Для бога Хепри мы, жуки, желанны,
Мы трудимся в навозе непрестанно.
С восходом солнца чуем, где восток,
Чтоб путь дневной наш к западу пролёг.

Мы — символ солнца Ра в навозной куче.
Для египтян мы света в жизни круче,
Мы — восхождение солнца, эпилог,
Священный жук и солнцеликий бог.

Пусть с головой, ну скажем, скарабея.
Смотрите позитивней, дуралеи —
Навозом будем грядки удобрять:
Под землю в норку шарики катать.

Из них потом появятся и дети,
И будет чисто на родной планете.
Трудолюбивый станет богом жук
За множество уборочных заслуг.

Чем хуже мы, ну скажем, крокодилов?
Нам жертв не надо из библиофилов,
Достаточно лазурную эмаль
И серпентин, и хоть клади в алтарь.

В гробницах нас находят фараонов,
Их имена, в эмали золочёной,
Владельцев мумий сразу выдают,
А нас как брошь на полочки кладут.

Наш символ — достояние музеев —
Трудолюбивых любят скарабеев,
А брошки, пусть не очень артефакт,
За фунты раскупают здесь и так.

А мы и рады каждый день трудиться,
И каждый день на солнышко молиться,
И вам земных желаем разных благ,
Без жертвоприношений, просто так.

Мы пришли судить осень – Анубис, Осирис, Тот.
Наши тени загробные в чёрных глухих плащах.
На земле через месяц наступит зимы отсчёт.
Почему чёрно-серый уже на сырых полях?

Где рябины кураж, и шиповник, и поздний хмель?
Почему ты потёрла все краски с лица земли?
Почему сухоцветами выстлан весь мир теперь?
Отвечай своим судьям, сошедшим туда, где ты.

Почему мы как в зиму смотреться в тебя должны?
Мы не требуем лета и сочных цветных плодов.
Мы не требуем трелей птиц у границ зимы.
Убери монотонный графический монохром.

А иначе – мы судьи, придётся терпеть и гром,
И палящее солнце, и злые косые дожди.
Береги себя, осень, верни нам своё тепло.
И нам краски, в вуали пепельной, но верни.

Юность мимолётная,
Юность беззаботная,
Ты летишь, как бабочка,
В безмятежный рай.
И сама красавица –
Отражение нравится,
Всё легко случается,
Юность, выручай!

Припев:
Ты собою лапочка,
Ты летишь, как бабочка,
Шёлковая тряпочка
Бьётся по плечам.
Света лучше яркого,
Света слишком яркого,
Где мечты ломаются,
Лучше избегай.

Птицы, энтомологи,
Разные биологи,
И сачки, и клювики
Смотрят за тобой.
Ты в своих иллюзиях,
Лёгкость невесомая,
Ветреная, тонкая,
Беззаботно пой.

Припев
Ты собою лапочка,
Ты летишь, как бабочка,
Шёлковая тряпочка
Бьётся по плечам.
Света лучше яркого,
Света слишком яркого,
Где мечты ломаются,
Лучше избегай.

Комар Петрович Тонкий-Долгоносов
Не любит разных каверзных вопросов.
О том, как будет зиму зимовать,
Не хочет он обычно отвечать.
– Ну, что зима?
Зимою мы, как птицы,
Пересечём известные границы,
Отправимся на юг, где лимонад,
И где ветра не очень-то шалят.
Мы соберём с собой свои лукошки,
Возьмём накидки из шерстинок кошки,
И будем мирно жить и поживать,
Весною с ветром будем прилетать.
Возьмём в свои родимые пенаты
Заморские чудные маринады,
Нектар акаций, крылышки жука
И дылду — переросшего сынка.

Петрович к сентябрю и в ус не дует,
Над чемоданом весело колдует,
Он думает, однажды, как Гвидон,
Легко по ветру пролетит кордон.
Но он забыл, что он не комариха,
И осенью самцам бывает лихо.
Но думает Петрович, и без зла,
Что примет, если что, Махачкала.
Валяясь в пьяном сброженном угаре,
Он говорит жене: «Послушай, Маня!
Вот суета в начале сентября!
Успеется, поешь-попей сама,
Да причешись, а то все в мыле крылья!
Что суетишься? Лето изобильно».
Но зло на всех бросается жена
И крови пьёт: «Послушай, сатана,
Не искушай, мне вывести потомство,
Перетерпев людское вероломство,
Да паутины утром избежать.
И прекращай от пьянства закисать».
Петрович вяло собирал манатки,
Да тут дожди и прочие осадки.
Жена забилась в щели под кору,
А Тонкий-Долгоносов — в конуру.
А тут зима с метелью и ветрами.
Петрович жил сперва в собачьей даме,
Но он не вошь, и голод победил —
Бесславно в конуре чужой почил.

Мораль сих строк? А никакой морали:
К зиме готовьте лыжи, сани сами.

Я лже-Гвидон, поскольку комари'х
Не описали в сказочном обличье.
Хотя кусаться можем за двоих
И кровь сосать умеем мы отлично.
Есть лабрум, то есть верхняя губа,
Её нам закатать легко и просто.
Мы кожу ей надрежем без труда —
Ты не смотри, что маленького роста.
Чтоб отложить мне лодочку яиц,
Приучена природой я кусаться.
Причём кусаться надо за двоих —
Самцу не нужно с теплокровным драться.
И у самцов довольно жалкий вид —
Их усики на голове пушисты.
Никто из них не может вас кусить,
А пьют нектар из чашечек росистый.
Им не о чем, счастливым, горевать,
Их не прибьют в борьбе, в неравной схватке.
А мне природой велено рожать,
Такие комариные порядки.
И я лечу, вампиром этих мест,
И возвращусь потом в желанный лес.

Дворец достроил дочери дракон,
Дал джинну денег для друзей-джедаев,
Дружине доброй дочку доверяя,
Драпировал для дочери донжон.

Драконихе — двенадцать дачных дынь,
Да думочка для девичьих дреманий,
Дезабилье для дураковаляний,
Да для десерта дуриан да джин.

Дракон — добросердечный дворянин.
Драконовой девице девятнадцать.
Дворян достойных девы двести двадцать —
Добыть девицу движет дофамин.

Драконья дочка, дочитав Дюма,
Доверилась дурашливому другу,
Достала джинсы, дождевик, дерюгу,
Друг джип достал, дорога — до двора

деревни. Доезжали до дубрав.
Догнал дворецкий, дворней досаждая.
Дракон дымил, дружину допуская,
Дочь дёргалась, дружок дурной дрожал.

Добавил драмы долгий дождь дневной.
До дома долетели — добежали.
Драконихе докладом докучали,
Дружок дразнил: «Дурацкий домострой»!

Медногривой спинке
хочу я руладу спеть,
и усам реликтовым,
знавшим период Юра'.

О жуке усатом,
умеющем скрипом петь,
и личинке имаго,
сводящей дубы до пня.

Он был житель реликтовых
древних больших лесов,
из которых рождались
уголь, опалы, нефть.

Пережил он потопы,
ледник его племя нёс,
но был лесу нужен
и в Ноев залез ковчег.

И в деревьях стареющих
первым грызёт он ход,
и личинками в дереве
дятел бывает сыт.

Под корой начинает
торжественный жизни ход,
хоть невежды считают
негласно, что он паразит.

А имаго его
помогает валить дубы,
вроде маленький с виду,
да больно внутри удал.

И усач в лесу
помогает поправить вид,
и для леса он серый,
но всё-таки генерал.

А лесам стареющим
нужно пускать ростки,
обновлять для поросли
новый в деревьях ход.

И ползут, вгрызаясь,
по старым стволам, жуки,
как вершенье судьбы,
и имаго пускают в ход.

Уральские горы, весёлое детство.
– Зайди ко мне, путник, в моё королевство, –
И ящерки прыткой поднялась головка,
По камню замшелому прыгает ловко.

– Тебе покажу чароит, малахиты,
Агат, сердолик, халцедон и пириты.
Смотри – эти горы как в сказах Бажова.
Не веришь? Не верь, но увидишь ты снова
Синюшкин колодец, рудничные копи.
А наша хозяйка живёт теперь в топи:
Железные рельсы, махины, громады –
И больше рудничных сказаний не надо. –

Вздохнула, махнула хвостом и головкой
И в щель за камнями протиснулась ловко.

Полусфера с красной спинкой,
Разрисована горошком,
Ты лети-ка к небу чинно,
Ты не ползай по ладошке.
С детками дели конфетки
Там, на небе, где твой домик.
Принеси тепло и лето
Из архангельских ладоней.
Принеси привет от мамы,
Отнеси ей крошку хлеба.
Принеси кусочек детства,
Попроси немного света.
Ну а если позабудешь
И с детьми засуетишься,
Прилетай обратно утром
Вместо транспорта на птице.
Мы тебе подарим хлеба —
Караваи с крупной солью.
Мы тебя отпустим в небо–
Ты послом лети на волю!

Божья думала коровка,
Тыкалась в моей ладони,
И, раскрыв свои надкрылья,
Улетела в чисто поле.

Мы когда-то умели в песке прокопать метро,
Убежать в Зазеркалье, оставив в траве следы.
Это было так важно — найти в тайнике стекло,
Это было неважно, что были в лесах одни.

Там живицей пахучей манил нас запах сосны,
Там в борах рос и ягель, и шикша, и полз плаун.
Мы, как утки, ныряли и жить не могли без воды,
Мы ползли в буреломе, как полз по ветвям паук.

Доверяли секреты коровкам, жукам, шмелям,
Засыпали в обнимку с бродячим больным щенком.
Подорожником раны лечили и, взяв нектар,
Мы из чашки цветов выпивали росу и сок.

Мы бродили с оленями в мягкой речной траве,
Мы у ящерок юрких смотрели на свет брюшко.
Обходили тропинки, где кожу царапал хмель,
И любили волжанку и свежее молоко.

Мы большие — дедлайны, отчёты, Порше, дела.
Бизнес-ланчи, коллеги, успехи, тугой портфель.
А в далёкой деревне пахучая ждёт трава,
Созревает и шишками стелит колючий хмель.

Крылам оторванным нет места у плечей,
Но сердце пролитой крови погорячей.
Восстанет фениксом от ран своих душа,
Но берегись, коль не потерпит она зла.

Увидишь женщину, восставшую как мрак,
Она способна дать отпор и сжать кулак.
И нет страшнее, чем отмщение её,
Не причиняйте никогда прекрасным зло.

Кто научить хотел над пропастью летать,
Тот будет сам полёт над бездной воплощать.
Не троньте женщину, губить её грешно,
Она отплатит за добро и злом — за зло.

От бури устаёшь, так хочется покоя,
И солнечных деньков, и чтоб кружился шмель.
Над озером туман, и солнце золотое,
И яблоко его взошло на целый день.

Залезу в уголок, где лёгкая прохлада,
Нет мух и комаров, и с пасеки пчела.
А больше нам сейчас с бессонницей не надо,
Мы подружились с ней уж месяца как два.

А буря прежних чувств и разочарований
Ушла в небытие, как красно-жёлтый лист.
И кружится пчела над горсточкой стараний,
Где я варю в тазу калины красной кисть.

И на душе легко, и осени прохлада,
И пасечник достал густой душистый мёд.
Мне прошлого не жаль, но повторять не надо,
От этого опять бессонница придёт.

На юге, как всегда, и в августе жара.
Ласкается прибой в предчувствии разлуки.
Опунция растёт, и тянется лоза,
И аромат цветов разносится в округе.

Темнеет виноград, готовясь для вина,
Оплёл большой паук хозяйственную ступу,
И сыплются орех, инжир и алыча,
И солнце по тропе ведёт тебя за руку.

Зелёный мандарин теряется в листве,
И мячиком хурма бросается под ноги,
Душистый эвкалипт склоняется к земле,
И руки тянет плющ к ступенькам на пороге.

А в Петербурге льют простуженно дожди,
И в тёмных облаках проскальзывает просинь,
Надели все плащи, пальто и сапоги,
И гонит листопад танцующая осень.

Я руку протяну тебе, как другу,
В хрустальных каплях тёплого дождя.
Привет, сентябрь! Признаемся друг другу,
Что надоела летняя жара.
Что хочется грибов, плодов, орехов,
Летящих в небо тонких паутин,
Боярышника ярких ягод спелых,
Листов дрожащих мокрых у осин.
Лис остроносых в светлом перелеске,
Стерни от сжатых злаков на полях.
Полей капустных, светло-неуместных,
Рулонов сена жёлтых на лугах.
Крикливых и нахальных толстых уток,
Надутых, крепких, ровных кабачков.
Откусывать куски от яблок с хрустом,
Писать к поэме яркий эпилог.
Стоять лицом по ветру с листопадом,
Каштан колючий, как ежа, хватать.
Вдыхать садов осенних ароматы,
И наслаждаться ягодами всласть.
В любой поре в природе есть харизма,
И есть всегда, за что благодарить.
Помашет клён резной цветастой кистью,
И мы пойдём огурчики солить.

Царевич извивается ужом.
За неким осиянным гаражом
Царевна лягушачьего масштаба
Протягивает царственную лапу:
"Женись, царевич, будешь мне мужом."
Царевич пьёт в припадке корвалол,–
Монаршие, увы, не выбирают,
Но если жаб, буквально, предлагают,
То убежишь хоть ночью нагишом.
Опять же, был обещан ей Париж,
"Ноблесс оближ" и гоблины на свадьбе,
И Черномор с вооружённой братьей-
Понятно, здесь не очень пошалишь.
Сопутствуя случайным чудесам,
Припарковалась рядом чья-то нежить.
Готов царевич бить челом и нежить –
Виверн, и мантикор и кто был там.
Чешуйчатые други помогли
Избавиться от жабьей паранойи,
Царевич, себя чувствуя героем,
В Коломбо пьёт, переборов мандраж.
Олень самбар и золотой шакал,
Медведь-губач живут у шри ланкийцев,
И на слонах за рупии резвиться
Туристам предлагают антураж.
И, выкушав кокосовый арак,
Обжив ланкийский фирменный гамак,
Он забывает, что родился принцем,
Хоть принц всего Фафнир или червяк.

Послушайте, мы все богатыри,
Волшебники и физики до кучи,
Несёт корабль нас в воздухе летучий —
В иллюминатор рядом посмотри.

А снизу — кучевые облака,
И море, лозы, берег, Цинандали,
Мы кошельки до дна наотдыхали,
И интегралы путаем в пути.

Загар, опустошенья новизна —
Вот и пора в родимые именья
Писать примеры, строки, сочинения,
Ведь лето уже кончилось вчера –

Пока гуляет ветер в голове,
И на полях не убраны колосья,
Растрепаны упрямые волосья
И ходим без ботинок по траве.

Давно хочу я тайну разгадать,
Как можно лёгкость мрамору придать:
Вуалям – тонкость, нежность и гламур,
Как сделать мех у грубых львиных шкур?

Учась у Коррадини резке тел,
Джузеппе Саммартино взял пример,
Где в плащанице статуя Христа,
Но через ткань видны черты лица.

Хотя проверен внутренний состав,
Не верю, что секрета нет в камнях:
Мне кажется, окаменела ткань,
Но может, это лишь самообман.

Ведь делают же дрезденский фарфор,
На ткани обжигая до сих пор,
И получая кружевной бисквит,
Чем кружевной фарфор и знаменит.

Хранят свои секреты мастера,
Передают своим из уст в уста,
Но, как секрет китайских древних ваз,
Узнаем, пусть и позже, не сейчас.

Моё гнездо — на ветке старый кед.
А почему бы, собственно, и нет?
Ведь хороша основа для гнезда,
Вторичкою не брезгает семья.

И я доволен — жизнь без ипотек,
Течёт легко мой краткий птичий век.
И, может быть, когда погибну я,
Поселится внучат моих семья.

Дарите кеды для моих птенцов,
Будь, мой даритель, счастлив и здоров.
Вопрос один - здесь правая ступня,
Как ты в одном упрыгал от меня?))

Мой ангел ранен на чужой земле,
Где взорваны заросшие тропинки,
Ползёт по глазу жук с зелёной спинкой,
И руки-ноги брошены в траве.

Мой ангел ранен. Он не смог молчать.
Его несут сегодня на носилках,
И я ему помочь уже не в силах,
Могу пока безмолвно лишь кричать.

Мой ангел ранен злобой и войной.
Он здесь не в силах больше оставаться.
Здесь люди устают смертей бояться.
Спасибо, ангел, я ещё живой.

Вас с добрым утром, королева,
Готов приветствовать народ!
От адмирала до морпеха
Построен весь гражданский флот.

Вот флердоранж и незабудки,
С утра душистая вода.
Будильник аж на две минутки
Вы задержали со вчера.

Вас ждёт уже кофемашина
И ваш с ромашками сервиз.
Уже сосед полез в машину,
И вам пора спускаться вниз.

Колготки, папки и помада,
Костюм, портфель и каблуки,
Но если смузи с шоколадом —
Придётся вызывать такси.

Сосед уехал, лифт задержан,
Бывает в жизни поворот.
Найдите выход из проблемы,
Как вы нашли когда-то вход.

Открыты офисные двери,
В приёмной все давно вас ждут.
Смелей входите, королева,
Пусть опоздав на пять минут.

Интегралы резных балясин
Покрывает замшелость века.
Плющ струится из старых впадин
Выше маковки человека.

Мох спускается по ступеням,
И гниёт за оградой ящик.
И разбитым окном прореха
Упрекает нас, настоящих.

А когда-то дом помнил вина
И одежды аристократов.
Он поскрипывает сердито
Под обломками старых статуй.

Он таит в себе память лоска,
И балов, и салютов в небо,
И паркетов, натёртых воском,
И военных штабов победы.

Ежевика хватает ноги,
Ствол лианы лежит, как полоз,
И перила у балюстрады
Человеческий помнят голос.

На сегодня прогноз изучен.
В сотый раз я смотрю всерьёз–
Вдруг жара и отменят лужи,
Вдруг случится такой курьёз?

Заболело сегодня лето
И разводит в столице хмарь,
Так и хочется крикнуть:
"Где ты? Осень, рано, пока отстань!"

Я от солнца б страдала лучше,
Холодает, простужен нос.
А над городом ходят тучи.
И читаю уже: "сегноз".

Характер мой весьма прилежен,
Намёки ваши не пойму.
Ваш вечер дымный безмятежен,
Но не дождётесь "I love you".

Нет, сударь, жаль, я не свободна.
Вернее, рада я тому.
А потому — самоотвод мне,
И баста, вольно, и adieu.

Я, помню, суждена другому,
Кальянный мне претит угар.
Вам, записному Казанове,
Годятся все, когда вы пьян.

А как же кони, избы, люди?
Кто будет их от нас спасать?
В моём рискованном маршруте
С трудом бы крышу удержать.

Пру в неприятности машиной,
Мой перегружен лонжерон.
Ну что вы дышите мне в спину
Кальянным дымом: "Я влюблён"?

Нет, тараканы мои рулят
В огонь и избы на коне.
Не знаю, что в кальянной курят,
Но знаю — истина в вине!

П. С. Благодарю Акрила Браша за вдохновение и тему. 🌹🌹🌹

Воздух плавится в злое пекло
На асфальтовой сковородке.
От магнолий дурманят ветки.
Псы под лавкой на юге кротки.
У платанов облезла шкура,
Кипарисов нагрелись свечки.
Над плодами летают мухи —
Сливы падают на крылечко.
Виноградной лозой увита,
Как плющом, над дорогой арка.
Южный полдень. Сады. Сиеста.
На сиесту на юге жарко.

Мы нервно хватаем звонящий будильник,
И кофе быстрее пихаем в себя.
Дедлайны, отчёты, ковид, пандемии
Из нервов верёвки вьют, чем-то грозя.

Планёрки, кварталы, болезни, начальство,
Скорее бы в отпуск, в родные поля.
Недолго потом загорать и купаться,
На пару недель, а потом — за дела.

Но новые стрессы приносят газеты –
То дроны летают, то «миги», «стрижи».
А мы позабыли, как пахнут букеты
И свежая выпечка теста из ржи.

А небо спокойно дарует рассветы,
И вновь зеленеют луга и поля.
И снова придёт по особым приметам
И осень, и лето, зима и весна.

Посмотри — Бетельгейзе в созвездии Ориона.
Я опять как мальчик, тоскующий и влюблённый.
Босиком по крышам, где стынет лето,
Самолёт бумажный, мечтой согретый.

Я уже большой, и я в бизнес-классе,
В облаках, застывших в мохнатой массе.
Я люблю комфорт и свою пижаму,
Кофе капучино, латте и маму.

Я опять лечу над знакомой крышей,
Ангел мой со мной, но слегка повыше,
Направляет к солнцу мой путь обратный.
Облака пушисты, и мне приятно.

Я опять в трубе и проснулся кошкой.
Полагаю, нашкодил тогда немножко.
Я смотрю в глаза твои цвета неба.
Если ты простишь, ты возьми за это.

У меня семь жизней, и две пропали.
Колесом сансары меня мотали.
Если и дадут мне пожить немножко,
Пусть твоей я буду пятнистой кошкой.

Этот мир уютен и очень стар,
На обоях небо и облака.
Раз сосну большую рубил батрак,
Всё обычно криво у чудака.

Проломила крона бумажный свод,
Как предрек когда-то один мудрец.
А за ним вселенная с миром звёзд —
Не нашли от мира ещё конец.

А за сферой звезды пасёт Пегас,
Медвежонок Умка пьёт звёздный мёд.
Что даёт нам космос, никто из нас,
В бесконечном мире не разберёт.

Дочь ночного неба рассыплет звёзд,
Соберёт их бабочками в горсти.
Изолентой скроем скорей форпост,
Чтоб не прилетели звёзды на свет в ночи.

Сделаем заплатки папье-маше,
Перекрасим снова гуашью свод,
Чтобы не увидел никто нигде,
Как смеётся звёздами небосвод.

В поэзии так ценится надлом,
Как подлинность изящного искусства!
Но можно зубы стискивать до хруста,
Сказать по правде: хорошо живём!

И горя-то — ну, нас не так прочли,
И хейтеры немножко потрепали.
Друзья, признайтесь, разве то печали?
Доводится ль с концом сводить концы?

И дети наши разве голодны?
Есть время нам писать стихи и вирши.
Не грузчики, и не стоим на бирже,
О чём страдаем? Господи, прости!

Как смеем мы страданьем называть,
Что скучно, грустно, заболела пятка?
Друзья, у нас серьёзно всё в порядке!
Не станем лишь дурное замечать.

Есть трудности, проблемы, но у всех.
Без них и жизнь пресна и бестолкова.
«Любите жизнь!» — сентенция не нова,
А что ещё вам? Да придёт успех.

А если не придёт — и наплевать.
Мы пишем больше для себя, признаться.
Давайте будем больше улыбаться!
А кто согласен — я даю вам пять. ✋

Приходит время толстых кабачков,
Душистых яблок и сплошных шарлоток,
Лоз виноградных, сада обработок,
Плодово-овощных любых даров.

И льётся сидр, и сок, и разный хмель,
И осы вьются между виноградом,
Стоят лотки, в которых пахнет садом,
В пучках укроп, над ними– толстый шмель.

Надут как шарик толстый баклажан,
Душисты помидоры и арбузы,
Пучки редисок – жирные медузы,
Разложены на стареньких столах.

Янтарной струйкой истекает мёд,
И мухи льнут к нему на сладкий запах,
И кукурузный светится початок,
И украшает лавку патиссон.

Он пришёл из мира зелёных травок,
На ногах — с набором больших булавок,
В сюртуке зелёном, певец скрипучий,
Поводил усами на всякий случай.
С бронзоватой спинкой сюртук отличный,
Он и сложен тоже весьма прилично.
И упрыгал до новой случайной встречи
Европейский зелёный большой кузнечик.

Ты смотри — это просто имя на языке.
Это как фонарь, что горит во тьме,
Это камешек с дырочкой у воды,
Это просто то, как зовёшься Ты.
Ворожбы не знаю я, колдовства,
Но твоё мне имя — как часть меня,
Оно — радость жизни, моё тепло,
С ним мне в этой жизни всегда везло.
Кот живёт со мною жизнь не одну.
У него их девять, куда ему?
У меня — одна, но знаком сюжет —
Твоё имя дороже мне, чем букет.
Чем букет из золота сонных трав,
Чем бриллиант, топаз или адамант.
Оно — смысл в полудне, в глухой ночи.
Своим именем, Господи, защити!

Ты, наверное, с острова Авалона*,
Где тепло, и яблоки, и пионы,
Облака плывут белокрылой ватой,
И закат медовый и ароматный.
И летают бабочки-мнемозины**,
Аромат от яблок разносит сильный:
Мельб, антоновок, глостеров, ред делишез,
Айдаредов, голденов, старых вишен.
В волосах запутался пряный ветер,
Никого нет легче тебя на свете,
Кроме бабочек, ангелов и стрекозок,
И листочков тоненьких у мимозы.
Мнемосина*** отшибла мне, верно, память,
Я не помню, чтоб время могло состарить
Твои складки губ и твою улыбку,
И в глазах весёлых внутри искринку.
Ты и время идёте всё время в ногу,
Попадая в такт на одну дорогу
Из кирпичного жёлтого разнобоя,
С ароматом августа и прибоя.
Самолетиком легким лети бумажным,
Эта жизнь случается только дважды,
С повтореньем после телесной смерти.
Извещенье придёт в голубом конверте
С назначением данных для отправления
В пункт небесный конечного назначения,
Где тебя ожидают и рады очень,
Где болезней нет и нет даже ночи,
Где прабабушки вплоть до любого колена
Знают, кто ты, встречая всех непременно.
А пока — скользи, и твори, и пробуй,
И пусть будет лёгкой твой путь-дорога,
Облаками кивая тебе над крышей.
А любовь — бессмертна и вечна, слышишь?

* «Авалон» от латинского Insula Avallonis – «остров фруктовых (или яблоневых) деревьев», у кельтов мифический остров блаженства
**дневная бабочка из рода Парнассиусов
*** титанида, олицетворяющая память, дочь Урана и Геи

Что за птица певчая под окном?
Сотрясает песня её весь дом.
Все закрыли окна, хотя жара,
А она поёт, как сошла с ума.

Это просто свадьба на сто персон,
От неё не спит уже целый дом,
А она гуляет — у них весна,
А у них любовь, а наш дом — без сна.

И в больницу сонный пойдёт хирург,
И диспетчер — валится всё из рук,
Будет спать на сессии злой студент,
Ненавидя ночью такой концерт.

И пойдёт рассеянный сонный врач,
И бухгалтер носом в отчёт клевать,
И на стройке чей-то заклинит кран,
Всем, кто от веселья того не спал.

Свадьба — это радость, ну что скрывать?
Только людям рядом с утра вставать.
Я сижу в ночи, этот стих пишу
И прошу тихонечко тишину.

Я — шелест ночи, гибкость тел.
Я — яд внутри моих зубов.
Охочусь ночью, не боясь
Мангустов, коршунов и львов.
Все звери спят в глухой ночи,
А я ползу, неся им яд.
Грызун и птица — трепещи,
Кусаю больно всех подряд.
Ведь я обыкновенный крайт,
Нейротоксин всегда со мной.
Ты встреч со мною избегай,
Не виден я во тьме ночной.
Я — аспид, жду вас в Бангладеш,
Непале, джунглях Шри-Ланки.
Могу и заползти в дома,
Обычно в поисках еды.
Я черно-желтый яркий шарф,
Смотри, как я собой хорош!
На шею лучше не мотай,
Иначе навсегда уснёшь.

Друзья, мне прислали ссылку из NEW ENGLAND JOURNAL OF MEDICINE, если я правильно понимаю первоисточник. И даже если есть небольшое расхождение в цифрах, я склонна ему верить.

А теперь сошлюсь на Татьяну Владимировну Черниговскую ( это профессор СПбГУ, всю жизнь посвятившая исследованию работы мозга, нейролингвист), которая в недавнем интервью говорила, что "человек создан по образу и подобию" Бога – это имеется ввиду не внешнее сходство, ибо в той же Библии говорится, что Бог – невозможный для нас свет, но как Творец создал творца. А теперь задумаемся, какой процент населения земли может рассуждать на эту тему, если у большинства людей на планете отсутствует образование и не закрыты базовые потребности.

"Население Земли составляет около 7,8 миллиардов человек. Для большинства людей это большая цифра, вот и все.
Однако, если вы посчитаете 7,8 миллиарда человек в мире за 100% человек, эти проценты станут более понятными.

Из 100% человек

11% находятся в Европе;
5% находятся в Северной Америке;
9% в Южной Америке;
15% в Африке;
60% находятся в Азии.

49% живут в деревнях;
51% в городах.

12% говорят по китайски;
5% по испански;
5% по английски;
3% на арабском;
3% на хинди;
3% на бенгальском;
3% на португальском;
2% на русском;
2% на японском;
62% на своем языке.

77% имеют жильё;
23% негде жить.

21% людей переедают;
63% может съесть сколько хочет;
15% человек недоедают.

Суточная стоимость жизни 48% человек составляет менее 2 долларов США.

87% человек имеют чистую питьевую воду;
13% либо не имеют чистой питьевой воды, либо имеют доступ к загрязненному источнику воды.

У 75% есть мобильные телефоны;
У 25% нет.

30% имеют доступ в Интернет;
70% не имеют условий для выхода в интернет.

7% получили высшее образование;
93% человека не учились в колледже или ВУЗе.

83% умеют читать;
17% человек неграмотны.

33% - христиане;
22% - мусульмане;
14% - индусы;
7% - буддисты;
12% - другие религии;
12% - не имеют религиозных убеждений.

26% живут менее 14 лет;
66% умерли в возрасте от 15 до 64 лет;
8% человек старше 65 лет.

Если у вас есть жильё, вы едите полноценную пищу и пьете чистую воду, есть мобильный телефон,
можете путешествовать по Интернету и закончили колледж или ВУЗ, Вы находитесь в крошечной привилегированной группе.
(в категории менее 7%)

Из 100% ЧЕЛОВЕК В МИРЕ ТОЛЬКО 8% МОГУТ ДОЖИТЬ ДО 65 ЛЕТ.

Если вам больше 65 лет, будьте довольны и благодарны. Берегите жизнь, ловите момент. Вы не покинули этот мир до достижения возраста 65 лет, как 92% человек, которые ушли до вас. Вы уже являетесь благословенным человеком.
Позаботьтесь о собственном здоровье. Дорожите каждым оставшимся моментом!!!

Большое исследование в США показало, что:

Самый продуктивный возраст человека составляет от 60 до 70 лет;
2-я наиболее продуктивная стадия человека - это возраст от 70 до 80 лет;
3-й по производительности этап - 50 и 60 лет.
До этого человек еще не достиг своего пика.
Средний возраст лауреатов Нобелевской премии - 62 года;
Средний возраст президентов 100 крупнейших компаний мира - 63 года;
Средний возраст пасторов 100 крупнейших церквей США составляет 71 год;
Средний возраст пап - 76 лет.
Это подтверждает, что лучшие и самые продуктивные годы человека приходятся на возраст от 60 до 80 лет.
Это исследование было опубликовано командой врачей и психологов в NEW ENGLAND JOURNAL OF MEDICINE.
Они обнаружили, что в 60 лет вы достигаете пика своего эмоционального и умственного потенциала и это продолжается до 80 лет.
Следовательно, если вам 60, 70 или 80 лет, Вы находитесь на лучшем уровне своей жизни." Добавлю – если вы дожили. Здоровья вам и плодотворных лет жизни!

Белый медведь

На мысе Челюскин пусто.
Разбитый висит фонарь.
Медведям там очень грустно –
Остался один сарай.

Промокла жестянка крыши,
И доски гниют в полу.
А ты нас, двуногий, видишь?
В сарае твоём живу.

Я весил почти что тонну,
Моржей здесь в округе нет.
Я старый стал, очень скромный –
Ем леммингов на обед.

На старых пружинах кресел
Резвится моя родня.
Я стар и уже невесел,
И шкура моя седа.

На чёрной, – да, чёрной! – коже*
Живого уж места нет.
Никто меня не тревожит –
Раз дрон прилетит в сто лет.

В моей пустотелой шерсти
Не выживет паразит.
Я здесь возглавляю цепи
Общественных пирамид.

В желудке полно пластмассы,
На станции съел матрас.
А нужно набрать мне массу.
Представьте, как много масс!

Худею, как топ-модели,
Уж рёбра торчат в боку,
И сдохну, коль на неделе
Я нерпу не раздеру.

Прикрою нос белой лапой –
Он виден издалека.
Просаживать в ожидании
Придётся опять бока.

Слыхали, с медведем гризли
Уже заключен союз,
И в поисках лучшей жизни
Возможно, я тронусь в путь.

Вот морда моя на память –
Смотрите, я тут, в окне.
А с дроном пришлите мясо
В подарок за фото мне.

*кожа белых медведей чёрная, но этого не видно под белой шерстью, состоящей из полых волосков

Да-да, вы не ошиблись: котик —
Не сухопутный, а морской.
Мне каждый тянется животик
Погладить наглою рукой.
А между прочим, я не нежен,
Мне место силы — океан,
Но если буду безмятежен,
Косатки сделают ам-ам.
Но, впрочем, сам я хищник тоже —
Кальмаров, крабов, рыбу ем.
Могу поесть беспозвоночных —
Ведь в этом нет больших проблем.
К акулам в пасть бы не попасться
Да от косаток убежать.
А получаюсь я прекрасно —
Ну как мне лайки не отдать?

Смотри, как вспыхивают блики!
Они совсем как мошкара!
А облака немножко хлипки,
Зато пушисты, как снега.
Смотри, я поддеваю лапой,
Мне село облако на хвост!
Они не станут здесь дождями–
Всегда тут солнечный прогноз.
Я тут по радуге катаюсь,
И пью нектар и молоко.
А временами забываюсь,
И тыгыдыкаю смешно.
Здесь все питомцы ждут хозяев,
Или хозяек, все друзья.
Пожалуй, я с тобой прощаюсь.
Но верю, что не навсегда.

Вдруг тени сползлись на тропинке,
Заухало в тёмном бору.
Коряги повыгнули спинки,
И что-то шагнуло во тьму.
Вокруг собираются тучи,
Забился в берлогу медведь.
И воздух стал плотно-тягучим,
И стало к ночи холодеть.
Стоят черепа на осинках,
В избушке мерцает огонь.
Запутались сзади тропинки,
И рыжий попятился конь.
Застыло в округе. Ни звука.
Лишь чёрный мяукает кот,
И слышится чуткому уху,
Что кто-то по тропке идёт.
Не слабого парень десятка,
Но даже царевич струхнул.
Не вовремя чешется пятка,
И впору кричать: "Караул!"
Но падает свет на дорогу,
Раскрылась тяжёлая дверь,
И Баба Яга на пороге:
"Царевич, а ты к нам откель?"

Былинки на поверхности воды.
Нет шустрых тонконогих водомерок.
Стоит рогоз, склонились камыши,
Поломанные до колючих стрелок.

Не видно ни мальков, ни плавунцов,
Лишь облаков отдельных отражение.
Полуденного солнца лик багров,
Жара остановила всё движение.

Ползёт по дну один упрямый рак,
И солнечные зайчики на спинке.
Клешни расставил, пятится, чудак,
Колышет неповинные травинки.

Над камышом повисла стрекоза,
Согнувши своё брюшко коромыслом.
Фасеточные яркие глаза гротескны, Но глядят с особым смыслом.

И, замерши секунду над водой,
Умчалась вверх с тяжелою добычей.
Прошёл по дну огромный водный клоп,
На бурый лист похожий без отличий.

Застрекотало множество цикад,
Жарой полудня, видно, наслаждаясь.
Убрал художник кисть и свой пейзаж,
И на обед потопал, улыбаясь.

«Обидеть может каждый» –
Знакомо или нет?
Особенно когда ты
Заслуженный поэт.

Ведь если нет таланта
И если нет труда,
Подзуживать гигантов
Есть хейтеру нужда.

Но образ есть бидонов:
Чем меньше суть внутри,
Тем больше пустозвона.
Пустой бидон, греми!

Но как слону дробина
И моська между ног,
Так щипаным павлином
Болтается у строк.

Он сам себе советчик
И сам себе звезда.
Но пусть мы не столкнёмся
С такими никогда.

Рис. А. Меринов

Как так бывает?
Ноет предплечье.
Тело — собачье.
Глаза — человечьи.

(Я отражаюсь
В карих глазницах.
Долго во сне мне
Будешь ты сниться.)

Лапа с бурситом.
Мокрая шкура.
Где ты, хозяин?
Смотрит понуро.

Где ещё зиму
Мокнуть прикажешь?
Что с тобой стало?
Может, расскажешь?

И почему я в луже,
Не дома?
Чем провинился?
Сплю в груде лома.

Ем на помойке,
Бывший домашний.
Если в беде ты,
Я тебя спас бы.

Где ты, хозяин,
Бродишь по свету?
Я бы нашёл нам
Обоим котлету.

Я бы согрел тебя
Шкурой горячей.
Где же ты ходишь,
Папа собачий?

«Надо жить так, чтобы люди держали память о тебе бережно, как держат в ладонях трепетную живую птицу. Если, конечно, ты это сумеешь».

12 августа 1934 года родился Олег Михайлович Куваев — писатель, геофизик, путешественник и автор знаменитой «Территории». Его называли русским Джеком Лондоном: Куваев писал о людях, для которых Север был испытанием характера и силы воли.
Держите, друзья, в свой цитатник. Очень дельная фраза. Картинка из интернета.

Все кабачки усиленно едят,
И дни всё чаще солнце коротят,
Похожее на жёлтую тортилью.

У августа широк репертуар,
И штрудель ест весёлый капибар,
Словивший дзен от лета изобилья.

Меняет кокон старое трико,
И бабочка — почти Манон Леско,
Распахивает шёлковые крылья.

И лета длится чудная пора,
Хотя нам говорят: «Пора, пора
Работу делать, ведь она непыльна !»

Но манит в горы спелый виноград,
И радужные бабочки летят,
К полёту прилагая все усилия.

Раскрыл соцветье яркий георгин,
Ещё находишь ягодки малин,
Жуков на помидорах эскадрилья.

А в Средиземном море до утра
Спят у причалов разных катера
И в отпуск ждут Гренада и Севилья.

Я — отморозок-медоед,
Я ем рептилий на обед.
И даже если я не прав,
Я в бой иду, не разобрав.

Сражусь с гиеной или львом,
(Не занимать тестостерон),
Но называют «медоед»,
Поскольку также пчеловед.

Медоуказчик мне дружок,
Он желто-бурый, как флажок,
Но мёд не ест, а ест лишь воск,
Пока мне пчёлы жалят в мозг.

Я ем и ядовитых змей,
И я не гибну, верь — не верь!
Жара саванн мне по душе,
Хоть в шерсти я, как в шалаше.

Я неуступчив и упрям,
Не уважаю здешних дам,
Но почему-то медоед —
Нечастый хищников обед.

Ты руки скрутил мне,
и сделал –так просто! –
прекрасным созданьем –
Венерой Милосской!

Родена, Кановы
бессмертны творенья–
они передали
испуг и движение,

и тонкие ткани,
и губ трепетанье,
лукавость Амура
и очарование.

И холодом мрамора
чуткий ваятель
сумел донести,
что придумал Создатель.

И в нём отразились
историй кульбиты,
в его полировку
смотрели пииты.

Есть греческий бюст,
пусть без носа он даже,
но иконописен,
стоит в Эрмитаже.

Историю запечатлеть
на мгновенье
и век отразить
да поможет творение!

И греческий мрамор
рукою искусной
Античности век
передал нам в искусстве.

И в мраморе вся
отразилась эпоха
Эллады, Афин,
Пропилей, Парфенона.

Вы видели, друзья, пост от Стихируса? Теперь для новой авторизации на Стихирус ру нужна рекомендация зарегистрированного автора стихируса.

С одной стороны, сайт чистит себя от "мёртвых душ" и ботов. С другой стороны – явное желание повысить статус и подражание Союзу писателей России. Не сужу, это их дело. Но для молодёжи будет сложно попасть сюда. А именно начинающие авторы очень нуждаются в поддержке. Придётся им приходить сюда через конкурсы или дружеское плечо.
Мы успели.

Мы смотрим, современное метро
Готово предоставить нам скафандры:
Нехватка кислорода, провианта,
Привычка к электронному кино.

Перешагнув очередной рубеж
Пластмасс и электронных технологий,
Мы мир свой оставляем голоногий,
Меняя на пластмассу цвета беж.

Скафандры заменяют мотыльки,
И свет, и лес, и радости природы.
Отправлены в скафандрах на работу,
И умираем тихо от тоски.

Рождаются и дети катакомб,
Такие же, не видевшие неба.
Иероглифы, скафандры – и планета
Похожа на единый космодром.

С собою приносит смерть запахи тления,
Работа точна, но не требует рвения.
Всё есть в протоколе небесном бумажном,
Там к каждому смерть прикоснётся однажды.
Но хочет душа прогуляться по полю,
Стихи почитать про весёлую волю,
Про птиц, паутинки, опавшие листья,
Шмелей и травинок промокшие кисти.
Сплести вкругорядь из цветочков веночек,
Смотреть, как читает молитву сыночек,
Погладить листочки у тоненькой ивы,
И иволги слушать в кустах переливы.
И запахи трав и пахучего ветра
Для смерти окажутся стоном и пеплом,
Где жизнь прорывается через минуты,
Случится однажды прекрасное чудо –
Наденет и смерть на костяшки веночек,
Сорвётся проведать оставленных дочек.
И нам не зачтутся такие минуты,
Что были отпущены смертью на чудо.

– Мы вредные, как мелкие медузы,
Мы тайные жучонки-ломехузы –
Мы спаиваем муравьиный род,
За это муравей нас бережёт.

Нас доит, щекоча нам нежно брюшко.
Мы соки отдаём им, что ненужно.
Но это не простой для них нектар –
Спиртное, тонкий опий и угар.

Не просто я вредитель – наркодилер,
От экссудата муравей бессилен –
Он за потомством дилера-жука
Ухаживает, как его семья.


От пьянства, наплевавши на потомство,
Жука он охраняет вероломство,
И холит, и лелеет, и подряд
Опаивает дальше муравьят.

А жук себе живёт и процветает,
Своё потомство здесь же оставляет,
Пока не споит муравьиный род,
Он очень припеваючи живёт.

Ну, а потом, во вторник, в понедельник,
Покинет он однажды муравейник,
Найдя других доверчивых друзей.
Гоните его в шею побыстрей!

Я снова в отражении-ловушке,
Но каждый раз немножечко старей.
Смотрю на вас, любезные подружки,
И фото обличает всё ясней.

Добро и зло, и пагубность пристрастий
Запечатлеет круглое стекло.
Мы в объективе мёртво — беспристрастном,
Но раз мы есть — уже нам повезло.

Сам аппарат, спеша своим затвором
Защёлкнуть навсегда один момент,
Не будет с красотой и мигом спорить,
Не сделает шикарный комплимент.

Забудут лица, имена и даты,
Но с фото — может быть, не до конца.
Мы сами будем в этом виноваты–
Не выдаст ли лицо в нас хитреца?

И детство твоё поймано, и юность
В наполненный тобой фотоальбом.
И дети будут глазки свои щурить,
Тебя застав за чем-нибудь в былом.

Затвор — ловушка лёгкого мгновения,
На выдержку отмеренный момент.
Нет смысла фотошопить впечатления,
Ведь в этом правды ни на йоту нет.

Запомнится и в школу гладиолус,
И первые влюблённости шаги.
И объектив запечатлеет космос,
И мокрые по лужам сапоги.

Мы пойманы в своём фотоальбоме,
В нём детство наше просто, без прикрас.
Благодарю, по фото можно вспомнить,
Что было с нами и ещё до нас.

Сквозь лето пролетают поезда.
Мелькают за вагоном перелески.
Я в отражении мутного стекла,
Сжевавшего по краю занавески.
Намечен уже вектор сентября,
Мы летом впечатления собрали.
Дождём по крышам носится вода,
Смывая километры и печали.
Конечная пути — уже наш дом.
Мы в отпуске оставили тревоги.
Кино мы смотрим леса за окном,
Как кадрами проносятся дороги.
И отражение в профиль и анфас —
Приятней на себя смотреть оконной,
Чем в зеркале случайно отражась,
Увидеть взгляд с морщинкой утомлённый.
И каждый год быстрее и быстрей,
Включён годов последних ускоритель.
И хочется прожить года добрей,
Чтоб был доволен ангел мой хранитель.

Медведь

Я слушаюсь маму, но я – дикий зверь,
И лес – не арена как в цирке, поверь.
Иди и шуми–я не трону тебя,
Но если боишься –добыча моя.

Я тихо ступаю, и верен мой глаз,
И когти, как Крюгер ножи, я припас.
Не ставь Моргенштерна и прочих бродяг –
Мой слух они чуткий собой оскорбят.

Но если мне в шкуре проделать дыру,
За пули, капканы всегда отомщу.
Но ты приручил медвежонком меня,
К тебе буду ласков, ну прямо родня.

Учую и сыр я в глубоком бору,
Но больше сгущёнку и масло люблю.
За сахар с похлёбкой с утра до темна
Как раб на верёвке служу допоздна.

Я в грязной лачуге и в клетке живу,
Не зная, что просто людей я смешу.
Я голоден, слаб,и от цепи следы.
Зачем, человек, издеваешься ты?

Китоглав

Я — гордый и опасный китоглав.
Но пение моё порой ужасно —
Как автомат над заводью несчастной,
Зато в борьбе бываю часто прав.

Глаза мои отнюдь не по бокам* —
Я жру порою мелких крокодилов.
Ты не спасёшься от меня, мой милый,
И никаких тебе «no pasarán».

Мне чужда грациозность лебедей,
И танцы чомг и всякого фламинго.
Раскланяться при встрече — как разминка,
Поклоном очаровывая дам.

Я в мире просто супер интроверт,
В друзьях я не нуждаюсь и знакомых.
Я тридцать миллионов лет здесь дома,
И змей хватаю клювом на десерт.

При этом я всего-то семь кило,
На тонких ножках ростом метр сорок.
(Об этом не рассказывай знакомым,
Ведь внешне я, пожалуй, ничего.)

* У птиц глаза расположены по бокам головы, чтобы спаслись они, у китоглава – впереди, чтобы добыча не спаслась.)

Лица блестит натянутый овал.
Комочки Биша убраны хирургом,
Красивый нос, подправленный скульптурно,
Чтоб весь о безупречности кричал!

Весь облик – галактическая ртуть,
Застывшей ботокс делает улыбку.
И блеск одежды посылает зыбкий
Гламурности сигнал кому-нибудь.

Подтянутая кожа ягодиц
Бесстрастно сформирована металлом.
С Джей Ло блистать на Каннах и Канарах –
Предел желаний множества девиц.

И пусть ты Бьянка и Канье Уэст,
Над всеми нами властвует старение,
Затрагивает всех без исключения–
Бессилен скальпель, врач, и зюйд, и вест.

Но есть "ноблесс оближ*", есть статус, роль.
Природную красу кроя прилежно,
Получишь себе шрамы неизбежно,
В попытках поиграть ещё в Ассоль.

А амальгама зеркала вопит –
Неотвратимо времени течение.
И шрамы на лице, как отомщение
Тому, кто часто тело молодит.

А хочется ещё сводить с ума!
И скальпель на лице рисует маску.
И смотришь уже в зеркало с опаской,
Себя не узнавая иногда.

Не все Маньяни **! Не приняв себя,
Уродуем свои металлом лица,
А красота и в складочках таится,
И хочется не тела, а добра!

* (с фр.) положение обязывает
** Анна Маньяни – одна из наиболее значимых итальянских киноактрис ХХ века

Привет, барон! Ну, как твои дела?
Жирны ли были утром куропатки?
А яблоки, скажи, довольно сладки,
К бургундскому вон блюдо из дрозда.
Твои угодья рыли кабаны —
Смотри, вон там, под желтыми дубами.
Проедемся, посмотрим?
Псарня — с нами.
Развеемся от сплина и тоски.
Не радует бургундское вино?
Тебе б хотелось снова ногу в стремя?
Ты доказал, что ты силён пред всеми.
О чём же грусть? И хочется чего?
Ещё медалей, пафоса, наград?
Зачем они? Твоя жена прелестна
И нарожает кучу портосят.
Зальём вином, разбавим время песней!
Но что-то сердце тянет от тоски
По временам, когда мелькали шпаги.
Зачем, Портос, мы так полны отваги?
К чему она? Ведь мы — не дураки.
У нас есть все блага, есть деньги, дом.
И ты — барон, не стыдно всем признаться.
Кончай в обнимку с дубом баловаться,
Пошли с тобой кого-нибудь побьём.

Перед тобой дрожащее стекло
Поверхности неведомого рока:
К русалкам, души тянущим, дорога,
И к водяным, в чью заводь занесло.

Над озером клубящийся туман,
И вспыхивают птицами зарницы.
Хотелось бы в прохладе освежиться,
И воздух тёпл, и маревен, и пьян.

Но полная взыскует тишина
Твоей души ликующее пение,
Чтоб охладить в воде её забвением,
Сводя тебя мучительно с ума.

Не виден под водой ни рыб изгиб,
Ни водорослей, ни рачков движение,
Зеркальное твоё изображение,
Как и Нарцисса, в глубину манит.

Дыханье отражается в воде,
Поверхности её качает плёнку,
Черты в себе находишь ты ребёнка,
Упрямого порою, как и все.

Чарующий, как огненность греха,
Как падшесть душ и колдовское зелье,
Заглядывает в душу отражение
И вопрошает: «А теперь — куда?»

От капли вздрогнешь, словно ото сна,
И тени затаятся за кустами,
Тревоги тишина потушит пламя,
Вдруг тихий всплеск — и ровная вода.

От страха встрепенёшься — и назад,
К спасительной дубраве, перелеску,
И смех лягушек провожает. С треском
Бежишь, всех распугавши лягушат.

На скамье деревянной — «Лолита»,
Кто-то кофе забыл впопыхах.
Исполняет нам лето сюиту,
В школьном здании пыль на шкафах.

Кто читатель набоковских мыслей —
Школьник, старец, мужчина, юнец?
Может кто-то искал здесь бессмыслиц,
Возбуждаясь от мыслей, стервец?

Было б правильно звать не Лолитой,
А коварной и древней Лилит,
Увлекающей тела изгибом
И порочностью юных ланит.

Может, он не искал вдохновения,
Просто Муза внезапно пришла,
И, отставив Набокова чтение,
Со скамейки с собой увлекла?

Или девушка вдруг над строкою
Раскраснелась тогда невзначай,
И зашлось её сердце тоскою,
Сколько дружески ни отвечай?

Кофе стынет. Захлопнута книга.
В это прошлое не заглянуть.
На скамье деревянной «Лолиту»
Мы, оставив, отправимся в путь.

Я забыла, как пятки колет мои стерня:
На ногах лабутены, балетки, другая фигня.
Я не помню, когда лошадь губами касалась рук,
Когда гладила тёплый, солёный, упругий круп.
По полям, где поутру ждала меня россыпь рос,
Коростель трещал и бекас «бее» на небо нёс.
Как душиста таволга, ирис и дикий хмель –
У меня дедлайн и таблицы везде Excel.
А ты помнишь – ромашки были, шалфей, кипрей?
А ты помнишь – мята, донник и толстый шмель,
Пролетая пушисто и толсто, носил нектар?
Что-то помню. Наверное, мир стал немножко стар.
И, глаза сощурив, не вижу желанный гриб.
На руках натруженных вен голубой изгиб.
Как бы вырваться к мавкам, полям, мирам,
Голубое небо видеть не в Инстаграм.
Поудить на речке и озере карасей,
А потом их в речку выпустить побыстрей.
Посмотреть орешник-лещину в сыром бору,
Услыхать куницу, увидеть синиц игру.
Лечь в траву – природа всегда добра.
Отпустите в отпуск, хочу я уйти в поля.

Все гаджеты съедают немыслимо
Радость жизни, друзей расставания.
По росе мы ногами отвыкшими
Не проходим теперь расстояния.

Нас не радует степь босоногая,
Бор сосновый уже как экзотика.
Мы в гаджетах увязли, как в пропасти —
Радость жизни с экраном убогая.

Мы забыли палатки и иволгу,
Коростеля трескучее пение.
У костра под гитару простуженны
Посиделки покрыты забвением.

Нет ни сил, ни желаний, ни радости,
Если черпать в постах вдохновение.
Заменили нам радости гаджеты,
Одиночество — вместо терпения.