Я жил с ощущением, что я не такой,
Что мне уготовано больше.
Что я не останусь с пустою рукой,
Что вырвусь из этой породы.

Мне мать говорила: «Учись, не дури».
А я улыбался надменно.
Я верил, что где-то горят фонари
И ждут меня там непременно.

Я думал: уеду, заработаю, всех
Подниму, покажу, кто я в деле.
Я думал, что я особенный человек,
Который не сгниёт в колыбели.

Потом был Север. Наёмный вагон.
Пропуск. Инструктаж по технике.
И вот я вожу по дороге, где он —
Край света — стоит, как на вереске.

Здесь нет ничего: ни дорог, ни людей,
Ни будущего, ни спасенья.
Здесь только я, моя тень и моя
Катафалка — как знак возвращенья.

Я понял всё. Я — обычный мужик,
Один из толпы, не избранник.
Я просто водила, который привык
К тому, что он вечный изгнанник.

Мне не уехать. Мне не подняться.
Мне не заплатят столько, чтоб жить.
Мне остаётся только пытаться
Не думать и дальше крутить эту нить.

А по ночам, когда месяц, как серп,
Висит над тайгой, над болотом,
Я знаю: я кончу не в тёплой постели,
Не с внуками, не с самолётом.

Я кончу здесь. Где-нибудь на подъёме.
Сорвусь в темноту, как мешок.
И будет тайга надо мною, как омут.
И будет молчать мой движок.

Я не боюсь. Мне уже всё равно.
Я просто устал от иллюзий.
Я вожу катафалку. И, может, давно
Я сам в этом кузове грузом.

Я не герой. Я не жертва. Я — ноль,
Что катался по этой планете.
Я вожу катафалку. И, может, в ней — я
Самый легкий мой груз на том свете.

Прекрасное далёко, где ты?
Я с детства шёл на твой огонь.
Но взрослые сожгли мне карты
И в спину мне шептали: «Тронь

Не смей, не выйдет, не дорос».
И заперли в подвале света.
А я ведь верил, я ведь нёс
В груди твой луч, как знак завета.

За что со мною так? За что
Тебя мне сделали несбыточной?
Мне говорили: «Ты — никто».
Но разве я хотел быть лишним?

Я не виновен. Я не крал.
Я просто жил с открытым сердцем.
Я руки к свету простирал,
Чтоб отогреться, не согреться.

Прекрасное далёко, будь
Ко мне не столь неумолимым.
Я не прошу усыпать путь
Цветами. Просто луч — в средину.

Дай шанс. Я выдержу. Смогу.
Я не сверну. Я буду честным.
Я не просил себе слугу —
Я лишь просил, чтоб ты воскресло

Во мне, как в детстве, как в кино,
Как в песне, спетой на рассвете.
Мне говорили: «Не дано».
Но я не верил. Я — не с теми.

Я не из тех, кто сдал мечту
За тёплый угол и похлёбку.
Я лучше в стужу, в темноту,
Но не предам свою тропу.

Поэтому прошу: не гасни,
Не уходи в туман пустой.
Я не виновен. Я — согласный
Идти за этой высотой,

Быть тенью твоего сиянья,
Дышать твоим далёким днём.
Моё ночное ожиданье
Давно сроднилось с этим сном.

И пусть мне говорят, что поздно,
Что свет не мне, что путь не мой, —
Я всё равно смотрю на звёзды,
Как будто ты горишь за мной.

Прекрасное далёко, слышишь?
Я не прошу тебя прийти.
Я лишь прошу: когда я выйду,
Оставь мне свет на полпути.

Один пришёл из северных широт,
другой — из пыльных, выжженных долин.
Один — с молитвой, что в груди поёт,
другой — с той тишиной, что господин.

Один не слышит, но глазами пьёт
закат, что разливается у ног.
Другой не ходит, но душой встаёт
высоко, выше всех земных дорог.

Один — большой, как тёплый сноп пшеницы,
другой — как трость, звенящая в руке.
Но у обоих — звёзды на ресницах
и отблеск солнца в каждом позвонке.

Земля не выбирает, чьи ладони
ей гладить утром, чьи следы хранить.
Она — как мать, что всех в едином лоне
способна обогреть и породнить.

Нам в этом мире тесно не от тел,
а от непонимания и злобы.
Но если каждый просто захотел
увидеть в непохожем — брата, чтобы

построить общий дом без лишних стен,
где разность — как цветы в одном букете,
то каждый станет нужен, как подъем
наверх, где солнце светит всем на свете.

И не имеет цвета этот свет.
Ни веры, ни границ, ни пьедестала.
Он просто тёплый. Просто он — для всех.
И места в нём — на всех. И не мало.

А я сижу у проруби, как лысый водяной,
мне бы шкалик да хлебушка, да голос под луной.
Пела соечка с подоконника, клевала белый снег,
а я считал осколочки, которых больше нет.

Дед мой, когда помирал, смеялся в потолок:
«Не бойся, внучек, Бог не волк — не выскочит в лесок.
Только смотри, как поезд гудит за косогором,
то не поезд, а душенька отходит от забора».

А хотелось бы — высоко, а хотелось бы — светло,
чтобы солнце, как яичко, разбивалось об стекло.
Чтобы ты сидела рядом, тёплой, вязаной со мной,
и не пахло бы ни гарью, ни бедой, ни сединой.

Но под окнами крапива, за забором — лебеда.
И тоска моя, как прорубь: не уйти и не отдать.
И не то чтоб я не верил — я не чувствую тепла.
Только если выпью — слышу, как поёт во мне ветла.


Луна, как блюдце с трещиной, над церковью висит.
И звёзды, как горошины, ссыпаются в бадьи.
А я гляжу и думаю: вот кончится вино,
и станет ясно, что́ во мне бродило, как пятно.

Русский ручеёк, вымой из меня всю грязь.
Только где ты? Нету. Высох. Затянуло вязью.
Остаётся, как сверчку, встать в подполье и сверчать,
и смотреть, как бог на небе учит ангелов молчать.

Ты пришла, а я не встал. Ты не трогай, не буди.
У меня внутри — как у церкви, где не гасят фонари.
Только вместо ладана — махорка и зола,
и тоска моя, как мать, что зачавши умерла.
Так зачем она нужна тогда?

А я выучен. Я смирно. Я на лавке. Я в дыму.
Никому не поперёк. И не радуюсь уму.
Только если ты присядешь, я сквозь хрип тебе спою
про тоску, что не чужая. Про мою и про твою.

Можно плакать. Можно. Я не против.
Только плачь не должен быть как сон —
бесконечный, липкий, на излёте
превращаясь в жалобу и стон.

Слёзы — это талая вода,
что смывает копоть и песок.
Но когда вода бежит всегда —
подмывает собственный порог.

Стыдно не за мокрые глаза.
Стыдно, если плач уже — работа.
Если без него уже нельзя
чувствовать себя хоть кем-то.

Есть в слезах достоинство и сила,
если они редки, как гроза.
Если же они — твои чернила,
то тогда беда. Тогда беда.

Плакать — можно. Даже иногда
полезно, как промыть стекло.
Но если плач — твоя вода,
то, значит, что-то подтекло.

Слеза не метрика беды,
не пропуск в клуб, не амулет.
Слеза — как вдох перед «увы»,
а не бессрочный абонемент.

Плакать не стыдно — стыдно врать,
что ты от боли, а на деле
тебе просто нравится страдать,
чтоб тебя жалели.

Вот где стыд. Вот где позор.
А слёзы — просто соль и влага.
Поплачь — и вытри. И во двор.
И дальше. Твёрдо. Заново.

Ты знаешь меня? Я кажусь тебе хмурым,
с холодным лицом и тяжёлой душой?
Я часто бываю ненужным и шумным,
а чаще молчу или спорю с собой?

Мне кажется, я научился не верить,
не просить, не искать ничего.
Но ты почему-то умеешь заметить
то самое место, в том водоеме.

Я прячу глаза за привычною скукой,
за шуткой, за злостью, за парой фраз.
И сам не пойму: я жестокий иль глупый,
иль просто боюсь показаться себе.

Я женщин встречал и легко забывался,
клялся, что любовь — это только игра.
Но если бы ты от меня отказалась —
я долго искал бы тебя до утра.

И вот потому мне становится страшно:
а вдруг я не тот, кем казался себе?
А вдруг моё сердце совсем не продажно,
а я просто сам не сумел его взять?

Ты только не льсти мне. Мне правда не надо
красивых ответов, придуманных впредь.
Мне хочется знать, что ты видишь во взгляде,
когда я пытаюсь от всех уцелеть.

Когда я молчу — это гордость иль слабость?
Когда ухожу — это страх или злость?
Когда остаюсь — это верность иль жалость?
И если люблю — то насколько всерьёз?

Я мог бы спросить у друзей — не посмеют.
У зеркала — глупо. У времени — поздно.
А ты почему-то, мне кажется, сможешь
увидеть смысли в тех грозах.

Так если ты знаешь — скажи мне однажды.
Но только прошу: не жалей и не лги.
Если я за одеждой такой же,
То от меня убеги.

Останься до утра. Побудь.
Ещё свеча не догорела.
Ещё не кончен этот путь,
Где ты в ладонях моих грела

Свои продрогшие виски.
Ты помнишь: лужа, блеск весенний,
И ты — нарочно — от тоски
В неё вошла, как в день рожденья.

Я хохотал, а ты в ответ
Мне брызги тёплые кидала.
И был такой весёлый бред,
Что небо тоже хохотало.

Потом я нёс тебя домой
Под старым клетчатым плащом.
Ты мне шептала: «Боже мой,
Отныне все есть в тебе мое»

И я не знаю. Но было так
Тепло, что всё внутри дрожало.
А ты сжимала мой кулак,
Как будто в нём что-то лежало.

Я нёс тебя, как носят сны:
Не рук — дыхания касались.
И были мы обнажены
Весной, что в нас двоих венчала.

Мы книгу старую вдвоём
Читали, как письмо из рая.
Ты пальцем по строкам — огнём
Вела, меня не отпуская.

Я не прошу тебя любить.
Я не прошу вернуть былое.
Позволь мне просто рядом быть,
Пока ты здесь. Пока нас двое.

Не уходи. Пусть дождь в окно
Стучит, как вестник запоздалый.
Ещё твоим веретеном
Во мне прядут любви начало.

Ещё ладонь твоя тепла.
Ещё твой след на одеяле.
Ещё не порвана струна,
На коей мы с тобой играли.

Пусть утро нас рассудит. Пусть.
Но до утра — не уходи.
Останься. За окном темно.
И дождь, как маленький посланник,
Стучит. А в комнате — вино.
И я. И ты. И наше пламя.

Я вспомню, как ты пела в ванной тихо,
как я подслушивал, прижавшись у дверей.
Как мы валялись в парке облепихой,
как ты ворчала: «Не ложись в бурьян, не смей».
Я вспомню, как читала мне Шекспира,
путая слоги, делая смешно.
Как мы вдвоём сбегали из сортира
на крышу, где дышать было легко.
Как мы смотрели старый фильм французский,
где не было субтитров, но любовь
читалась в жестах, в паузах, в нагрузке,
и ты шептала: «Это про нас с тобой».
Как мы готовили сгоревшие котлеты,
как заедали их батоном и вином.
И каждый вечер, словно бы с монеты,
я узнавал тебя в простом, в бытовом.

Ты была нежна, как шёлк, что льнёт сквозь пальцы,
добра, как мать, что не ругает зря.
В тебе дышали солнечные вальсы,
в тебе жила вечерняя заря.
Твои волосы пахли летним ветром,
твой смех - как колокольчик у виска.
Ты всех людей умела делать светом,
ты всем дарила то, что я - с листа
не смел дарить, боясь быть непонят.
А ты - могла. Ты просто находила
в любом из нас зарытый вглубь талант
и бережно, как сад, его растила.
И я глядел на это, как на чудо,
как мальчик, что увидел первый снег.
Ты - сама доброта. Ты - отовсюду.
Ты - всё, что в этой жизни есть из нег.

Я вспомню. И заплачу, может, даже,
а может, улыбнусь сквозь эту соль.
И я скучаю не по прежней даже
тебе, а по тому, что ты - пароль
от той великой, тёплой, неделимой
любви, что наполняла каждый час.
С тобою рядом я был нелюдимым,
но ты любила и таким. И в этот раз
мне не хватает просто, чтоб ты рядом
сидела молча, глядя на закат.
И я не знаю, что мне делать с ядом
воспоминаний, что во мне кипят.
Но я их выпью. Вспомню. И достану
из памяти, как фото из коробки.
И снова я по ним скучать не перестану.
И снова скажу: «Спасибо за уроки».

Я вспомню, как ты пахла мандарином,
как щурилась на утренний рассвет,
как мы ходили в старый магазинчик
за хлебом, и держал я твой пакет.
Я вспомню, как смеялась ты некстати,
когда в кино показывали грусть,
как ты в носках, в растянутом халате
плясала, напевая что-то наизусть.
Как мы делили плед и одну чашку,
как спорили, чья очередь мыть пол,
как ты мне штопала смешно рубашку,
как я тебя на кухне ночью жёг
нечаянно своим дыханьем рядом,
как ты шептала: «Спи, уже темно».
И был весь мир тогда сплошным парадом,
где мы с тобой - как два цветных кино.

А ты была красива, как сирень
в майский вечер, когда темнеет поздно.
В тебе светилась добрая капель,
и нежность, словно тёплый хлеб.
Твои глаза - как два лесных пруда,
где утопают все мои печали.
Твой голос - как весенняя вода,
что лечит всё, что мы не замечали.
Твои ладони - тихий мой причал,
твоё дыханье - светлое спасенье.
И я, бывало, просто замолкал,
глядя в тебя с немым благоговеньем.
Ты была той, кто делает добро
без просьб, без слов, без лишних обещаний.
И мир с тобою делался щедро
наполнен смыслом, светом и теплом.

Я вспомню всё. И станет так щемяще,
так сладко-горько, словно первый снег.
И я пойму: то чувство - настоящее,
оно не умерло, оно - как оберег.
Я не верну тебя. Я просто помню.
И в этом помню - столько теплоты,
что даже в самый мой безрадостный, бездомный
час я скажу: «Спасибо. Это ты».
Я скучаю не по ссорам, не по быту,
а по тому, как ты была со мной,
как мы делили эту жизнь открыто,
как я был нужен, как я был живой.
Я вспомню. И улыбка тронет губы.
И вечер станет мягче, чем тогда.
Я вспомню всё. И, может, стану лучше.
И, может, это было навсегда.

Я не прошу у Бога ничего,
лишь дайте дотерпеть до вечера.
И пачка сигарет - как божество,
что держит день, как пленника за плечи.
Я закурил. И мир ушёл на шаг,
и стал терпим, и стал почти невидим.
И дым плывёт, как призрачный монах,
благословляя всё, что ненавидим.

Я выживаю молча, по чуть-чуть,
Как уголь, что под пеплом держит жар.
Мне пачка сигарет - последний путь
Не в пропасть, а хотя бы на тротуар.
Я выхожу курить на мёрзлый двор,
Где фонари, как жёлтые глаза.
И дым плывёт, как старый дирижёр,
Что знает всё, что страшно досказать.
Он не спасёт. Но он отсрочит миг,
Когда душа попросится на дно.
Он - мой глухой, молчащий духовник,
Он - мой обет, что я курю одно
И то же утро, тот же тусклый час,
Где смерть сидит на краешке стола.
И я гляжу в неё, не пряча глаз,
И говорю: «Ещё не подошла».
А сам дрожу. А сам хочу упасть
В её объятья, тихие, как снег.
Но пачка держит. Пачка - это власть,
Что продлевает мой никчемный бег.
Он вьётся вверх, он тает, как обет,
он - мой засов от бешеной эпохи.
И если смерть - то только не теперь,
пока горят и тлеют эти крохи.
Я просто жив, пока в руке змея
дымится, как последний, тихий воин.
И с ней я не один. И с ней я - тень,
что не спешит на зов земной юдоли.
Я докурил. И вновь иду домой.
И вновь живу, как будто не живой.
И смерть кивает мне из темноты:
«До завтра. Я приду. Не суетись».

Ночь. Броневик. Луна, как нимб.
Чапаев трубку раскурил.
— Ты, Петька, к Анке подкатись-ка —
я в ней заложницу сокрыл.

— Зачем, Василий Иваныч?
— Надо.
Ты хочешь мудрость обрести?
А мудрость, Петька, не услада —
её сквозь плоть надо нести.

Пётр чешет голову, вздыхает,
идёт к землянке, где она.
Там Анка пулемёт чини́т,
но как-то странно смотрит… Да.

Процесс подробно опускаю —
мы не в «Лимонке», господа.
Но через час Пётр, чуть живой,
выходит, бледный, в ночь, с трудом.

Садится рядом. Молча курит.
Чапаев щурится хитро.
— Ну что, Петруша, как урок?
Познал ты тайное нутро?

Пётр мысль оформить силится —
недавний опыт осознать.
— Василий Иваныч… это…
чтоб я сумел теперь понять,
что женщина — не собственность,
а лишь аренда бытия?
Мы все — проекции ума?
И Анка — тоже проекция твоя?

Что это был за дзен такой,
где плоть не значит ничего?
Я понял: мы — лишь сон пустой,
и нет владельцев ни у кого.

Чапаев пепел отряхнул,
взглянул в беззвёздную муру
и произнёс, как припечатал:
— Опять ни хрена ты не понял, Петька.
Я просто кук… кхм-кхм странный.

Ваших денег я больше брать не возьмусь,
И обратно, мой брат, не вернусь.
Пора мне обратно, пора ко дну,
В мою привычную, тихую Русь.

Будучи тем, кто на всём веку
Своё нутро испоганил пером,
Отчалил паром по кривой реке,
Спартак на осле, прямиком к тоске -

Променял свой псалом на двадцать второй,
На косой устав, на чужой покрой.
Я слишком устал, мои ноги отмой
от дорог что прошел за собой.
Что себя лишь понять. И ведь получалось! Иногда…
Не совру никогда. Оттого-то плывут
Облаками в ряд мои немые года, города.

Порода моя велит мне понять,
Что герой в златой клетке продрог и прозяб,
Себя потерял. И я к новым стремлюсь —
Посмотреть на Русь, целовать её в губы
С невиданных прежде сторон и краёв,
Где труд не заёб, где монет миллион.

Но кровать в том углу, что дальше, чем луг,
Где гулял поутру, полоумную корову ища,
Как дедушка мой, занемог
И глядит на меня, ни о чём не прося, И полочка книг над моею кроваткой —
Буду скучать, хоть чай слишком сладкий,
Хоть вы и достали, хоть вы не могли
Понять мою суть — сжигание тоски.
Люблю вас. Люблю. А всё же достали.

На старт, времена. Я седлаю тельца,
Меняю ветрила, меняю сердца,
Чтоб великих достигнуть, чтоб наконец
Купить себе дом — моих мучений венец.
...Чтоб великих достигнуть, чтоб наконец
заплатить за проезд до себя самого.
А билет, говорят, не продали на кассе.
Ну и ладно. Пойду. Тут недалеко.
чтоб наконец
посадить себе сад, а не строить дворец.
И не золотом крыть, а листвой шелестеть,
и не «мучиться», брат, а просто висеть
на ветвях, словно яблоко, зреть, зреть и зреть.

Люби дитя, пока оно
Ещё глядит с доверьем кротким,
Пока не выпито до дна
Его души вино молодки.
Не рань его напрасным злом,
Не обожги небрежным криком —
Оно растёт в саду твоём,
Как стебель, тянется к великим
И светлым тайнам бытия.
Оно, как губка, впитывает нежность,
И если ты прольёшь туда, где я,
Где сердце детское, одну лишь безнадежность,
То эта горечь прорастёт
В нём сорняком, кривым и жгучим.
И кто потом тоску поймёт?
Кто станет для него попутчиком?
Будь бережен. Храни покой
Его младенческих мечтаний.
Не унижай, не смей рукой
Коснуться злых воспоминаний.
Оно — не собственность, не вещь,
Не продолженье самолюбия.
Оно — росток, оно — роща,
Оно — грядущее, что любит
Тебя сейчас, пока ты — бог,
Пока ты — воздух, стены, крыша.
И если б ты подумать мог,
Как детский страх неслышно дышит
В углу, где ты вчера кричал,
Ты б никогда не дал обидам
Входить в тот маленький причал,
Где всё должно быть небом сшитым.
Люби дитя. Учи добру.
Дари тепло, как хлеб насущный.
Оно зажжёт свою зарю
Из искры, что ты дал в напутствие.

Дитя играло в тишине,
Где пыль плыла златой рекою.
Луч солнца, пав на простыне,
Дрожал, как мотылёк весною.
Малютка пальчиком ловил
Скользящий свет по одеялу,
А луч, казалось, уходил —
И вновь ласкался, как в начале.
«Постой, — шептало дитя, — постой,
Ты тёплый, ты живой, ты рядом».
И луч сиял над головой,
И был ему небесным взглядом.
Никто не знал, о чём они
Беседовали в это утро:
О том ли, как бегут все дни,
О том ли, как сиять нетрудно
Тому, кто послан с высоты,
Чтоб осветить одну лишь душу.
Дитя смеялось. Свет мечты
Ему дарил покой насущный.
И в этой комнате, где тлен
Ещё не тронул ни страницы,
Где мир был свеж и вдохновлен,
Где только луч и взмах ресницы,
Рождалась тихая хвала
Всему, что будет: дням, дорогам.
Дитя играло. Жизнь плыла.
И Бог глядел на них с порога.

Он мчался, яростью гоним,
Сквозь тьму, сквозь чащу, сквозь проклятья.
И псы дышали вслед за ним,
И стража сыпала печатью
Своих свинцовых поводков
Ему вдогонку, но напрасно —
Он уходил от всех оков,
Он знал: свобода — вещь опасна,
Но слаще мёда и вина,
Но крепче веры и закона.
И вот — река. Глуха. Черна.
Она легла, как оборона,
Меж ним и теми, кто ловил.
Он встал на берег, задыхаясь.
И небо — боже, что там было! —
Висело низко, не касаясь
Земли, но будто потолок
Упал на плечи, словно бремя.
И он, изгнанник, одинок,
Взглянул туда, где стыло время,
Где звёзды мёртвые дрожат,
Где Бог молчит который век уж.
И прошептал: «Я виноват.
Но Ты — виновен не в пример уж».
И вынул старый пистолет,
Взглянул на небо, как на друга,
И выстрелил. И белый свет
Вдруг треснул, словно от испуга.
И тишина. И плеск волны.
И что-то падает оттуда —
С небес, с лазурной крутизны,
Как будто совершилось чудо
Наоборот. И на воде,
Раскинув крылья, как в постели,
Лежал хранитель. В борозде
От пули. В собственном пределе.
Он был прекрасен. Был он тих.
И лёгок, словно пух тополий.
Беглец глядел на плечи их —
На эти крылья в ореоле —
И слёз не мог сдержать своих.
Он взял его. Прижал. И к телу
Прирос навек тот ангел. Вмиг.
Как будто нить вошла в пределы
Земного сердца и небес.
И вот теперь — за ним, как тень,
Как шар воздушный, как навес,
Летит хранитель каждый день.
Никто не видит. Только он,
Убийца собственного чуда,
Идёт сквозь жизнь, как сквозь сон,
Неся убитого повсюду.

Я убью себя, когда выпадет снег, —
так сказал мне Замай, что единого нет.
За окном фонари догорают, как свечи,
цензура моя зажимает мне плечи,
а я — депрессивный мальчишка с окраин,
никем не любим, никому не хозяин.

Меня режьте — не выйдет ни звука, ни тени,
я устал от погоды и вечных сомнений.
Листаю украдкой «Прозрачные вещи» —
Набоков мне шепчет: «Ещё не полегче?
Взгляни на предметы, вдохни очертанья —
в них прошлого больше, чем в нас, в назиданье».

Но я выдыхаю сквозь зубы устало,
мне б по***ок, что увозит с вокзала
туда, где ни боли, ни мамы с отцом,
где можно побыть наконец подлецом.
Где Пушкин с бокалом, где Вяземский с тростью,
где я не считаю разбитые кости.

Постмодерн в моём сердце проделал дыру:
я верю в котов, в тишину поутру,
в случайный трамвай, что идёт не по кругу,
в Славу КПСС как в подругу.
В цитату, что вшита в больную строку,
в иголку, которой проткнули тоску.

Когда надоело быть собственным стражем,
когда никому ничего не докажешь —
я встану с кровати, как рыцарь без лат,
и выйду туда, где снега зашуршат.
И Пушкин мне скажет: «Любезный, доколе
ты будешь страдать от безвольной хандры?
Очнись — за окошком уже не юдоль,
а снежная пыль серебрит топоры».

А я лишь пожму запоздало плечами:
— Поэт, все еще течет с бока алыча?
Мне холодно, страшно, мне нечего чаять.
Я — текст, состоящий из белых молчаний,
из книг, недописанных перед сном,
из мальчика, ставшего собственным злом.

И если я выпаду вместе со снегом —
не бойтесь, не плачьте, не делайте следствий.
Цензура уснёт, отключат надзор.
Всем депрессивным мальчишкам — простор.
Андрей Замай не соврал мне тогда:
единого нет. Но поверю ли я?

Осины, мечтаю сбежать из …. Осины, мечтаю жить в ….

Был вечер. Скука. Твой салон
Дышал приличием и ленью.
Твои друзья со всех сторон
Зевали, преданны забвенью.
Я был чужой среди своих,
Я был как пленник в душной зале,
Пока она — твой тихий стих,
Твоя подруга — на рояле
Играла нежно, и мотив
Скользил по клавишам небрежно.
Я подошёл. Я был учтив.
И взгляд её, как неизбежность,
Упал на мой. И я погиб.
В глазах её читал я бездну.
И этот вечер, что был хлипок,
Вдруг стал божественно-полезным.

Мы танцевали. Пол скрипел.
Твои друзья глядели косо.
А я летел, я в самом деле
Забыл про время, про допросы.
Она шептала мне слова
Сквозь шум оркестра, сквозь мотивы.
Моя кружилась голова —
Так пахли волосы, так живо
Её ладонь легла в мою,
Так талия под тонким шёлком
Дрожала, словно я пою
Ей гимны в переулке колко.
Я изменял. Но кто бы смог
Противиться такому балу?
Я просто вышел за порог
С ней. Просто время наступало
Такое — ночь, луна, балкон,
Дыханье близкое, и свечи,
И наш непрошеный роман,
Который был в тот самый вечер
Начат и прожит. Ты спала.
Ты видела десятый сон.
А я с другою, как стрела,
Летел, с черным ветром в унисон.

Магистр проснулся. В келье запах тленья,
На манускрипте — жирное пятно.
Вчера он спорил с божьим провиденьем
И доказать пытался, что вино
Превыше истин, данных во смиренье,
А нынче — череп давит, как бревно.

Дрожащею рукой он ищет кружку,
Но там лишь муть, осадок на деньке.
Вчера кричал: «Я дружен с римским мужем!
Я с кардиналом пью накоротке!»
Теперь же каждый шорох, как зверушку,
Его кидает от холода к тоске.

А за портьерой — сдавленное ржанье:
То повар с конюхом зажали рты.
«Гляди, — хрипят, — святой отец в страданье,
Всю ночь ловил незримые хвосты.
Вчера учил нас о воздержанье,
А девы, что при нём, — ужель чисты?»

Магистр встаёт, цепляясь за распятье,
И шепчет: «Боже, что я им сказал?
Не выдал ли кого на растерзанье?
Не наболтал ли лишнего вчера?
Болтал о дружбе, клялся в обещанье,
А вдруг врагу секреты разболтал?»

Но память — пепел. Только отголоски
Чужих речей, обрывки пьяных фраз.
И страх ползёт, как вор по перекрёстку,
И пот течёт из-под припухших глаз.
А в дверь уже стучат довольно жёстко:
«Вас герцог ждёт! Извольте сей же час!»


Он выйдет в зал, где челядь зубы скалит,
И рявкнет: «Прочь, холопы! Вам ли знать,
Как муж учёный истину печалит,
Как тяжело творцу похмельным встать!»
А сам дрожит, и с пальца наземь валит
Тот перстень, что за тридцать сребреников, глядь,
Вчерашний плут-трактирщик ловко сцапал,
Вручив за часть камня мутную бутыль.

И вновь нальют на герцогском приёме.
И вновь магистр забудет про обет.
А повар скажет: «Вот кому в законе
Вершить судьбу — да он и сам раздет
Перед бутылью в собственном уроне.
Нам врать нельзя, а он вчера наврёт
И нынче вновь, в похмельном перезвоне,
С трибуны поучать нас поползёт».

Когда с утра, дрожа и холодея,
Я пробуждаюсь в келье, но пустой,
Душа молчит, и разум цепенеет
Перед вчерашней мутной х… суетой.
И фляга, словно демон, пламенеет,
Суля покой за гранью неживой.

Мой юный пыл давно умолк в неволе,
Я не бежал, я вырыл ров себе.
Я помню всё: порывы к лучшей доле,
Огонь в глазах и дерзость на губе.
Теперь же я — как труп на ратном поле,
Приросший сердцем к гибельной судьбе.

О, сколько раз, терзаясь и тоскуя,
Я зарекался сбросить этот гнёт!
Но наступает ночь — и, негодуя,
Мой слабый дух к падению зовёт.
И сам себе я петлю затяну. Я
Вливая в глотку огненный компот.

И всё черней в жилище одиноком,
Где вместо книг — разбитое стекло.
Я стал чужим на празднике высоком,
Мне ремесло безумца подошло.
И лишь в груди, во мраке глухооком,
Смеётся тот, кому со мной тепло.

Я к Тебе обращаюсь негромко,
без свечей, без поклонов, без слёз.
Запылилась душа, как котомка,
что валялась в углу без колёс.
Я богохульствовал, Господи, знаю,
я глумился над словом Твоим,
Я смеялся над верой, над чудом,
над слезами, что льют в тишине.
А теперь сам стою перепуган,
словно лодочник в чёрной волне.
Я не помнил ни неба, ни хлеба,
ни зари, что Ты клал на порог.
Я твердил: «Обойдусь-ка без неба»,
а без неба — лишь смрад и острог.
Но теперь, когда тихо и поздно,
я прошу, не считая долгов:
вынь из сердца змеиные гнёзда,
развяжи путы всех узелков.
Так прости меня, Отче бессонный,
за хулу на святое литьё.
Вынь из горла словесные стоны,
очищеньем наполни её.
Дай мне ум, чтобы видеть границы,
где кончается сила моя.
Дай мне мудрость, чтоб не оступиться,
когда в пропасть зовут меня, лгут за края.
Дай мне силы подняться до света,
даже если упал во стократ.
И пошли мне попутного ветра,
мой неведомый, молчащий Господь.
А когда я дойду, спотыкаясь,
и поставлю поклажу к ногам,
я скажу: «Я не свят, но я каюсь.
И спасибо Тебе за дурман
этой жизни, что Ты мне отмерил,
за уроки, что вбиты в хребет.
Я — должник Твой. Но я Тебе верю.
А цена — это мой недопет.
Припадаю к Тебе, как к истоку,
без условий и стыдясь слова «дай».
Просто дай мне дожить свои сроки.
И за всё, что имел, — не карай.

Ты вошла, словно дождь в середине
раскалённого добела дня.
Ты сияла в своём серпантине,
ни на миг не взглянув на меня.
Твои пальцы, как белые птицы,
поправляли невидимый шёлк.
И трамвай, прекращая искриться,
вдоль по рельсам покорно пошёл.

Я не знаю имён и сословий,
я не ведаю, чей ты улов.
Только профиль твой, тёмный и брови,
говорили без всяческих слов.
То ли ангел, бежавший из рая,
то ли демон, уставший от тьмы,
ты сидела, как будто играя
в человека, — а мы лишь псалмы.

Ты качалась, как маятник вечный,
между светом и тенью, одна.
И казалось, что женственно-млечный
воздух пьёшь ты заместо вина.
Я хотел подойти, заплетаясь
в нелепых, как в детстве, шагах,
но звенела в ушах, удаляясь,
твоя поступь на всех берегах.

Ты исчезла на «Октябрьской», канув,
словно капля чернил в молоко.
Только запах — жасмин и туманы —
оставался в вагоне легко.
Я храню этот миг, как монету,
что никем не оценят, не счесть.
Ты была. И тебя больше нету.
И в том «нету» всё счастье и есть.

В урочный час, когда молчит луна,
А тьма густа, как замыслы коварства,
Я встал на бой, где зала тишина
Страшней, чем гул военного сраженья.
Противник мой — не плоть и не скелет,
Не демон тьмы с гримасою уродской, —
То был двойник, глядящий мне в ответ
Из глубины пустыни первородной.

В зеркальном поле, в стылом серебре
Скрестили мы не шпаги, а зеницы.
Я целил в грудь, но в призрачной игре
Дробился луч, меняя все границы.
Он повторял движенья, словно раб,
Но в рабской дрожи зрело возмущенье,
И каждый мой несовершенный шаг
В его глазах рождал пренебреженье.

Осколки лжи! Стеклянное враньё!
Я падал ниц, сражённый собственным взором,
И кровь текла — нет, не моё, не чьё, —
Багряным, отстранённым, мёртвым сором.
В тот миг я понял суетную весть:
Не победить, играя с отраженьями,
Нельзя убить того, кто ты и есть,
Одним лишь злым и праздным воображеньем.

Тогда, смеясь над грудою зеркал,
Где корчился мой враг, дробясь на грани,
Я сам себя на милость призывал
В нездешнем, очистительном тумане.
Не шпагою — презреньем я разил.
И рухнул он, мерцая и бессильный…
Так победил я собственную быль,
Сам став как столп, где пыль веков застыла.

Пускай идти — что по стеклу босым,
Пускай теперь осколки режут ноги,
Я вырвался из зеркальной берлоги!
Я жив. Я цел. Я стал совсем другим.
Мне эта боль — как высшая награда,
Как поцелуй, дарованный врагу…
Тому, кто был когда-то моей тенью,
Я говорю: «Иди. Я всё смогу».

Так тоскливо сегодня вечером.
На окраине леса — домишко
у меня, и порою он лечит
меня под дробь барабанов дождя,

когда переносицу сдавило душевной
болью, пытаясь не выпустить слёзы,
забиваясь собакой плешивой в углу.
И будьте уверены — я вам не вру,
тоску никому не навязываю
и свою никому не показывал.
За пять лет я плакал два раза,
разоткровенничался, зараза.

Это я пьяный — такое бывает.
Окаянный ногой пинает
оконные рамки сознания.
Ионы души, вылетая,
то, что душит на блюде давая,
лишь страдания пытаясь замазать
с опаской: улыбаясь шпионом —
робко пионами могилу скрыв.

Налетайте, мою память
нарезайте вилкой, но памятник
не забудьте сплетней на кухне
подруге, недуги-молчания лишь бы прервать.
Мне врать вам не стоит —
по натуре я стоик.

Просторы, залоги детских стремлений,
влечения, страсти, ненастных решений,
брошенных слов — и что за сноб за ними стоит?
Хоть слог за слогом могу объяснить,
я всё понимаю, никого не виню.

Сто лет одиночества,
стрип-клуб «Авеню».
Всё видел в гробу.
Подойдёшь — уебу.

Не уходи, ведь люблю.
Гюго — Камю. Молю
Лишь уют и тебя рядом тут —
с тобой я в раю.

Малый Устюг, вернись — и спою тебе:
«Мой приют».
Серый и Юля — с Севера до Юга.

Москва — Петушки.
Верни царство, Одиссей.
Поставь — и прозреешь.
Питер — Кингисепп.

Мои тотемные люди: Совельев, Хованский —
греко-сербские боги, ха-ха.
Ладно, чего я?
Ты их не знаешь.

Мы иногда улыбаемся людям,
которых никогда не полюбим,
чтобы не пришлось объяснять,
почему мы их ненавидим.

Озон терпел и нам велел.
Смертельно охота спать.

Дружок, на плите чайник нагрей.
Под этанолом, на кухне болтовня.
Берёзы шумят.
Посоветуй мне книжек, читатель.

Ни пули из-за угла, ни дуэли на рассвете,
ни бешеного пса, сорвавшегося с цепи.
Одни уведомления, скидки и соцсети,
и люди, что живут, чтоб вечером опять уснуть.

Никто не ломится в квартиру.
Не стучится. Не зовёт.
Не требует отдать ему последнее пальто.
А я сижу на кухне и думаю:
вот это и называется спокойно.

Как жаль, что нет драконов —
хоть было бы понятно,
зачем вставать с кровати,
если он сожрёт квартал.
А нынче нас пугают
понижением зарплаты,
когда начальник вызвал
и сказал:
«У вас заказ».

У нас не водятся вампиры,
ведьмы и упыри.
Зато соседка сверху
опять сверлит в восемь тридцать.
И если честно,
я бы предпочёл вампира:
он хотя бы объяснит,
зачем приходит ночью.

Мне говорят:
«Живи спокойно.
Береги здоровье».

Я берегу.
Я мою руки.
Пью воду.
Не курю.
Слежу за давлением.
И каждый вечер думаю:
люблю я ваше пение,
а завтра с радостью умру

Пусть город спит спокойно.
Пусть никто не нападает.
Пусть завтра будет точно
так же, как вчера.

Статистика сурова:
опасность почти нулевая.

А значит,
если верить цифрам,
мне осталось только подождать.

Знаете это чувство, когда просыпаешься, а уже устал?
Не в том смысле, что не выспался. В другом.
В смысле — устал быть собой.
Будильник воет, как заводской гудок,
Приветствуя новую смену на фабрике твоей никчёмной жизни.

Я сижу в офисе. Перебираю бумаги.
Бумага — это кожа деревьев. Мы убиваем деревья, чтобы печатать отчёты.
Я убиваю леса. Я серийный убийца лесов.
И мне даже не снятся кошмары. Мне вообще ничего не снится.
Потому что я не сплю.

хожу в спортзал. Вокруг люди с бутылками воды.
Вода фильтрованная, потому что из-под крана — это для бедных.
Мы покупаем воду в пластике.
Пластик не разлагается тысячу лет.
Значит, моя жажда бессмертна. Приятно осознавать.

Я включаю телевизор. Там реклама.
«Ты достоин большего». Диван. Ковёр. Стул. Книжный шкаф из шпона.
Вещи, которые заполнят пустоту, пока я не стану пустотой, заполняющей вещи.
Я купил диван. Я сижу на нём и думаю: а достоин ли я просто закрыть глаза и не видеть этот диван?
Нет. Не достоин.

Говорят, есть люди, которым по-настоящему больно.
Им ломают кости в подвалах. У них отнимают дом. Их бьют.
Я им завидую.
У них есть враг. У них есть причина встать.
А у меня есть только химчистка моих рубашек.
Я смотрю на чек из химчистки и думаю: «Вот он, мой список достижений».
Пятно от соуса барбекю. Выведено. Блестяще.

Я вытираюсь полотенцем. Полотенце куплено со скидкой.
Я — скидочная версия человека.

Завтра я пойду на работу.
Буду кивать.
Буду заполнять таблицы Excel.
Мои клетки обновляются, а «я» остаюсь прежним.
Каждые семь лет тело полностью заменяет себя.
Но тоска остаётся прежней.
Видимо, она вшита не в белок. Она вшита в протокол существования.

Может, действительно стоит начать драться.
Не с кем-то. А с этой серой пеленой, что застелила мир.
Врезать ей по морде.
И пусть рука провалится в пустоту —
Зато я хотя бы попытался сделать выпад.

Я сижу на кухне. Четыре утра. Передо мной чашка.
В чашке кофе. Остыл, разумеется.
Я смотрю на пенку. Пенка похожа на карту неизвестного континента.
Я мог бы встать, вылить кофе, пойти в душ.
Вместо этого я просто пролетаю сквозь стену и оказываюсь под душем.
Чашка осталась на кухне. Я слышу, как она стынет дальше.
Не помню, вставал ли я. Наверное, нет. Я уже давно не встаю в прямом смысле.

Вода течёт. Я смотрю на плитку.
Плитка белая. Швы серые. Серый — это цвет компромисса между грязью и чистотой. Серый — это я.
Инструкция к человеку:
Вдыхаешь. Выдыхаешь. Платишь по счетам. Не привязываешься.
Я привязался только к гравитации.
Но и та сегодня какая-то ненадёжная.
Встаю с кровати — оказываюсь на потолке.
Смотрю на люстру. Пыль. Везде пыль.
Мы все состоим из звёздной пыли и квитанций ЖКХ.

Завтра на работу. Может, пройду сквозь турникет, не прикладывая пропуск.
Может, протеку сквозь стул и стекло до самого подвала, где сидят и ждут своего часа все невыпитые чашки кофе.
Они меня понимают.
Мы — сообщество. Клуб. Но о нём нельзя говорить.

Тишина.
Звук капающего крана.
Я возвращаюсь на кухню. Чашка на месте. Кофе всё ещё тёплый.
Значит, прошла секунда.
Показалось. Просто показалось.
Наверное.
Доброй ночи, старина.

Скучаю взглядом в окошко,
где дождь размывает даты.
Скучаю так, понемножку —
как, знаете, скучают по кошке.

Да-да, именно по кошке,
за которую — в огонь из окна.
Может, странно, немножко,
но вы мне нужны. А вас всё нет.

Я скучаю просто, негрозно,
без причины, без суеты.
И, наверное, это навсегда —
потому что вы мне нужны.

Между нами только воздух,
не года и не пути.
Я скучаю тихо, просто.
Мне тебя не отпустить.

Ну а как там, в дальней дали?
Здесь всё так же: дождь и снег.
Автобусы опять устали,
и без вас тут скучный век.

И автобусы ходят не сами —
им мужичков надо с окраин.
Приезжайте, если можно.
Я скучать уже устал.

Прилетайте хоть на часик,
хоть на день, хоть навсегда.
Мне без вас, ну, знаете сами,
как-то холодно бывает.

Я уже дошёл до точки:
не умею спать один.
Даже постельные простыни
не заправлю без причин.

Мне не надо вас запомнить,
мне не надо вас искать.
Я хочу не «вспоминать» —
я хочу лишь с вами рядом
просто тихо молчать.

Любила ль ты Пророка и Аллаха?
Прощаешь ли ближнему долги?
Любила ль ты людей Писания?
Отпустила ли ты соблазнения-тисĸи,
Грехов, что малы, что велики?
Совершала ли ты молитвы?
Отдавала ль бедным и сиротам
Передо мною долг?

В земном поклоне, в вечерней молитве,
Узрев себя глазами лишь со стороны,
Ты поймёшь, что час проститься минул,
А час ответ держать пред небесами стал.

Ты обнаружишь, что нага,
И узришь, что родители бегут отныне
От чад своих греховной силы.

Узришь, праведный, великий суд пройдя:
царство мук и страха — Джаханнам,
и высясь много над вратами,
величеством сияет райский сад,
тайник людских великих благ,
сундук человеческим наградам,
что приготовил вам Единый Бог:

— Живи же, дочь, отныне вечно
В садах Фердауса беспечно.
Ты смогла пройти -
Будь же отныне молода.
Шаги твои легки,
И не утомит их дорога.
Прощаются тебе грехи,
Ведь учения Пророка
Ты, чистая, смогла нести.
И шестисоткрылый Джабриль
Твой окрасит светом лик.
Ведь, возводить великий мир,
И колодцы строить бедным,
И руки возводя к небесам
Науку веры постигать -
Выбор был свободный дан,
Человек имел право отлучиться
И благо выбирал лишь сам.

Ты сердобольного проповедь послушай —
ведь времени осталось так немного.
Прощения хочешь — спаси свою душу,
а наставив тебя, я избегну рока.

Я хочу, чтоб про тебя были эти строки,
чтоб имя твоё не исчезло бесследно,
чтоб в час, когда кончатся наши дороги,
тебя помянули молитвой заветной.

Я хочу себе Камри.
Или «Мерседес» — неважно.
Чтоб однажды сесть в машину
и понять: теперь я важный.
Мужчина первоклассный.
И Бэтмен я, конечно, —
только где мой чёрный плащ?

Я хочу компьютер мощный,
чтоб работать до рассвета,
чтобы то, что было в мыслях,
превращалось в строчки света.

Я хочу поставить брекеты,
научиться не скрывать
свою улыбку от прохожих,
от себя не убегать.

Я хочу в больших витринах
выбирать себе одежду,
чтобы в зеркало смотреться
не с тоской, а с портмонешкой.

Я хочу увидеть страны,
где не знаю ни людей,
ни названий переулков,
ни привычных мне вещей.

Может быть, там будет город,
где я выйду на вокзале
и впервые не захочу
возвращаться на свой старый.

Но я знаю: всё, что вижу
я сегодня по ночам,
не придёт ко мне из неба —
я обязан сделать сам.

Значит, буду много работать.
Буду падать — и вставать.
Если снова не получится —
значит пробовать сначала.

А когда захочется сдаться
и сказать себе: «Потом»,
я заставлю себя подняться
и продолжить всё равно.

Мне нужны не только деньги,
не машина, не наряд.
Мне нужны года и люди,
что меня переучат.

И тогда я сяду ночью,
когда кончится мой путь,
и открою чистый лист,
а потом себя забуду
под всплеск чернильных брызг.

Я напишу такую книгу,
каких не написали до,
чтобы через сто столетий
кто-нибудь открыл её.

И не знал ни моей машины,
ни костюма, ни страны,
но, дочитав последнюю страницу,
вдруг заплакал от тоски.

Вот тогда я всё получу.

Доброта не носит крыльев,
не звенит, как колокольчик.
Просто тихо ходит рядом,
словно маленький щеночек.

То лизнёт кому-то руки,
то хвостом прогонит грусть.
И становится на сердце
хоть немножечко, да лучше.

Поделись своей конфетой,
зонтик другу подари.
Добрым словом даже осень
можно в лето превратить.

Если маленький котёнок
заблудился под дождём,
пусть узнает, что на свете
есть кому согреть теплом.

Если кто-нибудь заплачет,
не стесняйся — пожалей.
Сильным быть совсем не трудно,
нужно только быть добрей.

Добрым быть совсем не сложно —
не нужны ни меч, ни клад.
Подари другому утро,
если он ему не рад.

Подними смешную шапку,
улыбнись прохожим вслед.
Иногда важнее солнца
чей-то маленький привет.

Мам, а если ты случайно
разминулась здесь со мной,
я останусь возле клёна —
ты узнаешь голос мой.

Сколько времени прошло тут,
я не знаю… Очень много.
Даже солнце спать ложилось,
а тебя всё нет у клёна.

Я ни с кем не разговаривал,
я конфет не брал чужих.
Только люди всё проходят,
будто нет меня средь них.

Я ведь помню:
ты сказала —
«Никуда не уходи».

Я послушался,
ты слышишь?

Я ладошку не согрею —
без твоей она дрожит.
Мам, пожалуйста, скорее…
без тебя мне страшно жить.

Если ты меня увидишь,
не ругай меня потом.
Я всё время был на месте.

Просто
ты не шла
так долго.

Я маме своей закричу…
Я маме своей закричу…
Мама, может мне пойти на свет?

Не пой мне, колокол соборный,
не возвещай приход зари.
Моё дитя украли ночью
цыганских бубнов звонари.

Рассвет, тяжёлый, как свинец,
ещё дрожит над Старой Сеной.
Ветер на Гревской площади
целует камни мостовой.

Ещё торговки рыбой спорят,
ещё вином шумит кабак,
а я ищу в толпе младенца,
сжимая в пальцах один медяк
да туфлю маленькую грязную.
О, как она любила с ним играть.

Я обошла мосты и башни,
монастыри и кабаки.
Я спрашивала у прокажённых,
у палачей и у реки.

Но только ветер с острова Сите
качал верёвки над водой,
и только Нотр-Дам равнодушно
следил за грешною вдовой.

Я заперлась в сырой затворке,
где прячут плесенью века.
Моим окном осталась щёлка,
моим собратом - паук и мгла.

Я больше имени не помню,
которым звали до беды.
Я - только плач под сводом храма,
я - только эхо пустоты.

О, Пресвятая Дева, если
мой грех был больше, чем любовь,
зачем Ты сердце сохранила,
когда изъяла плоть и кровь?

Верни мне маленькие руки.
О прочем я не попрошу.
Пускай Господь их сам рассудит,
а я - лишь дочь свою ищу…

А если нет - не дай надежды.
Не мучь ни ночью, ни зарёй.
Но туфельку её, прошу,
оставь, Пречистая, со мной.

Чтоб, умирая, я прижала
её к иссохнувшей груди
и знала:
если ты воротишься, малютка,
тебе босою не идти.

Я проклял день, когда впервые
Увидел поступь этих ног.
Homo homini monstrum —
С тех пор ни ангелы святые,
Ни сам Господь мне не помог.

Я знал устройство мирозданья,
Я измерял грехи людей.
Но не нашёл в своих Писаньях
Защиты от её очей.

Unde? Infernum? Inde?
Не подходи.
Не приближайся.
Не поднимай ко мне лица.
Ты даже не подозреваешь,
Что в тебе вижу дьявола гонца.

Я целовал бы твои платья,
Как целовал когда-то крест.
Но крест молчит,
а эти пряди
Милее всех небесных мест.

Не смей смеяться.
Это хуже,
Чем сотни фарисеевых речей
Один твой смех ломает душу
Сильней геенских палачей.

Я видел грехи людские.
Я видел блуд.
Я видел кровь.
Но не желал ещё стихии
Страшнее, чем твоя любовь.

Нет…
Не любовь.
Она — проклятье.
Она — болезнь.
Она — печать.
Мне легче голыми руками
Алтарный мрамор разломать.

Я поднимаю крест порой,
Но он становится тяжёл.
Я имя Господа шепчу —
Когда чуть ниже кос твоих смотрю.

Когда ты волосы распустишь,
Весь мир становится темней.
Как будто Бог на миг забудет
Всех сотворённых Им людей.

И если вдруг ко мне ты явишься,
Склонившись тихо у дверей,
Не проси у меня милости —
Я прокляну тебя сильней.

Иштар и Кама — не в силах я
Превозмочь своё желанье.
Геенны дыхание — порок,
Приготовьте мне пламя страданья.
Проклинаю тебя, моя гибель,
Но будь только лишь моей.

В высокой башне жил мальчишка —
светлее утренней росы.
Казалось, Бог забыл случайно
его средь неба и земли.

Он был красив той красотою,
что не умеет знать себя.
Такой бывает только в детстве
ещё не тронутая душа.

Он разговаривал со светом,
кормил из рук своих ветра.
И каждый вечер ждал кого-то,
кто не поднимется сюда.

Внизу шумели злые рынки,
смеялись взрослые взахлёб.
А он не знал, зачем на свете
бывает ненависть и злость.

И с каждым днём всё выше стены
росли не камнем — тишиной.
Нет ничего страшней на свете,
чем быть неуслышанным собой.

Он приложил ладонь к окошку,
где стыло небо без конца.
И прошептал:
— Наверно, птицы
счастливей маленьких принцев.

Он сделал шаг.
Не от отчаянья —
от невозможности молчать.

Он открывает настежь ставни.
Весна касается лица.
И делает последний шаг…

Но не случается конца.

Не бьётся кость.
Не льётся алая.
Не слышно крика во дворе.

И башня ахнула пустая.
И ветер выдохнул: «Прости».
Но мальчик вовсе не разбился —
ему не дали упасть вниз.

Раскрылись белые, живые,
совсем не ангельские два
крыла обычной вольной птицы,
что покоряют небеса.

Белоснежная большая
Взлетает птица на заре.

И люди скажут:
— Показалось.

И дворник выметет листву.

Лишь башня станет чуть печальней,
Когда услышит пустоту.
Теперь на ней, устав от полета
Он мыл лицо дождём весенним,
Дружил с лучом и тишиной.
И Бог, казалось, в воскресение
Его придумал выходной.

Город бандитов и поэтов,
встречай — я пролетарий.
На балах и в светских залах
я появлюсь едва ли.

Образован худо-бедно,
философский за спиной диплом.
Мне бы кеды взять на лето,
но гуманитарий — моветон.

Хочу увидеть снова лица,
что помнят мой дворовый слог.
Не говорю, конечно: «гоп»,
но жизнь сама сказала: «Стоп».

Скоро вы меня увидите
у «Пятёрочки» в футболке ЧОП.
Мне бы кеды — да к наградам,
только денег, сука, кот наплакал

Вчера хотел о тебе не думать.
Не получилось.
Ничего.

Весь день ходил,
как ходят люди,
которым некуда домой.

Да, ты поняла, что я паскуда.
Поняла,
что есть в голове голоса.

Вчера
о тебе кричали немного —
всего двадцать четыре часа.

Вели мне уйти,
пока с ним кружишься в танце.

Обидит — окликни.
Останусь,
коль ты велишь остаться.
Еще раз? — окликни.
Приду.
Хотя давно не должен бы.

Ну же посмейся с моих шуток
хочешь я покажу ему балет?

А… значит, нет?..

Я снова
попробую
не думать о тебе.

Плаха — это не только брёвна.
Не только топор палача.
Порою её незаметно
несут у себя на плечах.

У плахи всегда многолюдно.
Не зрители — тени стоят.
Я первым увидел Айтматова.
Он долго смотрел на закат.

Потом подошёл тихо Сартр,
стряхнул сигаретную пыль:
— Не спрашивай больше, кто прав.
Свобода страшнее, чем гибель.

Под вечер явился Рыжий
в дешёвой куртёнке, хмельной.
— Ну что ты, — сказал, — успокойся.
Мы все здесь немного с плахой знакомы.

Мы бедные. Жили нелепо.
Любили не тех и не так.
Но если останется что-то —
то несколько честных бумаг.

Он смолк.

И вспомнились мне слова
трансазиатского Бориса:

«…земная шваль —
бандиты и поэты».

Увези меня отсюда.
Только тихо. Не сейчас.
Здесь у стен дурная память —
они смотрят на меня.

Я не спал уже три ночи.
Не буди меня совсем.
Мне не нравится, что крысы
начинают утром петь.

Не смеяться. Не пугаться.
Я всё знаю. Я не слеп.
Просто кто-то за дверями
слишком долго шепчет мне.

Я пытался выйти ночью,
но подъезд меня узнал.
Лифт спросил моим же голосом:
«Ты куда от нас сбежал?»

Увези меня отсюда.
Я устал себя искать.
Каждый день моё лицо
будто годы крутят вспять.

Я в зеркале всё младше,
мне там снова года три.
Тот ребёнок смотрит молча
и не хочет уходить.

Тебя я вроде бы не знаю.
Только, пожалуйста, спаси
этот маленький кусочек,
где я есть ещё внутри.

Только ночью мои вещи
начинают говорить:
«Ты опять не спишь. Ты слышишь?
Ты же знаешь, как тут быть».

А потом приходят крысы.
Не бегут — сидят вокруг.
И кудахчут, как старухи,
их удивляет мой испуг.

Пол плывёт, как лёд весною.
Потолок идёт ко дну.
Кто-то крутит мои мысли,
разжигая в них войну.

Я ему не уступлю.
Я их всех там истреблю.

Пока помню твоё имя.
Пока помню свой язык.
Пока я ещё способен
испугаться этих крыс.

Потому что скоро, слышишь,
я боюсь не темноты.
Я боюсь, что если крикну —
мне ответят потолки.

Слышишь? Не бойся. Встань за мной.
Это лица в зеркале кричат порой.
Я уже чешусь, видишь, как бегают пираньи?
Не дави моих друзей ногами.

Во дворе опять сыреют лавки,
Лето курит мокрую листву.
Я иду домой походкой шаткой,
Будто снова смелости ищу.

Всё смешно. И дворник. И прохожий.
И трамвай, ползущий налегке.
Только сердце, глупое, не может
Разучиться жить в твоей руке.

Время двигалось.
Да вот досада —
Не для нас взрослеют города.
Ты жила, как будто где-то рядом,
Но не приближалась никогда.

И теперь ни горечи, ни злости.
Только двор, фонарь да мокрый клён.
Словно опоздавший поздний поезд,
Я стою на станции времён.

Что ж, иди.
Живи легко и смело.
Я не стану вслед тебе кричать.
Просто жаль:
я так и не сумел
Перестать всему тебя предпочитать.

«Какая же ты ужасная женщина. Отвергала меня до самого конца. Но я прощу. Есть вещи, которые красивы оттого, что ты не можешь ими завладеть. Теперь прощай. А мне ведь это так нравилось.»

Я каждый день себя ношу,
Как носят каторжные цепи.
И сам не знаю, чем дышу,
И отчего ещё не пепел.

Мне говорят: «Перетерпи.
Утихнет буря понемногу».
Но я не вижу впереди
Ни света, ни домой дорогу.

Моё лицо мне не родня.
Я в зеркале — случайный зритель.
Кто этот смотрит на меня,
Мой вечный вор и обвинитель?

Мне страшно жить. Но смерть страшней.
Не потому, что будет больно.
А потому, что вместе с ней
Я не пойму уже — довольно?

Ведь если всё имело смысл,
То почему так пусто в сердце?
А если не имело — жизнь
Зачем так просится согреться?

Мне страшно спать.
Во сне приходит
Тот, кем я мог когда-то стать.
Он молча смотрит.
Не осудит.
Но от молчания — не встать.

Я ненавижу отражение.
Оно честнее, чем друзья.
Оно без всякого смущения
Мне говорит:
«Это всё — ты».

И я молчу.

Как будто нечем
Себя хоть в чём-то оправдать.
Ведь всех чудовищ, что калечат,
Я сам впустил в свою кровать.

Порой мне кажется: на шее
Уже затянут узел дней.
Не смерть становится страшнее —
А то, что я привыкну к ней.

Я не боюсь последней ночи.
Боюсь однажды увидать,
Что жизнь закончилась намного
Раньше, чем кончилась кровать.

И я бреду который год
Сквозь дни, похожие на копоть.
Во мне давно никто не ждёт,
Но кто-то всё ещё торопит.

И если Бог меня окликнет,
Я, может, даже промолчу.
Не потому, что не услышу.
А потому, что не хочу…

Не я придумал это слово.
Оно старее топора.
Его шептали у колодца,
Пока шумели вечера.

Она скрипела в половицах,
Гудела в лаптях по весне,
Кукушкой пряталась в пшенице,
Спала у бабки на печи.

Она ходила с Ильёй Муромцем
По запылённым большакам.
Она Кощею улыбалась,
Когда тот кланялся векам.

Ее баюкали в былинах,
Кормили мёдом и золой.
Она ходила и с Добрыней
Одной разбитою тропой.

Оно в лесу искало Леших,
Русалок слушало в ночи,
И у бесов в тёмной чаще
Забирала вечности ключи.

Потом пришло в чернильных кляксах,
В гусиных перьях на листы.
То Пушкин с ней смеялся ясно,
То Тютчев прятал от грозы.

То Достоевский ночью спорил,
То Блок ловил ее в снегу.
То Мандельштам, дрожа от боли,
Не дал ему пропасть в кругу.

Она у Гоголя смеялась,
Когда скакала тройка вдаль.
Она Есенина качала,
Как мать качает колыбель.

Не моя она.
Я ему — лишь голос.
На миг доверенная речь.
Пока шумят в берёзах корни,
Его России не сберечь —

Она сама его хранитель:
В избе, в часовне, у плетня.
И каждый русский стих
о смерти, что со мной, что без меня

Спокойной ночи, милый Руди.
Теперь не больно. Можно спать.
Пускай тебя на мягких тучах
Качает звёздная кровать.

Пускай там солнечные пятна
Ложатся тёпло на бока.
Пускай тебе легко и сладко
Спится у Божьего окна.

Беги, мой Руди, вдоль заката,
Где пахнет клевером и сном.
Не возвращайся виновато —
Ты ни при чём. Ты ни при чём.

Не бойся. Я ещё останусь.
Мне нужно многое успеть.
Но если очень заскучаешь —
Во сне попробуй прилететь.

Там больше не нужны лекарства,
Не прячь усталые глаза.
Там нет ни боли, ни ненастья,
Там корм и много карася.

Когда-нибудь и я приеду
В тот тихий солнечный приют.
Ты выбеги ко мне навстречу,
Как выбегал всегда, мой друг.

Пока же, Руди, бегай вволю,
Не бойся больше ничего.
Смотри —
вон мышка за пригорком…
Не упусти теперь её.

Моя малышка, ты подумай,
как всё вышло — прямо как
твои подруги говорили:
«Неразумный инфантил».

Приструнить тебя пытался,
словно знал, как надо жить.
А теперь смешно признаться —
сам не мог себя сдержать.

В нашем парке возле дома
облака плывут гурьбой.
Даже солнцу, как лакеи,
служат тени за спиной.

Но не следствие здесь вовсе,
не житейская возня.
Если кто и виноват здесь —
это оба: ты и я.

Помнишь дедово корыто?
Он тащил его домой,
словно рыбка золотая
всё ещё была живой.

В детстве верится охотней:
в чудо, в море, в огонёк.
Старина Гэтсби до смерти
свой зелёный не сберёг.

Я-то бог дурных затей,
бог насмешек и тревог.
Только знаю: после сказок
неизбежен Рагнарёк.

Переступишь мой порог —
брошусь следом со всех ног.
Только если любишь вправду —
отпускаешь. Вот итог.

На утреннике — валентинки,
сердечко-поролон.
А твоё большое сердце
лечит нынче корвалол.

Те качели в старом парке…
Я тебя на них качал.
И казалось — это вечность.
Оказалось — лишь начало.

Но домой пора, родная.
Мама, верно, заждалась.
Ты меня так торопилась
с нею познакомить… Враз

стало всё таким серьёзным.
Только странно: почему
любимый из грехов семи
доверяла мне одному?

У порога — грязны кеды.
Плед. Пирог. Январский снег.
Ангел в ватных занавесках
охранял наш тихий век.

На этот день рождения
Твой папа не пришёл.
Как и прежде. Год за годом.
Будто адрес не нашёл.

Но стоило мне случайно
взять в ладони телефон —
ты листала вниз поспешно,
но я знаю это он.

На следующий — я тоже.
Видно, есть у сердца вкус:
Ты искала в каждом встречном
Тех, кто сможет драпануть.

В нашем парке те качели
Всё качаются без нас.
Детство кончилось однажды.
Всё остальное — пересказ.

Я был семенем. Помню сырую тьму,
Первый корень и первый росток.
Я тянулся к воде, к голубому сну,
Пробивая земной потолок.

Для чего — не умел ни понять, ни спросить.
Просто рос, повинуясь весне.
И шептал, обращаясь в незримую высь:
— Объясни… Объясни это мне.

Я стал деревом. Крона моя — шатёр.
Птицы пели в зелёной листве.
Человек приходил, разводил костёр,
Но не слышал ни слова во мне.

Я корнями врастал в молчаливую тьму,
Ветви к звёздам упрямо простёр.
Для чего эта жизнь? Почему не пойму?
Почему я навеки прикован, как вор?

Но однажды явились ко мне с топором.
Я подумал: «Наверно, ответ».
И железо вонзилось с тяжёлым добром,
Оставляя кровавый свой след.

Я упал. И меня распилили потом.
Обтесали, лишили ветвей.
Я был деревом.
Стал безымянным крестом,
Не поняв всей доли своей.

Пахло потом, смолой и горячим песком.
Небо стыло в багровом огне.
И однажды легли человеческим лбом
На шершавые доски ко мне.

Он споткнулся под тяжестью грубых дубин.
Я почувствовал жар Его щёк.
И впервые за долгую жизнь ощутил,
Что мой собственный вес одинок.

Я хотел бы рассыпаться в щепки сейчас,
Разломиться на сотни частей.
Лучше сгнить бы в лесу, не дожив до того,
Чем служить этой страшной судьбе.

На холме меня вкопали в сырые земли.
Надо мной почернели края.
И распяли Того, Кто не сделал другим
Ничего, кроме света, добра.

Его кровь пропитала древесную плоть.
Его шёпот прошёл сквозь меня:
«Отче… их… Ты прости…»

И я плакал без слёз,
Не умея спасти ни себя, ни Царя.

Но когда угасал Его медленный вздох,
Я внезапно постиг глубиной
То, чего не сумел бы сказать даже Бог
Ни словами, ни долгой весной.

меня Он избрал.
Не за прочность ствола,
Не за силу тяжёлых корней.
Он вошёл через Крест,
Чтобы смерть умерла
И открылась дорога людей.

Я стоял до рассвета.
Безмолвен. Один.
Только ветер ходил по холму.
И казалось — навеки останется дым,
И никто не ответит ему.

Но на третий рассвет
Свет пришёл не с небес —
Будто мир научился дышать.
Камень дрогнул.
И Тот, Кто висел на Кресте,
Вышел смерть навсегда провожать.

Пути Господни — не лес, не тропа,
Их не вычислить, не предсказать.
Но и дереву, если вера слепа,
Можно вечностью целою стать.

I. Глазами Князя Тьмы

Я, Воланд, видел всё. Не с трона, не из бездны,
А с той скалы, где мир застыл железный.
Где время — пыль, застывшая в луче,
Где Прокуратор в каменном плаще
Сидел, как памятник своей же муке,
Скрестив бессмертные, холодные, как звуки
Разбитой лютни, белые персты.
Внизу — ландшафт чудовищной версты:
Три остовца на выжженном отроге,
Три тени, вбитых в пыльную дорогу,
Как три гвоздя в сознанье и в гранит.
И ворон, каркнув, память бередит.

Пёс — Банга, — морду положив на лапы,
Делил с ним вечность. Глаз его агатовый
Смотрел с тоской, что людям не понять.
Хозяин спал, чтоб снова засыпать,
И в сотый раз, и в тысячный, и в вечный.
Не сон — мираж, чарующий и встречный,
Где лунный луч, прозрачен и высок,
С Га-Ноцри вел неспешный диалог.
Они брели, о чем-то жарко споря,
Не ведая ни гнева, ни позора,
А я смотрел. И Коровьев стих,
Бегемот вздыхал, притих,
И Маргарита, сжав виски руками,
Шептала: «Боже! Он прикован снами…»

II. Монолог о пытке пробужденья

Но хуже сна — безжалостный рассвет
Той вечности, которой хуже нет.
Он открывал глаза — не сон и не видение,
А всеобъемлющей, как мир, тревоги бденье.
Не кожей — печенью, душой, нутром
Он чуял запах крови под ребром
У тех троих. И вымыть руки нечем.
Он просыпался — и был изувечен
Тем фактом, что казнь — не отменима.
Она была. Она необратима.
И Банга выл, и эхо шло с высот…
Я, Сатана, познавший этот гнёт
Унынья — чувств тупую ампутацию, —
Я сам проникся к Понтию прострацией.
Ведь даже я, Князь воздуха и тьмы,
Не знал такой щемящей кутерьмы,
Где скорбь — не дар, а хроническая рана,
Где каждое мгновенье — часть обмана.

III. Освобождение

Но срок настал. Закончен разговор.
Не я прощал — так сложен договор.
Я лишь промолвил властно и свободно:
«Свершилось. Ныне ты — святой, угодный
Не мне, а Свету». И разжался плен.
Рассыпался скалистый мавзолей,
Упала чаша с греческим вином,
И лунный столб ударил в окоём.
И Мастер крикнул, словно с кафедры высокой:
«Свободен! Он уходит лунной тропкой!»
И мы глядели, стоя над обрывом,
Как Понтий стал — пусть призрачным, но живым, ибо
Сбылось навек то, что ему лишь снилось:
Тропа в лучах и лёгкая, как милость,
Фигура в белом, ждущая его.

IV. Лунный диалог

Они идут. Истерзанный, седой,
Игемон смотрит на Христа с мольбой.
Луна огромна. Серебрится пыль.
Реальность превращается в быль.

Пилат (хрипло):
— Скажи мне… там, на выжженном холме,
В той духоте, в ершалаимской тьме…
Ведь казнь была, учитель? Эта мука,
Разбойники, толпа, позор, порука,
И кровь на камне, и предсмертный крик…
Ведь это было? Или я — старик
Безумный, спутавший бессмертье с бредом?
Скажи, что было. Поведай бедному.


Иешуа (с лёгкой, лукавой улыбкой, мягко):
— А разве ты не помнишь ничего?
Всё кончилось. И не было того.
Кого казнили? Где тот столб и гвозди?
То — душный сон. То — тени на погосте.
Померещилось, добрый человек.
Взгляни: нас двое. И прозрачен век,
И лунный мост дрожит, не обрываясь…
Тебе не чудится, что казнь была?

Пилат (останавливаясь, с глубоким вздохом):
— Нет ее…

Иешуа (глядя на луну):
— Ну вот. И не была.
Идём. Там, дальше, — тишина и сад.
Нам не нужны ни слава, ни закат,
Ни власть, ни кесарь. Нам с тобой — дорога,
Где говорим мы медленно и много.
Иди. Я рядом.

Пилат (тихо, почти про себя, с облегчением, похожим на рыдание):
…И мне больше ничего не надо.
Ни чуда, ни забвенья, ни награды,
Лишь этот лунный тракт и голос твой.
И верить, что тот холм передо мной —
Мираж, и кровь с ладоней смыта светом,
И не было казни, пропетой
В веках. А значит, не было вины.

Они уходят в царствие луны.
Пес Банга, тенью острой у подошвы,
За ними следом, и цветут о прошлым
Сады, каких не видел человек.
Так завершился двухтысячелетний бег.

— Скажи мне, Лиза, отчего
Ты вновь глядишь так удивлённо?
Неужто маленькое «ё»
Тобой ещё непокорённо?

— Я не пойму, зачем черта
Над буквой этой появилась.
Она одна среди листа
Как будто тайной поселилась.

— Ах, Лиза, это не беда.
Смотри внимательней немного:
Была обычная «е» всегда,
Но к ней добавили два рога.

Её придумал Карамзин,
Чтоб речь звучала чуть яснее.
И с той поры средь русских зим
Она становится роднее.

Она в словах даёт тепло,
Меняет звуки незаметно.
Без «ё» порой бы повезло
Нам меньше понимать заветы.

— Но всё равно мне тяжело,
Я запуталась опять, простите…

И тут терпение ушло:

— Лиза, ну как же возможно
«Ё» не отличить от «Е»?

Бедная, бедная Лиза,
В романах блуждает опять.
Она над тетрадью склонилась,
Фонтаны мерещились в ряд.

Чертила над омутом строчки,
Искала спасительный след.
Но «ё» убежала за кочки —
И спор продолжался сто лет.

А я объяснял ей глупой,
Что всё-таки буква проста.
Но Лиза сказала мне грубо,
Что «ё» иногда это я.

Я видел вечер в лунном дыме,
Где ветер свечи целовал,
И колокол незримым именем
Кого-то в вечность призывал.

Сквозь сон садов, сквозь шёпот клёнов,
Сквозь тихий сумрак бытия
Шла незнакомка в платье тёмном,
Как запоздалая заря.

Её шаги не знали звука,
Лишь серебрился влажный мох,
И звёзды, словно чьи-то руки,
Ложились медленно у ног.

Я не искал земного счастья —
Оно рассыпалось золой.
Мне было дорого ненастье,
Как тайный разговор с душой.

И мир казался храмом сонным,
Где каждый лист — живой псалом,
Где Бог проходит невесомо,
Не оставляя за собой

Ни грома, ни святого знака,
Ни откровения в ночи.
Лишь волчье сердце в полумраке
Щенилось, чуя наперёд,
Что жажда вечности извечно
Всему живому — антипод.

Оно не верило покою,
Не знало жалости земной.
И выло тихо над рекою,
Как будто спорило с луной.

Отринув стаю и законы,
Не признавая небеса,
Оно молилось обречённо
Не Богу —
только чудесам

А я лежал, не смея тронуть
Ни сон, ни сумрак, ни покой.
И мальчик всё кричал:
«Там волки!»
Не замечая,
что он — свой

А я лежал, пока над миром
Рождался медленный восход.
И кто-то снова крикнул:
«Волки!»
Но это выл уже народ.

рою могилу под самым раем —
из слов глухих и богохульных.
кую мечи для отсечения —
своей головы и всех повинных.

жизнь всё равно загонит гвозди
в крышку гроба — рано, поздно.
покаяться уже не сможешь —
тайм-аут взять нам не предложат.

граблями разум разрывая,
я шёл вперёд, не выбирая,
себе во вред — как по строке
скользнула бритва по руке.

и не был чист — ни до, ни после.
и зверь ко мне приходит в гости:
любимый мною до конца —
мой дьявол с именем отца.

угрюм, иссох, почти без сил,
но за служение мне был
дарован этот чёрный нимб —
не ангел я — я чернокрыл.

тоска приходит — и одна.
у злобы — медная цена.
дни тают липко, как творог.
дням этим тоже вышел срок.

земля и небо — всё пустяк.
я сам себе и друг, и враг.
я из пороков кую трон —
и грёз-мечей в нем миллион.

быть может я, а может и все мы
мы — лишь чужие чьи-то сны.
но если есть за гранью свет —
меня там не было и нет.

вину укрою одеялом,
чтоб страх не так меня сжимал.
свобода — тяжкая руда,
мне не осилить никогда.

Я бывал одинок и не принят
В толпе многоликой вокруг,
Но всегда находил в редких душах
Особый и тихий приют.

Не спасенье от мира, пожалуй,
Не лекарство от старых тревог —
Просто место, где можно без маски,
Не выдумывая себя, быть собой.

Где не надо казаться умнее,
Веселее, успешней, сильней.
Где молчание стоит не меньше
Самых искренних в мире речей.

Сколько лиц пронеслось мимоходом,
Сколько рук растворилось во мгле.
Кто-то был лишь случайным прохожим,
Кто-то шрамом остался во мне.

И чем дальше, тем чаще я вижу:
Не богатство, не слава, не власть —
Настоящее счастье даётся
Тем, кому есть куда возвращаться.

Пусть дорога петляет упрямо,
Пусть не всё получилось в судьбе.
Есть на свете бесценное чудо —
Быть однажды понятым вполне.

Я бывал одинок и не принят
В толпе многоликой вокруг,
Но всегда находил в редких душах
Особый и тихий приют.

И порой я надеюсь: быть может,
Среди судеб, дорог и разлук
Для кого-то и я оказался
Тем, что сам называл словом «друг».

Тем, кому доверяют молчанье,
Не боясь ни суда, ни обид.
Я надеюсь, что кто-то на свете
Так же обо мне говорит.

Всем мои друзьям, товарищам, подругам.
Мои Люди — Это Родины Цвет.

Мы с дедом вышли спозаранку,
Пока роса лежит в траве.
Он нёс корзину и буханку,
Я — ножик старый рукаве.

Лес пах смолой, землёй и летом,
Кукушка где-то вдаль звала.
Мне дед рассказывал при этом,
Как мама маленькой была.

Мы находили сыроежки,
Смеялись, путались в кустах.
И солнце грело нас неспешно,
Как будто мир стоял в цветах.

Потом дед встал.
Смотрел куда-то.
Застыл.
И выронил корзины.

Над дальним полем, за закатом,
Рос странный белый исполин.

Сначала — облачко, не больше.
Потом — как дерево до звёзд.
Оно росло всё выше, дольше,
И небо раскололось врозь.

— Смотри, дедуль, какой огромный!
Вот это гриб! — сказал ему.

Но дед вдруг стал каким-то тёмным
И не ответил ничего.

Лишь взял меня за плечи крепче,
Чем когда-либо до того.
И произнёс тихонько:

— Если
Я побегу — беги со мной.

Я не успел спросить, что значит.
Зачем дрожит его рука.
Над лесом птицы вдруг заплакали,
Сорвавшись разом в облака.

Исчезли звуки.
Словно кто-то
Весь мир накрыл большим стеклом.
И только этот гриб далёкий
Стоял всё шире над селом.

А дед шагнул ко мне поближе.
Присел.
Поправил вороток.

И вдруг сказал:

— Ты слышишь, Мишка?
Запомни этот лес с селом.

Вот эту ель.
Вот эту кочку.
Ручей за зарослью ольхи.
И то, как солнце ставит точки
На старых шляпках у сосны.

Запомни всё.
Не знаю, выйдет
Ли нам сюда ещё прийти.

Я ничего тогда не видел,
Кроме корзинки на пути.

В ней были рыжики и грузди,
Лисички, листья и трава.

А над землёй вставало чудо,
Которому не знал слова.

И дед меня прижал внезапно,
Как будто был я очень мал.

А гриб всё рос.

И стало страшно.

слезился нос

как в детстве раньше
читал стих незавершенный
о том как…

Она узнала: срок недолог,
Врачи сказали всё как есть.
И будто мир, такой знакомый,
Вдруг треснул где-то прямо здесь.

С тех пор жила она без меры,
Как будто завтра — пустота:
Ночные трассы, бары, скверы,
Чужие лица, поезда.

А он твердил:

— Остановись же.
Зачем ты губишь жизнь свою?

Она смеялась:

— Ты не слышишь.
Ты не поймёшь. Я на краю.

Ты не поймёшь, как пахнет утро,
Когда считаешь дни свои.
Когда любая дверь как будто
Последней может быть в пути.

Когда весенний ветер в парке,
Окурок, брошенный в траву,
Ценнее всех великих планов,
Которые не доживут.

Они ругались долго, тяжко,
Слова летели как свинец.
И хлопнув дверью нараспашку,
Она сказала:

— Всё. Конец.

Прошла неделя.
Может, больше.
Он злился, мучился, курил.
Потом подумал:

«Хватит. Боже.
Ведь я её всегда любил».

Купил цветы.
Простые, белые.
Не для прощанья — для любви.
И ехал к ней сказать:

— Я первый
Прошу прощения. Прости.

Весна текла по водостокам.
Закат тонул среди витрин.

Но смерть всегда приходит сбоку.
И редко к тем, кого хотим.

Удар металла.
Вспышка света.
Чужие крики.
Тормоза.

И белые цветы по ветру
Летят, как чьи-то голоса.

Она ждала его до ночи.
Потом до самого утра.
Звонила.
Слушала гудочки.
И всё надеялась: «Пора».

А через день стояла молча
Среди венков и чёрных лент.
И поняла: её отсрочка —
Не утешение совсем.

Ведь тот, кому хотела снова
Сказать всё главное без лжи,
Ушёл, не выслушав ни слова,
Оставив ей остаток жить.

И жизнь пошла своим порядком:
Цвела сирень, шумел апрель.
Но что-то хрупкое и важное
Навек осталось в том дне.

Что жизнь не слышит наших сроков,
Что смерть не смотрит в календарь.

Убил дракона. Весь в ожогах.
Доспех пробит, сломался щит.
Явился к даме на пороге —
она зевает и глядит.

Сказала:
— Рыцарь, всё прекрасно,
но не спеши, мой дорогой.
Сперва букеты, знаки, танцы,
а там посмотрим, что с тобой.

Он молча снял помятый шлем,
вздохнул устало у ворот:
«Я, значит, бился насмерть с змеем,
а тут ещё конфетный год».

— Не изволь шутить, красна дева,
позволь вкусить твои уста.

— В уста не беру, в гузно не даю,
перво-наперво цветы,
а там свиднеется, смелый муж.
Ступай пока что вон, поди.

Стоял герой, чесал затылок,
смотрел на башню свысока.
И вдруг вся рыцарская лирика
ему наскучила слегка.

«К чему драконы, подвиг, слава,
копьё, походы и броня?
Когда важней букетик алый,
чем три пробоины в меня?»

Побрёл он прочь лесной дорогой,
сердито пнув дубовый пень.
И думал мрачно:
«В мире много
мест: избушек и деревень.

Там девки проще, без романов,
без менестрелей и баллад.
Нальют мне эля из кувшина,
накроют стол и будут рады.

Рассказывать хоть до рассвета
про змея, копья и войну,
Какой там рыцарь не по нраву,
да на меч свой посажу.


А тут принцессы — всё капризы:
цветы, прогулки при луне…»

И вдруг осёкся:
«Что за мысли
пришли-то в голову мне?

Я бил чудовище полжизни,
мечом рубил его в огне.
А сам уже почти дословно
заговорил на языке

Того дракона, что недавно
лежал дымящийся в пыли:
“Раз я силён — мне всё обязаны.
Раз победил — меня люби”.

Коль любит — пусть по доброй воле.
Не любит — что ж, конец игре.
А то выходит: бился в поле,
чтоб стать драконом самому в конце».

«Пещер» я, впрочем, не чураюсь,
и злато радует мой взор.
Но не хочу лежать сражённым
под одобрительный фольклор.

Чтоб через век какой-то рыцарь,
такой же дурень, как и я,
мне брюхо вспорол ради девицы,
что всё равно пошлёт шутя.

Я босиком прохожу
по дворам наших общих воспоминаний,
мимо любимых твоих качелей,
мимо несбывшихся обещаний.

И вдруг замечаю:
не ты потерялась —
а я тебя перерос.
Просто дорога моя
оказалась длиннее.
И больше, увы,
я не пойду за тобой.
Между нами овраг.
Но я не скажу «гоп» —
мне не хочется прыгать.

Я хочу рассказать о себе.
Хотя знаю: собой никого не спасают.
Повторяю ошибку опять и опять,
словно имя своё на воде вырезаю.

«Весь твой рэп ни о чём,
потому что он только о тебе».
Так сказал мой любимый поэт
своему оппоненту однажды.

И ведь правда.
Дважды. Что есть «я»?
Маричка. Марк. Иномарка.
Как же ты меня ещё называла?
Где сейчас мама?


«Бытие существует,
а небытия нет» —
хаха П… Парменида ответ.

Непонятно вдвойне.
Жизнь взаймы?
Или у неба
любимчиков нет?

Молочные реки согреты рассветом.
Деревья глядят сквозь меня.
Птичьи трели — как древние песни,
где двух неверных утопит река.

Условная река абсолютной любви.

Пелевин писал: достигаешь её,
лишь достигнув пустоты.
Когда исчезает последний свидетель,
последний рассказчик внутри.
Когда замолкает тот голос,
что всё ещё думает:

«Я».

Ваших золотых тельцов
мы сдавали на металл —
я Остап Бендер.
Ваших молодых дельцов
мы ссылали на Урал —
Порфирий Прокофьев.

Один в ней утонет мгновенно.
Другой станет биться с волной.
Или умереть, но красиво.
Или стать себе собственным Шивой.
Как в притче о мышке в стакане с молоком.
А я всё пытался понять
безымянную эту рукопись,
стремглав пронести её к сердцу.

Писал на эмоциях,
не успевая осмыслить написанное.

И только потом,
перечитывая строки,
узнавал самого себя.

Рукопись до сердца дошла:
Йозеф К. получил свой нож.
Грегор Замза проснулся жуком.
А я проснулся однажды утром
и понял:

ты больше не живёшь во мне.

А ты меня больше не любишь.

Да и я тебя —
кажется —
тоже нет…

«последний вздох.— Как собака! — сказал он; казалось, стыд этот должен пережить его».

Я не отрёкся от идеи,
Не сдал её на суд толпы.
Пускай смеются фарисеи,
Считая дерзостью мечты.

Во мне всё тот же жар напорный,
Тот самый бешеный огонь.
Я не склонился покаянно,
Не протянул судьбе ладонь.

Мне говорили: «Стань как все же.
Смири гордыню. Не летай».
Но я смотрел на мир и всё же
Не разучился видеть край,

Где за пределом разрешённым,
За тесным кругом мелких дней
Живут не правила загона,
А воля, риск и блеск идей.

Я не Наполеон, быть может,
Но и не узник потолка.
Мне тесно в мире осторожных,
Где каждый шаг ждёт поводка.

Пускай ошибся сотни раз я,
Пускай падение близко.
Страшнее жить без притязаний,
Чем потерять своё лицо.

Я тот, кто верил невозможному,
И веру эту не продам.
Раскольников разуверился —
А я своих высот не сдам.

Когда-то книги были скукой,
пылью на дальнем стеллаже.
Я жил одним коротким звуком,
кого-угодно был глупей.

Но что-то вдруг во мне случилось:
я научился не бежать.
Сидеть над строчкой терпеливо,
искать, что автор мог сказать.

И оказалось — мир огромен.
Не только двор, не только дом.
В страницах жили сотни судеб,
с которыми теперь знаком.

Я жадно шёл за каждым знаньем:
за философией, войной,
за звёздным небом, за стихами,
за человеческой душой.

Чем больше книг я открываю,
тем меньше знаю, кто я есть.
Но в этом счастье нахожу я:
Через вопросы перелезть.

И пусть не хватит целой жизни
прочесть хотя бы малый том
того, что создано доныне
людским страданьем и умом.

Я всё равно иду упрямо
сквозь буквы, мысли и года.
Хочу понять устройство мира.
Свысока глядеть на старого себя.

И пусть смешон мой голод детский:
всё прочитать, всё разгадать.
Но лучше так — всю жизнь учиться,
чем никогда не начинать.


Если вы до сюда дочитали, пожалуйста, не поленитесь мне ответить. На этом сайте в основном старшее поколение, и мне интересно спросить: читаете ли вы современных писателей, особенно Пелевина? Что вы о нём думаете?

И знаете ли вы о современных поэтах в сфере музыки, таких как Слава КПСС, Оксимирон и Хаски, и что о них думаете? (Если вам интересно, я могу скинуть вам их лучшие тексты.)
Знаете ли вы Лёху Никонова?

Я просыпаюсь раньше тела —
оно ещё лежит пластом,
а мысль уже вползла под рёбра:
«Где взять?»
И больше ни о чём.

Я помню мать.
Я помню школу.
Я помню девочку одну.
Но с каждым годом всё труднее
вывозить людскую суету.

Друзья звонили.
Я не поднял.
Любовь стучалась.
Я не смог.
Мне было некогда —
я строил
из дыма собственный острог.

Я обещал себе:
«Последний».
Потом ещё.
Потом опять.
И каждый раз был так уверен,
что начал правду забывать.

Уже не кайф.
Какая радость?
Какие звёзды?
Что за бред?
Я просто должен сделать что-то,
чтоб пережить ещё рассвет.

Трясутся пальцы.
Сохнет горло.
Часы ползут, как по стеклу.
И вся вселенная сжимается
до слов:
«наверно дотяну».

Я стал меньше своих привычек,
меньше страхов,
меньше бед.
И если честно —
сам не знаю,
остался я ещё
иль нет.

Не хватает сил на петлю —
дымом душу заглушу.
А завтра, обещаю, туго натяну
ботинки и за книгами пойду

Я плыл на свет далёкий много зим и много штормов,
Когда другие корабли меняли курс и якоря.
Мне всё казалось: за туманом есть единственная гавань,
В которой ждёт меня огонь, зажжённый только для меня.

Я знал на память каждый отблеск,
Каждый всполох над волной.
И даже в самую глухую ночь
Сверял дорогу лишь с тобой.

Соль съедала снасти,
Ветер высушил лицо.
И я менялся незаметно,
И чуть теснило мне кольцо.
За эти годы много звёзд
Упало в тёмное окно,
на не более темное дно.

И вот однажды у причала,
Где кончался долгий путь,
Я понял:

Как будто тот маяк знакомый,
Что когда-то вёл домой,
Сменил хранителя на башне
И заговорил со мной
Совсем чужим, холодным эхом,
Как за каменной стеной.

Я не кляну морские карты,
Не бросаю их в огонь.
Ведь этот свет когда-то правда
Уберёг меня от волн.

И если вновь тебя увижу
На краю чужих морей,
Я помогу поднять канаты,
ведь те станут тяжелей..

Есть берега, что учат плавать.
Есть гавани, где тонут зря.
И я храню тепло маяка,
Но не ищу его огня.

И даже если все теченья
Вернут меня к его огню,
Я не подниму глаза на башню
И курс обратно изменю.

Пусть свет его ещё мерцает
Для заплутавших кораблей.
Но я уже не попрошу у моря
Дороги к бухте прежних дней.

Сегодня утро пахнет чем-то новым,
Как будто мир слегка себя простил.
И я иду по улицам знакомым,
Но будто бы впервые их открыл.

Мне хочется не славы и не чуда,
Не выиграть у времени войну.
Сегодня хочу лишь выйти в люди
С той, которую сильно я люблю.

Хочу учиться. Медленно. Упрямо.
Ещё один диплом — да хоть бы два.
Не для корочки, висящей рядом,
А чтоб яснее складывать слова.

Хочу работать. Не от безысходки,
Не убегая от себя в дела.
А потому, что мир устроен тонко,
И жизнь мне любопытною была.

Хочу любить. Смеяться без причины.
Читать ночами, спорить до утра.
И знать, что впереди ещё вершины,
К которым подниматься мне пора.

Пускай я не велик и не бессмертен,
И путь мой не отмечен в небесах.
Но как же хорошо на этом свете
Проснуться и почувствовать: я рад.

Какие же глупые ваши надежды:
Квартиры в ипотеку, море, гаражи.
Смешно наблюдать, как упрямо и нежно,
Вы строите планы посреди этой лжи.

Ты, строгая женщина с вечной усталостью,
Кричишь на детей из последних сил.
Но ночью тихонько поправишь одеяло,
Чтоб кто-нибудь их во сне не будил.

Какие же жалкие ваши победы:
Повышенный оклад, новый кафель, ремонт.
Но я почему-то уверен при этом,
Что ими и держится весь небосвод.

И этот старик, что ворчит у подъезда,
И парень, что прячет тревогу в смешках,
И девушка, верящая бесполезно
В любовь, несмотря на последний провал.

Какие же вы непутёвые, право.
Никак не научитесь жить без потерь.
Всё лезете к свету сквозь грязь и канавы,
Хотя вас уже убеждали не лезть.

И, может быть, в этом нелепом упрямстве,
В привычке вставать, если сбили с пути,
Есть что-то такое, что даже несчастье
Не в силах сломать, зачеркнуть, унести.

Поэтому я вас ругаю сердито,
Как старый сварливый и пьяный родитель.
Но если весь мир вдруг осудит вас низко —
Я всё-таки буду за вас, не за зрителей.

Побитые, злые, усталые люди,
Хоть часто ворчу я на ваши дела,
Хоть общество мне по душе и не будет,
Но всё же любовь никуда не ушла.

Желаю вам радости, любви много-много,
Чтоб мелочь водилась по вашим углам,
Чтоб жизнь не сводилась к одной лишь дороге
От дома к работе и снова к домам.

Чтоб дети смеялись, чтоб хлеб не кончался,
Чтоб реже хотелось всё бросить к чертям.
Я много на вас и на мир обижался,
Но всё-таки счастья желаю всем вам.

Вагон-ресторан. За окном — темнота.
Колёса стучат монотонно и глухо.
Ты села напротив, как будто не та,
Которую любят сквозь боль и разруху.

— Куда мы едем? — спросил я тебя.

— Туда, где кончаются карты и споры.
Туда, где не вспомнят ни мать, ни отца,
Ни наши обиды, ни наши укоры.

Я горько усмехнулся.

— Красиво поёшь.
Но сколько я слышал подобные речи.
Ты даришь надежду, а после калечишь
И гасишь её, словно лампу под вечер.

Ты чай размешала.

— И ты не святой.
Ты сам приходил ко мне грязный и голый.
Любил меня пьяной, усталой, седой,
Но часто взамен просил слишком многого.

Я крикнул:

— Любил! Да и нынче люблю!
Хотя ты порою страшнее ненастья.
Я столько раз мог поменять колею,
Но снова и снова искал в тебе счастье.

За окнами мчались леса и поля,
Огни полустанков мерцали тревожно.

— Зачем же тогда не оставишь меня?

— Затем, что оставить тебя невозможно.

Ты тихо вздохнула.

— И в этом беда.

Я вспомнил дворы, где взрослел и дурил,
Где ветер носил тополиные клочья,
Где я ненавидел тебя и любил,
И всё это было почти что нарочно.

— Скажи мне, — спросил я, — а есть ли конец?
Куда этот поезд идёт без маршрута?

Ты долго смотрела в дрожащее стекло
И тихо сказала:

— Не знаю. Как будто.

Потом улыбнулась устало.

— Пускай.
Не всем поездам прибывать, когда хочешь.
Пока ещё рядом — вина наливай.
К звёздам путь через тернистые клочья.

И снова колёса вращали года,
И ночь за окном расцветала густая.
Вагон-ресторан. Снегопад. Темнота.
Родина, Родина — куда ты, туда и я.

На стене висит реклама:
«Стань успешным за пять дней».
Я успешным был однажды —
не понравилось вообще.
Мой приятель изучает
дзен, буддизм и крипторынок,
А Пелевин поучал же,
Почитай «Generation П»идор .
А я слушаю сегодня ЛСП,
Что за песня — эликсир.
Если бог повторит за нами,
то у него есть стиль.
Мне твердят: «Найди призванье!»
Я искал его лет семь.
Но призванье пряталось,
как зарплата в МММ.
Ночью думаю о смерти.
Утром думаю: «Отбой».
Если вечность бесконечна,
то успеется потом.
Александр Вертран,
«Соболев, Гурам — ракамакафо.»
«Мёртвое ожило, потом снова померло.» «Почитай нам за бухло песни Фараона» «больное поколение — корона».
«Я бы вечность отдал за с тобой пару раз».
«Попробуй плоти, хлеб отломишь.» «Убей, то бишь забудь, заморыш». «Угонись, Догонишь?Как Неймар на поле — сорвись на волю» «погромче volume.»
В потоке имен - что тут происходит?
«Глиномес?Нет, голем.» «Почернела голень.Здесь в нарративах корень,так уж мир устроен.»
«Майот и море.» «Платина Роберт». «Жирный боров — я,но в роли шута,как Роган.»
«Майк Тайсон, Логан». Мы знаем много,но что в итоге?
Как из Вписки Коля —тупею снова.Поднялся — сдоба.Это мёртвый номер.
Реки крови на дороге к воле,но к чёрту горе.
«Довод — Нолан». «Суд и совы». «Бэтмен, Робин».Сделать чё бы? «Скучно в гробе».
«Под подошвой город».Во мне коктейль —то «Молотов». «Риббентропа договоры».
«Ударим в колокол —Русь атакована». «Тут волки и вороны,ужалены мороком».
«Ломайте их молоты». «Смерть не дана нам,роботам.
Жизнь дана нам роботом». А я-то робенький,листаю сонники.
Все мы стрёмные,как булка чёрствая.Но они-то черти все.
И пока гремят пророки,
бренды, блогеры, вожди,
я стою среди потока
и не знаю, куда жить.