Как бы судьба по свету ни крутила.
Второй союз опять разбился в щепки,
Когда сынок учился в третьем классе.
Суды и нервы, год борьбы за сына,
Я шёл вперёд, ведь я для них мужчина.
Я отстоял права, забрал Витюшу,
В Рубцовск уехали, начав с нуля в июне.
Девятый класс уже, летит так время быстро,
Растет мой младший парень независимым и чистым.
А после встретил я жену свою третью,
Общих детей бог не дал нам на свете.
Но счастье тихое нашли мы вдвоём,
В простых вещах, что наполняют дом.

Сначала дача, огород, рассветы,
Теперь наш дом на Западном согретый.
Живём спокойно, без пустой мы суеты,
Здесь наши мысли, планы и мечты.
Сыны заходят, в доме смех и радость,
И это всё, что на всю жизнь осталось.

Всё улеглось, утихли грозы,
В Рубцовске дом, цветут там розы.
Сынам уюта, счастья и тепла,
Моя дорога к дому привела.
Листаю старые фото в сети,
Там лица парней, с кем делили пути.
Потёртый асфальт, один мяч на двоих,
И куча безумных надежд молодых.
Мы верили слепо, летели вперёд,
Не зная, кого и какой финиш ждет.
Иногда я вспоминаю тех парней,
С которыми жизнь начинал с первых дней.
Слава Богу, у них сейчас всё хорошо,
Каждый выбрал свой путь и достойно прошёл.
И если назад оглянусь на года,
Пойму, что вела меня та же звезда.
Смотрю на всё то, что имею сейчас —
И у меня всё отлично. Спасибо за шанс.
Слава Богу за всё.

Разбросало по свету, у всех города,
Семья, обязательства, бизнес, дела.
Уже не сорваться по звонку среди ночи,
Но каждый из нас стал сильнее и прочней.
Приятно узнать сквозь года и барьеры,
Что выросли парни, построив карьеры.
Ни зависти нет, ни обид, ни тоски,
Лишь крепкое чувство пожатья руки.
Мы вышли из детства, дошли до вершин,
И каждый остался мужчиной из мужчин.
Смотрю назад — и на сердце тепло.
Время летело, время текло.
У них всё достойно. И я на плаву.
Спасибо за жизнь, которой живу.
Слава Богу.
Да, слава Богу.

Я помню день, когда тебя прозрачный вечер
Привёл ко мне на перекрёсток дней.
Случайный взгляд, испуг и эта встреча
И мир вокруг зажёгся всё сильней.
Вдруг замер свет, и время прекратилось,
Когда душа моя в тебя влюбилась.
Глаза твои — глубокий, тёмный омут,
В них тонут мысли, логика и дни.
В твоих ресницах звуки мира глохнут,
Горят впотьма́х безумные огни.
А на губах — лучистый свет в оконце,
Твоя улыбка — утренний рассвет.
С тех пор, как встретил, потерял покой,
Забыты сны, ушла из мыслей тишь.
И на душе тревога за зарёй:
Где ты сейчас? Быть может, ты не спишь?
Весь мир вокруг укутал серый иней,
Я жду тебя среди пустых пустыней.
Любовь пришла нежданно, на порог...
Но где же ты? Тебя со мною нет.
Средь сотен улиц и чужих дорог
Ищу всю ночь твой силуэт.
Мой каждый вздох — тоска по тёплым дням,
Судьба плетёт невидимую нить.
Я всё отдам к твоим святым ногам,
Чтоб эту боль разлуки победить.

Город стихает, плавится день,
На подоконник ложится тень.
Время стирает дневную палитру,
Ночь начинает безмолвную битву.
Я закрываю глаза в темноте,
Где-то на самой тонкой черте.
Там, где реальность теряет права,
Мне открываются тайны, слова.
Вижу осколки разбитых зеркал,
Кто-то чужой мне пароль подсказал.
Птица летит над пылающим рвом,
Всё это станет реальностью днём.
Карты судьбы разыграет луна,
Знаками красит виденья она.
Я на часах ускоряю свой бег,
Чтобы спасти тех, кто дорог навек.
Остановите безумный сюжет!
Где здесь спасенье, а где лишь сюжет?
В лабиринтах из мыслей и снов
Я разрываю оковы оков.
Утро ворвется холодным лучом,
И предсказанье падёт за плечом...
Вещие сны — это шёпот судьбы,
Мост через время из вечной глуши.
Вспыхнет рассвет, и растает туман,
Что это было — пророчество, обман?
Вещие сны, вы крадёте покой,
Завтрашний день я касаюсь рукой.
Чертит луна свой таинственный круг,
Будущее рядом, замкнулось всё вдруг.
Тает туман...
Вещие сны...
Свет за окном...
Мы спасены.

Завтра суббота, прикормка готова,
Сердце стучит в ожидании улова.
В лавке рыбацкой скупил я полсвета,
Главный товар предрассветного лета.
Продавец улыбнулся: «Удачи, мужик!»
И я с банками ценными в транспорт проник.
Дома открыл — и застыл у стола,
Там две вселенные, ну и дела!
Банка один: там кипит мегаполис,
Белый опарыш штурмует полюс.
Сколько энергии в этих телах?
Опилки летят, позабыт всякий страх!
Шустрые дети, безумный разгон,
Каждый второй — беговой чемпион.
Мелкие, дерзкие, вечный мотор,
Смотрят на мир через баночный створ.
Банка вторая — обитель буддизма,
Там дождевые полны пофигизма.
В кучу свернулись, ушли в глубокий дзен,
Землю обняли, не ждут перемен.
Тихо лежат в неизменной поре,
Пока я мечтаю о ранней заре.
Одни — ураган, а вторые — покой,
Завтра мы вместе рванём за рекой.
Ох, червячки , вы классные ребята!
Ловите рыбку от рассвета до заката.
Карасика мелкого, леща подо льдом,
И щуку зубастую тащите в мой дом!
Спят шустрые дети, спит мудрый клубок,
Будильник заводит рыбак на зарок.
Вам завтра работать, спасать мой престиж...
Эх, червячки мои... Спите уж... Тиш-ш-шь.
Маленькие, шустрые, сонные, крутые...
Завтра мы покажем, кто мы такие.
Удочки закинем, леска зазвенит...
Рыбалка зовёт, и мотор гудит!

Растяни меха, гармошка,
Приходи, честной народ!
Я пошёл с лесной одёжкой
В ягодный свой оборот!
Вышел Мишка на тропинку,
Я за ягодой иду.
Оба встали, как картинки,
У природы на виду!
Охренел, стою, не знаю,
Куда ноги унести.
В умных мишкиных глазищах
Прочитал: «Братишка, чти́!»
Мишка — влево, до малины,
А я вправо — за черникой.
Разошлись мы без кручины,
Без разборки и без крика!
Говорит мне умный Мишка:
«Ты, чувак, закон не трусь!
Я — хозяин здесь, глупышка,
Но диетой не горжусь!»
Я в ответ ему базарю:
«Миша, ты — авторитет!
Я чернику сварю дома,
Приходи ко мне в обед!»
Мишка лапой помахал мне,
Мол, у каждого свой план.
Будь здоров, не спотыкнись там,
Ягодный ты наш пацан!
Мишка топит за малину:
«Сахар «один к одному»!»
Я кричу: «Чернику, Миша,
В собственном соку варю!»
Рецептурой обменялись,
Каждый в банку закатает,
Всей тайгой зимой холодной
Наше трио зажигает!

Куплет 1
В Рубцовске тихом август догорал,
Листва ложилась золотом на склоны.
Сергей Надежду за руку держал,
И пели птицы в кронах благосклонно.
Тогда сердца друг другу вы отдали,
Судьбу связав единой верной нитью.
И годы светлой, искренней любви
Слились в одно прекрасное событие.
Припев
Двадцать девятое августа.
Год восемьдесят первый.
Дом на Бруси́лова тридцать гостей принимал.
Здесь зародился союз ваш — надежный и верный,
Здесь ломился от счастья хрустальный бокал.
Куплет 2
А сорок пять промчалось ярких лет,
Сыны росли — Евгений и Владимир.
Они для вас — опора и рассвет,
Гордитесь вы делами их, и ими.
А следом счастье новое пришло,
Родилась Ева — ангелок прекрасный.
От внучкиной улыбки так тепло,
И сразу небо кажется нам ясным.
Куплет 3
Не зря назвали свадьбу в этот час
Красивым именем небесного сапфира.
Его сиянье — глубина для глаз,
Где мудрость, верность и основа мира.
Такая редкость в нашем бурном дне,
Дойти вдвоем до этой синей дали.
Ваш брак ковался в жизненном огне,
И чувства лишь прочнее только стали.
Припев
Двадцать девятое августа.
Год восемьдесят первый.
Дом на Бруси́лова тридцать гостей принимал.
Здесь зародился союз ваш — надежный и верный,
Здесь ломился от счастья хрустальный бокал.
Куплет 4
Сергей и Надежда, примите признанье,
Пусть счастье искрится в сапфирах дорог!
Здоровья крепчайшего, сил, процветанья,
Чтоб каждый из дней дарил радости слог.
Пусть дом ваш обходят любые ненастья,
А в окнах горит согревающий свет.
Желаю огромного, нежного счастья
И вместе прожить ещё множество лет!

Сегодня небо распахнуло высь,
И ливень хлынул бешено и смело.
Потоки капель стремительно неслись,
И всё вокруг мгновенно опустело.
А за окном — прохлада и покой,
И свежестью дышать безумно нужно.
Мир умывается небесною рекой,
Разлив повсюду глянцевые лужи.
Затихнул гул, работы все стоят,
Застыли стройки, парки и дороги.
Станки и инструменты мирно спят,
Забыв на время будней все тревоги.
Мне никуда не надо торопиться,
Смотрю в окно, как капли бьют в стекло.
Позволю я себе остановиться,
Ведь время на мгновенье замерло́.
Но хлынул луч сквозь тучи в синеву,
И заискрились капли, заиграли.
Умыло солнце тёплое листву,
И унеслись последние печали.
Смеётся небо, празднуя рассвет,
И лужи, как зеркальные витрины,
Хранят в себе янтарный этот свет —
Прекрасный холст для сказочной картины.
Спасибо, дождь, за этот чудный день,
За то, что ты принёс мне выходной.
Смывает капля за каплею тень,
И на душе — блаженство и покой.
Шуми, мой дождь... Смывай тоску и грусть.
Работы постоят — всему свой срок.
Я в эту свежесть тихо улыбнусь,
Благословляя ливня островок.

Лето катится к закату, птицы улетают,
Огородными делами осень нас пугает.
Выходи во двор трудиться, наступил черёд:
Слышишь, время золотое нас к земле зовёт?
Посмотри на эти ветки — гнутся до земли,
Столько красок и наливок мы сберечь смогли.
Спеют яблоки и груши, на подходе виноград,
Каждый спелый, сочный плод здесь я видеть рад.
Всё зимой мы будем кушать,
Добрым словом лето вспоминать!
А на грядках — посмотрите! — крепкий молодец:
Прячет бок зелёный огурец.
Рядом красные томаты встали дружно в ряд,
Просятся в тугие банки, выстроив парад.
Мы закрутим их с укропом, с чесноком, любя,
Ох, ядрёная закуска будет у тебя!
Дым струится над плитою, весело кипит,
Август спелыми плодами время шевелит.
Варим варенье, варим компоты,
Забыв про усталость и про заботы!
Пролетят недели быстро, закружит метель,
И закроет белым снегом за окошком ель.
Зимой достанем из подвала, зажжём мы в кухне свет,
Откроем банку — и зимы как будто бы и нет!
Запахом весь дом пронзит — сладким и хмельным,
Сразу станет этот вечер тёплым и родным!
Готовься, братцы, картошечку копать!
Ещё чуть-чуть — и остальное то же.
Мы будем вместе урожаи́ собирать,
Работа эта нам всего дороже!
Откроем банку...
Аромат по дому полетит...
Эх, хорошо! Лето — подразнит, а зима угостит

Отправляю в печать уже третий тираж,
Снова вёрстка, обложка, привычный кураж.
Мои книги на полках, они дышат строкой,
Но за каждой главой — мой бессонный покой.
Я хотел написать, как народ наш живёт,
Как свобода в тумане по капле гниёт,
Но редактор звонит: «Извини, здесь запрет»,
На правду о власти — негласный табу-ответ.
Господа в пиджаках, при портфелях, в шелках,
У них правда одна — чтоб держать нас в руках.
Стих не должен разить, стих не должен будить,
Им бы просто сидеть, им бы просто «валить».
Депутатский мандат стал бронёю для них,
Запрещая стихи, что тревожат других.
Чтоб не видели вы, как чернеет гранит,
Там, где совесть людская в застенках сидит.
Это время бумаг, что дороже огня,
Это время покорности — не для меня.
Обезопасили стенами каждый свой шаг,
Для них голос поэта — самый главный их враг.
Но бумага всё стерпит, когда правда в крови,
Сколько книг ни сожгите — слова спасены́.
Третья книга — не точка, а только разбег,
Вы не спрячете правду за снег и за бег.
Пусть летят мои строки в незримый эфир,
Ведь не властен цензор над душой — даже в мир.
Даже в самый глухой...
Даже в самый пустой... Мир.
Снова блок, снова крест, снова слово «нельзя»,
За стеклом в кабинетах сидят их «друзья».
Они правду прикрыли надёжным щитом,
Чтоб не ведали люди, что творится потом.
Их уютный мирок защищён от теней,
Лишь цензура острее год от года сильней.

В городе Рубцовске зимние метели,
Стелятся дороги в дальние края.
Здесь четыре зоны у последней цели,
У рассветов каждых — разная судьба.
Кто-то оступился, кто-то шёл по краю,
Жизнь перевернула дерзкая волна.
Только среди судеб я одно лишь знаю:
Там сидят мужчины, в ком душа жива.
Я встречал их после на родном заводе,
У станков горячих, в копоти, в дыму.
Вроде все простые, при честном народе,
Каждый тихо носит прошлую беду.
Обычные судьбы, работяги-люди,
Прошлое осталось где-то за стеной.
Но никто на свете строго их не судит,
Кто прошел сквозь пламя и вернулся в строй.
Четыре забора, четыре заставы,
У каждой из них свой особенный срок.
Но людские души выше, чем уставы,
Если из ошибок вынесен урок.
Снова у завода завывают ветры,
Рубцовские ночи зажигают рассвет.
Материнским сердцем меряются вёрсты,
И любви сильнее в целом мире нет.
А для них ведь мама — это слово свято,
Мама всё прощает, как никто другой.
Смотрит на икону в капельках заката
И сыночка ждёт пред Господом домой.
Свечка догорает, тихая молитва
Улетает в небо сквозь ночную высь.
За родного сына продолжалась битва,
Чтобы удержалась раненая жизнь.
В городе Рубцовске стынут переулки,
Заводские трубы дым пускают ввысь.
Каждому сидельцу в лагерном проулке
Свято светит мама.
Мама — это жизнь.

Шумный рынок гудел, как всегда, в выходной,
Мы бродили меж лавок и пёстрых рядов.
Там старик продавал кустик тонкий, живой,
Самый скромный из всех привозных городов.
Мы забрали его, привезли поскорей,
Опустили в прохладный садовый наш грунт.
Ветер дул из-за старых, сухих пустырей,
И казалось — надежды сейчас опадут.
Каждый день мы смотрели с тревогой в листву,
Ждали чуда, укрыв от холодных ночей.
И земля приняла, подарив высоту,
Напоив стебелёк теплотою лучей.
Он проснулся — и чудо случилось в саду,
Где вчера еще серая, сохла трава.
Я навстречу рассвету родному иду,
И от счастья кружится моя голова.
Маленький кустик — огромная сила,
Жизнь победила сомненья и страх.
Искрой надежды весь мир озарило,
Счастье застыло на наших губах.
Тихо качнутся нежные бутоны…
Наш скромный кустик на краю земли.
Мы думали — погибнет, не спасёт весна,
А роза расцвела так ярко, ожила!
Небольшой кустик, но усыпан весь цветами,
Словно сказка распустилась вместе с нами.
Такие маленькие, нежные бутоны,
И красок чистых, небывалых миллионы.
И тает в сердце затаённая гроза,
И радость светлая во взглядах и глазах!
Мы думали, погибнет…
Но законам вопреки,
Глаза от радости сияют, как огни.

Проснулся утром — за окном стеной дожди.
Но в мыслях вспышка, муза шепчет: «Сядь, пиши».
Включил ПК, настроил звук, поймал волну,
Сказал домашним: «Не трогать! Я писать пойду».
И только пальцы занесло над высотой,
Как вдруг из тени вылетает враг шальной.
Эта муха достала, кружит как коршун злой!
Только за клавиши — она летит на бой.
Садится на руки, маячит пред лицом,
Ломает рифмы, крутит наглым виражом.
Сижу и злюсь, уже трясутся кулаки,
И вместо магии рождаются гудки.
Нервы на пределе, мысли улетели прочь.
Пишу какой-то бред, никто не может мне помочь.
В башке бардак, а на экране — ерунда.
Быть может, это знак, что день пошёл не туда?
Что день не мой, и ничего не выйдет вновь,
И зря растратил я азарт и эту кровь?
Я взял газету, скрутил в плотный барабан,
Мой монитор теперь — как поле битвы стран.
Враг затаился на углу системного куба,
И началась финальная, жестокая борьба.
Один удар — мимо! Второй — задел стакан!
Но в третий раз сработал мой коварный план.
Враг повержен. Тишина.
Муза снова мне верна.
Пальцы бьют по полотну,
Я закончил ту войну.
Не обижайтесь, если выйдет хренотень,
Зато я выжил в этот странный день.
Дождь. Комп. Победа. Конец.

Раньше были времена, эх, иные дали!
Мне цыгане старые сказку открывали.
Помню, табор вековой на опушке леса,
Ночь скрывала их покой колдовской завесой.
Костры бились до небес, искры рассыпая,
И шумел дремучий лес, табору внимая.
Паслись кони в темноте, гривами качали,
В этой чистой красоте не было печали.
И девчата в платьях ярких, словно маки в поле,
В танце жарком и безумном раскрывали долю.
Юбки пёстрые кружились, обжигая взгляды,
Словно звёзды опустились в этот круг в награду.
Звон монист летел по ветру, каблуки стучали,
Сердце билось в ритме страсти, улетали дали.
Всё дышало диким ветром, волей настоящей,
Этой песней бесконечной, в темноте звенящей.
Ах, цыганская душа, воля луговая!
Песня лилась не спеша, кровь мою взрывая.
Зажигательный мотив, скрипки стон и плач,
Это душу закрутил молодой скрипач!
А сейчас куда ушло? Где же это чудо?
Не кочует больше табор, пусто стало всюду.
Сели в каменных домах, в городах зажаты,
Позабыли про костры, про простор когда-то.
У цыган теперь свой быт, жизнь бежит иная,
Только память всё хранит, струны задевая.
Грусть-тоска сжимает грудь по былым рассветам,
Где найти нам этот путь к вольным тем секретам?
Табора нет... лишь туман над рекой клубится...
И цыганский тот роман не повторится.
Только песня в голове всё звучит упрямо...
О былой, степной траве, вольной и упрямой.
О былой, степной траве, вольной и упрямой.

На карте Алтайского края, где степь да поля,
Лежит Шипуновский район — родная земля.
Где Хлопуново стоит, мой заброшенный рай,
Там я родился, где детство лилось через край.
Мы в лужах возились, забыв про часы и про страх,
На речку купаться бежали с песком на ногах.
Срывали ранетки — вкусней не найти ничего,
И сусликов ловко ловили в степи у него.
А в клубе тогда за пятак нам крутили кино,
Зелёная школа, больница глядела в окно.
И летом работы хватало для всех впереди:
Одни — на сенокос, ну а кто — на пути.
Там, на полотне, вдоль железных дорог,
Насыпь очищали от травы в срок.
А вечером шумным, под ласковый зов,
Бежали гурьбой встречать мы коров.
Под старым мостом, где шла трасса на Барнау́л,
Родник из глубин свою свежесть тянул.
Водитель и путник, устав от дорог,
Холодной, вкуснейшей воды пил глоток.
А осенью, только созреет земля,
Для школьной столовой копали поля:
Картошка, морковка — весёлый наш труд.
Эх, знали бы мы, как года побегут!
Зимою сугробы росли до небес,
Дома заметало под крыши, как лес.
А мы, ребятишки, не зная простуд,
Пещеры в снегу мастерили эх труд.
…Прошли эти годы, я съездил назад,
И встретил меня угасающий взгляд.
Пустые постройки, безмолвный испуг,
Бурановка-улица — старый мой друг.
В домах одиноких застыли дыры окон,
Как будто всё это — тягостный сон.
Но теплятся искры, огонь не угас,
Хозяйство ведут, огороды у нас.
Живут ещё люди, чей преданный век
Вписал в документы родной человек.
Хлопуново держится, дышит, живёт,
Пока этот верный и стойкий народ
Хранит свою память под небом Алтая.
Живи, Хлопуново! Деревня родная.
Хлопуново, Хлопуново — детство моё,
Где пело, трудилось, смеялось село.
Пусть время уходит, пусть годы летят,
Но стёкла пустые в домах не молчат.
Ты живо, родное, пока хоть один
Остался на этой земле господин —
Кто здесь записал: «И родился, и жил,
И душу Хлопуново всю подарил».

Среди холодных звёзд и пустоты,
Где гаснут миллиарды ярких лет,
Горят твои прекрасные черты,
Рождая в темноте лучистый свет.
Она не знает рамок и границ,
Живёт в дыханье каждого из нас.
Среди пустых дорог и блеклых лиц
Она спасает мир здесь и сейчас.
Любовь — это вечность, любовь — это вселенная,
Великая тайна, святая, бесценная.
Любовь — это жизнь, это компас земной,
Единственный смысл и цель под луной.
Мы ищем путь в кромешной темноте,
Теряя ориентиры, города.
Но все дороги тянутся к мечте,
Где светит эта главная звезда.
Она дает нам силы сделать вдох,
Когда надежды гаснет слабой нить.
Среди забот, тревог и катастроф
Мы рождены, чтоб верить и любить.
Без этого огня весь мир — лишь пыль,
Пустая суета и скорбный бег.
Любовь превращает сказку в быль,
И станет настоящим человек.
Это цель нашей жизни...
Это сама жизнь...
Любовь.

Вечер, солнце спать ложится,
Убегает жаркий день.
На траву вокруг ложится
Длинная ночная тень.
Уходит зной, и в небе чистом
Прохлада кружит в вышине.
И в этом воздухе лучистом
Мы остаёмся в тишине.
День прошёл легко, спокойно,
Мы за день устали все.
Тени движутся так стройно
По не скошенной траве.
Вот бы тёплый дождик смыл усталость,
Чтоб за каплей капля свысока.
Пусть капли крупные по крыше застучат,
Освежат всю землю, принесут покой.
Глаза твои так ласково глядят,
И хорошо мне рядышком с тобой.
А мы с тобой на тему о любви
Ведём неспешный разговор.
Зажглись на небе первые огни,
И звёзды смотрят в тихий двор.
Душа до края нежности полна,
И бьются сердцу в такт сердца.
Нас укрывает тишина,
И этой сказке не видать конца.
В воздухе прохлада кружит...
Мокрые руки дождя...
Ты мне так нужен...
Я люблю тебя...

На помойке капал дождик, я сидел грустил,
Из кармана старый пряник без зубов муслил
Вдруг за баком мусорным вспыхнул яркий свет
Вижу, в луже королева! Лучше дамы нет!
Грациозный силуэт, талия — оса,
А внутри сверкает зелень — просто чудеса!
Я рванул к ней через грязь, позабыв артрит,
Потому что моё сердце для неё горит!
Этикетка чуть отмокла — это не беда,
Для меня ты, Царь-Бутылка, первая звезда!
Патрули глядят сурово, дворник матерится,
Ну а нам на это лаем хочется взбодриться!
Я рванул зубами пробку — прозвучал салют,
Пусть прохожие брезгливо на меня плюют.
Ты зажгла во мне огонь, побежала кровь,
Вот она — бомжовская, чистая любовь!
Эй, стекло моё родное, звонкое, пивное!
Мы закружимся вдвоём в танце под луною!
Пусть в кармане ни рубля, куртка вся в заплатках,
Но с тобою, дорогая, жизнь чертовски сладка!
Мы идём сдавать посуду — это наш парад!
Каждой новой брынчалке я безумно рад!
Ты уйдёшь на переплавку, но вернёшься вновь,
Вот что значит бесконечная к стеклу любовь!
Опа-опа! Зелёное стекло!
Мне сегодня с дамою крупно повезло!
Будем вместе танцевать, пробки собирать!
Йе-е-е-ха!

Афганское солнце выжигает траву,
Здесь небо чужое стремится в упор.
Я помню сквозь бред, как упал на траву,
И дуло у лба завершило наш спор.
Но пуля была бы подарком судьбы,
А здесь приготовили адский капкан.
В ущелье глухом, среди криков и тьмы,
Цветёт для неверных «Красный тюльпан».
Припев
«Красный тюльпан» — страшное слово.
«Красный тюльпан» — распятие снова.
Подвешен за руки, не чувствуя ног,
Где каждый надрез — это боли порог.
Кожа завязана над головой,
Сводят с ума этой страшной ценой.
Куплет 2
Сначала вкололи дурманную муть,
Чтоб тело застыло, не смея кричать.
Потом разделили наживу́ю грудь,
И стали как ткань лоскуты задирать.
Безумный бутон распускается ввысь,
Кровавые складки зажаты в узлы.
Эй, доктор, молись или богу клянись,
Но стены рассудка уже сожжены.
Припев
«Красный тюльпан» — страшное слово.
«Красный тюльпан» — распятие снова.
Подвешен за руки, не чувствуя ног,
Где каждый надрез — это боли порог.
Кожа завязана над головой,
Сводят с ума этой страшной ценой.
Куплет 3
Уходит наркотик, приходит рассвет,
И ад возвращается в тысячу крат.
Здесь больше ума и сознания нет,
Лишь хрип из груди мёртвой земли.
Мучительный шаг в бесконечную тьму,
Никто не услышит предсмертный обрыв.
Я эту изорванную тишину
С собой унесу, этот мир разлюбив.

Медленная смерть...
Падает тень...
Красный тюльпан засыхает в пыли.
остаётся только глухой стук сердца
который обрывается................
Это конец…………….

В памяти всплыл тот самый день в Афга́не,
Три дня держали мы чужую высоту.
Патроны на исходе, фляга сохнет в длани,
И капли чистой влаги — на вес золота во рту.
Но рация хрипит, сквозь стон и мат пробилась:
«Оставить всем позиции! Немедленный отход!»
И та земля, что кровью нашей мылась,
Осталась позади. Мы двинулись вперёд.
И снова эти степи, снова пыль седая,
И лица молодых, безусых пацанов.
Они глядят, точь-в-точь как те, с рассветным краем,
С поблёкших фотографий из былых годов.
Их вел приказ бездушный, на бой как на убой,
Пока в тиши далёких, сытых кабинетов
Делили миллиарды, пировали меж собой,
Не зная пороха, войны и до заката сметы.
Они послали воевать чужих сынов,
Скрываясь за щитами и охраной.
Их совесть спит среди чужих грехов,
Пока на теле ноют наши раны.
История — не строчки из учебных книг,
А память тех, кого швырнули, как монету.
Но этот лживый мир разрушится лишь в миг,
Когда огонь войны вернётся к их рассвету.
«Пусть сгинут все они», — сказал он тихо солнцу,
Когда взошли над миром первые лучи.
Пусть золочёный замок склепом обернётся
Для тех, кто предавал и прятался в ночи.
Он знал: обман не вечен под высоким небом,
И кровь ребят, что бросили в огне,
Не смыть ни выслугой, ни орденами, ни обедом,
Она останется клеймом на их вине.
Песок Афгана... Снова эта пыль...
Где чья-то ложь, а где живая быль?
Рассвет сожжёт... сожжёт дотла...
Всё то, на чём нажива проросла.

Я вышел на порог в ночную тишину,
Оставив позади вопросов глубину.
Я больше не просил ответов у планет,
Я сам в себе открыл спасительный ответ.
Взглянул на небеса, на звёздный океан,
Где плавится рассвет и прячется туман.
Я — лишь искра огня в руках того Творца,
Чья мастерская здесь не ведает конца.
Я веки опустил, прислушался к ветрам,
И мир заговорил, воздвигнув звуков храм.
Он вовсе не молчал — он пел живой псалом,
О самом дорогом, о вечном и простом.
И в этом «сейчас», где бесконечен миг,
Я истинный покой душою всей постиг.
Ему не нужно слов, не нужно громких фраз,
Я просто есть в живых, здесь и прямо сейчас.
И этого всего достаточно вполне,
Чтоб оправдать миры, горящие во мне.
Цепочки из планет, галактик сложный путь
В моем дыханьи скрыта их живая суть.
Часть вечной красоты, деталь в больших часах,
Где атом каждый свят, а солнце — на весах.
Здесь каждый робкий вздох и улыбка в тишине
Имеют тайный смысл, понятный мне вдвойне.
Я вышел на порог...
Я просто есть.
И этого достаточно.

У нас на крайней хате загорелись огоньки,
Туда со всей округи повалили мужики.
Нашла себе малину наша молодежь,
Теперь в тиши ночной тут фиг заснёшь и фиг уйдёшь.
Поставили столы, в стаканы разлили уют,
Тут вместо автоматов карты в руки раздают.
Полдеревни тусуется здесь жестко до утра,
В деревне Гадюкино — азартная пора!
Здесь самогон рекою и водяру лихо пьют,
И в тёмных сенях пацаны морды бьют.
Но если ты зашёл сюда, то меру надо знать,
Иначе до рассвета тебе точно не дожать.
А если перебрал — охрана выкинет во двор,
И воля твоя дальше: хоть в сугроб, хоть под забор.
Ура нашему казино, гуляй, честной народ!
Лас-Вегас в деревне обороты берёт!
Крутится рулетка, дым стоит столбом,
Деревенский Лас-Вегас покоряет весь район!
Не знаешь меры — отношение к тебе другое,
Здесь уважают силу и движение крутое.
Честь только победителям, кто банк сумел забрать,
И тем, кто до конца смог себя в руках держать!
Крайняя хата горит до зари,
Если ты смелый — внутрь заходи.
Ура нашему казино!
Ура Лас-Вегасу в деревне!
Йоу!

Стекло витрины запотело от дыхания толпы,
Здесь до заката все места уже забиты.
И уходящий день сжигает все мосты,
В «Пьяном кафе» сегодня карты все раскрыты.
Один лишь спутник одинокий у кирпичной стены,
Нашёл приют у задымлённой барной стойки.
Здесь разливают до краёв иллюзию весны,
И чьи-то судьбы отправляют на помойки.
А у дверей вовсю идёт ночной дозор,
Кружатся бабочки в дешёвом одеяньи.
Они ведут беззвучный, хищный разговор,
И вычисляют жертву в этом балагане.
Они скользят сквозь дым, как тени призрачных надежд,
В глаза заглядывают ласково и строго.
Но под прицелом кружевных одежд —
Твой кошелёк, в котором денег слишком много.
Пьяное кафе, неоновый угар,
Здесь каждый ищет то, чего не купишь.
Дым сигаретный, полумрак и бар,
И вместо счастья — обретённый кукиш.
Пьяное кафе, осколки горьких фраз,
В бокалах тонет чья-то злая доля.
И блеск фальшивых, равнодушных глаз,
Где продаётся всё — от ласки и до боли.
Шуршат купюры, открывается замок,
Оценен взгляд, просчитаны минуты.
И одинокий путник пьёт свой горький рок,
Пока другие выбирают институты…
Этой ночной, хмельной, продажной красоты.
Все столики заняты…
Дым сигарет…
Девочки лёгкие ищут свой след…
Заглянут в карман, улыбнутся в лицо.
Пьяное кафе. Замкнулось кольцо.

Календарь оставляет страницу,
И прощаются птицы с гнездом.
Август мягко целует ресницы,
Наполняя теплом каждый дом.
И в начале сентября
Нам покажется — лето вернулось назад,
Золотые лучи на деревьях горят,
Обещая продлить этот сад.
Но прогнозы кричат неутешно,
Что недолгим окажется пир.
Похолодание с ветром поспешно
Прилетит в этот солнечный мир.
Затяжные дожди постучат в окно,
И тепло улетит в никуда.
Только в памяти будет кино,
Как светила надежды звезда.
А к середине сентября, умыв вокзалы,
Погода выровняет шаг.
Термометр встанет в норму, как бывало,
И утихомирит этот мрак.
Чуть выше нормы — капля утешенья,
Но сердце помнит августовский свет...
Эх, бабье лето, бабье лето,
Почему короткое сейчас?
Прощальным солнышком согрето,
Уходишь тихо, на глазах.
Грустим, ловя́ твои мгновенья́,
В руках сжимая жёлтый лист.
Твоей прохлады приближенье —
Осенней скрипки грустный свист.
Чуть выше нормы...Но так коротко...
Эх, бабье лето...Подожди...

(Куплет 1)
Тихо капли по стеклу отбивают такт,
Календарь упрямо врёт, что ещё тепло.
Только мы-то знаем: это грустный факт,
Время тёплых дней быстро утекло.
Всю весну шептали: «В мае улетим»,
Вместо птичьих песен — гул сухих машин.
Всю весну и лето грезился поход,
А теперь у двери осень нас трясёт.
(Рефрен)
А лодка в гараже вздыхает о волне,
И удочки в углу грустят о тишине.
(Припев)
Август на носу, осень на пороге,
Смотрят укоризненно дальние дороги.
Вот уже сентябрь первый на подходе,
Мы так не отдохнули на живой природе.
Всё, о чём мечталось, унесло ветрами,
Палатка и костёр остались только с нами.
(Куплет 2)
Жёлтый лист кленовый сядет на капот,
Мы опять в рутине, в ворохе бумаг.
Оглянёшься резко — промелькнул и год,
И застрял в прихожей собранный рюкзак.
Всё дела, работа, вечно не до сна,
Пролетело лето, унеслась весна.
Окуней зеркальных не поймал крючок,
И пылится старый, добрый котелок.
(Припев)
Август на носу, осень на пороге,
Смотрят укоризненно дальние дороги.
Вот уже сентябрь первый на подходе,
Мы так не отдохнули на живой природе.
Всё, о чём мечталось, унесло ветрами,
Палатка и костёр остались только с нами.
(Аутро)
Ну и пусть сентябрь... Слышишь, не грусти.
Мы нальём чайку́ в термос пополней.
Даже если бабье лето не спасти,
Встретим эту осень посреди друзей.
Удочки дождутся, лодка поплывёт...
В следующий раз нам точно повезёт.
(Припев)
Август на носу, осень на пороге,
Смотрят укоризненно дальние дороги.
Вот уже сентябрь первый на подходе,
Мы так не отдохнули на живой природе.
Всё, о чём мечталось, унесло ветрами,
Палатка и костёр остались только с нами.
Удочки дождутся, лодка поплывёт...
В следующий раз нам точно повезёт

Улетал самолёт из Союза в ночи,
Молодые сердца замирали в груди.
ГСВГ — два года ждёт впереди,
Где приказы строги, и комбат не молчит.
Нас Потсдам закрутил в сумасшедший вихрь,
Встретил серой шинелью батальон.
Я механик-водитель ,
В стальной броне САУ 2С3М рождён.
А на «бугре смерти» плавился лёд,
Гусиным шагом взвод упрямо прямо прёт.
Вверх по холму, а оттуда бегом вниз,
Падали слабые, кричали: «Держись!»
Ног мы не чувствовали, стиснув зубы в кровь,
Так закалялась в Германии наша любовь
К суровой службе, к железной броне,
В той уходившей, великой стране.
Полгода учебки — как вечность в огне,
Кто не выдерживал — плакал во сне.
Полпути не прошли те, кто духом просел,
Ну а я устоял, дополз, перетерпел.
И приказ зачитали: отправка в войска,
Позади полигоны, Потсдам и тоска.
Впереди город Гота, родная часть,
Где соляры и пота вкусил я всласть.
Рвали траки немецкий сырой песок,
Рвётся ввысь от снарядов глухой свисток.
Мы служили державе, которой уж нет,
Каждый трак на броне оставляет свой след.
Вот и дембель пришёл, собираю альбом,
Только что-то пошло в этот год напролом.
Уходил я со службы — а Союз развалился,
Мир, в котором я рос, в один миг растворился.
Но осталась присяга, Потсдам и друзья,
И стереть ГСВГ из памяти просто нельзя.
Город Гота в тумане, прощай, полигон...
Увозит на Родину нас эшелон.
Механик-водитель, глуши свой мотор.
Мы выполнили долг. Окончен дозор.

Вот и лето пробегает, как мои года,
Незаметно, быстро, торопится куда.
Золотится в сквере тихая листва,
И звучат в душе забытой нежности слова.
Немного грусти на душе, но это не конец,
Лишь светлый выдох и тепло вокзальных встреч.
Это жизни круговорот, времени река,
Где память бережно хранят седые облака.
Пройдёт и осень, и зима, и весна придёт,
И сердце доброе моё опять растопит лёд.
Снова будет наше лето, юности рассвет,
Словно прошлым обниму я тех, кого здесь нет.
Птицы будут песни петь, как в детстве, до зари,
Вновь зажгутся у причала те же фонари.
Детвора и пляжи, отпуска, поездки вдаль...
В этой песне растворится лёгкая печаль.
Так и жизнь проходит тихо, словно тёплый сон,
Где в ушедшие года я до сих пор влюблён.
Но за каждою метелью — яблоневый сад,
И никто в круговороте этом не виноват.
Так и жизнь проходит...
Но остаётся свет.
Улыбнётся лето
Мне опять в ответ.

Брат Андрей шоферит много лет,
Крутит руль, встречая свой рассвет.
Ну а я, Сергей, в кругу семьи —
Дни мелькают яркие мои.
С Надей, дорогой женой,
И Володей — сыном, пареньком,
Собрались на дальний сенокос,
Где трава ложилась под откос.
Завершили труд, пришла пора,
Отдохнуть от зноя и косы.
решили мы упиться до утра
Для себя решили замутить.
Купили пива ящик,
Затопили баньку докрасна.
Пекло в бане, пар горящий,
И прохлада пенистого дна!
Холодное пиво, жара на полке,
Усталость смыло моментально, без следа!
И березовые свежие листки,
Смыли весь пот тяжелого труда.
Много лет с тех пор уже прошло,
Голова́ у многих поседела.
Но на сердце чисто и светло,
Вспоминаем мы былое дело.
Тот весёлый, дружный сенокос,
Заготовку сена у реки...
И Андрея, что нас тогда привёз,
И баньку, где сидели мужики.
Эх, работа есть работа, что скрывать,
Пот бежал в три ручья, устали спины.
Только воздух свежий — благодать,
И коса звенела до низины.
Пролетели дни, как птичья стая,
Сено мы скосили, заготовили, спеша.
Тот июльский день мы вспоминаем,
Как летела в рай потом душа!

Поселился на даче у нас забавный Ёж,
Лучше друга для дома нигде ты не найдёшь!
Он приходит под покровом ночи на крыльцо,
Узнаём мы по звукам соседа в лицо.
Пыхтит он у порога, как старый дедушка,
А топает так громко — ну точно слон идёт!
Хозяин добрый мисочку на крылечко нёс,
И вкусную еду для гостя он принёс.
Освоился наш ёжик и стал жену водить,
Решили они вместе на даче у нас жить!
Взаимовыручка у нас — отличный уговор:
Мы кормим на крылечке, они охраняют двор.
Исчезли вмиг мышата из дома навсегда,
И лягушатам в травке теперь пришла беда.
Порядок навели они быстро на земле,
Мы спим теперь спокойно в рассветной той заре.
Но как-то тёмной ночью мы вышли во дворок,
А ёжик растерялся, пустился наутёк.
Убежать не успел он, в уголок прижался,
Зафыркал, зашипел — немного испугался.
Мы пугать его не стали, ушли скорее в дом,
Пусть покушает спокойно на крылечке том.
Он мисочку почистил, до крошки всё доел,
И в норку восвояси тихонько упыхтел.
Приходит и уходит всегда в густой наш сад,
Где у забора яблони раскидисто стоят.
Мы жили дружно рядом, не лезли к ним в дела,
Вот так у нас на даче гармония цвела.
Ёж топает на крыльце...
Пыхтит, как дедушка...
Наша дачная дружба.

В бескрайних полях тишина и покой,
Но август меняет наряд полевой.
Там зреет, ветвями к земле наклонясь,
Природы целебная, тесная связь.
Плоды наливаются бледным огнём,
И жёлтый оттенок заметнее днём.
Ещё лишь мгновенье — и вспыхнет пожар,
Оранжевый цвет — это осени дар.
Начнётся пора хлопотливых сборов,
Закипит работа без лишних споров.
Наполнятся банки густым янтарё́м,
Мы в зиму кусочек тепла заберё́м.
Облепиха, облепиха — золото полей!
Ярким факелом оранжевым зажигай скорей!
На фоне деревьев, на фоне листвы
Горишь ты предвестником скорой зимы.
Сварим компоты, варенье нальём
Душистым напитком простуду убъём.
И каплей за каплей, из ягодных слёз,
Родится бальзам от ожогов и гроз.
Живительным маслом спасёт нас она —
Ветвей облепиховых янтарная глубина.
Спеет в полях облепиха...
Осень приходит тихо.
Очень тихо….

Я долго, пацаны, вынашивал идею,
Мечтал купить дюральку — складную, для души.
Весь интернет перекопал, от этих цен седея,
Объявления листал в ночной тиши.
Там ценник «Ого-го», как будто самолёты,
А где подешевле — доставка бьёт под дых.
Она дороже лодки! Ну что за повороты?
И я закрыл компьютер, устав от схем таких.
И вдруг на Авито нашёл я её —
Складную, лёгкую, радость мою!
Теперь камышей и коряг остриё
Я с лёгкой душой на воде обойду.
Забуду резинку, как пройденный этап,
Слава Авито, попёрло везенье!
Доволен, как кот, от ушей и до лап,
В душе наступило моё воскресенье.
На резинке раньше плыл сердце замирало,
Каждый сук в воде пугал, камыш казался злом.
А на этой лодке мне и целой Волги мало,
Палки, мели, заросли — теперь всё нипочём.
В объявлении ценник был довольно скромный,
Но удача обняла̀ — сторговался я в упор.
Продавец попался свой, души огромной,
Сам привёз её домой, прям в мой двор.
Теперь бы только время в плотном графике найти,
Спустить её на речку, проверить бы на течь.
Эх, лодочка дюралевая, счастливого пути,
Сезон закроет тему бесконечных встреч.
И вот настал тот день — туман над гладью сонной,
Дюралька на воде, сухая, без течей!
Я за секунды собрал её, довольный,
И зашагал смелей в густой камыш ничей.
Спиннинг закинул, блесна пошла играть,
И тут удар в руку — прогнулся мой хлысток!
Такую щуку на резинке не достать,
А здесь на борт поднял — и в кукан её под бок!
Круто... Лодка дома.
Слава сайту Авито.
Мурчу, как мартовский кот.
Ну, мужики, за рыбалку!

Помнишь, как мы когда-то жили?
Век двадцатый, мирный наш Союз.
Был у всех до старости надёжный,
Труд, что человека созидал.
В белых халатах врачи лечили,
Знало своё дело мастеров звено.
На ремонт и на бумагу не просили
Было всё для граждан решено.
А теперь — года сплошного страха,
Всюду поборы, за каждый шаг плати.
Школа и больница — как плаха,
Где без денег правды не найти.
Планку пенсионную задрали,
До неё попробуй доживи.
Стариков как будто обокрали,
Оставив выживать в густой тени.
Выбор горький: хлеб купить сегодня
Или за лекарствами идти?
В деревнях тоскливо и холодно,
На машину дров где средства обрести?
Три луны копи, во всём отказывай,
Чтобы печь зимой согреть смогла.
Будто бал по злой указке празднует
В древнем Кремле ночная мгла.
Не вернётся время золотое,
Смыто новой, рыночной волной.
Только сердце, старое, больное,
Помнит дом, который за спиной...
Трон святой захвачен тёмной силой,
Правит в Кремле суровый, грозный бес.
Власть свою опутал он могилой,
Где для правды больше нет чудес.
Души проданы за блеск металла,
Вороньё кружит над головой.
Эта тьма свободу растоптала,
Заменив закон глухой стеной.
С тихой тоской мы былое зовём,
Птицу удачи в руках не сдержали.
Время ушло, мы теперь лишь поём
О стране, что навек потеряли.

Чистый лист принимает всё, что давит внутри,
В этом мире фальшивки, куда ни смотри.
С чего начать, если город одет в камуфляж?
Подставы, обманы — их высший пилотаж.
Слуги народа в Москве оглохли давно,
Правда для них — запрещённое в барах кино.
Чуть не в нюх — и ты враг, забирают без лишних причин,
И молчит эта глупая масса трусливых мужчин.
Я бросаю свои мысли на белую бумагу,
Разделена карта, но мы не сделаем ни шагу.
Где свобода слова? Где правда-матка, скажи?
Если вся система — это фабрика лжи.
В саване карманов нет, золото сгниёт,
Но пока они у власти — плачет мой народ.
Написал стихи о том, как сдают за долги,
Но цензура кричит: «Удаляй и беги!»
За кордоном дворцы, замки строит верхушка,
А для нас — нищета и железная кружка.
Даже в храмах святых — золотая парча,
Патриарх весь в крестах, но молитва ничья.
С головы и до пят в драгоценном пиру,
Только эту казну не утащишь в дыру.
Обезопасили трон, окружили себя щитами,
Наша армия, дети наши — теперь между нами.
Если вспыхнет пожар, если двинется время вперёд,
Они будут защищать Кремль, а не свой народ.
Довели до черты, до ручки, до самого дна,
Проснись же от страха, родная моя страна!
Мысли на бумагу...
Чернила вместо слёз.
Где твоя правда, Россия?
В ответ тишина и море грёз.

Открываю утренний прогноз,
Там расписан каждый мой маршрут.
Звёзды знают всё у нас всерьёз,
Никогда в расчётах не соврут.
По гороскопу я Близнец,
И верю космосу всегда.
Внутри меня — один творец,
Другой — сплошная суета.
Два человека у руля,
И каждый тянет в свой черёд.
Один кричит: «Постой, нельзя!»,
Другой — бросается вперёд.
Народ твердит из века в век,
Мол, майским суждено страдать.
И ловит каждый человек
Судьбы тяжёлую печать.
А ведь и правда — так и есть,
Вся жизнь как вечная борьба.
Сомнений и тревог не счесть,
Такая, видимо, судьба.
Но в этой маетѐ сквозь годы
Близнец находит свой азарт.
Мы ищем правильной погоды
Среди безумных лунных карт.
Характер, воля и душа —
Всё в точку, как по старым книгам!
И жизнь летит, внутри дрожа,
По звёздным тайнам и интригам.
Но шепчет старое поверье,
Что не даёт покоя мне:
Раз май открыл в мой мир нам двери —
Всю жизнь мне маяться на земле.
Да, так и есть...
Всю жизнь маяться.
Но звёздам верю я всегда.
Мой май... Моя судьба.

Когда-то молодым пришёл на стройку,
В кармане ни гроша, в башке сплошной сквозняк.
Без опыта совсем, не знал, с чего начать,
Но мастерства азы поклялся разгадать.
Схватил я молоток, прицелился в доску,
Но первый важный гвоздь согнулся на боку.
Второй, десятый — кривые, как крючки,
А мужики вокруг хихикают в усы.
Но подошёл ко мне наш бригадир, татарин Генка,
Похлопал по плечу и подмигнул смиренно.
Сказал он, не ругая, с улыбкой на лице:
«Ты не переживай, дружок, на этом рубеже.
Не руки виноваты, запомни этот сказ:
То ветер сильный дует и гнёт их каждый раз!»
Года летели птицей, сменились этажи,
Теперь на стройке этой, я знаю виражи.
Я выучил азы, от А и вплоть до Я,
И дома теперь все слушают меня.
Сам я бригадиром, седой уже висок,
И на подмогу мне пришёл родной сынок.
Он взял свой молоток, ударил невпопад,
И первый длинный гвоздь согнулся аккурат.
И подошёл я к сыну, обнял его за плечи,
Вспомнил свои года и бригадира речи.
Сказал ему спокойно, с улыбкой на лице:
«Ты не переживай, сынок, на этом рубеже.
Не руки виноваты, запомни этот сказ:
То ветер сильный дует и гнёт их каждый раз!»
Сын улыбнулся мне, и снова стук пошёл.
Урок от бригадира сквозь годы к нам пришёл.
Век живи и век учись — истина проста,
Главное, чтоб доброй оставалась доброта.
Да, ветер сильный дует... подмигивает жизнь.
Работай, сын, уверенно, и за молоток держись!

Давным-давно учился строить,
Дома и бани для круты̀х.
Бригаду нашу решил вспомнить,
Среди рабочих остальных.
Татарин Генка — бригадир наш строгий,
Петруха Зя̀бров — верный друг,
И я, Славян, — пишу вам эти строки,
Вспоминая всё, что было вдруг.
Эх, стройка-жизнь, лихие годы,
Летели щепки до небес!
Сквозь кровь, мозоли и погоду
Мы познавали этот лес.
Бригаде нашей шлю привет я,
Генка, Петруха — пацаны!
Такие яркие сюжеты
Забыть мы точно не должны.
Нам бригадир твердил упрямо,
Мол, с циркуляркой не шути!
Будь осторожен, смотри прямо,
Суставы, парни, береги.
Но чья корова бы мычала,
Случился с Генкой грех такой:
Пила рванула, закричала,
И пальцы сбрило той пилой.
Кровищи было жутко много,
Но тут Петруха молодец.
Завёл «Урал» свой быстро строго,
В коляску Генку — по газам!
Успел Петруха до больницы,
Спасли тогда мы славный труд.
А на последнем ряду̀ сруба
Меня уж приключенья ждут.
Я мощной дрелью ……….
Сверлил я дыры под шканты.
Вдруг в нижнем слое паклю намотало,
И улетел я с высоты!
В той старой дрели дури много,
Крутануло так, что свет погас.
Меня смахнуло со сруба лихо,
Как Фому х знает чем за раз!
Летели брёвна, пакля, стружка,
Но выжил я, и жив Петруха.
Давай помянем бугра, друже,
Под стук стаканов, визг пилы.
Давным-давно учился строить...
Уроки эти не забудем мы!

Стук по крыше с самого утра,
Капли бьют по стёклам и металлу.
Строить кухню мне пришла пора,
Только туча небо затянула.
Но у нас отличный договор:
Он вовсю полив свой запускает —
Я иду за чайком домой,
С чистой совестью сижу и отдыхаю.
Сегодня целый день идёт дождь,
А у меня работы выше крыши!
Когда он льёт — меня не трожь,
Когда затихнет — я на стройку вышел.
Вот такая с ним взаимовыручка,
Строю кухню, кручу профлист.
Спасибо, дождик, ты настоящий друг,
Я к вечеру без ног и рук
Прошлой ночью было не до сна,
Книгу новую верстал в печать.
Улетела в сизый свет она,
Чтобы в новом тираже зазвучать.
Но из трубки строгий голосок:
«Два стиха придётся заменить,
Или вырезать под самый корешок,
Чтобы в магазины запустить».
Я написал в них правду о Кремле,
И про президента без стеснения.
Им не в кайф такая правда на земле,
Сразу в бан, под нож, у них сомнения.
Ну и пусть. Вечером прилёг,
На два часа забылся в тишине.
А посреди ночи — взгляд в потолок,
И снова мысли крутятся во мне.
Встал с постели, заварил чаёк,
Взял листок, пошла строка лететь.
Если заперли один замок,
Значит, буду громче петь!
За окном затих весёлый гул,
Мир заснул в туманной синеве.
Я перо в чернила окунул:
Отдыхай, земля, пока я в труде!
Снова капли застучали в окно...
Спи, земля.
Я поработаю за двоих.
Спасибо, дождик.

Шумный город остался вдали,
Здесь земля дышит древним покоем.
Я касаюсь прохладной коры,
Лес смыкается над головою.
Каждый лист, каждый стебель живой,
Забываю про стресс и усталость.
В лесу отдыхаю душой,
Здесь и тело, и мысли спасались.
Я прижмусь к вековым стволам,
И почувствую эту пульсацию
Сила леса бежит по рукам,
Заставляя весь мир превращаться.
Мощь деревьев уходит вглубь,
Заряжая меня энергией.
Этот чистый, сакральный путь
Стал моей самой главной верностью.
Сквозь ветвистые кроны сосны̀
Пробиваются яркие стрелы.
Ветер ласково гладит лицо,
Воздух хвойный, густой и спелый.
Если лик обратить к небесам,
Где сияет лучистое солнце,
С каждым вздохом по жилам
Тёплый свет водопадом прольётся.
И не думайте, это не миф,
Не фантазия и не показалось.
Этот мощный, природный прилив —
То, что нам от истоков досталось.
Это магия наяву,
Живительный, истинный свет.
Я дышу, а значит — живу,
Храня этот вечный секрет.

Лежит пред глазами холодный экран,
Смотрю в него молча сквозь линзы очков.
И мысль обжигает, горька и резка:
Мы все на крючке у её поводка.
Он как наркотик, невидимый плен,
Что мы получили от века взамен?
Свободу души обменяли на клик,
И замер в сети человеческий крик.
И каждый взрослый, и даже ребёнок,
Едва пробудившись от детских пелёнок,
Открыв глаза после сладкого сна,
Хватают его, где реальность бледна.
Что они хотят там увидеть, скажи?
Среди бесконечной иллюзии, лжи?
В интернете верить нельзя никому,
Там правда давно погрузилась во тьму.
Там крутится бизнес на наших слезах,
Там жадность и зависть застыли в глазах.
Одна реклама листает рубли,
Сплошные лохотроны в лотереях звенят,
Сулят золотые горы подряд.
Но в банке стеклянной — лишь пустота,
Сгорает наивная наша мечта.
Проснись, посмотри на живой небосвод,
Лежит пред глазами телефон...
Смотрю в него...
И нажимаю «выкл».

В лесу я всегда отдыхаю душой,
Там тело находит желанный покой.
К стволам вековым я щекой прижимаюсь,
Их мощью и силой насквозь наполняюсь.
Бежит по канатам натруженных жил
Поток первозданных, космических сил.
И древа седого живая волна
Мне дарит энергию жизни сполна.
А если к лучам я лицо подниму,
Навстречу теплу и добру твоему,
То с каждым вдохом сквозь кожу проникнет
Свет солнца, что в сердце ликующе вспыхнет.
И это не вымысел, это не сон,
Я с миром деревьев звучу в унисон.
Всё это, друзья, происходит реально:
Нас лес исцеляет порой моментально.

Снова осень встречает страну,
Плакаты зовут на избирательный пункт.
Партий развелось — не сосчитать на руках,
Каждый обещает златые горы в стихах.
Но среди со́тен фальшивых речей и знамён
Я выбираю дорогу великих времён.
Мой голос уверенно, из года в год,
Красным знаменем за КПРФ идёт!
Опять перед стартом — привычный сюжет:
В эфирах чернуха, на правду — запрет.
Аресты, подставы, потоки грязи,
Пытаются нас удержать в грязи.
Видно, поперёк горла мы у них,
Раз злятся и топят в грехах своих.
Боятся идеи, боятся людей,
Кто помнит величие светлых идей!
Пусть время упрямо стремится вперёд,
И прошлые дни календарь не вернёт.
Пусть шепчут вокруг: «Вас опять не пропустят,
В первые ряды коммунистов не пустят».
Но мы не отступим, наш дух не сломить,
Мы будем за правду бороться и жить!
Все на выборы! Ура! Вставай, страна!
Пусть воля народа будет сильна!
Мы идём сквозь бури, сквозь шторм и туман,
За честную жизнь, против лжи и обмана!
Все на выборы! Ура! Вставай, страна!
Пусть воля народа будет сильна!

В зале гаснет свет, горят лишь свечи,
Этот день мы ждали так давно.
Самый лучший, самый нежный вечер,
Словно кадр старого кино.
Я смотрю в лицо твоё родное,
И секунды замедляют ход.
Всё, что было в жизни до,,,,,,,,
В прошлое стремительно уйдёт.
Среди тысяч лиц и перекрёстков
Мы могли друг друга не узнать.
Но совпали звёзды очень просто,
Чтоб мы смогли единым стать.
Ты моя опора и спасение,
Я твоя любовь и твой причал.
Этого прекрасного мгновения
Каждый из нас долго в жизни ждал.
Пусть летят года, меняя даты,
Эта искра в нас не догорит.
То, чем стали мы с тобой богаты,
Ангел наш хранитель сохранит.
Счастливые глаза, как небо синее,
Смотрю я в них — и слёзы на щеках.
От радости, от счастья, что отныне мы
Два сердца, что сошлись в чужих мирах.
На свадьбе «Горько!» все кричат нам весело,
А мы краснеем робко на виду.
Судьба соединила нас, мы вместе,,,,
И это всё не сон, а наяву.
Не сон, а наяву...
Счастливые глаза...
Как небо синее...

Всё начиналось как в глупом кино:
Взгляды, улыбки, хмельное вино.
Ты мне шептал под вечерний прибой
Самые нежные сказки, родной.
Время летит, угасает салют,
Вместо романтики — судебный уют.
Бывшие ангелы смотрят во́лком,
Счастье своё разрушая тайком.
Помню, сервиз покупали вдвоём,
Думали, вечно в любви проживём.
Нынче ложки и вилки летят под расчёт,
Адвокат ухмыляется, выставив счёт.
Телевизор — тебе, а машину — жене,
Даже чашки побитые делят в цене.
Какая коварная штука любовь!
Сначала волнует и кипятит кровь.
Все эти «муси-пуси», «ля-ля, тра-ля-ля»…
А после — расходятся два корабля.
Но судья отложил на неделю дела:
«Вы с ума посходили? Любовь же была!»
Мы взглянули в глаза, приобня́ли детей —
И послали подальше адвокатов и судей.
Пусть разбита посуда — склеим её!
Главное в жизни — семейство своё.
«Муси-пуси» и «ля-ля» вернутся к нам вновь,
Ведь сильнее обиды — родная любовь!
Какая коварная штука любовь!
Сначала волнует и кипятит кровь.
Все эти «муси-пуси», «ля-ля, тра-ля-ля»…
Вот и сошли́сь два корабля.

Друзья, прошу поднять свои бокалы!
За этот стол, за наш священный круг!
Я пью за то, что мне судьба послала —
Казбек, мой брат, мой самый верный друг!
Из дней далёких, из глубин тех лет,
Где детство наше чистый, сокровенный,
Оставило в сердцах нетленный след,
Ты стал опорой в жизни переменной.
Мы жили рядом, улица одна,
Дома стояли близко, как один.
И наша дружба, что в драке рождена,
Прошла полвека до моих седин!
А помнишь встречу первую, Казбек?
Я был мальчишкой, глупым и малым.
На улице схватились, но навек
Тот глупый бой нас сделал неделимым!
Подрались мы — и тут же помирились,
Чтоб стать единым целым, на года.
И сколько б грозы над землёй не вились,
Мы стали братьями с тобою навсегда!
Твои родители — мне как родные,
Мои — тебя любили как сынка.
Сплелись в одну две семьи дорогие,
И шла рука об руку сквозь века.
Пусть рок судьбы увёз меня далёко,
Но расстоянья дружбе не указ.
Звонки и встречи — радости исток,
Они скрепляют узы каждый раз!
Уж больше пятидесяти лет промчалось,
Полвека верности, святыни бытия!
Какая б в жизни вьюга ни случалась,
Со мною рядом рука твоя.
И пусть сейчас к закату мчится время,
Седы мы стали, внуки, дети — жизнь идёт.
Но дружбы нашей праведное семя
Сквозь все года величье пронесёт!
За твой юбилей, дорогой Казбек!
За твое здоровье брат!
За нашу дружбу! До дна………

Степной простор, седой ковыль,
Дорога мчится к юго-западу от Барнаула.
Сквозь годы, сквозь века и пыль
Сюда когда-то доля вольная шагнула.
Оно основано в далёком пятидеся́том,
Век девятнадцатый чертил свои круги.
Шли годы, проверяя дух на верность,
И крепли здесь крестьянские шаги.
Рубцовский округ, край Сибирский, вольный свет,
Здесь сельсовет и центр района Угловского.
И жарче точки на Алтае просто нет,
Июльский зной здесь не пугает никого.
Горит земля, и плавится трава,
Но держит марку край степной и гордый!
Стоит село, как прежде, у дорог,
Вбирая солнце, согревая ду́ши.
Истории причудливый виток
В степном краю вовек ты не нару́шишь.
Угловское — Сибири знойное лицо!
Здесь солнце плавит горизонты вековые.
Вокзал встречает здесь приехавших гостей,
Храня в истории страницы дорогие.
Угловское ………….
Сибири знойное лицо!

Живет в деревне нашей Юрка,
Я знаю парня с детских лет.
Каким он был крутым мальчишкой!
А вот теперь — простыл и след...
Сгубило Юрика вино,
Судьба пошла совсем на дно.
Женитьба вышла неудачной,
Сбежала к новому жена.
И жизнь померкла, стала мрачной,
И вмиг окутала беда.
Он начал пить с тоски и горя,
И покатился по наклонной...
Есть дом, да только толку мало,
Сдал печь и плиты в лом давно.
Зимой под грудой одеяла
Дрожит, уставившись в окно.
Работать Юрка не стремится,
И сил в уставшем теле нет,
Едва идет по бездорожью,
Оставив слабый, шаткий след.
Эх, Юра, Юрка, жизнь-плутовка
Тебя швырнула за порог,
Ниже плинтуса опустила,
Что и подняться ты не смог.
Сперва́ деревня помогала,
Несли одежду и еду,
Но всё за горькую бутылку
Ты отдавал, плодя́ беду.
И отвернулись люди сразу —
Зачем тянуть, коль проку нет?
В стакане ищешь ты заразу,
Забыв про чистый белый свет.
Родных в округе не осталось,
Сестра одна — аж за бугром,
Вторая — в Барнауле где-то...
Но ты закрылся в мире злом.
От них ты помощь не прие́млешь,
Горды́ню прячешь в кулаке,
И в одиночестве стареешь
С дешёвым пойлом ты в руке.
Все отвернулись... Юрка, помни!
Уж не пятна́дцать тебе лет.
Очнись, пока финал не сорван,
Пока горит надежды свет.
Жизнь пролетает, скоро финиш,
Конец пути уж впереди.
Опомнись, Юра, сбрось оковы,
Останься человеком ты!

Село моё родное,
Где я родился и рос,
Где детство прошло золотое
Среди тополей и берёз.
Там преданных было немало
Хороших, надёжных друзей.
Нас тёплое солнце встречало
В потоке безоблачных дней.
Я помню уроки вначале
И первую хрупкую стать —
Учительницу, что учила
Нас буквы в тетрадях писать.
И в старших классах ценил я
Прекрасную душу того,
Кто стал нам наставником добрым,
Дарил нам души́ тепло.
Их нет уж давно на свете,
И сам я седой и слепой,
Но лица родные эти
У сердца храню, как живой.
Пишу эти грустные строки,
В груди затаилась тоска.
Где вы, мои светлые дни?
Зачем утекли как река?
Теперь мои дети взрослые,
Идут по дороге своей.
Пока я дышу под звёздами,
Я буду помнить людей.
Закат мой не за горами,
И жизнь — непростая вещь,
Но если вернуть всё сначала,
Память ту уберечь,
Я прожил бы точно так же,
и шага назад не сверну.
Спасибо за прожитый каждый,
И за мою ту весну
Их нет уж давно на свете,
И сам я седой и слепой,
Но лица родные эти
У сердца храню, как живой.
Пишу эти грустные строки,
В груди затаилась тоска.
Где вы, мои светлые дни?
Зачем утекли как река?

Дома сонное царство царит,
Хоть давно уже время к обеду.
Каждый угол укутан и спит,
Я крадусь, словно тень, по паркету.
На носочках ушёл в тишину,
В дальний комнатный тихий уют.
Монитора экран распахну —
Там стихи мою душу зовут.
Строчка к строчке бежит наугад,
Сами рифмы ложатся на лад.
Вся семья меня кличет любя:
«Наш забавный, родной стихоплёт».
Я порой не пойму и себя —
Речь сама по себе так поёт.
Даже в споре и в шутке простой
Сыплю рифмой, совсем невпопад.
Жизнь наполнена вечной мечтой,
Где слова, словно искры, горят.
Книга будущих дней создаётся сейчас,
В этот тихий и сонный полуденный час.
Я пишу обо всём, что вокруг,
Что мелькает сейчас пред глазами.
Мысли вольные вырвались вдруг,
Наполняя блокнот словеса́ми.