Мам, а если ты случайно
разминулась здесь со мной,
я останусь возле клёна —
ты узнаешь голос мой.

Сколько времени прошло тут,
я не знаю… Очень много.
Даже солнце спать ложилось,
а тебя всё нет у клёна.

Я ни с кем не разговаривал,
я конфет не брал чужих.
Только люди всё проходят,
будто нет меня средь них.

Я ведь помню:
ты сказала —
«Никуда не уходи».

Я послушался,
ты слышишь?

Я ладошку не согрею —
без твоей она дрожит.
Мам, пожалуйста, скорее…
без тебя мне страшно жить.

Если ты меня увидишь,
не ругай меня потом.
Я всё время был на месте.

Просто
ты не шла
так долго.

Я маме своей закричу…
Я маме своей закричу…
Мама, может мне пойти на свет?

Не пой мне, колокол соборный,
не возвещай приход зари.
Моё дитя украли ночью
цыганских бубнов звонари.

Рассвет, тяжёлый, как свинец,
ещё дрожит над Старой Сеной.
Ветер на Гревской площади
целует камни мостовой.

Ещё торговки рыбой спорят,
ещё вином шумит кабак,
а я ищу в толпе младенца,
сжимая в пальцах один медяк
да туфлю маленькую грязную.
О, как она любила с ним играть.

Я обошла мосты и башни,
монастыри и кабаки.
Я спрашивала у прокажённых,
у палачей и у реки.

Но только ветер с острова Сите
качал верёвки над водой,
и только Нотр-Дам равнодушно
следил за грешною вдовой.

Я заперлась в сырой затворке,
где прячут плесенью века.
Моим окном осталась щёлка,
моим собратом - паук и мгла.

Я больше имени не помню,
которым звали до беды.
Я - только плач под сводом храма,
я - только эхо пустоты.

О, Пресвятая Дева, если
мой грех был больше, чем любовь,
зачем Ты сердце сохранила,
когда изъяла плоть и кровь?

Верни мне маленькие руки.
О прочем я не попрошу.
Пускай Господь их сам рассудит,
а я - лишь дочь свою ищу…

А если нет - не дай надежды.
Не мучь ни ночью, ни зарёй.
Но туфельку её, прошу,
оставь, Пречистая, со мной.

Чтоб, умирая, я прижала
её к иссохнувшей груди
и знала:
если ты воротишься, малютка,
тебе босою не идти.

Я проклял день, когда впервые
Увидел поступь этих ног.
Homo homini monstrum —
С тех пор ни ангелы святые,
Ни сам Господь мне не помог.

Я знал устройство мирозданья,
Я измерял грехи людей.
Но не нашёл в своих Писаньях
Защиты от её очей.

Unde? Infernum? Inde?
Не подходи.
Не приближайся.
Не поднимай ко мне лица.
Ты даже не подозреваешь,
Что в тебе вижу дьявола гонца.

Я целовал бы твои платья,
Как целовал когда-то крест.
Но крест молчит,
а эти пряди
Милее всех небесных мест.

Не смей смеяться.
Это хуже,
Чем сотни фарисеевых речей
Один твой смех ломает душу
Сильней геенских палачей.

Я видел грехи людские.
Я видел блуд.
Я видел кровь.
Но не желал ещё стихии
Страшнее, чем твоя любовь.

Нет…
Не любовь.
Она — проклятье.
Она — болезнь.
Она — печать.
Мне легче голыми руками
Алтарный мрамор разломать.

Я поднимаю крест порой,
Но он становится тяжёл.
Я имя Господа шепчу —
Когда чуть ниже кос твоих смотрю.

Когда ты волосы распустишь,
Весь мир становится темней.
Как будто Бог на миг забудет
Всех сотворённых Им людей.

И если вдруг ко мне ты явишься,
Склонившись тихо у дверей,
Не проси у меня милости —
Я прокляну тебя сильней.

Иштар и Кама — не в силах я
Превозмочь своё желанье.
Геенны дыхание — порок,
Приготовьте мне пламя страданья.
Проклинаю тебя, моя гибель,
Но будь только лишь моей.

В высокой башне жил мальчишка —
светлее утренней росы.
Казалось, Бог забыл случайно
его средь неба и земли.

Он был красив той красотою,
что не умеет знать себя.
Такой бывает только в детстве
ещё не тронутая душа.

Он разговаривал со светом,
кормил из рук своих ветра.
И каждый вечер ждал кого-то,
кто не поднимется сюда.

Внизу шумели злые рынки,
смеялись взрослые взахлёб.
А он не знал, зачем на свете
бывает ненависть и злость.

И с каждым днём всё выше стены
росли не камнем — тишиной.
Нет ничего страшней на свете,
чем быть неуслышанным собой.

Он приложил ладонь к окошку,
где стыло небо без конца.
И прошептал:
— Наверно, птицы
счастливей маленьких принцев.

Он сделал шаг.
Не от отчаянья —
от невозможности молчать.

Он открывает настежь ставни.
Весна касается лица.
И делает последний шаг…

Но не случается конца.

Не бьётся кость.
Не льётся алая.
Не слышно крика во дворе.

И башня ахнула пустая.
И ветер выдохнул: «Прости».
Но мальчик вовсе не разбился —
ему не дали упасть вниз.

Раскрылись белые, живые,
совсем не ангельские два
крыла обычной вольной птицы,
что покоряют небеса.

Белоснежная большая
Взлетает птица на заре.

И люди скажут:
— Показалось.

И дворник выметет листву.

Лишь башня станет чуть печальней,
Когда услышит пустоту.
Теперь на ней, устав от полета
Он мыл лицо дождём весенним,
Дружил с лучом и тишиной.
И Бог, казалось, в воскресение
Его придумал выходной.

Город бандитов и поэтов,
встречай — я пролетарий.
На балах и в светских залах
я появлюсь едва ли.

Образован худо-бедно,
философский за спиной диплом.
Мне бы кеды взять на лето,
но гуманитарий — моветон.

Хочу увидеть снова лица,
что помнят мой дворовый слог.
Не говорю, конечно: «гоп»,
но жизнь сама сказала: «Стоп».

Скоро вы меня увидите
у «Пятёрочки» в футболке ЧОП.
Мне бы кеды — да к наградам,
только денег, сука, кот наплакал

Вчера хотел о тебе не думать.
Не получилось.
Ничего.

Весь день ходил,
как ходят люди,
которым некуда домой.

Да, ты поняла, что я паскуда.
Поняла,
что есть в голове голоса.

Вчера
о тебе кричали немного —
всего двадцать четыре часа.

Вели мне уйти,
пока с ним кружишься в танце.

Обидит — окликни.
Останусь,
коль ты велишь остаться.
Еще раз? — окликни.
Приду.
Хотя давно не должен бы.

Ну же посмейся с моих шуток
хочешь я покажу ему балет?

А… значит, нет?..

Я снова
попробую
не думать о тебе.

Плаха — это не только брёвна.
Не только топор палача.
Порою её незаметно
несут у себя на плечах.

У плахи всегда многолюдно.
Не зрители — тени стоят.
Я первым увидел Айтматова.
Он долго смотрел на закат.

Потом подошёл тихо Сартр,
стряхнул сигаретную пыль:
— Не спрашивай больше, кто прав.
Свобода страшнее, чем гибель.

Под вечер явился Рыжий
в дешёвой куртёнке, хмельной.
— Ну что ты, — сказал, — успокойся.
Мы все здесь немного с плахой знакомы.

Мы бедные. Жили нелепо.
Любили не тех и не так.
Но если останется что-то —
то несколько честных бумаг.

Он смолк.

И вспомнились мне слова
трансазиатского Бориса:

«…земная шваль —
бандиты и поэты».

Увези меня отсюда.
Только тихо. Не сейчас.
Здесь у стен дурная память —
они смотрят на меня.

Я не спал уже три ночи.
Не буди меня совсем.
Мне не нравится, что крысы
начинают утром петь.

Не смеяться. Не пугаться.
Я всё знаю. Я не слеп.
Просто кто-то за дверями
слишком долго шепчет мне.

Я пытался выйти ночью,
но подъезд меня узнал.
Лифт спросил моим же голосом:
«Ты куда от нас сбежал?»

Увези меня отсюда.
Я устал себя искать.
Каждый день моё лицо
будто годы крутят вспять.

Я в зеркале всё младше,
мне там снова года три.
Тот ребёнок смотрит молча
и не хочет уходить.

Тебя я вроде бы не знаю.
Только, пожалуйста, спаси
этот маленький кусочек,
где я есть ещё внутри.

Только ночью мои вещи
начинают говорить:
«Ты опять не спишь. Ты слышишь?
Ты же знаешь, как тут быть».

А потом приходят крысы.
Не бегут — сидят вокруг.
И кудахчут, как старухи,
их удивляет мой испуг.

Пол плывёт, как лёд весною.
Потолок идёт ко дну.
Кто-то крутит мои мысли,
разжигая в них войну.

Я ему не уступлю.
Я их всех там истреблю.

Пока помню твоё имя.
Пока помню свой язык.
Пока я ещё способен
испугаться этих крыс.

Потому что скоро, слышишь,
я боюсь не темноты.
Я боюсь, что если крикну —
мне ответят потолки.

Слышишь? Не бойся. Встань за мной.
Это лица в зеркале кричат порой.
Я уже чешусь, видишь, как бегают пираньи?
Не дави моих друзей ногами.

Во дворе опять сыреют лавки,
Лето курит мокрую листву.
Я иду домой походкой шаткой,
Будто снова смелости ищу.

Всё смешно. И дворник. И прохожий.
И трамвай, ползущий налегке.
Только сердце, глупое, не может
Разучиться жить в твоей руке.

Время двигалось.
Да вот досада —
Не для нас взрослеют города.
Ты жила, как будто где-то рядом,
Но не приближалась никогда.

И теперь ни горечи, ни злости.
Только двор, фонарь да мокрый клён.
Словно опоздавший поздний поезд,
Я стою на станции времён.

Что ж, иди.
Живи легко и смело.
Я не стану вслед тебе кричать.
Просто жаль:
я так и не сумел
Перестать всему тебя предпочитать.

«Какая же ты ужасная женщина. Отвергала меня до самого конца. Но я прощу. Есть вещи, которые красивы оттого, что ты не можешь ими завладеть. Теперь прощай. А мне ведь это так нравилось.»

Я каждый день себя ношу,
Как носят каторжные цепи.
И сам не знаю, чем дышу,
И отчего ещё не пепел.

Мне говорят: «Перетерпи.
Утихнет буря понемногу».
Но я не вижу впереди
Ни света, ни домой дорогу.

Моё лицо мне не родня.
Я в зеркале — случайный зритель.
Кто этот смотрит на меня,
Мой вечный вор и обвинитель?

Мне страшно жить. Но смерть страшней.
Не потому, что будет больно.
А потому, что вместе с ней
Я не пойму уже — довольно?

Ведь если всё имело смысл,
То почему так пусто в сердце?
А если не имело — жизнь
Зачем так просится согреться?

Мне страшно спать.
Во сне приходит
Тот, кем я мог когда-то стать.
Он молча смотрит.
Не осудит.
Но от молчания — не встать.

Я ненавижу отражение.
Оно честнее, чем друзья.
Оно без всякого смущения
Мне говорит:
«Это всё — ты».

И я молчу.

Как будто нечем
Себя хоть в чём-то оправдать.
Ведь всех чудовищ, что калечат,
Я сам впустил в свою кровать.

Порой мне кажется: на шее
Уже затянут узел дней.
Не смерть становится страшнее —
А то, что я привыкну к ней.

Я не боюсь последней ночи.
Боюсь однажды увидать,
Что жизнь закончилась намного
Раньше, чем кончилась кровать.

И я бреду который год
Сквозь дни, похожие на копоть.
Во мне давно никто не ждёт,
Но кто-то всё ещё торопит.

И если Бог меня окликнет,
Я, может, даже промолчу.
Не потому, что не услышу.
А потому, что не хочу…

Не я придумал это слово.
Оно старее топора.
Его шептали у колодца,
Пока шумели вечера.

Она скрипела в половицах,
Гудела в лаптях по весне,
Кукушкой пряталась в пшенице,
Спала у бабки на печи.

Она ходила с Ильёй Муромцем
По запылённым большакам.
Она Кощею улыбалась,
Когда тот кланялся векам.

Ее баюкали в былинах,
Кормили мёдом и золой.
Она ходила и с Добрыней
Одной разбитою тропой.

Оно в лесу искало Леших,
Русалок слушало в ночи,
И у бесов в тёмной чаще
Забирала вечности ключи.

Потом пришло в чернильных кляксах,
В гусиных перьях на листы.
То Пушкин с ней смеялся ясно,
То Тютчев прятал от грозы.

То Достоевский ночью спорил,
То Блок ловил ее в снегу.
То Мандельштам, дрожа от боли,
Не дал ему пропасть в кругу.

Она у Гоголя смеялась,
Когда скакала тройка вдаль.
Она Есенина качала,
Как мать качает колыбель.

Не моя она.
Я ему — лишь голос.
На миг доверенная речь.
Пока шумят в берёзах корни,
Его России не сберечь —

Она сама его хранитель:
В избе, в часовне, у плетня.
И каждый русский стих
о смерти, что со мной, что без меня

Спокойной ночи, милый Руди.
Теперь не больно. Можно спать.
Пускай тебя на мягких тучах
Качает звёздная кровать.

Пускай там солнечные пятна
Ложатся тёпло на бока.
Пускай тебе легко и сладко
Спится у Божьего окна.

Беги, мой Руди, вдоль заката,
Где пахнет клевером и сном.
Не возвращайся виновато —
Ты ни при чём. Ты ни при чём.

Не бойся. Я ещё останусь.
Мне нужно многое успеть.
Но если очень заскучаешь —
Во сне попробуй прилететь.

Там больше не нужны лекарства,
Не прячь усталые глаза.
Там нет ни боли, ни ненастья,
Там корм и много карася.

Когда-нибудь и я приеду
В тот тихий солнечный приют.
Ты выбеги ко мне навстречу,
Как выбегал всегда, мой друг.

Пока же, Руди, бегай вволю,
Не бойся больше ничего.
Смотри —
вон мышка за пригорком…
Не упусти теперь её.

Моя малышка, ты подумай,
как всё вышло — прямо как
твои подруги говорили:
«Неразумный инфантил».

Приструнить тебя пытался,
словно знал, как надо жить.
А теперь смешно признаться —
сам не мог себя сдержать.

В нашем парке возле дома
облака плывут гурьбой.
Даже солнцу, как лакеи,
служат тени за спиной.

Но не следствие здесь вовсе,
не житейская возня.
Если кто и виноват здесь —
это оба: ты и я.

Помнишь дедово корыто?
Он тащил его домой,
словно рыбка золотая
всё ещё была живой.

В детстве верится охотней:
в чудо, в море, в огонёк.
Старина Гэтсби до смерти
свой зелёный не сберёг.

Я-то бог дурных затей,
бог насмешек и тревог.
Только знаю: после сказок
неизбежен Рагнарёк.

Переступишь мой порог —
брошусь следом со всех ног.
Только если любишь вправду —
отпускаешь. Вот итог.

На утреннике — валентинки,
сердечко-поролон.
А твоё большое сердце
лечит нынче корвалол.

Те качели в старом парке…
Я тебя на них качал.
И казалось — это вечность.
Оказалось — лишь начало.

Но домой пора, родная.
Мама, верно, заждалась.
Ты меня так торопилась
с нею познакомить… Враз

стало всё таким серьёзным.
Только странно: почему
любимый из грехов семи
доверяла мне одному?

У порога — грязны кеды.
Плед. Пирог. Январский снег.
Ангел в ватных занавесках
охранял наш тихий век.

На этот день рождения
Твой папа не пришёл.
Как и прежде. Год за годом.
Будто адрес не нашёл.

Но стоило мне случайно
взять в ладони телефон —
ты листала вниз поспешно,
но я знаю это он.

На следующий — я тоже.
Видно, есть у сердца вкус:
Ты искала в каждом встречном
Тех, кто сможет драпануть.

В нашем парке те качели
Всё качаются без нас.
Детство кончилось однажды.
Всё остальное — пересказ.

Я был семенем. Помню сырую тьму,
Первый корень и первый росток.
Я тянулся к воде, к голубому сну,
Пробивая земной потолок.

Для чего — не умел ни понять, ни спросить.
Просто рос, повинуясь весне.
И шептал, обращаясь в незримую высь:
— Объясни… Объясни это мне.

Я стал деревом. Крона моя — шатёр.
Птицы пели в зелёной листве.
Человек приходил, разводил костёр,
Но не слышал ни слова во мне.

Я корнями врастал в молчаливую тьму,
Ветви к звёздам упрямо простёр.
Для чего эта жизнь? Почему не пойму?
Почему я навеки прикован, как вор?

Но однажды явились ко мне с топором.
Я подумал: «Наверно, ответ».
И железо вонзилось с тяжёлым добром,
Оставляя кровавый свой след.

Я упал. И меня распилили потом.
Обтесали, лишили ветвей.
Я был деревом.
Стал безымянным крестом,
Не поняв всей доли своей.

Пахло потом, смолой и горячим песком.
Небо стыло в багровом огне.
И однажды легли человеческим лбом
На шершавые доски ко мне.

Он споткнулся под тяжестью грубых дубин.
Я почувствовал жар Его щёк.
И впервые за долгую жизнь ощутил,
Что мой собственный вес одинок.

Я хотел бы рассыпаться в щепки сейчас,
Разломиться на сотни частей.
Лучше сгнить бы в лесу, не дожив до того,
Чем служить этой страшной судьбе.

На холме меня вкопали в сырые земли.
Надо мной почернели края.
И распяли Того, Кто не сделал другим
Ничего, кроме света, добра.

Его кровь пропитала древесную плоть.
Его шёпот прошёл сквозь меня:
«Отче… их… Ты прости…»

И я плакал без слёз,
Не умея спасти ни себя, ни Царя.

Но когда угасал Его медленный вздох,
Я внезапно постиг глубиной
То, чего не сумел бы сказать даже Бог
Ни словами, ни долгой весной.

меня Он избрал.
Не за прочность ствола,
Не за силу тяжёлых корней.
Он вошёл через Крест,
Чтобы смерть умерла
И открылась дорога людей.

Я стоял до рассвета.
Безмолвен. Один.
Только ветер ходил по холму.
И казалось — навеки останется дым,
И никто не ответит ему.

Но на третий рассвет
Свет пришёл не с небес —
Будто мир научился дышать.
Камень дрогнул.
И Тот, Кто висел на Кресте,
Вышел смерть навсегда провожать.

Пути Господни — не лес, не тропа,
Их не вычислить, не предсказать.
Но и дереву, если вера слепа,
Можно вечностью целою стать.

I. Глазами Князя Тьмы

Я, Воланд, видел всё. Не с трона, не из бездны,
А с той скалы, где мир застыл железный.
Где время — пыль, застывшая в луче,
Где Прокуратор в каменном плаще
Сидел, как памятник своей же муке,
Скрестив бессмертные, холодные, как звуки
Разбитой лютни, белые персты.
Внизу — ландшафт чудовищной версты:
Три остовца на выжженном отроге,
Три тени, вбитых в пыльную дорогу,
Как три гвоздя в сознанье и в гранит.
И ворон, каркнув, память бередит.

Пёс — Банга, — морду положив на лапы,
Делил с ним вечность. Глаз его агатовый
Смотрел с тоской, что людям не понять.
Хозяин спал, чтоб снова засыпать,
И в сотый раз, и в тысячный, и в вечный.
Не сон — мираж, чарующий и встречный,
Где лунный луч, прозрачен и высок,
С Га-Ноцри вел неспешный диалог.
Они брели, о чем-то жарко споря,
Не ведая ни гнева, ни позора,
А я смотрел. И Коровьев стих,
Бегемот вздыхал, притих,
И Маргарита, сжав виски руками,
Шептала: «Боже! Он прикован снами…»

II. Монолог о пытке пробужденья

Но хуже сна — безжалостный рассвет
Той вечности, которой хуже нет.
Он открывал глаза — не сон и не видение,
А всеобъемлющей, как мир, тревоги бденье.
Не кожей — печенью, душой, нутром
Он чуял запах крови под ребром
У тех троих. И вымыть руки нечем.
Он просыпался — и был изувечен
Тем фактом, что казнь — не отменима.
Она была. Она необратима.
И Банга выл, и эхо шло с высот…
Я, Сатана, познавший этот гнёт
Унынья — чувств тупую ампутацию, —
Я сам проникся к Понтию прострацией.
Ведь даже я, Князь воздуха и тьмы,
Не знал такой щемящей кутерьмы,
Где скорбь — не дар, а хроническая рана,
Где каждое мгновенье — часть обмана.

III. Освобождение

Но срок настал. Закончен разговор.
Не я прощал — так сложен договор.
Я лишь промолвил властно и свободно:
«Свершилось. Ныне ты — святой, угодный
Не мне, а Свету». И разжался плен.
Рассыпался скалистый мавзолей,
Упала чаша с греческим вином,
И лунный столб ударил в окоём.
И Мастер крикнул, словно с кафедры высокой:
«Свободен! Он уходит лунной тропкой!»
И мы глядели, стоя над обрывом,
Как Понтий стал — пусть призрачным, но живым, ибо
Сбылось навек то, что ему лишь снилось:
Тропа в лучах и лёгкая, как милость,
Фигура в белом, ждущая его.

IV. Лунный диалог

Они идут. Истерзанный, седой,
Игемон смотрит на Христа с мольбой.
Луна огромна. Серебрится пыль.
Реальность превращается в быль.

Пилат (хрипло):
— Скажи мне… там, на выжженном холме,
В той духоте, в ершалаимской тьме…
Ведь казнь была, учитель? Эта мука,
Разбойники, толпа, позор, порука,
И кровь на камне, и предсмертный крик…
Ведь это было? Или я — старик
Безумный, спутавший бессмертье с бредом?
Скажи, что было. Поведай бедному.


Иешуа (с лёгкой, лукавой улыбкой, мягко):
— А разве ты не помнишь ничего?
Всё кончилось. И не было того.
Кого казнили? Где тот столб и гвозди?
То — душный сон. То — тени на погосте.
Померещилось, добрый человек.
Взгляни: нас двое. И прозрачен век,
И лунный мост дрожит, не обрываясь…
Тебе не чудится, что казнь была?

Пилат (останавливаясь, с глубоким вздохом):
— Нет ее…

Иешуа (глядя на луну):
— Ну вот. И не была.
Идём. Там, дальше, — тишина и сад.
Нам не нужны ни слава, ни закат,
Ни власть, ни кесарь. Нам с тобой — дорога,
Где говорим мы медленно и много.
Иди. Я рядом.

Пилат (тихо, почти про себя, с облегчением, похожим на рыдание):
…И мне больше ничего не надо.
Ни чуда, ни забвенья, ни награды,
Лишь этот лунный тракт и голос твой.
И верить, что тот холм передо мной —
Мираж, и кровь с ладоней смыта светом,
И не было казни, пропетой
В веках. А значит, не было вины.

Они уходят в царствие луны.
Пес Банга, тенью острой у подошвы,
За ними следом, и цветут о прошлым
Сады, каких не видел человек.
Так завершился двухтысячелетний бег.

— Скажи мне, Лиза, отчего
Ты вновь глядишь так удивлённо?
Неужто маленькое «ё»
Тобой ещё непокорённо?

— Я не пойму, зачем черта
Над буквой этой появилась.
Она одна среди листа
Как будто тайной поселилась.

— Ах, Лиза, это не беда.
Смотри внимательней немного:
Была обычная «е» всегда,
Но к ней добавили два рога.

Её придумал Карамзин,
Чтоб речь звучала чуть яснее.
И с той поры средь русских зим
Она становится роднее.

Она в словах даёт тепло,
Меняет звуки незаметно.
Без «ё» порой бы повезло
Нам меньше понимать заветы.

— Но всё равно мне тяжело,
Я запуталась опять, простите…

И тут терпение ушло:

— Лиза, ну как же возможно
«Ё» не отличить от «Е»?

Бедная, бедная Лиза,
В романах блуждает опять.
Она над тетрадью склонилась,
Фонтаны мерещились в ряд.

Чертила над омутом строчки,
Искала спасительный след.
Но «ё» убежала за кочки —
И спор продолжался сто лет.

А я объяснял ей глупой,
Что всё-таки буква проста.
Но Лиза сказала мне грубо,
Что «ё» иногда это я.

Я видел вечер в лунном дыме,
Где ветер свечи целовал,
И колокол незримым именем
Кого-то в вечность призывал.

Сквозь сон садов, сквозь шёпот клёнов,
Сквозь тихий сумрак бытия
Шла незнакомка в платье тёмном,
Как запоздалая заря.

Её шаги не знали звука,
Лишь серебрился влажный мох,
И звёзды, словно чьи-то руки,
Ложились медленно у ног.

Я не искал земного счастья —
Оно рассыпалось золой.
Мне было дорого ненастье,
Как тайный разговор с душой.

И мир казался храмом сонным,
Где каждый лист — живой псалом,
Где Бог проходит невесомо,
Не оставляя за собой

Ни грома, ни святого знака,
Ни откровения в ночи.
Лишь волчье сердце в полумраке
Щенилось, чуя наперёд,
Что жажда вечности извечно
Всему живому — антипод.

Оно не верило покою,
Не знало жалости земной.
И выло тихо над рекою,
Как будто спорило с луной.

Отринув стаю и законы,
Не признавая небеса,
Оно молилось обречённо
Не Богу —
только чудесам

А я лежал, не смея тронуть
Ни сон, ни сумрак, ни покой.
И мальчик всё кричал:
«Там волки!»
Не замечая,
что он — свой

А я лежал, пока над миром
Рождался медленный восход.
И кто-то снова крикнул:
«Волки!»
Но это выл уже народ.

рою могилу под самым раем —
из слов глухих и богохульных.
кую мечи для отсечения —
своей головы и всех повинных.

жизнь всё равно загонит гвозди
в крышку гроба — рано, поздно.
покаяться уже не сможешь —
тайм-аут взять нам не предложат.

граблями разум разрывая,
я шёл вперёд, не выбирая,
себе во вред — как по строке
скользнула бритва по руке.

и не был чист — ни до, ни после.
и зверь ко мне приходит в гости:
любимый мною до конца —
мой дьявол с именем отца.

угрюм, иссох, почти без сил,
но за служение мне был
дарован этот чёрный нимб —
не ангел я — я чернокрыл.

тоска приходит — и одна.
у злобы — медная цена.
дни тают липко, как творог.
дням этим тоже вышел срок.

земля и небо — всё пустяк.
я сам себе и друг, и враг.
я из пороков кую трон —
и грёз-мечей в нем миллион.

быть может я, а может и все мы
мы — лишь чужие чьи-то сны.
но если есть за гранью свет —
меня там не было и нет.

вину укрою одеялом,
чтоб страх не так меня сжимал.
свобода — тяжкая руда,
мне не осилить никогда.

Я бывал одинок и не принят
В толпе многоликой вокруг,
Но всегда находил в редких душах
Особый и тихий приют.

Не спасенье от мира, пожалуй,
Не лекарство от старых тревог —
Просто место, где можно без маски,
Не выдумывая себя, быть собой.

Где не надо казаться умнее,
Веселее, успешней, сильней.
Где молчание стоит не меньше
Самых искренних в мире речей.

Сколько лиц пронеслось мимоходом,
Сколько рук растворилось во мгле.
Кто-то был лишь случайным прохожим,
Кто-то шрамом остался во мне.

И чем дальше, тем чаще я вижу:
Не богатство, не слава, не власть —
Настоящее счастье даётся
Тем, кому есть куда возвращаться.

Пусть дорога петляет упрямо,
Пусть не всё получилось в судьбе.
Есть на свете бесценное чудо —
Быть однажды понятым вполне.

Я бывал одинок и не принят
В толпе многоликой вокруг,
Но всегда находил в редких душах
Особый и тихий приют.

И порой я надеюсь: быть может,
Среди судеб, дорог и разлук
Для кого-то и я оказался
Тем, что сам называл словом «друг».

Тем, кому доверяют молчанье,
Не боясь ни суда, ни обид.
Я надеюсь, что кто-то на свете
Так же обо мне говорит.

Всем мои друзьям, товарищам, подругам.
Мои Люди — Это Родины Цвет.

Мы с дедом вышли спозаранку,
Пока роса лежит в траве.
Он нёс корзину и буханку,
Я — ножик старый рукаве.

Лес пах смолой, землёй и летом,
Кукушка где-то вдаль звала.
Мне дед рассказывал при этом,
Как мама маленькой была.

Мы находили сыроежки,
Смеялись, путались в кустах.
И солнце грело нас неспешно,
Как будто мир стоял в цветах.

Потом дед встал.
Смотрел куда-то.
Застыл.
И выронил корзины.

Над дальним полем, за закатом,
Рос странный белый исполин.

Сначала — облачко, не больше.
Потом — как дерево до звёзд.
Оно росло всё выше, дольше,
И небо раскололось врозь.

— Смотри, дедуль, какой огромный!
Вот это гриб! — сказал ему.

Но дед вдруг стал каким-то тёмным
И не ответил ничего.

Лишь взял меня за плечи крепче,
Чем когда-либо до того.
И произнёс тихонько:

— Если
Я побегу — беги со мной.

Я не успел спросить, что значит.
Зачем дрожит его рука.
Над лесом птицы вдруг заплакали,
Сорвавшись разом в облака.

Исчезли звуки.
Словно кто-то
Весь мир накрыл большим стеклом.
И только этот гриб далёкий
Стоял всё шире над селом.

А дед шагнул ко мне поближе.
Присел.
Поправил вороток.

И вдруг сказал:

— Ты слышишь, Мишка?
Запомни этот лес с селом.

Вот эту ель.
Вот эту кочку.
Ручей за зарослью ольхи.
И то, как солнце ставит точки
На старых шляпках у сосны.

Запомни всё.
Не знаю, выйдет
Ли нам сюда ещё прийти.

Я ничего тогда не видел,
Кроме корзинки на пути.

В ней были рыжики и грузди,
Лисички, листья и трава.

А над землёй вставало чудо,
Которому не знал слова.

И дед меня прижал внезапно,
Как будто был я очень мал.

А гриб всё рос.

И стало страшно.

слезился нос

как в детстве раньше
читал стих незавершенный
о том как…

Она узнала: срок недолог,
Врачи сказали всё как есть.
И будто мир, такой знакомый,
Вдруг треснул где-то прямо здесь.

С тех пор жила она без меры,
Как будто завтра — пустота:
Ночные трассы, бары, скверы,
Чужие лица, поезда.

А он твердил:

— Остановись же.
Зачем ты губишь жизнь свою?

Она смеялась:

— Ты не слышишь.
Ты не поймёшь. Я на краю.

Ты не поймёшь, как пахнет утро,
Когда считаешь дни свои.
Когда любая дверь как будто
Последней может быть в пути.

Когда весенний ветер в парке,
Окурок, брошенный в траву,
Ценнее всех великих планов,
Которые не доживут.

Они ругались долго, тяжко,
Слова летели как свинец.
И хлопнув дверью нараспашку,
Она сказала:

— Всё. Конец.

Прошла неделя.
Может, больше.
Он злился, мучился, курил.
Потом подумал:

«Хватит. Боже.
Ведь я её всегда любил».

Купил цветы.
Простые, белые.
Не для прощанья — для любви.
И ехал к ней сказать:

— Я первый
Прошу прощения. Прости.

Весна текла по водостокам.
Закат тонул среди витрин.

Но смерть всегда приходит сбоку.
И редко к тем, кого хотим.

Удар металла.
Вспышка света.
Чужие крики.
Тормоза.

И белые цветы по ветру
Летят, как чьи-то голоса.

Она ждала его до ночи.
Потом до самого утра.
Звонила.
Слушала гудочки.
И всё надеялась: «Пора».

А через день стояла молча
Среди венков и чёрных лент.
И поняла: её отсрочка —
Не утешение совсем.

Ведь тот, кому хотела снова
Сказать всё главное без лжи,
Ушёл, не выслушав ни слова,
Оставив ей остаток жить.

И жизнь пошла своим порядком:
Цвела сирень, шумел апрель.
Но что-то хрупкое и важное
Навек осталось в том дне.

Что жизнь не слышит наших сроков,
Что смерть не смотрит в календарь.

Убил дракона. Весь в ожогах.
Доспех пробит, сломался щит.
Явился к даме на пороге —
она зевает и глядит.

Сказала:
— Рыцарь, всё прекрасно,
но не спеши, мой дорогой.
Сперва букеты, знаки, танцы,
а там посмотрим, что с тобой.

Он молча снял помятый шлем,
вздохнул устало у ворот:
«Я, значит, бился насмерть с змеем,
а тут ещё конфетный год».

— Не изволь шутить, красна дева,
позволь вкусить твои уста.

— В уста не беру, в гузно не даю,
перво-наперво цветы,
а там свиднеется, смелый муж.
Ступай пока что вон, поди.

Стоял герой, чесал затылок,
смотрел на башню свысока.
И вдруг вся рыцарская лирика
ему наскучила слегка.

«К чему драконы, подвиг, слава,
копьё, походы и броня?
Когда важней букетик алый,
чем три пробоины в меня?»

Побрёл он прочь лесной дорогой,
сердито пнув дубовый пень.
И думал мрачно:
«В мире много
мест: избушек и деревень.

Там девки проще, без романов,
без менестрелей и баллад.
Нальют мне эля из кувшина,
накроют стол и будут рады.

Рассказывать хоть до рассвета
про змея, копья и войну,
Какой там рыцарь не по нраву,
да на меч свой посажу.


А тут принцессы — всё капризы:
цветы, прогулки при луне…»

И вдруг осёкся:
«Что за мысли
пришли-то в голову мне?

Я бил чудовище полжизни,
мечом рубил его в огне.
А сам уже почти дословно
заговорил на языке

Того дракона, что недавно
лежал дымящийся в пыли:
“Раз я силён — мне всё обязаны.
Раз победил — меня люби”.

Коль любит — пусть по доброй воле.
Не любит — что ж, конец игре.
А то выходит: бился в поле,
чтоб стать драконом самому в конце».

«Пещер» я, впрочем, не чураюсь,
и злато радует мой взор.
Но не хочу лежать сражённым
под одобрительный фольклор.

Чтоб через век какой-то рыцарь,
такой же дурень, как и я,
мне брюхо вспорол ради девицы,
что всё равно пошлёт шутя.

Я босиком прохожу
по дворам наших общих воспоминаний,
мимо любимых твоих качелей,
мимо несбывшихся обещаний.

И вдруг замечаю:
не ты потерялась —
а я тебя перерос.
Просто дорога моя
оказалась длиннее.
И больше, увы,
я не пойду за тобой.
Между нами овраг.
Но я не скажу «гоп» —
мне не хочется прыгать.

Я хочу рассказать о себе.
Хотя знаю: собой никого не спасают.
Повторяю ошибку опять и опять,
словно имя своё на воде вырезаю.

«Весь твой рэп ни о чём,
потому что он только о тебе».
Так сказал мой любимый поэт
своему оппоненту однажды.

И ведь правда.
Дважды. Что есть «я»?
Маричка. Марк. Иномарка.
Как же ты меня ещё называла?
Где сейчас мама?


«Бытие существует,
а небытия нет» —
хаха П… Парменида ответ.

Непонятно вдвойне.
Жизнь взаймы?
Или у неба
любимчиков нет?

Молочные реки согреты рассветом.
Деревья глядят сквозь меня.
Птичьи трели — как древние песни,
где двух неверных утопит река.

Условная река абсолютной любви.

Пелевин писал: достигаешь её,
лишь достигнув пустоты.
Когда исчезает последний свидетель,
последний рассказчик внутри.
Когда замолкает тот голос,
что всё ещё думает:

«Я».

Ваших золотых тельцов
мы сдавали на металл —
я Остап Бендер.
Ваших молодых дельцов
мы ссылали на Урал —
Порфирий Прокофьев.

Один в ней утонет мгновенно.
Другой станет биться с волной.
Или умереть, но красиво.
Или стать себе собственным Шивой.
Как в притче о мышке в стакане с молоком.
А я всё пытался понять
безымянную эту рукопись,
стремглав пронести её к сердцу.

Писал на эмоциях,
не успевая осмыслить написанное.

И только потом,
перечитывая строки,
узнавал самого себя.

Рукопись до сердца дошла:
Йозеф К. получил свой нож.
Грегор Замза проснулся жуком.
А я проснулся однажды утром
и понял:

ты больше не живёшь во мне.

А ты меня больше не любишь.

Да и я тебя —
кажется —
тоже нет…

«последний вздох.— Как собака! — сказал он; казалось, стыд этот должен пережить его».

Я не отрёкся от идеи,
Не сдал её на суд толпы.
Пускай смеются фарисеи,
Считая дерзостью мечты.

Во мне всё тот же жар напорный,
Тот самый бешеный огонь.
Я не склонился покаянно,
Не протянул судьбе ладонь.

Мне говорили: «Стань как все же.
Смири гордыню. Не летай».
Но я смотрел на мир и всё же
Не разучился видеть край,

Где за пределом разрешённым,
За тесным кругом мелких дней
Живут не правила загона,
А воля, риск и блеск идей.

Я не Наполеон, быть может,
Но и не узник потолка.
Мне тесно в мире осторожных,
Где каждый шаг ждёт поводка.

Пускай ошибся сотни раз я,
Пускай падение близко.
Страшнее жить без притязаний,
Чем потерять своё лицо.

Я тот, кто верил невозможному,
И веру эту не продам.
Раскольников разуверился —
А я своих высот не сдам.

Когда-то книги были скукой,
пылью на дальнем стеллаже.
Я жил одним коротким звуком,
кого-угодно был глупей.

Но что-то вдруг во мне случилось:
я научился не бежать.
Сидеть над строчкой терпеливо,
искать, что автор мог сказать.

И оказалось — мир огромен.
Не только двор, не только дом.
В страницах жили сотни судеб,
с которыми теперь знаком.

Я жадно шёл за каждым знаньем:
за философией, войной,
за звёздным небом, за стихами,
за человеческой душой.

Чем больше книг я открываю,
тем меньше знаю, кто я есть.
Но в этом счастье нахожу я:
Через вопросы перелезть.

И пусть не хватит целой жизни
прочесть хотя бы малый том
того, что создано доныне
людским страданьем и умом.

Я всё равно иду упрямо
сквозь буквы, мысли и года.
Хочу понять устройство мира.
Свысока глядеть на старого себя.

И пусть смешон мой голод детский:
всё прочитать, всё разгадать.
Но лучше так — всю жизнь учиться,
чем никогда не начинать.


Если вы до сюда дочитали, пожалуйста, не поленитесь мне ответить. На этом сайте в основном старшее поколение, и мне интересно спросить: читаете ли вы современных писателей, особенно Пелевина? Что вы о нём думаете?

И знаете ли вы о современных поэтах в сфере музыки, таких как Слава КПСС, Оксимирон и Хаски, и что о них думаете? (Если вам интересно, я могу скинуть вам их лучшие тексты.)
Знаете ли вы Лёху Никонова?

Я просыпаюсь раньше тела —
оно ещё лежит пластом,
а мысль уже вползла под рёбра:
«Где взять?»
И больше ни о чём.

Я помню мать.
Я помню школу.
Я помню девочку одну.
Но с каждым годом всё труднее
вывозить людскую суету.

Друзья звонили.
Я не поднял.
Любовь стучалась.
Я не смог.
Мне было некогда —
я строил
из дыма собственный острог.

Я обещал себе:
«Последний».
Потом ещё.
Потом опять.
И каждый раз был так уверен,
что начал правду забывать.

Уже не кайф.
Какая радость?
Какие звёзды?
Что за бред?
Я просто должен сделать что-то,
чтоб пережить ещё рассвет.

Трясутся пальцы.
Сохнет горло.
Часы ползут, как по стеклу.
И вся вселенная сжимается
до слов:
«наверно дотяну».

Я стал меньше своих привычек,
меньше страхов,
меньше бед.
И если честно —
сам не знаю,
остался я ещё
иль нет.

Не хватает сил на петлю —
дымом душу заглушу.
А завтра, обещаю, туго натяну
ботинки и за книгами пойду

Я плыл на свет далёкий много зим и много штормов,
Когда другие корабли меняли курс и якоря.
Мне всё казалось: за туманом есть единственная гавань,
В которой ждёт меня огонь, зажжённый только для меня.

Я знал на память каждый отблеск,
Каждый всполох над волной.
И даже в самую глухую ночь
Сверял дорогу лишь с тобой.

Соль съедала снасти,
Ветер высушил лицо.
И я менялся незаметно,
И чуть теснило мне кольцо.
За эти годы много звёзд
Упало в тёмное окно,
на не более темное дно.

И вот однажды у причала,
Где кончался долгий путь,
Я понял:

Как будто тот маяк знакомый,
Что когда-то вёл домой,
Сменил хранителя на башне
И заговорил со мной
Совсем чужим, холодным эхом,
Как за каменной стеной.

Я не кляну морские карты,
Не бросаю их в огонь.
Ведь этот свет когда-то правда
Уберёг меня от волн.

И если вновь тебя увижу
На краю чужих морей,
Я помогу поднять канаты,
ведь те станут тяжелей..

Есть берега, что учат плавать.
Есть гавани, где тонут зря.
И я храню тепло маяка,
Но не ищу его огня.

И даже если все теченья
Вернут меня к его огню,
Я не подниму глаза на башню
И курс обратно изменю.

Пусть свет его ещё мерцает
Для заплутавших кораблей.
Но я уже не попрошу у моря
Дороги к бухте прежних дней.

Сегодня утро пахнет чем-то новым,
Как будто мир слегка себя простил.
И я иду по улицам знакомым,
Но будто бы впервые их открыл.

Мне хочется не славы и не чуда,
Не выиграть у времени войну.
Сегодня хочу лишь выйти в люди
С той, которую сильно я люблю.

Хочу учиться. Медленно. Упрямо.
Ещё один диплом — да хоть бы два.
Не для корочки, висящей рядом,
А чтоб яснее складывать слова.

Хочу работать. Не от безысходки,
Не убегая от себя в дела.
А потому, что мир устроен тонко,
И жизнь мне любопытною была.

Хочу любить. Смеяться без причины.
Читать ночами, спорить до утра.
И знать, что впереди ещё вершины,
К которым подниматься мне пора.

Пускай я не велик и не бессмертен,
И путь мой не отмечен в небесах.
Но как же хорошо на этом свете
Проснуться и почувствовать: я рад.

Какие же глупые ваши надежды:
Квартиры в ипотеку, море, гаражи.
Смешно наблюдать, как упрямо и нежно,
Вы строите планы посреди этой лжи.

Ты, строгая женщина с вечной усталостью,
Кричишь на детей из последних сил.
Но ночью тихонько поправишь одеяло,
Чтоб кто-нибудь их во сне не будил.

Какие же жалкие ваши победы:
Повышенный оклад, новый кафель, ремонт.
Но я почему-то уверен при этом,
Что ими и держится весь небосвод.

И этот старик, что ворчит у подъезда,
И парень, что прячет тревогу в смешках,
И девушка, верящая бесполезно
В любовь, несмотря на последний провал.

Какие же вы непутёвые, право.
Никак не научитесь жить без потерь.
Всё лезете к свету сквозь грязь и канавы,
Хотя вас уже убеждали не лезть.

И, может быть, в этом нелепом упрямстве,
В привычке вставать, если сбили с пути,
Есть что-то такое, что даже несчастье
Не в силах сломать, зачеркнуть, унести.

Поэтому я вас ругаю сердито,
Как старый сварливый и пьяный родитель.
Но если весь мир вдруг осудит вас низко —
Я всё-таки буду за вас, не за зрителей.

Побитые, злые, усталые люди,
Хоть часто ворчу я на ваши дела,
Хоть общество мне по душе и не будет,
Но всё же любовь никуда не ушла.

Желаю вам радости, любви много-много,
Чтоб мелочь водилась по вашим углам,
Чтоб жизнь не сводилась к одной лишь дороге
От дома к работе и снова к домам.

Чтоб дети смеялись, чтоб хлеб не кончался,
Чтоб реже хотелось всё бросить к чертям.
Я много на вас и на мир обижался,
Но всё-таки счастья желаю всем вам.

Вагон-ресторан. За окном — темнота.
Колёса стучат монотонно и глухо.
Ты села напротив, как будто не та,
Которую любят сквозь боль и разруху.

— Куда мы едем? — спросил я тебя.

— Туда, где кончаются карты и споры.
Туда, где не вспомнят ни мать, ни отца,
Ни наши обиды, ни наши укоры.

Я горько усмехнулся.

— Красиво поёшь.
Но сколько я слышал подобные речи.
Ты даришь надежду, а после калечишь
И гасишь её, словно лампу под вечер.

Ты чай размешала.

— И ты не святой.
Ты сам приходил ко мне грязный и голый.
Любил меня пьяной, усталой, седой,
Но часто взамен просил слишком многого.

Я крикнул:

— Любил! Да и нынче люблю!
Хотя ты порою страшнее ненастья.
Я столько раз мог поменять колею,
Но снова и снова искал в тебе счастье.

За окнами мчались леса и поля,
Огни полустанков мерцали тревожно.

— Зачем же тогда не оставишь меня?

— Затем, что оставить тебя невозможно.

Ты тихо вздохнула.

— И в этом беда.

Я вспомнил дворы, где взрослел и дурил,
Где ветер носил тополиные клочья,
Где я ненавидел тебя и любил,
И всё это было почти что нарочно.

— Скажи мне, — спросил я, — а есть ли конец?
Куда этот поезд идёт без маршрута?

Ты долго смотрела в дрожащее стекло
И тихо сказала:

— Не знаю. Как будто.

Потом улыбнулась устало.

— Пускай.
Не всем поездам прибывать, когда хочешь.
Пока ещё рядом — вина наливай.
К звёздам путь через тернистые клочья.

И снова колёса вращали года,
И ночь за окном расцветала густая.
Вагон-ресторан. Снегопад. Темнота.
Родина, Родина — куда ты, туда и я.

На стене висит реклама:
«Стань успешным за пять дней».
Я успешным был однажды —
не понравилось вообще.
Мой приятель изучает
дзен, буддизм и крипторынок,
А Пелевин поучал же,
Почитай «Generation П»идор .
А я слушаю сегодня ЛСП,
Что за песня — эликсир.
Если бог повторит за нами,
то у него есть стиль.
Мне твердят: «Найди призванье!»
Я искал его лет семь.
Но призванье пряталось,
как зарплата в МММ.
Ночью думаю о смерти.
Утром думаю: «Отбой».
Если вечность бесконечна,
то успеется потом.
Александр Вертран,
«Соболев, Гурам — ракамакафо.»
«Мёртвое ожило, потом снова померло.» «Почитай нам за бухло песни Фараона» «больное поколение — корона».
«Я бы вечность отдал за с тобой пару раз».
«Попробуй плоти, хлеб отломишь.» «Убей, то бишь забудь, заморыш». «Угонись, Догонишь?Как Неймар на поле — сорвись на волю» «погромче volume.»
В потоке имен - что тут происходит?
«Глиномес?Нет, голем.» «Почернела голень.Здесь в нарративах корень,так уж мир устроен.»
«Майот и море.» «Платина Роберт». «Жирный боров — я,но в роли шута,как Роган.»
«Майк Тайсон, Логан». Мы знаем много,но что в итоге?
Как из Вписки Коля —тупею снова.Поднялся — сдоба.Это мёртвый номер.
Реки крови на дороге к воле,но к чёрту горе.
«Довод — Нолан». «Суд и совы». «Бэтмен, Робин».Сделать чё бы? «Скучно в гробе».
«Под подошвой город».Во мне коктейль —то «Молотов». «Риббентропа договоры».
«Ударим в колокол —Русь атакована». «Тут волки и вороны,ужалены мороком».
«Ломайте их молоты». «Смерть не дана нам,роботам.
Жизнь дана нам роботом». А я-то робенький,листаю сонники.
Все мы стрёмные,как булка чёрствая.Но они-то черти все.
И пока гремят пророки,
бренды, блогеры, вожди,
я стою среди потока
и не знаю, куда жить.

Проснулся — голова болит.
Сосед опять сверлил гранит.
Я наступил в кошачье счастье —
такой вот утро добрый час, млять.

Надел носки — один не мой,
второй дырявый. Бог с тобой.
Почистил зубы. Паста — лук.
Смотрю в зеркало: вот и друг.

В кармане — тыща и мечта.
Зарплату съела доброта —
дал в долг, конечно, не отдаст,
как тот хомяк, которого тапал.

Ну вот и вечер. Снова сплю.
Во сне кого-то я люблю.
Потом просыпаюсь — это кот
лизнул мне в ухо. Вот компот.

Финал: я счастлив, что я жив,
не должен никому, не бит.
Лежу, вздыхаю в потолок,
и жизнь прекрасна — как совок.

Я видел, как отцы ломались,
Как дети прятались во тьме.
Как люди Богу улыбались,
Когда висели на ремне.

Я видел: соседский сын однажды
Под колёса бросился отцу.
И вечность приняла его на страже,
Закрыв глаза его лицу.

А через год, а может, меньше,
В свой день рождения сама
Его сестра среди черешен
Ушла туда, где только тьма.

В саду под яблоневой кроной
Качалась тихо на ветру.
И все стояли потрясённо,
Не веря собственному дню.

Скажи мне, Боже, что с такими?
Гореть ли им в Твоём огне?
Или Ты знаешь их по имени
И сам приходишь в их беде?

Им навсегда по тринадцать.
Им не успеть взрослее стать.
И я не выдумал ни капли —
Такое страшно сочинять.

Отец вбежал тогда во двор,
Когда уже был поздний час.
И я запомнил этот взор,
Что был пустее мёртвых глаз.

Он не кричал и не молился.
Не мог ни слова произнесть,
Как будто мир остановился,
Что на свете хуже есть?

Все молча смотрят вверх на ветки,
Не в силах сделать даже шаг.
И только ветер бился редкий
О старый яблоневый сад.

Я снял её тогда оттуда,
С трудом удерживая вес.
Хотя и понимал: не будет
Ни воскресений, ни чудес.

Потом больница. Коридоры.
Проклятья. Слёзы. Пустота.
И день, который станет горем,
Останется с ними навсегда.

А на кладбище под дождями
могилы мы, когда копали,
вместе с ней похоронили
её любимого отца.

Засыпай, любовь моя, засыпай,
Летящий в сон беспечный ангел.
Засыпай, моё солнце, только знай —Мне за себя давно не жаль.

Спи, моё хрупкое, спи, не дрожи,
пусть тебя не душат этажи,
мысли чужие, холодный подъезд,
страх, что внутри тебя медленно ест.

Беспечный ангел внизу,
В стенах своих немых оков,
Пускай тебе шепчет Бог:
«Земная жизнь — прелюдия к другой».

Но в прелюдиях я знаю толк,
А мы с тобой — земные твари.
И если даже небо ждёт,
То мы ему, клянусь, откажем.

Так что я тебя не отпущу.
Ну как мне вылечить болезнь
Твоих измученных раздумий,
Твоих бессонных тёмных дней?

Я бы забрал это всё у тебя —
каждую ночь, где ты гасла одна,
каждый февраль, где не хватало сил
встать и поверить, что мир не остыл

я выкручу лампу без труда,
Хоть не достану с неба звёзды.
Ты говоришь:«Я устала дышать».
Я не тот, кто входит в грезы,
Я не герой из хороших кино —
Я просто останусь, и всё.

Прости, резона не секу я покидать постель.
Кто бы полил мой артритный сад костей?
Самый худший месяц — я клянусь — это апрель.
Воздух для счастливых пар не тронет ноздрей.

Книги, сирень, в моём колене прострел,
На год постарел, ты отрастила каре.
На что мне смотреть? Температуру померь.
Самый худший месяц, клянусь, — это май.
Но месяц назад был уверен: апрель.

Собачий лай меня бесит.
Вечный кайф мне не светит.
Во мне «Туборг», весна цветёт —
спасибо, Грета Тунберг.

Ругер, выстрел, Чехов и рояль.
Мысли кружат, как Назгулы — где у книжек мораль?
Птичий парад, а ты не купила наряд.
Я не волк — я семеро козлят.

Бесит рок. Мне надо подняться.
Завтра на работу выйду, братцы!
Новым нарядом порадую Настю:
перчатки, сапоги, лопату и каску.
Обмоем: алкоголь — и мир в красках!
Послезавтра на работу, братцы!

И улетим с тобой на Аляску,
Где снег не задаёт лишних вопросов.
И вместо яблок в старых колясках
Будут дети спать, укутанные в космос.

А пока — прострел, апрель и сирень,
И радио шипит сквозь стену соседям.
Я старею как-то слишком за день,
Но всё ещё зачем-то надеюсь на лето.

И ночью, тихо, без испуга,
когда дремал больничный свет,
он выдохнул её имя
и замолчал на много лет.

Лежали руки — словно ветви,
иссохшие к концу зимы,
а за окном кружился пепел
над чёрным парком и людьми.

И только снег на подоконник
садился медленно, как тени,
как будто мир его запомнил,
а он лишь очень крепко дремлет

Во мне — залежи мыслей,
а твои губы — двери в рай.
Вокруг залежей рыщут крысы,
ищут некрополь — им не жаль.

«Превращение» Кафки прочитай мне,
пока в процесс не вошли и мы.
Успеем ли дочитать, став старцами,
уставшими от собственной тьмы?

У кровати-поезда — молча
уедем в неверленд, в Эдем:
жёлтые простыни, сиделки, внуки,
а после — что-нибудь за тем.

И, может быть, на том пригорке
мы встретим Солнце мёртвых дней.

Ты будешь гладить мои пальцы,
как старый том без корешка,
а за окном — февраль и станции,
и снег, летящий свысока.

И всё, что было недосказано,
осядет пылью на шкафу.
Мы проиграли жизнь не сразу —
мы просто жили на бегу.

Но если там, за смертным холодом,
есть сад, где не болит внутри,
прочти мне Кафку вполголоса
и дверь губами отвори.

В хрущёвке стены — серая бумага, мороз ползёт по батареям ржавым,
в подъезде пахнет перегаром, котлетами и чьей-то жизнью, сданной с хламом.
Кастрюли, тряпки, старый велик и человек, которого уже не стало,
а снизу — бабка с Альцгеймером, и сын её Олег, уставший, злой и пьяный.

Я слышу сквозь прогнивший пол, как падает швабра, всхлип и сухой удар,
потом молчание, и радио орёт про «Мурку» — будто это Божий дар.
Мальчишкой я считал трещины на потолке, как карту звёзд над головой,
а где-то дед носил конфеты в старом сталинском дворе — и вдруг ножевое.

Вокруг — бедность и тишина, дядь Витя спит в моче среди двора,
и я тогда впервые понял: с этим миром что-то явно не так.
А мать его детей ночами моет пол и шепчет: «Господи, спаси хотя бы их»,
и каждый дом тогда казался мне отдельным космосом живых и неживых.

Когда лежишь один и слышишь: сверху мальчик звёзды в трещинах считает,
а снизу кто-то бьёт старуху, за стеной читают ночью Мураками,
как Олег стены бьёт кулаками, у бабки просит тихо со слезами
прощения за всё: за то, что супруги их давно сбежали с корабля.

За то, что их считают грязью, алкашами, теми, кто уже пропал,
а кто-то пьяный прямо в кухне Бога шёпотом устало вопрошал:
«Мы ведь читали все скрижали, редко лгали, выживали как могли —
за что же так страдаем, если все здесь просто хотели быть людьми?»

И понимаешь: мир не выдуман, он просто слишком долго не кончается,
и в каждом доме кто-то молча за своё существование сражается.

За то, что вы прервали мой метафизический сон,
Я обязан вас кромсать, смотря вам прямо в лицо.
Лениво солнце утром освещает крыльцо,
И я должен попытаться снять с вас жизни кольцо.

Пока с вас стекает красная пыльца,
Я должен разгадать, куда стекает душа.
Я с детства всё не мог понять: как это так — «в никуда»?
И почему за каждой дверью прячется пустота.

Я с детства так любил смотреть
В морге на мёртвые портреты,
И как в открытых гробиках
Трупиков несут немые силуэты.

Потом вершил свой детский суд,
Котов на ветках распиная.
С тех пор мне солнце мёртвых жжёт
Зрачки, во тьме не угасая.

Парад потухших огней —
Ваши глаза шатуну.
Я вижу, как смерть изнутри
Тихо жуёт вас в плену.

Опять февраль жуёт дворы прокуренным ртом,
И снег лежит на проводах простуженным мхом.
Сочится смерть из мелочей: из ругани, из аптек,
И самый страшный звук на свете — замолчавший человек.

Я с детства не любил смотреть на праздничный салют,
Как будто мёртвые на миг над крышами встают.
И всё пытался угадать, куда уходит «вчера»,
Когда в петле качалась тихо чья-то пьяная сестра.

С похорон отец пришёл какой-то не такой,
Тащил домой промозглый холод вместе с гробовой тоской.
И что-то щёлкнуло во мне, как ржавый старый замок —
С тех пор я слышу пустоту меж человеческих строк.

Болит мой разум кровоточащей десной,
И черви мыслей копошатся — у них с мозгами бой.
Быть может, прямо в этот миг стою за вашим окном.
Сынишка смотрит в темноту и метафизический сон,
Ему на лицо подушку и он стал шатуном

Инспектор выдохнул: «Ну всё, езжай, герой…»
И перекрестился дрожащею рукой.
Получил права — теперь держитесь, дамы,
Я знаю знаки, но не знаю меры скоростям.

Я эту твою гордость
никогда не понимал.
Ты не даришь нежный голос —
не услышишь серенад.

Иные в твой южный полюс
шли колонной наугад,
за деньги, не страшась обидеть,
не боясь дороги в ад.

Тем, кто платит равнодушно,
ты оставляешь свет в окне.
Мне же, злому и ненужному,
лишь гордость держишь в кулаке.

Я не прошусь в твои святыни,
я просто мимо проходил.
Но почему для них — богиня,
а для меня — лишь дым и пыл
пустых отказов, слов холодных,
прикрытых гордостью, как щит?

Так что же ты, Аглая,
в моей постели не нашлась?
Твоя гордость слишком злая —
вечность ей не поддалась.

И с тобой играя в нежность,
я чужие слышал серенады.
Всем — тепло, а мне — безбрежность
твоей торжественной блокады.

Прости меня за то,
что любил тебя шутя
Я припал к твоим ногам —
ну посмотри же мне в глаза.
Что же так душа твоя
ищет яростно врага?

Раненой души полёт
не развеет этот лик.
Я прошу тебя — хоть раз
оглянись и посмотри.

Мне в глаза и усмехнись.
Верю: только ты одна
сможешь вдруг увидеть то,
что скрывает глубина.

Твоё гордое молчанье,
мерцание холодного ума
над ничтожностью страданья,
над бессилием меня.

Над ползущим червем дней,
над усталостью живых.
Да, попытки тщетны все —
только всё же оглянись

Может, ты увидишь вдруг:
я уже совсем не тот —
не тот призрак, что когда-то
жил у тени твоих ног.

Твои жесты, твой язык,
коды тихой нелюбви
я давно уже читаю
в годах адской пустоты.

Твоя гордая походка —
словно сокол над землёй,
словно чёрный пароход,
разрезающий прибой.

Мёртвый отблеск той зари…
умоляю — оглянись.
Признайся честно хоть себе:
я существую и сейчас.

Было счастье. Пусть на миг.
Пусть ему не сбыться вновь.
Иногда для «навсегда»
мало стоит лишь любовь.

Ну оглянись же, посмотри —
сколько выжжено дорог,
сколько кругов в плену оков
я для нас пройти бы смог.

Посмотри же: красота —
и мужчина превращается в раба.
Что же так душа твоя
жаждет видеть лишь врага?

Он приходит ровно в пять,
Учит буквы повторять.
Гладит волосы рукой,
Говорит: «Секретик мой».

Дарит ленты, шоколад,
Говорит, что мне он рад.
Если мама вдруг зайдёт —
Скажем, это был урок.

Садит тихо на кровать,
Просит смирно посидать.
Говорит: «Не бойся, друг,
Это ласка взрослых рук».

Я смеюсь, ведь он смешной,
Говорит, что я большой.
Только почему-то мне
Холоднее в тишине.

Он велел мне не болтать,
Это значит — доверять.
Я киваю и молчу…
Только ночью свет включу.
К ласке взрослых нежных рук,
На встречу встал, как вдруг…

…будильник режет тишину.
Тридцать лет. Я в полусне.
Страх во мне не про вину —
просто детство не во мне,
От чего я как в бреду?

день 1

Конец света не в небе случился —
он тихо вошёл изнутри.
Когда я однажды проснулся
и понял: во мне не горит.

Ну и чёрт с ним, с огнём —
зажигалка осталась в пальто.
Иди ко мне ближе, родная,
пока не началось ничто.

Срывай с мироздания шторы,
танцуй на обломках времён.
Сегодня все светофоры
для нас надолго зеленые.

Пусть ангелы курят на крыше,
пусть трубы архангелов врут.
Когда всё летит к чертовщине —
целуются, пьют и живут.

Так что будь неразумной, прекрасной,
соглашайся на всё до зари.
Раз уж вселенная гаснет —
давай догорим изнутри.
В метафизическом Союзе нет прощения грехам.

⸻

день 2

Брошен невод. Вышли за пределы моря волны.
В мире нет пределов, но мы в него закованы.
Лошади застрелены, опустели загоны.
Людьми притворяются Зайгоны.
Нас ждёт конец — мы с тобой, зай — гои.

Иудеи вышли в поле, говорят:
«Нас не ждёт горе».
Нагие — на горе, загоримся с тобою,
совою завоем у моря, на волю сорвёмся с лихвою,
золотого телёнка поборем,
ногами могилы покроем.

В мире мёртвых все равны —
там коммунизм, некрокоммунизм.
И нас с тобою не остановит
никакой гуманизм.

Солнце-Ра на бегу зависло,
но мы забыли зависть и ни от кого не зависим.
Лимиты завысим — нам завтра ввысь.

Завтра была война, а зори здесь не тихие.
Теперь усну крепко и надолго, как
Патриарх Тихон.
Только не будь скромной —
лихо серфи волны, никто ведь не запомнит.

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Снова этот болезненный круг.
Я хотел сегодня без чека,
Но опять меня тянет на юг -

Туда, где стеклянные двери
Открывают бессонным приют,
Где усталые люди не верят,
Но зачем-то по-прежнему ждут.

У входа в круглосуточное царство
Стоял ещё один такой, как я:
Человек, что не нашёл места,
Не уснул и ушёл от всего.

За микстурой, что пустим по венам,
За спасеньем длиною в часок.
Она посмотрит устало и верно,
Словно узнала мой разбитый висок,

Улыбнётся лукаво и спросит:

- Милый, тоже никак не уснуть?

И полюбим друг друга жестоко,
Как умеют лишь те, кто на дне:
Ты во мне обнаружишь пороки,
Я в тебе - гильотину себе.
Будем пить друг у друга тревогу,
А запивать поцелуем и злостью.

Мы курили у входа в ту аптеку,
А ты тихо ужалила меня.
Я сжал ладонь у рёбер машинально,
Мир поплыл, как испорченный экран.
И я спрошу, дрожа над лужей:
Алиса, пойдёшь в Зазеркалье со мной?
Пока сердце, устав понемногу,
Не заглохнет на красном светофоре.

И утром город встал бетонным комом,
Такси застыло в красной полосе.
Водитель матом резал воздух сонный,
Город сжался болезненным тромбом,
Пульс сорвался на третьем шоссе.

Смерть бывает слишком пунктуальна -
Приходит в срок и ходит по рукам.
Любовь бывает слишком странной -
Жалит в сердце и уходит к водиле по ночам.

Карета подана, милейший —
с именинами вас.
От души — пусть ваша душа
отдохнёт у нас.

Карета подана, милейший —
труповозка ждёт приказ.
Не тревожьтесь, всё прилично,
всё устроено для вас.

Ах, какие духи, Марк и Мария —
тонкий, странный аромат…
Это трупный запах или лилия?
Не придумал лучше даже ад.


Любовь по венам — и разбитый пол, ламинатный.
Мы с тобой — номинанты на собственные сердца.
Детка, ну как же ты не понимаешь —
я встать не могу.
Я тону.

И когда лето проснётся зеленью,
расплескавшись по жилам земли,
твоё чрево кем-то будет набито плотно,
толкая стенки изнутри.
И не важно, что ты не дышишь —
ты почувствуешь внутри что-то иное.

На вечеринках нам не нужно узнавать пол ребёнка —
тишина говорит за двоих.
Ты захочешь, чтоб пол ребенка был аборт —
хоть в чём-то мы с тобою совпадём.

Я хочу проспать под памятником
в русском беспутном поле,
где ветер считает шаги.
Мне и тебя не надо более —
что меня ждало иначе?
Пара курсов универа, пелёнки да гроб впереди маячат.

Пряник, плётка —
на турнике висит верёвка,
натянутая, как приговор.
Лебёдка тянет в небо медленно,
а ребёнок — по спирали вниз,
в безымянный коридор.
Это называется: ничто.

Весна кружится в бесконечном вальсе,
солнце гонит птицу ввысь,
луна — за ними следом,
как свидетель чужих жизней.

Поезд не заметит раздавленного человека —
он мчится, не зная лиц.
Табуретка — вниз, турник — сверху смотрит,
как суд без имён и дат.
И жаль — не сломается, чтоб не мучиться долго.

Мокрицами ползёт страх,
притворяясь мурашками по коже.
Он знает, где выход и где тупик.
Я волен был закончить раньше — и хотел того,
но, Боже, дай мне выжить хотя бы на этот миг.

Тело дрожит в брачном танце самца чёрной вдовы —
без права назад.
Я запутался в нём ещё до рождения.

И ты не поймёшь, что я передумал.
На турнике есть место для двоих — повиснешь рядом.
Ты хотела делить со мной воздух,
но вряд ли — бороться за него.

Снова ночь ложится тихо
мне на плечи, как пальто,
и в пустой квартире слышно,
твоё тихое «алло».

За окном чужие окна
догорают по одной,
только мне уснуть поможет
таблеточка и стопка
в комнате пустой.

Я опять считаю тени,
сигареты на столе,
словно кто-то постепенно
гасит лампы в голове.

Я себе шепчу: «не жри, не надо»,
только руки знают путь.
Мне бы просто ненадолго
от себя же отдохнуть.

Не за счастьем — нет, не надо,
счастье мне не по годам.
Мне бы просто не проснуться
после них в один прекрасный раз.

Чтобы сердце не болело,
не искало в темноте
тех, кто больше не ответит,
не придёт уже ко мне.

Где-то люди спят спокойно,
обнимая тех, кто с ними…
А я прячу свою слабость
в этом вечном, липком дыме.

Сколько раз я обещал себе:
«с этого дня — ни шагу вниз»,
но опять стою на крае
между «был» и между «жизнью».

И седая эта ночь
знает больше, чем я сам:
я не жить уже пытаюсь —
мне бы себя не потерять.

Только что во мне осталось —
я не знаю, не пойму…
Если ты меня услышишь —
хоть во сне скажи: «приду».

Потому что без тебя
этот мир совсем пустой…
И я медленно сгораю,
общаюсь только сам с собой.
Зовётся это, кажется, запой.

Где на лестницах скрипучих время медленно течёт,
Только подъезд, как тихий остров, от потерь меня спасёт.
Покурить и обсудить на весь лестничный пролёт,
Что табак уже не прёт — куда записаться,
Чтоб очистить сердечный налёт,
И как промолчать после глупых, заумных слов,
Неуместных, как кариес во рту,
От личностей, что стоят вроде рядом,
А вроде — я один.

Давай обсудим глупо прошлое, мой друг —
Беспечной юности моей приют убогий, но родной,
Где смех звучал свободно, не считаясь с тишиной.
Я вернусь туда однажды — хоть во сне, хоть сквозь года,
Где под подошвой город вечен…
Но вечность кончается иногда.

А умирать красиво — что ж,
Смешно и горько.
Как жил — нелепо, мелко, не спеша,
Так хоть сгореть, чтоб дрогнула подъездная душа.
Чтоб кто-то сплюнул: «Был ведь человек…»
И тишина… Найдётся ли кто-то,
Кто её растопит, как мокрый снег,
И скажет слово — не лживое?

Что шёл я не за наживой,
Что задавлен был режимом общественной машины,
А та поедет дальше — ловить тех,
Кто ловит бричку у обочины.

Как в песнях Хаски — Господь,
Ведь есть дела у Него поважнее.
Чувствует ли Он боль раны?
Может ли Он создать ношу,
Которую сам не выдержит?

Я смог стать лишь верблюдом —
Так говорил Заратустра.
Не смог до конца разогнуться.
Солнца отблеск в мече Зорро тусклый,
И влечение в вечность затухло.

Почему в небе путь называется млечным?
Разлил кувшин, Он, в миллиард аршин,
Проткнув на Большого медведя колеснице шину. Мне в это не слабо верится.
А протереть — не ринулся.
Может, это и есть ноша,
Что не смог Он поднять —
Людей и землю под ними создать,
Не проследить и не двинуть вспять.
А Большая Медведица уйдёт в спячку,
От горя потеряв свою малую.
И тише становится весь мир.
А я — скрипуч, как та ступень,
Где время замерло внутри.

Он разлил боль по миру пьяным,
Он слишком много ставить мог,
Но не учёл, что хочет верблюд
Вернуться в детский тёплый сон,

С медведицей в той спячке,
Где нет ни боли, ни высот.
Отныне мой каждый вдох —
В мольбе поклон Ему об этом.
Подлей-ка пиво мне, родной.

Я жил — как свечка в тёмный час:
Ни света людям, ни тепла.
Никто не помнит мой рассказ,
Ничья слеза не потекла.

Не грянул гром, не цвёл кумир,
Не жёг позор, не жал венец, —
Как серый, пасмурный визирь
Дошёл неспешно до конца.

Но есть последняя черта —
Смерть не для всех равно пуста.
Она горда, она чиста,
Как девы первая мечта.

Пусть дверь скрипнёт — но не впустую,
Пусть свечка дрогнет — не зазря.
Пускай я жизнь прожил немую,
Но смерть обязательно запомнится моя.

Там, за чертой земных тревог,
Где стихнут страсти и желанья,
Не узришь ни богов, ни врат,
Ни мук, ни райского сиянья.

Но дух, освободясь от уз,
Вздохнет ли в сладком умиленье?
Увы — над пеплом прежних грёз
Одно лишь хладное забвенье.

Как ночь без звезд, как степь без бурь,
Как сон без снов — тот мир безликий.
И только тишина — лазурь
Над гаснущей земной владыкой

Ощущаю пульс небес бирюзовых:
Человек смертен и страшно, что внезапно — в этом родовой приговор.
Жаль, тебя не стало, девочка… и в каждом лице с тех пор
Я вижу её — матушку-смерть и свой страх,
Что рос во мне, как в палец вросший ноготь.

Сколько я прожил этих горе-зим,
Среди гор трусов я — Марк гора Гаризим.
Взорвутся сотни моих Хиросим,
Опешив, жизнь согнёт в петлю, и я в ней, как Есенин.
Как выбраться из этой мерзкой сели,
Где тонут все, кто тоже не хотели?


В морг войду я к ней в полночный час
(Они кричат: «последний ты ублюдок»)
Для них весь мир замрёт сейчас
И станет тише, чем рассудок.

Пусть ледяной её приказ —
Смотреть в лицо лишь одним глазом,
Она прекрасна, как отказ,
Как бездна, что всё время рядом.

Гроб подобран ей отлично,
И она прекрасна, как беда,
В венце из тлена и тумана.
Я лягу с нею навсегда,
Чтоб заглушить разрыв и рану.

(«Уходи, маньяк» — кричат во тьме,
Но я уже сижу на ней)

Не разжимая мёртвых рук,
Не приму я отрицания,
И тишина сомкнётся в круг,
Как вечный символ умирания.

И пусть соседи — черви и земля,
Я знаю: путь один — пологий,
Но перед тем, как ночь пришла,
Я встал и посмотрел ей в ноги…
(я помню — туда мне и дорога)

Я последним был у этой дамы.
Смерть — ты лгунья,
Я тронул край — и жив поныне.
Разбитый храм, гнилая гавань,
Но есть в падении гордыня.
До смерти я — спящая мина
и ты никого так не любила.

(дайте знать, если перегиб)

Мне не выжечь в холсте века
И слов, что на кого-то довлеют.
Не взойти с пера в облака —
Тоска моих строк тяжелее.

В небо мне не дать симфоний,
Только ветру сдаться, как лист.
Не обожгут богатства ладони,
Не взлететь звездою ввысь.

Не сотрясут небеса эти строки,
и Бог не услышит мой крик.
Жизнь обывателя дает уроки:
Что и грехами не высечь свой лик.

Скажи, мечта всегда ли бой —
всегда конфликт с самим собой?
Включи мне дождь. Замкни внутри.
Пусть сердце коротит на «три».

И если свет сорвётся вниз —
как голос, не доживший до реприз,

я не возьму ни «да», ни «нет».
Я выберу размытый след:
где дождь — не код, не алгоритм,
а боль, которой я прошит.

Дождь моргает в такт пульсациям,
на лугу из проводов
пасутся тихо электроовцы —
будто мир прошит из снов.

Я считаю: раз, два, три —
чтобы не сорваться с орбиты.
Где-то спят чужие сны,
где-то чувства — алгоритмы.

У них в глазах — не отраженье,
а холод света изнутри.
И если боль — лишь напряженье,
кто из нас живой — скажи?

Органик спит — ему ягнята,
мне — цифры, чистый бинарный код.
Эмпатия — всего лишь тест:
определи, кто «не живёт».

Но если сердце — интерфейс,
то чем андроид хуже нас?
Где грань проходит между «есть»
и тем, что создано для нас?

Иногда так не можешь уснуть подолгу.
И приходят вот эти вот:
— А помнишь?
— А если бы?
— А кто мы вообще друг другу?

Однажды на белой койке —
в приступе белой горячки
или болезни (уже не вспомнить) —
я много раз был казнён,
был в космосе,
казалось — видел Бога.
А потом распался:
оказался в полном отсутствии
любого присутствия.

И мне понадобилась вечность,
чтобы собрать мир
и себя в нём.

На весёлых часах
я крутил стрелки как хотел:
ускорял время,
замедлял,
даже поворачивал вспять.
Спустя вечность —
а затем и вторую —
я оказался в моменте
ухода из семьи.

Они не отпускали.
Я могу их понять:
я же их сыночка —
продолжение,
опора,
надежда.
А он уедет учиться в другой город —
лишь бы не видеться с вами.
А вы останетесь одни.
Ещё и старые.

Родители готовы отдать жизнь ради детей.
А дети — вряд ли.

Кто-то провёл исследования:
от какого количества львят
львица готова рискнуть
стать мёртвой.
Эгоистичные гены.

Я промотал стрелки вперёд —
и вот, спустя много времени:
посадить дерево,
родить сына…
у меня нет ничего из этого.

Женщина, ради которой
я хотел стать человеком,
теперь ставит лайки моим постам.
Иногда — сердечко.
Иногда — ничего.

Ради неё было всё.
А сегодня
я не вспомню лицо —
растаяла
с утренним туманом.
Баловство это всё.

Стрелки часов
начали двигаться
то вперёд,
то назад,
ускоряться
и замедляться.

Я падал с крыш,
пробивал землю насквозь,
пролетал миры,
проживал сотни жизней.

До меня доносились крики:
— Его не спасти…
почему-то женским голосом.

Я бежал вдоль пляжа,
будто бы от себя.
Но вдруг заметил младенца —
он был очень похож на меня
в детстве.

Я пытался предупредить его заранее:
в этом мире нет любви,
живи для себя.

Он заплакал
и сказал:
— Почему ты забыл меня?
Почему ты меня не искал?

Я ответил:
— Посмотри на те стены.
Там твои фотки
и надпись: «пропал».
Я пытался тебя найти.

Но он понял:
я делал это
только от стыда.

Меня снова унесло в белизну.

Два удара в грудь —
я очнулся.

Белый свет.
Потолок.
Медсестра.

— Ваша опухоль
неоперабельна.

— А где мои мама и папа? Они возьмут это на себя?

Расскажу, как на твоих поминках, под водку,
Я стал тост толкать при твоей старухе и братве.
Как скажу: «Он не верил ни в чёрта, ни в Божью чечётку.
Но сам себя вырезал в ванной. При полной воде.

Он никого не любил — ни капли, ни грамма.
И я сам не пойму, почему мы были рядом».
Другие скажут: «Особенный. Пламя».
Но люди 3.14здят. А под плитой — просто накипь и гадость.

В этой сырой земле — обычный злой парень,
Который так и не понял,
Что можно выть, но ломать — не барин,
Что боль не всегда — это повод для петель и ванны.

Потерянный в своей вселенной из зеркал,
Где каждый блик — обман, а свет — фальшивка.
Он в детстве в шахте лифта ночевал,
Пока другие грели руки о запивку.

Он выплюнул доверие в унитаз,
Наглотался гордости — она осколком в печени.
Ему казалось, Полярная звезда — это про запас,
Но это фонарь на столбе, где вешают пришельцев вечером.

А после — маска: «Сами виноваты, suka».
Либо глотай дерьмо, либо режь вену.
Но кто его жалел, когда в квартиру вьюга
Стучалась, а отец сжимал ремень и у губ бродила пена?

И сердце — броня из бетона и льда.
«Друзей не бывает, — смеялся он в лица. —
Это всё иллюзии, мусор, вода».
А сам по ночам в телефонную книгу втыкался.


Вечер с кем попало — на дне стакана.
Утром скажет: «Вы все — говно».
Да, брат, возможно. Но ведь без обмана:
Тебе самому котел уготован.

Ты улыбаешься зло — убери эту гримасу.
Я не давлю. Просто скинь рваный плащ.

Но в лабиринте, трассу
Не осветит никто. Ты здесь один — и дрожишь, и плачешь.

Но слёзы — злые. Ты жалел себя так сладко,
Что прозевал, как рухнул весь чертов свет.
Нес этот крест и себя же распял,
Даже молитву переврал для осадка.
Умер не старея - Портрет Дориана Грея. За молодых!

Я здесь живу. Я здесь рос и жил,
хоть для кого-то «другим» я был.
И снова вопрос — будто нож к лицу:
«Ты чей?» — отвечаю: «Я свой. Я тут».

Ты смотришь — и видишь во мне угрозу,
как будто я соткан из чьих-то грозных
историй, которых во мне и нет.
Моя кожа просто больше впитывает свет (ха-ха-ха)

Я читал Достоевского, Бродского строки,
я те же искал для себя уроки.
Я тот же снег топчу в январе,
и ту же правду ищу во дворе.

Мне говорят: «Ты не как мы».
А я — такой же, из той же тьмы.
Я плачу от фильмов, смеюсь от пива,
и тоже боюсь, что станет тоскливо.

Но ты мне не веришь — тебе нужен враг,
ты ловишь акцент, будто тайный знак.
А я не акцент — я твой одноклассник,
тот самый, кто дал тебе в детстве ластик.

Я устал доказывать — я человек,
не «эти», не «чурка», не чей-то объект.
Я помню все «прочь», и «куда ты пришёл»,
но я здесь родился. Я здесь нашёл

свой голос, свой двор, свой первый рэп —
и это мой город, и это мой дом.
И больно, и с каждым прожитым днём
всё тяжелее дышать при нём —
при взгляде твоём, что шлет вон.
Я не чужой.
Чужое — в тебе.
Это жрет меня без хлеба, но ты не ранишь меня больше, друг.
Нет, ты не ранишь меня больше, друг.

Когда любовь — то вечно квест,
то драма, то почти что фарс,
то кто-то с кем-то не на месте,
то перепутан весь расклад.

Сегодня — сердце в миноре,
а завтра — вальс и карнавал,
и кто там с кем в твоей истории —
уже никто не разобрал.

Но если вдруг всё станет сложно
и чувства сдует, как плакат —
ты не грусти, ведь, если можно,

ты всё же — не Мэри Поппинс,
чтоб улететь, раскрыв зонт в такт,
чего не спим, Мария?

Как же жизнь красива —
но это яблоко червиво.
Рад, что не Ньютон я и не Адам:
нет red apple, нет, не «Криминальное чтиво».

Быть с тобою — это пояс Саддама.
Не Адам я, но и ты не Ева —
вкусно яблоко поела,
но не получу ни ада, ни Эдема.

Человек есть мера —
скитание в поисках неба.
Бог — это совесть? Вряд ли.
Совести нет — это понятно.

И потому я перебираю тщетно аллегории
о поисках неба в забугорье,
где змея, бокал и красный крест в санатории
выдают спасение по истории болезни.

В окно вижу бобовый стебель на обочине —
рост вверх до небесных точек.
Не лезь — нам там Богом яблоко пророчено,
но кто из нас вообще был точен?

Патриархат не придуман — набросишься,
словно грех придуман заранее.
Евангелион, Ева и Евангелие —
всё это версии одной и той же данности:

пути Господни неисповедимы,
и твой поступок — вряд ли грех в конечном понимании.

Придумано заранее —
чтобы было выдано послание,
и происходящее на практике
подаётся чистого разума критике.

Но каждого действия есть противодействие —
и я думаю: всё сложно, естественно.

И писание — правда, я думаю,
и с грехом жить болезненно,
но за нынешние действия
не только лишь Ева ответственна.

Судьбу не примерить, как перстень —
она теснит, даже если по размеру.
Как будто где-то уже всё записано
в чьей-то руке, что выше меры.

И если это правда —
тогда где выбор?
Если это игра —
тогда где игрок?


цитата из Берсерка:
«Что вершит судьбу человечества в этом мире? Некое незримое существо или закон, подобно Длани Господней, парящей над миром? По крайней мере, истинно то, что человек не властен даже над своей волей»

(кроме меня кого-то прикалывают такие текста вообще?)

В созвездии Негра,
Среди коалиций всей вселенной планет
Грязнее и лучше я думаю нет —

Мусорной Свалки — и на ней я рождён.
Свалка-планета — мой выжженный дом.
Мусорная Свалка — здесь мать и я
днями копаем гору говна.

Есть в этом порядок, вселенной закон:
кто честно работал — поест сытно потом.

Запах чёрный — планета бичей,
ветер несёт его дальше лучей,
в дальние дали, в немые края —
вряд ли там лучше, чем здесь у меня.

И пусть вместо воздуха — едкий угар,
Планету люблю. Пусть ее каждый ругал —
Не верю я тем, кто твердит нам всерьёз,
что есть что-то лучше, чем этот навоз.

Мусорная Свалка — планета моя,
и я не стыжусь ни её, ни себя.
Я знаю, как жить среди запаха тьмы,
я знаю, как выжить — не знаете вы.

Космический мусор галактики всей
осел и гниёт среди наших полей,
и, может, не мусор всё это, а слой,
что мир оставляет, прощаясь с собой.

Есть честь в том и гордость — копаться в говне.
Но режет вопрос, как порезы во сне:
на чьей он планете — отец мой и где?
Знает ли он, что я вырос вот так —
среди перегноя, но со светом в глазах?

Знает ли он, что мне здесь хорошо,
что я не сломался, а глубже прошёл,
что в вони и тьме, среди ржавых руин
я стал не отбросом — мы лучше, чем вы.

Мусорная Свалка — планета моя.
Мир Свалка хоть и планета говна,
Что мусор для них — целый мир для меня.

за спиной — протокол, на руках — кандалы,
говорят: проживу, но здесь годы прогнили.
в журнале — приговоры.
я считаю шаги от стены до окна,
здесь палаты, как клетки, и шёпот в углах,
все тут пророки, каждый пятый — в цепях.

начальника жена — старшая медсестра,
в процедурах карательных повышает познания.
в голове гулкий ток, вопрошают страстно,
днями напролёт — о деяниях старых.
последний расклад — убежать впопыхах,
коллегам свой план расскажу на словах.

я из той дыры, ползя, насильно выбрался,
из огня да в полымя — но получилось же.
но в спину — резиновая пуля.
упал и уснул — не получается думать.
небытие, шокер, укол — и воскрес.

глаз открываю, и что же я вижу:
жену начальника дурдома — врачиху.

— эх, предатель ты, Иуда.
электрошок и арматура,
стук в висок и гарнитура —
карательный ход, если ты придурок.

я — порядка гарант, и ваш глупый план
взорву по швам и покажу-ка вам,
каких впредь дам называть тиранами.

всем птицам полагается гнездо,
вы — кукушки, забудь Кен Кизи, но
важно лишь одно: ты попал в дурдом.

посадили сюда, пока ты ждёшь суда,
как бы ты ни думал, как падёт гора
и ризома зла — не придёт пора.

комната глухая — усадьба новая
и пайки с утра — впредь твоя еда.

здесь тебе не место — хватает ума.
коллективом ждём конца суда и бон вояж,
но не жди-ка пляж и как ты попляшешь:
тебя ждёт лишь плаха — твой час расплаты.