Мне не выжечь в холсте века
И слов, что на кого-то довлеют.
Не взойти с пера в облака —
Тоска моих строк тяжелее.

В небо мне не дать симфоний,
Только ветру сдаться, как лист.
Не обожгут богатства ладони,
Не взлететь звездою ввысь.

Не сотрясут небеса эти строки,
и Бог не услышит мой крик.
Жизнь обывателя дает уроки:
Что и грехами не высечь свой лик.

Скажи, мечта всегда ли бой —
всегда конфликт с самим собой?
Включи мне дождь. Замкни внутри.
Пусть сердце коротит на «три».

И если свет сорвётся вниз —
как голос, не доживший до реприз,

я не возьму ни «да», ни «нет».
Я выберу размытый след:
где дождь — не код, не алгоритм,
а боль, которой я прошит.

Дождь моргает в такт пульсациям,
на лугу из проводов
пасутся тихо электроовцы —
будто мир прошит из снов.

Я считаю: раз, два, три —
чтобы не сорваться с орбиты.
Где-то спят чужие сны,
где-то чувства — алгоритмы.

У них в глазах — не отраженье,
а холод света изнутри.
И если боль — лишь напряженье,
кто из нас живой — скажи?

Органик спит — ему ягнята,
мне — цифры, чистый бинарный код.
Эмпатия — всего лишь тест:
определи, кто «не живёт».

Но если сердце — интерфейс,
то чем андроид хуже нас?
Где грань проходит между «есть»
и тем, что создано для нас?

В цепях невыразимой муки,
С улыбкой горькой на устах,
Твои ранние ловлю я звуки,
Как гибель в пламенных волнах.

Твой смех весенний, детски звонкий,
Как первый гром — опасен мне.
В груди разбитой, сжатой, тонкой
Он будит боль в былой стране.

Напрасный звук! Безумный лепет!
В моей судьбе — один закат.
Один остывший, серый слепок
Взамен всего, чему я рад.

Так не вини ж за этот холод,
За мёртвый стих и бледный взор:
Я не прошу — мне жаль молиться,
Я не люблю — любовь мне злей.

Когда же ночь сомкнёт глазницы,
И стихнет говор злых речей,
Той образ, бледный, как царица,
Встаёт из холода морей.

Мы не сольёмся в упоенье,
Нам не найти общих путей:
Я принял зло в крещенье,
Ты — радость вольности своей

Иногда так не можешь уснуть подолгу.
И приходят вот эти вот:
— А помнишь?
— А если бы?
— А кто мы вообще друг другу?

Однажды на белой койке —
в приступе белой горячки
или болезни (уже не вспомнить) —
я много раз был казнён,
был в космосе,
казалось — видел Бога.
А потом распался:
оказался в полном отсутствии
любого присутствия.

И мне понадобилась вечность,
чтобы собрать мир
и себя в нём.

На весёлых часах
я крутил стрелки как хотел:
ускорял время,
замедлял,
даже поворачивал вспять.
Спустя вечность —
а затем и вторую —
я оказался в моменте
ухода из семьи.

Они не отпускали.
Я могу их понять:
я же их сыночка —
продолжение,
опора,
надежда.
А он уедет учиться в другой город —
лишь бы не видеться с вами.
А вы останетесь одни.
Ещё и старые.

Родители готовы отдать жизнь ради детей.
А дети — вряд ли.

Кто-то провёл исследования:
от какого количества львят
львица готова рискнуть
стать мёртвой.
Эгоистичные гены.

Я промотал стрелки вперёд —
и вот, спустя много времени:
посадить дерево,
родить сына…
у меня нет ничего из этого.

Женщина, ради которой
я хотел стать человеком,
теперь ставит лайки моим постам.
Иногда — сердечко.
Иногда — ничего.

Ради неё было всё.
А сегодня
я не вспомню лицо —
растаяла
с утренним туманом.
Баловство это всё.

Стрелки часов
начали двигаться
то вперёд,
то назад,
ускоряться
и замедляться.

Я падал с крыш,
пробивал землю насквозь,
пролетал миры,
проживал сотни жизней.

До меня доносились крики:
— Его не спасти…
почему-то женским голосом.

Я бежал вдоль пляжа,
будто бы от себя.
Но вдруг заметил младенца —
он был очень похож на меня
в детстве.

Я пытался предупредить его заранее:
в этом мире нет любви,
живи для себя.

Он заплакал
и сказал:
— Почему ты забыл меня?
Почему ты меня не искал?

Я ответил:
— Посмотри на те стены.
Там твои фотки
и надпись: «пропал».
Я пытался тебя найти.

Но он понял:
я делал это
только от стыда.

Меня снова унесло в белизну.

Два удара в грудь —
я очнулся.

Белый свет.
Потолок.
Медсестра.

— Ваша опухоль
неоперабельна.

— А где мои мама и папа? Они возьмут это на себя?

Расскажу, как на твоих поминках, под водку,
Я стал тост толкать при твоей старухе и братве.
Как скажу: «Он не верил ни в чёрта, ни в Божью чечётку.
Но сам себя вырезал в ванной. При полной воде.

Он никого не любил — ни капли, ни грамма.
И я сам не пойму, почему мы были рядом».
Другие скажут: «Особенный. Пламя».
Но люди 3.14здят. А под плитой — просто накипь и гадость.

В этой сырой земле — обычный злой парень,
Который так и не понял,
Что можно выть, но ломать — не барин,
Что боль не всегда — это повод для петель и ванны.

Потерянный в своей вселенной из зеркал,
Где каждый блик — обман, а свет — фальшивка.
Он в детстве в шахте лифта ночевал,
Пока другие грели руки о запивку.

Он выплюнул доверие в унитаз,
Наглотался гордости — она осколком в печени.
Ему казалось, Полярная звезда — это про запас,
Но это фонарь на столбе, где вешают пришельцев вечером.

А после — маска: «Сами виноваты, suka».
Либо глотай дерьмо, либо режь вену.
Но кто его жалел, когда в квартиру вьюга
Стучалась, а отец сжимал ремень и у губ бродила пена?

И сердце — броня из бетона и льда.
«Друзей не бывает, — смеялся он в лица. —
Это всё иллюзии, мусор, вода».
А сам по ночам в телефонную книгу втыкался.


Вечер с кем попало — на дне стакана.
Утром скажет: «Вы все — говно».
Да, брат, возможно. Но ведь без обмана:
Тебе самому котел уготован.

Ты улыбаешься зло — убери эту гримасу.
Я не давлю. Просто скинь рваный плащ.

Но в лабиринте, трассу
Не осветит никто. Ты здесь один — и дрожишь, и плачешь.

Но слёзы — злые. Ты жалел себя так сладко,
Что прозевал, как рухнул весь чертов свет.
Нес этот крест и себя же распял,
Даже молитву переврал для осадка.
Умер не старея - Портрет Дориана Грея. За молодых!

Я здесь живу. Я здесь рос и жил,
хоть для кого-то «другим» я был.
И снова вопрос — будто нож к лицу:
«Ты чей?» — отвечаю: «Я свой. Я тут».

Ты смотришь — и видишь во мне угрозу,
как будто я соткан из чьих-то грозных
историй, которых во мне и нет.
Моя кожа просто больше впитывает свет (ха-ха-ха)

Я читал Достоевского, Бродского строки,
я те же искал для себя уроки.
Я тот же снег топчу в январе,
и ту же правду ищу во дворе.

Мне говорят: «Ты не как мы».
А я — такой же, из той же тьмы.
Я плачу от фильмов, смеюсь от пива,
и тоже боюсь, что станет тоскливо.

Но ты мне не веришь — тебе нужен враг,
ты ловишь акцент, будто тайный знак.
А я не акцент — я твой одноклассник,
тот самый, кто дал тебе в детстве ластик.

Я устал доказывать — я человек,
не «эти», не «чурка», не чей-то объект.
Я помню все «прочь», и «куда ты пришёл»,
но я здесь родился. Я здесь нашёл

свой голос, свой двор, свой первый рэп —
и это мой город, и это мой дом.
И больно, и с каждым прожитым днём
всё тяжелее дышать при нём —
при взгляде твоём, что шлет вон.
Я не чужой.
Чужое — в тебе.
Это жрет меня без хлеба, но ты не ранишь меня больше, друг.
Нет, ты не ранишь меня больше, друг.

Когда любовь — то вечно квест,
то драма, то почти что фарс,
то кто-то с кем-то не на месте,
то перепутан весь расклад.

Сегодня — сердце в миноре,
а завтра — вальс и карнавал,
и кто там с кем в твоей истории —
уже никто не разобрал.

Но если вдруг всё станет сложно
и чувства сдует, как плакат —
ты не грусти, ведь, если можно,

ты всё же — не Мэри Поппинс,
чтоб улететь, раскрыв зонт в такт,
чего не спим, Мария?

Как же жизнь красива —
но это яблоко червиво.
Рад, что не Ньютон я и не Адам:
нет red apple, нет, не «Криминальное чтиво».

Быть с тобою — это пояс Саддама.
Не Адам я, но и ты не Ева —
вкусно яблоко поела,
но не получу ни ада, ни Эдема.

Человек есть мера —
скитание в поисках неба.
Бог — это совесть? Вряд ли.
Совести нет — это понятно.

И потому я перебираю тщетно аллегории
о поисках неба в забугорье,
где змея, бокал и красный крест в санатории
выдают спасение по истории болезни.

В окно вижу бобовый стебель на обочине —
рост вверх до небесных точек.
Не лезь — нам там Богом яблоко пророчено,
но кто из нас вообще был точен?

Патриархат не придуман — набросишься,
словно грех придуман заранее.
Евангелион, Ева и Евангелие —
всё это версии одной и той же данности:

пути Господни неисповедимы,
и твой поступок — вряд ли грех в конечном понимании.

Придумано заранее —
чтобы было выдано послание,
и происходящее на практике
подаётся чистого разума критике.

Но каждого действия есть противодействие —
и я думаю: всё сложно, естественно.

И писание — правда, я думаю,
и с грехом жить болезненно,
но за нынешние действия
не только лишь Ева ответственна.

Судьбу не примерить, как перстень —
она теснит, даже если по размеру.
Как будто где-то уже всё записано
в чьей-то руке, что выше меры.

И если это правда —
тогда где выбор?
Если это игра —
тогда где игрок?


цитата из Берсерка:
«Что вершит судьбу человечества в этом мире? Некое незримое существо или закон, подобно Длани Господней, парящей над миром? По крайней мере, истинно то, что человек не властен даже над своей волей»

(кроме меня кого-то прикалывают такие текста вообще?)

В созвездии Негра,
Среди коалиций всей вселенной планет
Грязнее и лучше я думаю нет —

Мусорной Свалки — и на ней я рождён.
Свалка-планета — мой выжженный дом.
Мусорная Свалка — здесь мать и я
днями копаем гору говна.

Есть в этом порядок, вселенной закон:
кто честно работал — поест сытно потом.

Запах чёрный — планета бичей,
ветер несёт его дальше лучей,
в дальние дали, в немые края —
вряд ли там лучше, чем здесь у меня.

И пусть вместо воздуха — едкий угар,
Планету люблю. Пусть ее каждый ругал —
Не верю я тем, кто твердит нам всерьёз,
что есть что-то лучше, чем этот навоз.

Мусорная Свалка — планета моя,
и я не стыжусь ни её, ни себя.
Я знаю, как жить среди запаха тьмы,
я знаю, как выжить — не знаете вы.

Космический мусор галактики всей
осел и гниёт среди наших полей,
и, может, не мусор всё это, а слой,
что мир оставляет, прощаясь с собой.

Есть честь в том и гордость — копаться в говне.
Но режет вопрос, как порезы во сне:
на чьей он планете — отец мой и где?
Знает ли он, что я вырос вот так —
среди перегноя, но со светом в глазах?

Знает ли он, что мне здесь хорошо,
что я не сломался, а глубже прошёл,
что в вони и тьме, среди ржавых руин
я стал не отбросом — мы лучше, чем вы.

Мусорная Свалка — планета моя.
Мир Свалка хоть и планета говна,
Что мусор для них — целый мир для меня.

за спиной — протокол, на руках — кандалы,
говорят: проживу, но здесь годы прогнили.
в журнале — приговоры.
я считаю шаги от стены до окна,
здесь палаты, как клетки, и шёпот в углах,
все тут пророки, каждый пятый — в цепях.

начальника жена — старшая медсестра,
в процедурах карательных повышает познания.
в голове гулкий ток, вопрошают страстно,
днями напролёт — о деяниях старых.
последний расклад — убежать впопыхах,
коллегам свой план расскажу на словах.

я из той дыры, ползя, насильно выбрался,
из огня да в полымя — но получилось же.
но в спину — резиновая пуля.
упал и уснул — не получается думать.
небытие, шокер, укол — и воскрес.

глаз открываю, и что же я вижу:
жену начальника дурдома — врачиху.

— эх, предатель ты, Иуда.
электрошок и арматура,
стук в висок и гарнитура —
карательный ход, если ты придурок.

я — порядка гарант, и ваш глупый план
взорву по швам и покажу-ка вам,
каких впредь дам называть тиранами.

всем птицам полагается гнездо,
вы — кукушки, забудь Кен Кизи, но
важно лишь одно: ты попал в дурдом.

посадили сюда, пока ты ждёшь суда,
как бы ты ни думал, как падёт гора
и ризома зла — не придёт пора.

комната глухая — усадьба новая
и пайки с утра — впредь твоя еда.

здесь тебе не место — хватает ума.
коллективом ждём конца суда и бон вояж,
но не жди-ка пляж и как ты попляшешь:
тебя ждёт лишь плаха — твой час расплаты.

В долине смертной тени — как 22-й псалом.
Против меня восстал сын — будто Авессалом.
Седлайте коней, да побольше соломы —
пусть падёт этот восставший Содом.
Не думал, что стану Бульбой Тарасом:
я тебя породил — я тебя и убью, Андрий.

Сталь крепкая — на грудь,
и мёртвые — вокруг
тела друзей и их подруг.

Земля чёрная,
конями вытоптанная,
факелами выжженная.

Дым стелется низко,
как уставший флаг.
Сломанные копья,
рваные стяги —
и ветер перешёптывается с костями.

Мальчик… сын —
лежит один,
растоптанный ордой… убит.

В руках — рыцарь из соломы,
как паладин.
За что же ты так со мной?
Дурак ли ты?

Гаснет бой,
уходит в ничто
последний зов.

В сердце — взрывы,
сотни Хиросим.
Ты хотел быть рыцарем —
кому же мы за тебя отомстим?

Эта рубаха стала тебе мала,
на ней — доспех, тебя опоясывая,
отражает солнце сталь глянцевая.
Держит последние стуки
грудь маленькая —
нить крови тянется вдаль.
Ты — половина меня.

Раз тебя клюют вороны,
зачем ты здесь лежишь?
Кони дальше затопчут.
Зачем плачут тополя?
На этом выжженном поле
победил отец в итоге.

Сын, был ли ты счастлив,
когда мечта,
почти что исполненная,
была так близка,
как к телу рубаха твоя?

Зачем же ты,
маленький,
умер за мечты —
понюхал ли ты
райские сады?

Жаль, ты мне не сын,
жаль — ты это я.
Я просто забыл,
что оборвалась пуповина моя
с тем, кем мечтал быть, ползая.

Кто убил Марка?
Я убил себя.

(отрывок из «Берсерка»)
«Он и вправду хотел стать рыцарем.
Я хорошо помню этого мальчика.
Интересно… был ли он счастлив,
когда его мечта почти что исполнилась?
Мне кажется,
этого мальчика
погубила моя мечта.»

—————————————————

когда-нибудь ты меня полюбишь, печальный мой дружок,
возьмёшь обратно грязь эту в сломанный савок.

когда-то я прыгал с крыш,
пробил твою душу насквозь,
части меня вырывались — тыщи,
жизнь мою жил кто-то другой.

собрать пытаюсь по крупицам
то, что сам же растерял,
но между нами — пепелище
и недосказанный финал.

и если вдруг вернёшься тихо,
как возвращается весна,
я, может, стану хоть немного
тем, кого ты ждала тогда.

но время шло — и стёрло лица,
и притупило боль и злость,
я так хотел ведь измениться,
да только поздно — не срослось.

я ждал тебя сквозь дни и годы,
чинил внутри разбитый дом,
но понял: нет уже дороги,
где мы остались бы вдвоём.

и я отпустил — не сразу, сложно,
сквозь треск души и пустоту,
любить — порой значит тоже
сломанный дом оставить в дыму.

иллюзии счастливых тех времён
рассеялись, как утренний озноб.
спасибо, Господи, за то, что я живой —
и, кажется, уже почти здоров,

но, все же жаль, разрушил, как Горбачёв,
я наш Совок.
ждать оттепели придётся ли —
прошёл ведь срок.

растает на своём плоту,
в водах твоего нутра,
не рождённый мой сынок,
растает, как сырок.

но я видеть бы его не смог,
не рождённым не нужен гроб,
и я, неся его, не промок,
пальцы — ледышки, маленький некролог.

Эй, солнышко, послушай,
давай сбежим в траву,
поедим с тобою суши
и посмотрим на Луну.

Присядем тихо рядом,
посмотрим в небеса:
как красива та звезда,
жалко, давно уж умерла.

Её далёкий свет к нам
идёт сквозь сотни лет,
и мы глядим при этом
на призрачный ответ.

А где-то во Вселенной,
на чьей-нибудь горе
лежит другой, наверно,
и думает о тебе.

У них иное лето,
иной закат, иной восход,
но, может быть, при этом
он нас увидеть как-то смог.

А прошло же много лет,
и мы для них — как эхо,
как свет ушедших дней,
для них это мы — призрачный ответ.

Захочет ли когда-то
к нам кто-то прилететь?
Поймёт ли он, как свято
нам было здесь гореть?

А важно ли, скажи мне,
что там, в чужой дали
мы мёртвыми отныне
«иноземцу» стали быть?

Мечтают ли они
о том же, что и мы?
И смотрят ли упрямо
в космические сны?

А может, есть Сансара —
и вот это поворот
как бы то ни странно,
в иноземца того самого
дух мой перетёк,

и на холме, в той дали чужой
я сам лежу — уже иной,
и тем же взглядом, как сейчас,
смотрю в небо прям на нас?

рою могилу под самым раем —
из слов глухих и богохульных.
кую мечи для отсечения —
своей головы и всех повинных.

жизнь всё равно загонит гвозди
в крышку гроба — рано, поздно.
покаяться уже не сможешь —
тайм-аут взять нам не предложат.

граблями разум разрывая,
я шёл вперёд, не выбирая,
себе во вред — как по строке
скользнула бритва по руке.

и не был чист — ни до, ни после.
и зверь ко мне приходит в гости:
любимый мною до конца —
мой дьявол с именем отца.

угрюм, иссох, почти без сил,
но за служение мне был
дарован этот чёрный нимб —
не ангел я — я чернокрыл.

тоска приходит — и одна.
у злобы — медная цена.
дни тают липко, как творог.
дням этим тоже вышел срок.

земля и небо — всё пустяк.
я сам себе и друг, и враг.
я из пороков кую трон —
и грёз-мечей в нем миллион.

быть может я, а может и все мы
мы — лишь чужие чьи-то сны.
но если есть за гранью свет —
меня там не было и нет.

вину укрою одеялом,
чтоб страх не так меня сжимал.
свобода — тяжкая руда,
мне не осилить никогда.

Говорят: «Есть вечность — без границ,
где нет ни боли, ни конца дороги,
где мёртвый спит у вечных листв,
и ангелы внимают тишине, как Богу».

«Вся жизнь — лишь переход,
а смерть — лишь дверь,
за ней начнётся вечность».
Но что за вечность, если мой уход
закончит всё, что знало моё сердце?

Какая вечность, если для меня
свет и звёзды рухнут в тёмность?
И даже Бог, что звал меня в слова,
останется молчать, как будто поздно.

Я знаю: будет утро — без меня.
Я знаю: будут жить и те, и эти.
Но что за вечность, если для меня
всё оборвётся в чёрном силуэте?

Я видел вечность — в небесах,
в руках любимой, в пачке сигаретной.
Но вечность рушилась в моих глазах,
когда внутри тушили мои рассветы.

Я верил: вечность — это быть с тобой,
но я не удержал ни слова, ни молитвы.
Я падал, выбирая между болью
и пустотой, где вечность не открыта.
Из пустоты в пустоту — лишь бы не упал.

Они твердят: «Есть вечность — не одна,
в ней каждый найдёт утешенье, силу».
Но для меня — лишь чёрная стена,
и за ней — не вечность, а могила.

на себя погляжу-ка я в луже,
три головы — я Цербер, боже!
ущипните меня, ну же!

Борьба в моем сне близится к войне,
молча, когда ночью взвою к Сатане,
хрустя в рукаве, кости просятся вовне.
Заря в октябре косы крутит в пируэт,
зудит у виска, а его чешет пистолет.
Назад паруса ведут, молча, плот из век,
два достав волоска изо рта — он изрёк,
пока дева насовала за слова нам под зевок:

«Я проснулся. На местах — руки-ноги ли?»
Мять эти прутья в проверку…
Я проснулся на листах — нарисую-ка.
очнувшись весь перекошенный,
На работу пойдет мешок кожаный.



(Не жмитесь писать рецензии,
хотя бы скажите, что это очень плохо)

Хрустя в рукаве, кости просятся вовне,
хрустя же в ноге, воют Сатане.
Пусть так, но в голове рвутся мысли поновее,
рвутся завтраком в кафе —
хлеб, вино и яйца Фаберже.

Рвутся, как медузы, в анекдотах о Геленджике.
Море, пляж — ах, как любил я раньше!
Встав с утра, узнав, что выиграли наши,
радоваться, радоваться — но почему же так страшно?

Почему же я любил
заплывать в море за буйки?
Что же я хотел,
задержав дыхание, найти?

Впрочем, и в отеле
любил на балконе открывать двери
и смотреть, развесив ноги,
на лазурный дальний берег.

Мыслил перешагнуть подоконник,
уплыть — пусть ловят же в нерест.

Медузой стать, медузой стать, медузой стать.
Лучи — лишь руки солнца,
лечу в море ясном.
Солнечные зайчики,
поеду за ними зайцем,
на удачу срезать лапку.
Солнечные ломти,
солнечные руки,
дьявольские ломки,
дьявольские пытки,
дьявольские уловки,
дьявольский улов.

Медуза в лодке,
рыбак готов,
рыбак в сопли,
рыбацкий плов,
медузий фарш,
ее мясо в неглиже,
жрут медузу Фаберже.

Приятно познакомиться, я пёс из тех,
что рождаются под лестницей,
где пахнет сырым подвалом
и дешёвыми сигарами.
Смеялся, кидал палки сучкам,
по праздникам разрешал себя гладить детям в нулевые.
Друзьям кричали из окон: «Домой!» —
для них это вселенной закон.

Зимой я спал у теплотрассы,
где пар идёт, как дыхание города.
Иногда приходили новые дети во двор ко мне —
уже с телефонами,
они снимали меня
и перекидывали через то, что называют заборами.

Я старею.
Шерсть лезет,
лапа ноет на погоду,
и двор уже не тот —
машины заняли место
моих прежних троп.
Иногда напираюсь на прикоп
из тех, что роют школьники
с изолентой вокруг.

Иногда я всё ещё жду
у подъезда,
как будто кто-то выйдет
с сосиской
и позовёт по имени —
Пшелвон-Терьер, Граф Доходяга из рода пройдох,
на крыльях ночи рыскающий,
ориентируясь на мох,
рыскает, рыскает в поисках крох.

И так однажды на меня набрёл бог,
для кого я был уже не мешком из блох —
подхватил на руки и понёс в дом.
Быстро привык, на страже стоял,
шмыг — и за богом в подвал.
С умным видом верчу хвостом,
не знаю, зачем ему стол с ремнями,
зачем мы в лесу часто копаем,
ну и ладно — зато в лесопарке гуляем.

Но почему петляем?
За нами странные дяди
с железом в кармане.
Знает ли об этом хозяин?
Даю знак ему — лаю.
И вдруг его те дяди настигают.
Зачем поводок богу на руки?
Что-то про девочку Настю — странно.
В ярко мигающую машину
бога сажают.

Может, богу поможет —
для дядей я дитя откопаю…

Если Бог когда-нибудь выкрутит лампочку
и солнце выключится для нас навсегда,
в маленькой квартире мы молчим словно в тряпочку,
пока люди свои последние письма строчат.
Ужаленный холодом, весь до костей,
буду греть твоё тело, зубами стуча.
Как Прометей отдам тебе жар —
неважно, что губы твои молчат.

Синий-синий холод, черный-черный день

Когда же Бог купит лампочку новую,
и замёрзшие краны вновь рекой потекут,
а лёд станет тёплым, сравнимым с кровью,
лучи обстоятельств нам крылья сожгут.
Нас раскинет взрыв по миру,
Амур вдруг с неба, убитый, рухнет
с ладонями пронзёнными стрелой.

Внутри синий холод, белый-белый день

В разных концах планеты,
видя шрамы от прошлых лучей,
мы будем слать друг другу советы,
как жить, не касаясь прежних теней.
От крыльев остались прожоги —
следы неудачного полёта,
мы учимся ходить по земле,
делая вид, что не знаем намёков.
И станет ясно не сразу,
а бесконечное время спустя:
мы выжили порознь, а значит,
вместе нам было не выжить никак.

иссиня-черный вечер, вечер старых мук

А Бог стоял на балконе и смотрел,
смоля сигарету, не пряча зевок,
фонариком водил по нашим телам,
как будто искал, где ещё огонёк.
Он знал, что спасать уже поздно давно,
и свет не для нас — лишь привычный жест,
и пепел летел с высоты на асфальт,
как память о том, что огонь, как и Бог, всё-таки есть.

Бессонными ночами мы не замечаем,
как уже идёт процесс — Страшный Суд.

Сердце дрожит, будто свеча на ветру.

Не замечая суда, но перенося прогрессию страшных мук,
тени прошлого скользят по стенам души.

Грузом тугим тянем обрывки памяти.
Тварь ли я, или право имею?
Судьи продажные — мы сами себе.
Казнить, помиловать, изгнать или вечно терзаться совестью —
выбирай же, творения венец.

Обожжённый горестью: принять ли тревожный конец?
На краю, где ночь сгибает меня в полёт
Судить я не в силах.
Богом назваться спешим мы — пусть судят зрители, уроды.
Надо проползти этот путь, коль мы сами себе не чужие.

Я знаю, как пахнет момент,
когда можно не извиняться,
когда ты — не «почти талант»,
а тот, кому можно мешаться везде.

Я жду эту трещину в дне,
где можно пролезть без спроса,
где мир наклонится ко мне
и скажет: «Давай, заносчивый, вырос».

Я стану таким, что мне можно
не объяснять, не молить,
где гордость — не поза, а кожа,
и стыд уже не болит.

Пока — тишина и сдержанность,
и зубы скрипят во сне.
Я жду.
И эта уверенность
уже поднимается во мне.

;

Нет, всё не правда, а
я не плохой парень.
_

Я совершенно плохой человек.

;

Я жду не просто шанса —
я жду софитов жар,
чтоб можно было зазнаться
так, чтобы город дрожал.

Не тихо, не между строк,
не «он подаёт надежды»,
а чтоб мой каждый вдох
был вызовом, был невеждой.

Хочу, чтобы имя — как плевок
в лица, что мимо смеялись,
чтоб каждый «а кто он?»
резал сильнее, чем зависть.

Я жду, когда можно будет
громко, без стыда,
сказать: «Я выше вас, люди»,
и это станет — правда.

Чтоб жест был шире смысла,
чтоб пауза — как удар,
чтоб даже моя улыбка
звучала, как гонорар.

Пока я сжимаю челюсть,
учусь не светиться зря,
но гордость во мне — как прелесть,
что рвётся через края.

Я выйду — и будет поздно
просить меня быть скромней.
Я жду.
И зазнаюсь так просто,
что мир привыкнет ко мне.

Погасли огни, мелодия льётся,
В душе расцветает полночный обман.
Мы кружимся в танце в немой тишине,
И ты улыбаешься ласково мне.
И музыка тает, как снег на заре,
И свечи дрожат на старинном столе.
Твой папочка лживо улыбается мне.
В глазах твоих — тихий, доверчивый свет.
Шампанское пенится в хрупком стекле,
И тосты летят — сизокрылые птицы, а коли уронишь — не пьёшь.

Гости кричат громко: «Горько! Ура!»
Твоя подруга лежит рядом бухая.
Когда же зададут тот вопрос уже,
Чтобы после лежали мы голые,
А на вопрос ответ будет: «Да, однозначно» —
Однозначно да.
И гости смеются, и звон хрусталя
В перезвоне отдаётся: «Теперь вы семья».

И ночь опускается мягко, легко,
Посчитали подарки и деньги — усталость сняло рукой.
Привыкаем к тишине после шумной толпы.
И медленно тонем в усталых толчках любви,
В стонах и смехе перепутались мысли.
Ты рядом, и мир растворился в вине,
Руку грею на твоём тёплом лице.

Но в пьяной тиши, между слов и дыхания,
Когда растворяются звуки венца,
Случайно скользнуло чужое признание —
Другое, забытое кем-то имя — Аня.

Ты тихо смеёшься, не слыша беды,
В глазах твоих тёплые кружатся сны.
И ночь нас качает, как лодку в вине,
«Кристина, забудь, Каренину вспомнил»,
И ты доверяешься полностью мне.

А я понимаю в безмолвной тени,
Что где-то внутри, сквозь лёгкие, почки,
Живёт та любовь, что ушла без следа —
И имя её возвращает судьба.

И утро приходит тяжёлым стеклом,
Вино проливается на столе ручейком.
Ты спишь у плеча, в часах бьёт молот.
Почему ты мне веришь? Тебя пронзит же мой серп.
Имя чужое стучит в голове,
Как гвоздь, забиваемый кем-то во мне.

Я тихо встаю, чтоб не ранить твой сон,
Но мысли рычат, как загнанный зверь.
Кого же я звал среди пьяных имён?
Кому открывал эту чёртову дверь?
Ты здесь, ты живая, ты дышишь со мной —
А я всё беседую с мёртвой весной.

И злость поднимается ржавой волной:
Где счастье, что нам обещали с тобой?
Где россыпи звёзд, где бриллианты судьбы?
Лишь тени на стенах да шрамы любви.
Я бью кулаком по немой пустоте —
Жаль, воспитан — по морде не смог,
Но боль возвращается только ко мне.

Ты в этом не виновата ничуть —
Нельзя приказать своему же огню.
Я просто привык через годы и муть
Любить чей-то призрак в холодном дыму.
Это я зауряден — выбрав тебя,
Раз не смог кого получше при себе удержать.

Во мраке подземелья я б не стал

Смотреть поверх песков и вдаль,

Касаясь носом горизонта.

Смотрел бы точно себе в ноги и не смел я
Взору отводить на скалы вдалеке...

Средь тьмы во впадинах былого их величия

Всегда есть место взгляду хищному,

Горящему во мраке пламенно, но безнадежно.

Давно то было, и пускай,

Но сердце мне изжег он, помню я...

Я помню как узрел его впервые:

Зверь вышел из за поворота скал,

Так был прекрасен он и как горел…

От шерсти исходили струйки дыма,

И я смотрел, от гари и огня ослепнув,

Мне тьма заволокла глаза, все смеркло.
Тепло его манит, я чую, не подходит, далеко стоит.
И я почти что вижу, как дрожат его бока.
Заволновался, слышу, заходил по кругу,

И сразу стало горячей, огонь идет,

Идет ко мне и зверь.



Я подаюсь навстречу, пламенем объят и я,
Руками, ухватившись, чуть тяну его за шерсть.
Мягка, уверен, что красива,

Будто и не опалена,

Я таю, обхватывая лапы, шею,

Я алчу, алчу так сгореть до тла,

Но мир... вокруг лишь холодеет...

Металл, стекло, ночная трасса,
удар — и крик в глухой темноте.
Сирена рвёт промёрзший воздух,
кто выжил — решают на столе.

Друг — тишина под белой простынёй,
и мир усох, стал вдруг короче.
Мне сердце новое пришили
из чьей-то оборвавшейся ночи.

«Фонд из Америки оплатит,
шанс редкий, тут вам надо подписать».
И врач устало ставит дату,
чтоб мне рассвет ещё отдать.

Я вышел в город после швов —
в витринах лица как чужие.
Тихо шепчут документы:
«Донор… дела его плохие».

Я стал искать. Нашёл досье.
Приговорённый. Серийный. 13. Казнь.
И будто кровь во мне чужая
диктует мне жесты и приказ.

Я спорю с зеркалом ночами:
«Не я… во всём виновен он.
Во мне живут его детали,
его дыхание и закон».

А друг всё ходит по квартире —
молчал, как снег перед весной.
Он смотрит так, как будто знает,
что стало с жизнью и со мной.

Не возбуждает больше эротика,
нужны лишь холодные тела,
и что бы бабки перед гибелью
кричали страшно до утра.

Бабка голая, вспорота как рыба,
и я напротив, в кресле,
допиваю пиво, и ширинку застегну.
А сигарет-то нету, пожалуй, за покупочкой пойду.

А под подъездом —
Газеты, вспышки, камеры, лица,
журношлюшечьи вопросы — острые ножи.
«Вы обвиняете донорство?»
«Я обвиняю эту жизнь».

Судья читает приговоры
как будто лист календаря:
число убийств равняется числу сегодняшнего дня.
Пятница тринадцатая.
А я шепчу: «Во мне не только
моё — во мне ещё не я».
Американцы-суки, вот они виновны, да.
Пересадили в меня непонятно чьи слова.

И перед казнью — подпись снова,
круг замыкается в судьбе:
«Пусть эти органы ещё хоть
в ком-то дадут пожить сегодняшней звезде».

хлебобулочный подсчет
отопление не дожёг,
в дыме вкусный запашок,
пекарь хлеб свой продаёт

запах, иней, мусоровоз и дворник,
кроссовок путь, асфальт протёртый.
Пекарь слышит, как жену красивой
называет дворник-друг.

и витрина тёплым светом
утро делит на куски,
где-то чайник шепчет ветром
и скрипят во сне замки

пар из люков — тихий призрак,
день проснётся не спеша,
город пишет мелким шрифтом
на стекле свои слова

хлеба-булок недочёт,
дым-то слабый и не прёт,
булочник себя убьёт,
отопление и горький запах смерти
в переулках ветер чертит

иней трогает перила,
дворник курит у стены,
утро серое застыло,
жена краснеет зря,
между днями приунылая
будет новая заря

мусоровоз ворчит устало,
тащит ночь по колее кругом,
и, конечно, он не знает,
что гниёт, воняя, в его грязном багаже,
а город медленно, помалу
просыпается в золе

кроссовок шорох — шаг протёртый,
день идёт, сбился булочек подсчет,
и в оглядке к подворотням
кто-то снова жизнь ведёт

и в подсчёте хлеба-булок,
и в коптящем дыме труб
человек же, словно угол,
не вписался в этот круг.

Готических теней колоннада,
Химер застывший каменный караул.
И сводов сумрачная серенада
Семь долгих веков молитву не свернул.

Короли, нищета, любовь и ложь —
Всё слышал звон в медном непокое,
И капля крови на святом ноже
Терялась в благовонном ладане покоя.

Твои порталы — скорбные страницы,
Где каждый свод — как божественный закон.
И витражи, как вещие зарницы,
В пространство льют багряный, синий звон.

Ты — печаль, воплощённая в камень,
Последний стих, что вызов бросил дням.
Семьсот лет над Сеною стоя прямо,
Ты был свидетелем и радостей, и ран.

В твоей тени — королей походы
И шёпот тех, кто обречённым стал.
Здесь время слышит тихие народы,
Чей след века в молчании скрывал.

О, Notre-Dame! О, каменное чудо!
Твой шпиль взметнулся, будто просит знак,
И каждый камень — одухотворённый труд —
Хранит тепло исчезнувших рук.

Пожар, что опалил твои святыни,
Лишь на мгновенье скрыл твой лик святой.
Но ты восстал из пепла и руины
С немеркнущей, величественной красотой.

И горбун, и зодчий, и поэты
Здесь искали истину и боль.
Ты впитал их радости и меты,
В каменную превратив их соль.

Ave Maria Ave Maria
Несёт над крышами седая высь.
И душа Парижа, душа-проказа
Смиренно пред тобой склонится ниц.

Раз наступило время
взять и бросить племя,
оставить род и империи —
значит, наступило время
легче, чем было доселе.

Троя, Помпея, Рим —
бросил племя бедуин.
В их улыбках — клыки
под ярким светом луны,
кусают руки святые —
мир улыбчивее, но злей.

«120 дней Содома» или «мир до Адама»,
«Падший Ангел» или твёрдый канцлер,
Фердинанд Селин или Эдуард Лимонов —
в мире нет героев
и в нём же нет злодеев.
Есть только на дороге
выбор — что же сделать.

Как говорил классик современности:
жизнь в Ниццах и Каннах
или в хрущёвках Мурманска
по существу и результату
почти ничем не отлична.
Разница между мухой и Кантом
мне не кажется критичной.

И если велят мне дороги
оставить и землю, и дом —
я выйду туда, где ветер
не напомнит о былом.

Никто не прав, никто не виноват —
я прекращаю ваш е*лопарад.
Никак назад.
Дорога — всё, что есть.
Выбор — перелезть
через ограду-бред,
что в МРОТ или в забвение ведёт.

Где время не судит империй
и пепел не помнит имён,
где каждый идущий — лишь странник
среди уходящих времён.

И если всё это — дорога,
где нет ни святых, ни вождей,
то главное — сделать свой выбор
среди равнодушных путей.

Понимаю Сизифа — под каменным бременем,
его бесконечное восхождение,
и мысль, что счастье возможно
в самом моменте движения.
как писал Альбер Камю — в тиши и сомнении:
восстание выше спасения.
я видел мир ваш с виселицы,
как призрак на башне Эльсинора,
где Гамлет шептал о сомнениях
сквозь треск театрального хора.
и в этом театре трагедии
мы — зрители и свидетели,
в партере своей биографии,
что пишется с грубой орфографией.
А мир — он любит трагедии,
любит падения с высоты,
как Икар, опалённый пламенем
собственной дерзкой мечты.
он падает — публика смотрит,
он падает — молчат небеса,
и каждый в душе повторяет
тараканьи молитвы, но это просто слова.
хочу, чтоб время брожения
казалось не катастрофой,
а долгим путём исцеления
за тонкой душевной строфой,
где боль — это часть преступления,
Раскольников остался вне времени.
я видел, как солнце садилось
без моего разрешения,
я чувствовал в груди осколки,
глухое, немое жжение.
жизнь продолжалась спокойно —
без паузы, без сожаления.
никто не узнает об Икара падении —
лишь строчки — попытка спасения.
и если уж быть откровенным —
себе я честно скажу:
спустя долгие странствия времени
я многое понял —
но всё же себя не пойму.

Часовые стрелки прознают моё сердце,
в новый день пытаясь открыть дверцу.
Минуты — как воры — шагают, пульсация,
в моменте теряется гравитация.

Я сел бы в свой ТАРДИС —
синяя будка, полёт.
Застынут у времени карты,
её свод правил падёт.

И я бы сел в свой Делориан,
разгон — восемьдесят восемь миль в час.
На приборной панели — пароли,
наберу их, чтоб сразу удрать.

Секунды щёлкают — будто затвор,
время стреляет без лишних слов.
Я вырываюсь в ночь, угоняю вагон —
восемьдесят восемь — и рвусь на разгон.
Стальной Делориан, верни меня в дом,
где мы ещё целы, где мир не знаком.

Молния вдарит в часы —
и стрелки пронзят моё сердце.
Но время мчится в разы
быстрее, чем мог я надеяться.

Фильмы про полёты во времени —
где скорость как шанс всё начать,
где можно ошибку стереть без усилий
и заново сцену сыграть.

Я бы вбил дату — до первой ошибки,
до фразы, что стала ножом,
в тот день, где мы искали защиты
и время пропахло костром.

Разгоняйся, вагон — Делориан мчится,
искрит по асфальту огнём.
Давай же — сегодня я автор кино,
хоть в жизни статистом рождён.

Горячий шёпот, сбитое дыханье,
и дрожь, бегущая во тьме.
В густых тенях — твоё сиянье
в честном, стройном неглиже.

Вздохи тишину лишь прерывают,
и ночь качается волной.
Руками трогаем, не понимая,
где кончаешься ты — и начинаюсь я.

Рука скользит по изгибам тела,
словно парус по волнам.
Море, что же ты затеяло?
Как же я приплыл туда?

Как же ты меня согрела —
этот день прожит не зря.
И в темноте пылают смело
наши хрупкие тела.

Наконец корабль мой усталый
распластался и встал на мель,
и ты-русалка из этой дали
всех прекрасней из морей

О, море — без тебя задохнусь,
amore love — я снова алчу.
С тобой одной я удержусь,
amore love — сплестись я жажду.
О, море — вновь тебя хочу

Где же ты, мой Херувим?
Весна — а я опять один.
Весна, а я опять один.
Был ли я всегда таким?

Пачка смятая в кармане —
как контракт на тишину.
Я иду домой по лужам —
это странствие в бреду.
Помириться с кем-то нужно,
а я по лужам всё бреду.

В пути кого-то потерял я —
скажи мне, не себя ли?
С кем же помириться надо?
Кто же не догнал нас?

«Весна, ну что же, я один?
Ныть когда мы прекратим?
Почему же я так нелюдим,
друг мой добрый никотин?
Ныть когда мы прекратим?»

Поднимаюсь на высотку,
со мною дух мой в нигляже.
Дым чертит мои портреты
на последнем этаже.
Я пытался кем-то стать, но
мне свободнее в прыжке.

Скорая воет где-то рядом,
кто-то снова выбрал боль.
Мир ломается не громко —
словно сыплет в раны соль.

Скорая воет где-то рядом —
кто-то выпал из окна.
Осуждать его не надо —
он лишь учится летать.

В полёте вязнет время,
в окнах слышу голоса.
Юность машет мне в прощанье,
юность, что за чудеса?

С крыши капает прощение,
и асфальт краснеет зря —
ведь минуту он, летая,
пытался ангелом лишь стать.

Что же — шёпот Херувима
был всего лишь я?
Ангелы весною учатся летать.
Два ощипанных белых крыла
не поднимут в небо больше себя.
Лишь сказало небо ему тогда:
Он создан ползать, но не летать.

Я не помню, как это случилось.
Не было ни вспышки, ни голоса, ни машины времени.
Просто в какой-то момент воздух стал легче — будто его ещё не успели отравить будущим.

Двор оказался меньше. Деревья — моложе.
Снег лежал нетронутый, честный, без следов сирен и новостей.

Она стояла у подъезда. Живая. Настоящая.
Без того знания в глазах, которое приходит позже.

Я подошёл, стараясь не смотреть слишком долго.

— Какой сейчас год? — спросил я.

Она удивилась.

— Две тысячи тринадцатый. А что?

Я кивнул, словно сверился с расписанием.

— Тебя ждёт очень крутой год.

Она усмехнулась.
Так смеются те, кому кажется, что впереди просто жизнь, а не дата.

Мне хотелось сказать больше.
Предупредить. Увести. Захлопнуть двери.
Спрятать её от асфальта, от металла, от одной единственной секунды.

Но слова не подчинялись.
Они обходили главное,
будто само время стояло рядом и вымарывало из моей речи всё лишнее.

И я понял:
я здесь не для того, чтобы менять.
Я здесь — чтобы увидеть ещё раз.

Она что-то рассказывала, щурилась от света.
Свет был точно таким же.
И от этого становилось тяжелее.

— Мне пора, — сказал я.

— Уже?

Я смотрел на неё и чувствовал, что секунды мне не принадлежат.
Что даже этот разговор — часть чьего-то расчёта.

— Я не хочу уходить.

Сказал это честно.
Впервые.

Она шагнула ко мне —
и мир натянулся, как плёнка.

Воздух стал густым.
Качели продолжали скрипеть,
но всё остальное отодвигалось, будто за стекло.

Я попытался остаться.
Не двигаться.
Не дышать.

Но возвращение не спрашивает согласия.

⸻

Я открыл глаза в своей комнате.
Тот же потолок.
Тот же год, который уже произошёл.

Ничего не изменилось.

Ни дата.
Ни металл.
Ни пустота.

И тогда стало ясно:
будущее не ломается от сопротивления.
Сопротивление — часть конструкции.

Мы называем это выбором,
но, возможно, это всего лишь способ судьбы
доставить нас туда, куда нужно,
так, чтобы мы думали, будто шли сами.

Миру не то чтобы плевать.
Он просто не замечает.

Две тысячи тринадцатый всё равно случился —
с моим приходом,
с моими словами,
с моим «крутым годом».

И, может быть,
я всегда там стоял.
Всегда говорил это.
Всегда уходил.

Не потому что не смог изменить.
А потому что менять было нечего.

Кроме одного —

того, как сильно
я теперь помню её смех.

О, небо, скажи — почему
Мне дарован пожар одному?
Почему моя страсть — приговор?
Почему твой взгляд — как костёр?

Я не святой, я не зверь,
Я — только поклонник твоих алтарей.
Я рву свою веру на части,
Но снова вхожу в огонь страсти.

Я душу продам за ночь с ней,
Я честь свою раздам за это.
О, Мадонна, не принимай на свой счёт,
О, Мадонна, дай увидеть её.

Мне рай увидеть не дано —
Дай увидеть лишь её.
Пусть ангел смерти меня заберёт,
И в час последний я согнусь.

И буду молить: «Я грешен, каюсь».
Ну и пусть — не верь тому.
Я дверь её уверенно найду
И лишь к ней одной преклонюсь.

И пусть доносится из уст,
Что каюсь без конца.
Я грешен буду и во лжи,
Ведь видеть буду лишь её глаза.

⸻

Если любовь — это суд,
Пусть меня первым сожгут.

Если любовь — это грех,
Пусть осудят меня на смех.

Если любовь — это крест,
Я сам на него взберусь.

Колокола! Гремите сильней!
Пусть город услышит о ней!
Пусть стены запомнят мой крик:
Я грешен — но я велик
В своей обречённой любви.

Я знаю — паду так с небес,
Неся твой огонь сквозь отвес.
Пусть герань и взрыв — одно,
Мне выбрать её лишь дано.

Я снова проснулся не тем, кем ложился,
Комната дышит багряной тоской.
Свидетели-стены молча клялись мне,
Что ночь не уведёт меня к себе на убой.

Фонари за окном и мои распятые нервы —
Это город гудит под кожей моей.
Я прячу ладони в карманы от веры,
Чтоб не увлечься снова за ней.

Ты где-то идёшь по асфальту чужому,
С ребёнком ли, с дымом ли, с болью в груди —
А я остаюсь в полусне полудома,
Где двери ведут в алкоголь, в никотин.

Я видел во сне — ты стояла у моста,
Вода под тобой не имела лица.
Распад мне сказал: «Не бойся меня,
Я — это лишь форма конца».

Но я не поверил — я алкал спасения,
Как зверь, обожжённый своим же огнём.
Я путал любовь и её отражение,
И путался в сердце с собою вдвоём.

По венам — не кровь, а ветер забвения,
По нервам — усталый, надломленный ток.
Я стал для себя самым точным ответом
В самый неправильный срок.

Я просто человек, что хотел быть бессмертен
В чьих-то чужих руках навсегда.
И если однажды я выйду из клетки,
Не помня ни имени, ни адреса, коли
Весна встанет у дверного стекла
И громко промолвит: «Ты жив… ну что ли, ура?..

Я забыл тебя, я забыл тебя
В отражениях луж и в остатках дня.
Фонари горят — как сбившийся пульс,
И вены трясутся, но не греют нас.

Я забуду тебя, забуду тебя
В подъездах пустых, в глупых происках сна.
Слова рвутся — как под дождём плакаты.
Я забуду лишь, пока не вспомнится весна.

Как тебя забыть, ну как же мне забыть?
Если ночь кричит ресницами твоими.
Если каждый сон — ладонью на груди,
Если каждый вдох — разрезан шёпотом зимы.

Я тебя не забыл, я тебя не забыл,
В запахе дыма, в трещинах жил.
В мыслях чужих обречённых мозгов,
В твоём «не вовремя», в каждом из снов.

Помнить буду вечно, вечно помнить тебя,
Как соль — раны, как глина — мастера.
Как город помнит руины и голод блокад,
Я помню мой лучик в чужих облаках.
Молюсь за счастье твоё в чужих сильных руках

Я любил тебя, как не любят люди,
Я люблю тебя, как любил бога Иуда.

Я забуду тебя не забыть.
Я забуду не забыть тебя.
Забуду ли я тебя не забыть?
Забуду ли я? — тебя не забыть!

Марк Серый 2
*Прости меня*


I
В дребезге стекол металл дрожит,
Внутри — предсмертный, жуткий плен.
Мать без сознания, сердца стук молчит,
А ты, закованная в металл, — мой аленький цветок в тени.

Скрежет металла, треск стекла,
Авария… авария…
И в глазах твоих — весна,
Что не расцвела уже никогда.
моя сестра… моя сестра…




*Я всегда*
II


Ты еле дышишь, рана глубока,
Смотришь на меня, слова ждут.
Я вижу, что нужны, но не даю.
«Словом спасти тебя я не смогу»

Обида жгла, но жаждала помочь,
Страх сковал, никогда не был я готов
Заплатить за скупость и молчок.





*тебя*
III


Разлом судьбы, железный, острый край.
Никак назад.
«Мама… Марк…» — застывший крик, прощай.
читал в глазах:
«Меня не забывай» «прошу лишь вспоминай»
В них боль и страх, что тянут в никуда.
Я тебя никогда…
Ты не ушла… ты умерла.
Простила ли меня?
Прошла ли прощение через тебя?
Столько лет прошло, а рана — как вчера.


Мне обещали, что этот взгляд,
В аду меня вечно будет терзать.



*буду помнить и любить*
IV



С тех пор мою жизнь жил кто-то другой.
Мне тридцать, мне сорок — я ровесник с тобой.
Эта сцена в сердце — как заноза,
Терзает ночь, терзает хмурый день.
Не сказанное слово — вечная угроза,
Висит, как над бездной, тягучая тень.





*обещаю*
V



И вот я бегу, и вот я стою,
Хромым марафоном по жизни своей.
С пустой половиной души,
И никогда я не был готов,
Но помню тебя,
Мой аленький цветок,
И этот взгляд после смерти меня заберет.

Боюсь не боли, не последних мук,
А тишины, где гаснет всякий свет.
Где разомкнётся тёплый круг из рук,
И на вопросы больше нет ответа.

Мы строим замки на песке времён,
Надеясь обмануть финал игры.
Но каждый здесь с рожденья обречён
Уйти в туман до утренней поры.

Философ скажет: «Смерть - всего лишь сон»,
Что это переход в иной виток.
Но сердце бьётся в ритме в унисон
С животным страхом, глядя на восток.

Зачем бежим, сжигая календарь?
Копим обиды, деньги и слова.
А там, в конце, лишь пустота и гарь,
И над могилой жухлая трава.

я чувствую дыхание у спины,
Незримый холод, вечную печать.
Мы все в итоге будем прощены,
Но как же страшно это принимать.

Я люблю тебя, хоть знаю, что не стоит,
Что останусь я один в ночи.
Развернув любовь, как старый свиток,
Найду лишь боль и пустоту внутри.

Ты – призрак мой в тумане дней,
Ты – боль, что пульсом бьёт в висках,
И нет верней, и нет родней,
Чем яд и безразличие в глазах.

Я пью твой яд, твой горький яд,
И каждый вздох – как приговор.
Ты – мой закат, мой ад, мой клад,
Мой вечный, мрачный разговор.

И ритм стучит, как молоток,
В груди, где стынет наша страсть.
Ты – мой итог, мой срок, мой рок,
Моя отрада и моя власть.

Твой каждый вздох – обрывок сна,
Твоя любовь – моя незримая весна.

Как ржавый гвоздь в стене пустой,
Висит во мне твой силуэт.
Ты – мой наркотик, мой покой,
В мыслях крутишь пируэт.

И каждый день, как чемодан,
Набит тоской, пустой тревогой.
Ты – мой единственный капкан,
Мой верный путь до острова порока.

По венам – стук, как метроном,
Гонит тоску, как чёрный дым.
Ты – мой личный, адский дом,
И я навеки стал твоим.

В пыли забытых карт, где звёзды —
Незримым бисером рассыпал Бог,
Бредёт седой, в одежде грёз,
Что в тайных тропах видит свой венец.

Он не из тех, кто в шумных городах
Ведёт учёт потерянных минут. Его душа — неведомая гладь.
Не слышен стук часов, не бьёт курант,
Его тропа — не вымощенный путь.

Его глаза — два моря, что хранят
Мелодию несказанных им слов.
Там замки из тумана, что парят,
И песни эльфов, что гласят
О муках вещих старых снов.

Меж гор, что спят под пледом облаков,
Где эхом вторит каждый тихий вздох,
Он ищет край, свободный от оков,
И там найдёт свой истинный чертог.

О мире, чуждом суете земной,
Где каждый шорох — истины исток.
Он ищет отблеск вечности иной,
Где смерть изгнана давно долой.

Там нет законов, написанных в пыли,
Ветхих скрижалей, что тянут вниз, к земле.
Там сердце — компас, ему велят пути
В просторы света, туда, где нет нигде
Печали, боли, тревоги, суеты.
Идёт он дальше, сквозь годы, сквозь века,
Пока не выцветет пыль и не сотрётся след.
Его душа — как птица, что легка,
Что может от мыслей мнимых заржаветь.

В пыли забытых карт, где звёзды —
Незримым бисером рассыпал Бог,
Бредёт седой, в одежде грёз,
Что в тайных тропах видит свой конец.

И в небо выстроенный мост
Совсем от боли заберёт.
Ну вот и в вечности итог —
Лишь вблизи, когда ощутимым стал тот срок,
Конца той жизни, что он вёл
В грёзах раненных эпох.
Но разве возможен в принципе итог
В вечности самой?

на полпути к вратам,
фазе сна четвёртого, быть может,
провалившись в бездну замка бесконечного,
вдали над тропинкой клетчатой,
между путями млечными,
в тьме ночной солнце мёртвое замечу.

в ноги в день иной себе смотрел бы,
на бегу за мечтой поскользнусь, что
«на слезах ночных» доносится из чьих-то уст.
глаза поднял — у ног её,
слезами её ноги ветром замело.

что за зверь иль дева?
на землю она ко мне присела.
о, как бы мне хоть слово взять.
«заметил ли ты мёртвое небо?»
ответить я никак не смог,
но стало легче сердцу моему.
как жаль, что всё не наяву.

когда же время близилось к утру,
ведёт она меня куда-то.
увидел я, как, разгоняя тьму,
она великой обладает силой.
о, как же я тебя люблю,
о, как же жаль, что не наяву.

убитый мир тревогой раковой,
всюду вижу я над головою
обладающей силою рукою.
она покажет на свои покои.
услышал я, что там такое
сокровище, большое, золотое,
каких не видали герои.

чувства не смог сдержать в груди —
я плакал без конца,
ведь проснусь же утром я.
призналась дева, что бриллианты
найду я завтра в парке днём,
подойти лишь надо с краю смело
к женщине с ребёнком под рукой,
и сокровище то золотое
обретёшь ты в девице земной.
Жаль ли мне, что сокровище в руках иной?

Души, что в вихре Аидова Ада,
Бьются о скалы безмолвных дворов,
Шепчут, что грешны они слишком мало,
А Сизиф служить ему вечно готов.

Камень, что тащит он вверх под накалом,
Зная — обрушится снова с высот,
Снова начать, подчиняясь порядку,
Где каждый корабль к причалу придёт.

Тени героев стоят у порога,
Пыль их сандалий — как тихий укор,
Старые боги глядят слишком строго,
Молча считая утраты боёв.

Мойры смеются над клятвой и страхом,
Режут без жалости тонкую нить,
Сердце стучит под железным панцирем праха —
Просит не славы, а просто пожить.

Мойры, плетущие судьбы, бесстрастны,
Равнодушны к сказкам — и нити рвут,
Пальцы в узлах — память о прошлом,
Тонкая пряжа — вчерашняя боль.

Мойры играют в битву тетивой,
Пока у людей — битва под горой.
А мечник золотой, что вечно молодой,
Убитый натянутой струной, умчится за звездой
В Аидовы покои, где муки Ада — уже не земного
—
не дадут ему покоя.

-середина февраля —
снег приходит мыслями-

ночью кровать отплывает от берега,
комната — тихий, стеклянный вокзал.
я проверяю, на месте ли стены,
стены кивают — и я засыпаю.

-и жить — то ли страшно хочется, то ли нет-

в кармане ключи от чужих коридоров,
я их нашёл — значит, были мои.
кто-то оставил под лестницей волос,
я его взял, чтоб кормить голубей.

-жизнь — это когда не спал двое
суток-

утром соседи растут из розеток,
медленно тянут ко мне провода.
я улыбаюсь — нельзя же обидеть
тех, кто приходит ко мне без лица.

-в надежде наладить режим-

аккуратно считаю ступени —
если пропустишь, они обижаются.
люди — как мокрые тени на стенах,
смотрят, но будто бы не отражаются.

-решаешь не спать до полуночи-

если однажды исчезнут все двери —
значит, я всё-таки вышел туда,
где не считают потери и потеряют меня навсегда.

-повиснуть на проводе или стать героем, продержавшись-

я просыпаюсь — и снова не знаю,
с каким лицом мне сегодня родиться.
вместо сердца —
гудящее пламя

-Боже, как же мне скучно жить-

я смеюсь — и слышу осколки,
они звенят вместо слов,
не помню, как было до,
ведь «до» — это выдумка докторов.

-Зачем ты создал это убогое смертное тело?-

-мысли о смерти глупы-

оковы плавят плоть и кости,
цепи врезаются в руки.
реки гноя — единственное питьё,
и каждая капля — проклята навеки.

-ведь этим ничего не изменить-

руки ищут прохладу, но касаются серы,
и души — как тлеющий пепел в огне.
огонь вонзает когти в души,
и кожа плавится, и мысли тают.

-я очутился в царстве минералов-

-и всё вокруг заковано в броню-

Сиреневое небо закутало наготу
в фату облаков — кудрявый парад.
Собачьи сердца ищут пристанище нагло,
певучим ветром тревожа град.

Товарищ мой — берегите себя,
скоро весна, ведь скоро весна.
Морося небеса занесли деревца —
не тревожьтесь, товарищ мой: скоро весна.

Фонари, как солдаты, стоят на посту,
ждут приказа — кому догорать.
Леса обнажатся, покажутся голыми —
и нечего будет скрывать.

Медведям постели покажутся тёплыми,
город свернётся в ночной разговор.
Матери выйдут за мелкими покупками —
будто спасают привычный узор.

И мы между снегом и тающим временем
держим дыхание — шаг до тепла.
Товарищ мой, если станет потеряно —
помните: всё-таки
скоро весна.
Положите петлю под матрас —
шелковистые вихри волос теребя.

В горниле страсти, алхимик юный,
Коснулся тайн, что мир хранил.
Любовь, как пламень, сердце чуя,
Он золото рекой творил.

Но не для власти, не для славы,
Металл сей блеск он создавал,
А чтоб любимой образ ясный
Бессмертным с эликсиром стал.

Он годы клал, здоровье – в жертву,
Пытаясь формулу найти,
И часть души, как дар заветный,
В сосуд волшебный перелить.

В глазах тускнел огонь познанья,
В морщинах пряталась печаль,
Но все сильней его желанье
Развеять над любимой даль.

И вот, напиток лунным светом
Залился в колбе, словно сон.
Она испила… Счастье это
Затмило все, что знал он до.

Но сил создать себе не стало,
И жизнь угасла в тот же час.
Любовь – вот жертва, вот начало,
Бессмертье – в любящих сердцах.

А помнишь чудные мгновения,
Где не было в душе презрения?

А помнишь — письма до рассвета,
Где вместо сна — любви сонеты,
Мы были в разных точках света,
Но ближе нас, казалось, нет.

Мы знали всё: от страхов тайных
До мелочей прошедших дней,
И состязались так нечаянно —
Кто кого сделает счастливей.

Ты была нежной, слишком чистой,
Как будто не из наших лет,
Любила книги, краски, смыслы,
Во всём искала вечный след.

В тебе жила печаль немая —
Ты прятала её в рукав,
И руки, кровью истекая,
Кричали миру: я сложна.

Ты — будто дворянка из романа,
С печатью грусти на лице,
Прекрасна, умна и так ранима —
Наверно, потому и без друзей.

Я рядом с тобой был тише, ниже,
Глупее — как мне тогда казалось,
Ты столько знала, столько слышала,
А я бежал, чтоб не отстать.

Ты спрашивала что-то о книгах —
А я их толком и не знал,
Не был я там, на той Голгофе,
И Воскресенья не видал.

Я сочинял тебе ответы,
Как будто видел всё во сне,
Слова — красивые монеты —
Пускал, чтоб быть с тобою наравне.

А ты смотрела так коварно,
Глаза — как зеркало воды,
Я в них тонул, курил сигары,
Лежал на зелени мечты.

И изумруды твои знали
Ещё до выдоха тех слов:
Про Голгофу я не знал —
Но знал, как выглядит любовь.

И всё же — читал, учился, спотыкался,
Хотел быть равным хоть на шаг,
Мне важно было — чтоб ты знала:
ради тебя кем угодно мог бы стать.

И вот однажды расстояния
Сдались под тяжестью любви,
Экран погас — и ожидание
Сменилось дрожью на пути.

Мы шли навстречу, словно из снов,
С боязнью — вдруг не совпадём…
Но сердце знало всё без слов
не разлить нас никаким дождем


И всё же — правда вышла позже,
Не в письмах, не в красивых снах:
Я был резок. Я был жёсткий.
И часто — просто не был прав.

Я командовал, ревновал без меры,
Ломал, не ведая зачем,
Свою неуверенность и страхи
Я прятал в тоне «я сильней».

Из глупости — не от злобы,
Из страха — не от высоты,
Я путал власть с заботой,
А любовь — с правом быть судьёй.

Ты тише становилась рядом,
А я всё громче и грубей,
И то, что было нежным взглядом,
Сменилось холодом теней.

Я сам разрушил то, что было,
Не потому что разлюбил —
А потому что не хватило
Ума любить, а не давить.

А все же любовь была
и как же нас она ломала.
О, как красива луна в твоей комнате,
И как же злобно её лик
Мне о тебе напомнит.

Сначала просто фраза — без злости, без огня:
«Я слышал, там случилось… да вроде ерунда».
В подъезде, между делом, под чай и под дымок
История родилась — и вышла за порог.
Никто не видел лично, но кто-то «точно знал»,
И страх пошёл по венам, как будто так и ждал.
Факты — без фамилий, причина — «почему-то»,
Но слуху не нужна ни правда, ни минута.

У первых были «чеченцы» — сказали невпопад,
Без лиц, без имён, просто образ для цитат.
Во вторых устах — «чехи», «чехословаки»,
География тонет в тревожном полумраке.
Акцент стал громче, жесты — злей и резче,
История жиреет, чем дальше — тем бесчестней.
Никто не врёт нарочно — в этом главный фокус:
Искажение растёт, когда молчит вопрос.


Потом сказали: «славяне» — уже привычней слух,
Свои и не совсем, но вроде бы без пуль.
Добавили мотивы, подвалы и ножи,
Хотя вчера там не было ни тени, ни души.
История сменила цвет, как старое стекло,
И стало «слишком ясно», хоть ясно не было.
Чем ближе к «своему» — тем громче крик и злость,
Слух любит упрощать, чтоб легче лечь на кость.


А дальше — «русские», и круг почти замкнёт,
Теперь уже не страшно — теперь наоборот.
«Ну да, свои же, что с них взять, обычный день»,
И ужас растворился, как утренний туман и лень.
Та же история, но вычищен накал,
Сюжет один и тот же — сменился лишь финал.
Слух не меняет сути — он меняет лица,
Чтобы каждому удобно было с ним смириться.


Слух — это вирус речи, без формы и границ,
Он скачет по квартирам, не проверяя лиц.
Он не за правду — нет, он за передачу,
Чтоб дальше побежало, не думая, на сдачу.
И если хочешь знать, где истина живёт —
Она молчит последней и редко в слух войдёт.
Пока слова бегут, меняя имена,
История одна —
а ложь у всех своя.

Сначала было просто слово —
его сказали шёпотом в дверь.
Потом добавили интонацию,
чтобы звучало чуть пострашней.
Слух — это правда без костей,
её легко согнуть и сломать.
Она не знает имён и стран,
ей важно лишь — передаться.

Грёзы гроздями
вбивают в руки гвозди мне,
и между снами
я растворяюсь в тишине.
Слёзы через ноздри,
смягчая кости,
рвутся в мозги
и топят мысли мне.

Разбить бы грёзы
и замереть в экстазе
рая жизни здравой.
Но не разбил их — не посмел,
я просто жил, не просыпаясь.
И каждый день чего-то ждал,
теряя дни, не ошибаясь.

Живи не по мечте —
живи тем, что тебе досталось.
Стоит только захотеть —
но мир не склонен к оправданьям.

Но грёзы — яд в хрустальных чашах,
лишь ласкают нас без края.
Чем образ чище и чем ярче —
тем жёстче правда убивает.

Моя подруга, вы проснитесь —
Какой чудесный зимний день.
Вы ощутите близость чуда,
Ведь снег — талантливый актёр.

В лесу он спрячет слёзы в лёд,
Тончайший, хрупкий, голубой.
А плед укроет от невзгод,
И вами наполнится покой.

Поля блестят под ясным светом,
И каждый свет, мой добрый друг,
Мы будем видеть в этом мире
Трещит манящий снежный звук.

И всё вокруг, как в дивной сказке,
Сияет радостью в окне.
И счастье, я надеюсь,
Вы найдете и во мне.

И лёгкий ветер шепчет нежно.
Мы будем видеть мир в ответ,
Где всё живёт любовью вечно.
Где мы под пледом вместе
Будем радостно встречать рассвет

сорок лет скитался странец,
большой народ и Моисей.
в сороковых годах искал их немец
и приглашал на газа-карусель.
сорок лет — и кризис грянет,
Сектор Газа слушает кобель,
маной небесной, взрывами, бросается царь-иудей.

сорок дней потопом накрывает мрак — их обитель,
но так же сорок дней поста их Бога не забыта,
и в сорок лет другой пророк миссией проник,
как в сумерки — молитва.

и сорок раз земля дрожит,
как будто гнев её неистребим,
любовь моя — бесспорна,
но и гнев — невыразим.

и кто-то скажет: «так устроен
этот круг, судьбы хребет»,
но если сорок раз нас топит,
значит, кто-то жаждет наш ответ.

и в день, когда придёт вопрос:
«почему вы жили в скверне?» —
мы поднимем книгу, вспомним голос,
что вёл сквозь сорок бурь,
кто шёл совсем от злобы холост.

и может, Бог посмотрит строго,
но голос скажет нам внутри:
«быть человеком — это много,
когда весь мир — в огне зари».

и сорок лет, и сорок дней,
и сорок раненых эпох —
всё лишь попытка тех людей,
кто, падая, всё равно вставал,
чтобы услышать первый вздох.

сорок точек тех времён
их можно нитью в круг связать,
порочный круг сороковой
нам точно надо разобрать.

сорок кривых дорог к спасенью —
и каждый шаг вели враги,
но каждый след — к преображенью.
Иди, иди, пока кто-то не стер следы.

и если сорок тысяч правд
сойдутся в ночь на Страшный Суд,
мы не умолкнем — скажем вслух
то, что века в себе несут:

что человек — не ангел, нет,
но он способен на усилие;
и то, что Бог спросить намерен,
мы тоже в сердце долго слышали.

сорок минут, чтоб мир понять,
сорок секунд, чтоб вымолвить:
разобран круг — пора собрать
ещё четыре.

Сначала — белый. Только белый.
Ни неба, ни земли — пустяк,
как будто мир ещё не создан,
но смерть от страха уже сожгла косяк.

И лёд трещит — не от морозов,
а от того, что время вспять
решило двинуться, и мёртвых
вынудило встать.

Они поднимались без усилий,
как тень встаёт от света дня.
Без пола, возраста, имен —
лишь оболочка бытия.

Ни бород, ни волос — голо.
Как будто жизни не было никак.
Они стояли, как солдаты,
не смев ни плакать, ни вскричать.

Кто я? Что я? Страшно, почему?
Не спрятаться, не умереть.

А сверху — только белизна,
и в ней — присутствие настолько
страшное, что кровь
кипела обжигая кожу.

Тишина стояла веками,
пока Он — не заговорил.

Голос громом вопросил:
— Скажите, дети, почему вы жили мерзко?
За что любили грех? За что вы предали Меня?

Люди от страха вырвали себе волосы
и пальцами тыкали в друзей, в мать и сына,
обвиняя всех.
Спасти бы лишь себя —
никто не мог иначе,
потому что ответов не было.
Потому что никто не верил в это.
Прошли века.
И даже стыд — забыл, за что он здесь.

И тишина опять упала,
словно гильотина на повинного раба.

Один — кто был, кто стал — не ясно,
ни женщина ли он, ни муж,
ни старец, ни юнец —
взял дрожащими руками
книгу,
выпавшую из болота белой пустоты.

Обложка тёмная.
Слова знакомые.
Достоевский.

он поднял её и прошептал:
— Вот… здесь ответ. Я думаю, ты примешь…

И вновь качнулась тишина.

А Бог взглянул —
и улыбнулся.

Прощён был каждый.
Никто не понял, почему.
То ли в том ответ в искусстве,
то ли в Фёдоре самом,
а может, ты сам придумаешь, в чём смысл.

Первородный грех прощён,
и в Эдем обещанный зайдём.
Какая же странная свобода тут,
в раю, без возможности выбрать страх…

Видя картину:
как в сборе семья веселится,
напивается моим любимым вином
и наблюдает в телевизоре передачу о Колизее,
которого наполовину уже нет,
как и моего ощущения реальности —
нахлынула приятная ностальгия.

приятная ли?

полукругом полудрузей
сидим в наполовину оплаченной квартире
и поём песни,
половину слов я не знаю.
половины вина уже нет.
проблемы забуду хотя бы на полдня.

мне позвонил Бог
и рыдающим голосом отца
промолвил, что бабушки моей не стало.
полдесятилетия боролась с недугом —
и вот её нет.

я вспомнил её:
общением — ангел-хранитель,
в канители несчастных событий,
в войске добра — авангардом.
красивая, несмотря на года.
видел её глаза только в старости,
но старой я её не помню.
красива, одета подобающе своим принципам.

и вот она лежит
в больничных тревогах,
почти неспособная встать сама.
была ли немощной?
даже преломляя хлеб со смертью
и еле провожая её до дома,
с каждым разом всё труднее —
она не теряла гордости
и не давала усомниться
в своих красивых, словно песни о настоящих героях, нравах,
сама доползая до места исполнения срочных нужд.

вряд ли немощной она была.

я уехал, оставив её такой.
она знала — что-то знала:
что я умру внутри,
что опущусь до дна.

мы расстались на тяжёлой ноте,
где я накричал:
мол, «моя же жизнь, я знаю лучше, я не такой».
на глазах её шелковые слёзы высыхали —
что, впрочем, моей уверенности
в своей правоте
никак помешать не могло.

уехал далеко:
«никогда вас не вспомню, и слава Отцу на этом.
не хочу вас знать, найду любовь и буду счастлив».
вряд ли.

не замечал, как её опасения сбывались.
и вот, приехав нехотя всех навестить,
так же боясь и нехотя
пришлось пойти к ней в больницу.

как же тут уродливо.
меня тошнит от вида больных.
бабочки в животе кружат вальсом,
боясь признаться мне, кем я стал.

её шелковые слёзы — уже от счастья —
на моём плече,
и купюра с крупным номиналом — в карман.
я плохо тот день запомнил.
только непонятные чувства:
то ли счастья,
то ли страха,
то ли желания закончить
танец блудного, порочного сердца своего.

куда я бегу?
в тот раз я убежал
обратно
в свой уже новый дом.

и вот, услышав о её встрече с Отцом —
что же я почувствовал?
мне казалось — ничего,
оттого себя ненавидел
и казалось, что недостаточно.
хотя как тут вообще может быть достаточно?

из полукруга услышавших наш разговор
наполовину недодруг сказал мне:
«ты можешь не бояться, просто поплачь».
как же я хотел его убить в тот момент —
тут слезами и не пахло,
от чего я себя вроде бы корил.

да так корил себя этот чёрт голимый,
что на похороны даже не приехал,
мол, не успею.
как себя вернуть именно в тот момент,
чтоб там же и сдохнуть,
разбив их лица, руки
и эти стеклянные бокалы с вином,
чтоб те мухи в бокале
не успели бы улететь.

осколками порезать вены,
чтоб встретиться с ней,
чтоб я увидел всех, кто умер мною любимыми,
и чтоб один за одним
они мимо прошли,
чтоб оставить меня с ней.

;

если ностальгия — это чувство прошлого в реальном времени,
то почему оно считается приятным, если это мертвое, которое хрустит сгнившими до костей руками над живым.

А ведь я жил,
любить горазд я был когда-то,
хоть и знал — в том мало смысла.
Но сердце всё же вырывало крик,
сквозь бездну пустоты искало свет —
отблеск в луже боли.

Но всё прошло.
Венец терновый туже:
где истина вторая от первой не видна.
С каждым ударом молотка, в муке,
гвозди всё легче входят в руки,
пока надежда уходит в тлен,
и кругом — лишь оковы и тени,
оставленные судьбой в смятении.

И на каждого — свой Пилат;
только не в убийстве мученика тут дело —
Иудеи прокуратором есть страх

Я прячусь от Него под одеялом вины…

В час, когда стены молчат, —
я вру Ему шёпотом.

Господи,
я снова не тот, кем прикинулся днём.
Господи,
я снова не тот, кем Ты хотел меня видеть.
Я снова подвёл, не живя эту жизнь.

Ты видел меня, когда я отвернулся — прости.

И не могу я без избитой рифмы любви.
Я вижу Тебя во всём:
в сигарете, в поступке,
в крови и поту.

Желая любви —
и быть сытым только тобой,
веря и молясь Тебе,
я грешен в тоске,
во лжи —
в моём хрипе и вздохах
Не достоин
и стать не смогу.

каюсь — что грешен.
И каюсь — что жизни Твоей не хочу.

В тёмном городе —
туман, неон, витрины без обличья.
Запах чужого равнодушия
режет память на куски.

Я стою —
как выкидыш из веры и зла,
как будто Бог промахнулся с глиной
и бросил остатки в подвал.

Все верили в свет.
Я — в бетон.
Мне вместо любви
оставили стон.

Пока одни зубрили таблицу —
я вгрызался в челюсти боли.
Пока они маму целовали в щёку —
я учился молчать, когда холодно.

Мне не дали срока —
но каждый день я мотал.
Жевал тоску с макаронами
и молчал.

Даже не Бог,
а кошка со двора —
первая, кто смотрел без осуждения.

С мамой-смертью
в одинокой кухне
мы делим хлеб,
и я молчу.

Будет ли страшно,
в час одиночества,
узнать под конец,
что ты не стал счастливее
той, что курит у остановки
с тремя детьми
и тату под ребром?

Я видел, как сводит с ума
желание жить —
когда жить значит быть не собой.

И вот —
в подвалах души звенит эхо.
Даже Бог там шепчет:
«Не проси. Прощай».

Но я не прощаю.
Я знаю грани.
Если свет — не для нас,
пусть хотя бы петля.

А она…
она курит на морозе,
и мне не нужны слова.
Шлюха ли, мать ли —
кто теперь считает?

Глаза её — синие,
как мои в детстве.

И в этой грязи —
что-то настоящее.
Страшное.
Но прекрасное.

Может,
я бы остался.
Если бы она позвала.