Лисы вдыхают запахи тёплой птицы.
Пахнет мокрой травой и лесным опадом.
Воздух от паутинок засеребрился.
В ягеле красно от спелых брусничных ягод.

Алые гроздья рябин растрепали галки.
Ёжики тащат опавшие листья в норы.
Птицы сбиваются в стаи, летят на запад,
А свиристель атакует калину сбродом.

Ходят медведи под толстой прослойкой жира –
Глазки сощурены, кормит плодами осень.
Зеркало озера стало теперь уныло:
Листья по верху ветер порою носит.

Тонко и голо осинкам у перелесков,
Ветви берёз пока растрепались, жёлты.
У грибников, что к обеду идут из леса,
Чёрные грузди от хвои слегка обтёрты.

Падают сверху монетки из жёлтых листьев,
Крутит их ветер по лужам, рисует волны.
Змеи свернулись под корни, ушли пониже.
В стаи друг к другу по вою приходят волки.

Глава 4.

Так, не сработал «Левиоса» —
И чемодан черпает «носом».
А у ворот сидит собака.
А может, волк или дворняга?

Не ликантро'п ли, волколак?
Ну кто бы дал какой-то знак.
И от сидения на драконе
Как будто в попу били кони.

– Эй, Сивый, свой, пошёл отсюда!
(Надежда теплится на чудо.
Вот мой герой! Худ, как скелет,
Не больше, чем пятнадцать лет.)
– Не бойся, Сивый не опасен.
А для своих вообще прекрасен.
Иди тихонько стороною.
– Мне нужен Versum. Мне с тобою?
– Иди направо, в Зазеркалье,
Ищи там даму под вуалью.
Она тебе укажет след. Ну, будь здорова!
– Ну, привет!

Куда идти, зачем — неясно.
Но что-то чую, здесь опасно.
Ну, помоги мне, Дамблдор!
Мальчишка — дрянь и порет вздор.

Вдруг топот ног и звон стекла.
Мальчишка белый, как стена.
И всё вокруг покрыто пикси.
Ого! Вон в воздухе повисли.

Ещё кусаются, зараза!
Это покруче мышесглаза.
– «Иммобилус!» Лови, хватай!
«Репарио»! — да банку дай.

Вдруг появилась рядом дама.
– Максим, ты пикси взял из хлама?
Наказан Versum, два очка.
– Мадам! — вмешалась быстро я.
Я новичок, и я не знала,
Я пикси забрала с вокзала.
Куда теперь их деть — не знаю,
Скажите мне, я умоляю!
– Ты кто?
– Али'с, из Гриффиндора.
Вот вам письмо от Дамблдора.
– Али'с? А, помню, я писала.
По коридору и направо.
Максим проводит вас туда.
– Мадам, спасибо!
– Ерунда. И отпусти скорее пикси.
– Благодарю.

Шаги затихли. И даму скрыли зеркала.
– Максим, держи, иди сюда!
– Спасибо, выручила, да.
А то б мне здорово влетело!
Но нам пора уже за дело.
Урок хотел один сорвать.
Жаль даже банку отдавать.
Я думал, ты сюда из маглов.
Давно у нас не видно магов.
Я когтевранец. Здесь давно.
– Да, интересное кино.
Ну что ж, пошли теперь направо,
Мой новый друг из Когтеврана.
Возьми-ка лучше чемодан.
Он, как и я, весьма устал.
– Ну да, прости, возьму, конечно.
Нам вот сюда.

Зал– бесконечный.
Куда там Филчу до него!
Зеркал, дверей — полно всего!
Резные открываем двери...
О, это Versum! Верю, верю!
Латынь, стихи, стоит Пегас.
Всё для поэтов есть, для нас!

Как огромный лайнер,
Африканский слон.
Уши — «радиатор»,
Ими машет он.

Жарко под попоной
На земле саванн,
Но корнак* всё видит
Сверху, с хаудах**.

И послушно ходит
Под попоной слон.
Хочет он купаться
И считать ворон.

Хочет в воду хобот —
И пускать фонтан,
Но применит анкус***
Опытный корнак.

Жарко под попоной,
Пыль, а не трава.
Человек в саванне
Жалок без слона.

Это понимает
Добрый старый слон,
Людям-эфиопам
Отдаёт поклон.

* корна'к- погонщик слонов
** хауда'х– седло на спине слона
*** а'нкус – палка с острым концом для управления слоном

Осень тихо стучит по деревьям
В свой старый бубен.
И от этого листья летят –
То ладошка, то бублик,
То как бабочки жёлтые,
Красные – пламя мака.
Осень тихо смеётся,
Садясь на бревно оврага.
Гладит мокрые грузди,
Опята, валуй, волнушки.
Осыпаются с веток берёзы
Листы – старушки.
Ёжик тихо катает на зиму
Из них одеяло.
Осень так постаралась,
Дала урожай, устала.
Кабачками и тыквами
Все огороды засеяв,
Она тихо срывает
Большой головастый клевер,
Говоря ему: «Хватит мёда,
Нектара хватит.
Спи, дружище, не то меня скоро
Кондратий схватит».
Ободрался подол
из мокрых засохших листьев.
Осень тихо с собой
Журавлей на прощанье свистнет.
Скажет: «Всё, до свидания,
Прощайте, до новой встречи!»
И уйдёт, укрываясь
Поздним теплом под вечер.
А на утро – льдинки и иней,
Замёрзли лужи.
И зима нас скоро уже
Пригласит на ужин.

Вот спросили опять, почему не пишу о любви.
Почему не пишу, если многие пишут о чувствах.
Мне писать о любви очень холодно как-то и грустно,
Это что-то на сердце свернулось уж слишком внутри.

О друзьях почему-то я тоже не часто пишу —
Слов вода размывает все образы, как акварели.
Если с кем-то общаюсь, от слов остаются лишь тени,
А поэтому образ друзей я не трогать прошу.

И теперь остаётся мне только писать сентябри,
Марафоны, безумные конкурсы, рифмы и сказки.
Настоящие чувства никак не стремятся к огласке.
Не торопятся в строчки, ну как их о том не проси.

Так, пора. Кошмар, это что с метлой?
Драко, как упал, разломал древко.
Срочно теперь к Хагриду в выходной,
И моё отчаяние велико.

«Хагрид, извини, помоги в пути,
Сломана Малфоем моя метла.
Как это драконом? Ты подожди.
И как управлять им? Что — как всегда?»

А дракон по прозвищу Лучемёт
Ел кусками мясо, пылал огнём.
Я сперва упрямилась: «Ни за что!»
А теперь лечу, чемодан со мной.

Это вам не то, что седлать метлу!
Скорость и обзор — это просто «ах»!
Хагрид обещал что-то дать ему
И просил пустить далеко в лугах.

Я теперь иду по лесной тропе,
Впереди «Парнариум» на холмах.
Я прийти надеюсь к своей мечте.
Гарь дракона стойко стоит в ноздрях.

Ха! Они забрали мою метлу.
Тоже мне, волшебники-чудаки.
Я им мышесглазом подам урок.
Где тут семимильные сапоги?

Мама, ты же знаешь, что значит «нет» –
Если «нет» сказать, буду делать «да».
Гиппогриф останется тут сидеть –
Хагрид от восторга дал два плода.

«Удружу» Малфою достать метлу –
Он пока «Империум» не прошёл.
Как была я зла, но похоже всё –
Дамблдор мне адрес вчера нашёл.

Так, пристроен в коробе яркополз,
К Хагриду отправлен домашний шмель.
Чемодан мой собран. Пожалуй, всё.
Есть ещё мне время попить коктейль.

Добби получил вчера два носка
И в придачу старый смешной берет.
Филчу подменила я три ключа,
Он теперь не может попасть в буфет.

Так, Малфоя жду со своей метлой.
Кажется, на лестнице слышу шум.
Точно, спотыкается там Малфой,
И, конечно, грязный его костюм.

Фу, ну на кого же он стал похож!
Грязный, в паутине. А где метла?
Что-то, Драко, бьёт тебя часто дрожь,
А метлу поставь, я возьму сама.

Один башмачник в мире жил,
Он был большой чудак.
Он птиц кормить с руки любил,
Потом чинил башмак.

Но был завистливым сосед,
Однажды втихаря
Залез к башмачнику он в дом
Украсть два башмака.

Но башмаки вдруг взмыли ввысь,
Отвесив тумаков,
И чуть живой приполз сосед
Под свой домашний кров.

А утром мастер встал чуть свет
Подправить башмаки,
Но вот дела — у башмаков
Две выросли ноги!

А также крылья есть и клюв,
И птица — башмаки
Вдруг стала кланяться ему,
Склонившись до земли.

Башмачник весел был и добр,
Раскланялся в ответ,
И, птицу выпустив за дверь,
В работу взял штиблет.

С тех пор так вежлив китоглав
И с клювом, как башмак,
При встрече кланяется нам,
А не даёт тумак.

Легенд про эту птицу нет,
Но есть один вопрос —
Чем интересен китоглав,
Учитывая нос?

Муха сидит на люстре,
Думает: "Чудный день!
Солнца лучи сквозь тюли,
Стул и от стула тень.

Сверху обзор — что нужно,
Где ты найдёшь такой?
И не смахнут отсюда
Веником и метлой.

Солнечный день — что надо,
Пол и резная тень.
Лучше бы шоколада.
Только искать мне лень."

Чайка парит над морем
Белой простой кавычкой.
Ей не нужны причалы,
Этой рыбацкой птичке.

Пьют солёную воду.
Эти «морские воришки»
Возможности не упустят
Забрать у других излишки.

Они свободны, как ветер,
Нахальные, как цыгане,
Живут на всех континентах,
Солёными плачут слезами.

Попали в стихи и в прозу,
На палубах греют тельце.
А также они попали
В простое рыбачье сердце.

Я сижу в зелёном одном носке,
Не найду второго аж полчаса.
На полу какой-то лежит конверт.
А на нём «Парнариум». Чудеса!

Кто это ещё и зачем мне шлёт?
Вроде не моё, а вот имя — мне.
Что же мне сегодня так не везёт?
Мне летать сегодня в одном носке?

Ладно, хуже просто не может быть.
Открываю. Что это, гиппогриф?
Аж мурашки бегают по спине.
Текст написан: "Versum", какой-то стих.

Мама дорогая, постой, не мне!
Что за «Академия трёх стихов»?
Я же просто в Хогвартсе пью коктейль
И сижу без парных пока носков.

Что там за поэзия? Волшебство.
Там стихами учат варить бульон.
Может, это чьё – нибудь баловство?
Так, ну погодите. А Хогвартс — всё?

Дай мне валерьянки скорей, Пегас.
Погрузилась в полный глубокий шок.
Где мой пузырёк, где вампира глаз?
Всё, ура, нашёлся второй носок.

Дамблдор не против. Вот это да!
Говорит, что шанс раз в пятнадцать лет.
Где мой чемодан, где моя метла?
Как ещё на поезд купить билет?

Так, сова от мамы. Ну, что ещё?
Пишет, это вздор, а не редкий шанс.
Что пошлёт она в Гриффиндор письмо,
И с досады схлопнулся третий глаз.

В галактике Альфа сгорели пельмени,
А запахом тянет на Альдебаран.
Пока я писала, горели котлеты –
Ведь очень хотелось ответить всем вам!
Мне шлют утешение с Альфа-Центавры –
Есть хрен и сосиски, пока не грусти.
И где-то хранился ещё кукиш с маслом,
Но масло растаяло там по пути.
Поэт ненадёжен по теме готовки –
Минута в инете – пропал на часок.
И грустно несчастной котлете в помойке –
Остался от бедной один уголёк.

Все думают, что мой умён хозяин –
Он орнитолог, крайне уважаем,
Профессором Сорбонны из Парижа
В науке плотно занял свою нишу.

Но что он без меня? Ведь все задачи
Придумывал всегда с моей подачи.
Копилки, камни, палки, лабиринты –
Всё хитроумней и сложнее фи'нты.

Профессор был со мной весьма серьёзен.
Со мной он упражнялся много вёсен.
Но я не буду мастера скромней,
Скажу я вам, что я его умней.

И будь я в человеческом обличии,
Я президентом точно стал бы птичьим.
Как жаль, что ничего, кроме: «Кар-кар»,
Знакомый Яша не расскажет вам.

Воздух от гари горький,
И по ночам не спится.
Холодно, холодно ночью.
В небе опять зарницы.

Чёрные птицы тучей –
ВОроны, не ворОны.
И в темноте полночной
Раненых громче стоны.

Что вам, посланцы смерти?
Черного горя гости.
Вас нам приносят черти,
Жадны до белой кости.

Прочь, вороньё крикливо!
Нет нам на вас управы.
Чёрные тучи – влево.
Чёрные тучи – вправо.

Свежих крестов погоны–
ВОроны и ворОны.
И над свежим погостом
Церковные перезвоны.

Кто вы, мои молчатели пока?
Ни слова, ни полслова, лишь строка
Пополнится нажатиями лайков.
И я сижу, послушная как зайка,
Бежит из-под пера моя тоска.
И осени космический бульон
Заглядывает шулером в стихирус,
Мол, с кем ты тут тусишь,
приносит примус,
И листьями издалека шуршит.
Никто сидит в обнимочку с Никем,
Здоровый дух пошёл к здоровым телом.
Патент на слёзы выдан беспределом,
У осени с проблемами тандем.
На рюмку чая приползёт сосед,
Да что скрывать — семейства он кошачьих.
Немного валерианки намонстрячив,
Рассыплет по столу кулёк конфет.
Поест сосисок, муркнет, хвост задрав,
Оставит клочья шерсти на диване.
И смотрит, что пишу я в Телеграме,
И спрашивает: «Там не скучно вам?»

– Дорогой мандарин!
Сообщение из Китая.
Я сижу в своей джонке,
Расслабленно и скучая.
Император держит
Тебя поллуны и месяц.
У меня в Цзянсу
Никаких себе собеседниц.
– Дорогая Цюньфей!
Скоро буду я из столицы.
Я на память везу
Две красивых и ярких птицы.
По фен-шую они –
Символ верности брачным узам.
В нашем тихом пруду
Знаком добрым будут союзу.
– Дорогой Чжан Мин!
С нетерпением жду подарка.
От раскраски прекрасных птиц
В нашем садике станет ярко.
И напомнят мне
Каждый час о моём любимом.
Будут памятью о тебе
И о браке с тобой неделимом.

–Сорок сорок сорока дорог
Мне указали путь.
Сорок дорог я объездил в срок,
Только куда свернуть?

–Джонни-Боржонни, смешной чудак,
Что на сорок смотреть?
Счастье своё ты не сыщешь так,
И не получишь медь.

С дыркой кошель и карман пустой,
Долго ли до беды?
Сорок сорок прилетели в срок,
Выручить не смогли.

Сорок сорок сорока дорог –
Белых, как облака.
Чёрных с отливом зелёным крыл,
Блещущих, как река.

Джонни-Боржонни, им крошек сыпь
Горстью из кулака.
Герб их сорочий меняй на курс,
Им говори: «Пока!»

Не доверяй болтунам судьбу –
Всё разнесут ветра.
Джонни, оценивай свой ресурс
Тяжестью рюкзака.

Лёгок для сердца хороший путь,
Светел, и прост, и чист.
Жизнь твоя, Джонни, тебе дана
Просто как чистый лист.

Небо сияет аквамарином,
Смотрится в воду синяя даль.
Лебеди в небе летают клином,
На опереньях неся печаль.

Носят печаль как печати свыше,
Ангелов дружбу и чистый свет.
Лебеди, не приближайтесь ближе,
Хитрый охотник ваш ищет след.

И над волнами "га-га" прощально–
Тает их в воздухе силуэт.
Лето покоится меж крылами:
Лебедь в дороге на юг согрет.

Я теряю вещи, очки, часы.
Есть и погонялово: «Сонный гриф».
Чую смену фазы большой Луны,
На двери висит непонятный стих.

Я порою странна, вяжу носки,
Обожаю кофе, камин, тепло.
У меня домашний есть гиппогриф,
До сих пор пока ещё мне везло.

Никогда не вру, меня звать Али'с,
И давно подарена мне метла.
Не люблю Малфоев и Беллатрис,
И обид не помню, не помню зла.

Мне уже двенадцать и пубертат–
На границе тонких девчачьих снов.
И учиться трудно, хотя родня
Магов чистокровных на сто родов.

Почему попала я в Гриффиндор,
Я не знаю — ближе мне Когтевран.
Снятся часто призраки вещих снов,
С них рисунки Поттер несёт в чулан.

Я мешаю зелье в больших котлах,
Созидая счастье, веселье, смех.
Только сильно горькое на губах,
И побочка– рвота, ну как на грех.

Я неплохо в квиддич ловила снитч,
На подаче тоже не так плоха,
Но девчонок держат как запасных–
Гендерная тема и здесь тонка.

Подружиться хочешь? Нет, ты всерьёз?
Дамблдор оценит– благая цель.
Не смущает в коробе яркополз,
И ручной огромный домашний шмель?

Рябину украшают свиристели.
Они нам благодарно посвистели.
И хохолков весёлых на опушке
Мелькают их нарядные макушки.
Рябину украшают свиристели.
Давно у клёнов листья облетели.
Берёз стволы от влаги потемнели.
Рябину украшают свиристели.
Они нам благодарно посвистели.

Ты — моей жизни отражение,
Моей души.
Ты знаешь каждое движение,
Но не спеши.
Не отстаёшь ни на минуту
И ни на миг.
Ты полагаешь, что меня ты
Уже постиг.
Но стоит солнцу встать повыше
И светел день —
Исчезнешь тихо, незаметно.
Ты — тень.

Есть свиристелей мимолётная пора.
Они щебечут, собираясь на опушке,
И хохолков мелькают весело макушки.
Есть свиристелей мимолётная пора.
Рябины грозди, ветви голые берёз,
Калины кисти и кленовые ладони.
И птичий клин черту провёл на небосклоне.
И свиристель рябины ягодку унёс.

Белоснежка! Каку брось!
Чует гибель верный пёс
От немытых грязных рук,
От воришек и хапуг.

Мало, что ль, тебе плодов?
Съешь арбуза или плов.
Холодильник весь забит–
Что за волчий аппетит!

Говорю я, каку брось,
И потом мне не понось!
Не созрел твой урожай,
Зелень больше не срывай!

Съешь хурму и апельсин,
Хочешь – рыжий мандарин.
Дай мне яблоко сюда,
И пинай его. Айда!

Как из азбуки понятно,
С детства знаем мы,
Что обычно меж согласных
Многие глухи.
Даришь кремы для ухода —
Не уйдёт никто,
И вино сухое льётся —
Ну, везде враньё!
Магов нет в магистратуре,
Даже колдунов,
Голубей не варят в шкуре
Ради голубцов.
У селёдки нету шубы,
Сыра нет в сырках,
В глазированной глазури
Нет нужды в глазах.
Я живу в полисемии
Слов и разных фраз.
Странно, кто такие смыслы
Выдумал для нас?
Хорошо, что мы способны
Создавать слова.
Выжить в этом мире рада,
Жаль, что из ума.

Я тащу два чемодана,
Зонтик, сумку и очки.
Мне осталось до дедлайна
Все платформы обойти.

Не найду никак, где совы,
Спотыкаюсь о перрон.
Говорят мне: «Вы здоровы?
Не ловите тут ворон!»

В синем клетчатом берете,
В роговых больших очках
Я слоняюсь по планете,
В маскировочке не «ах».

Да, шпион я неудачный–
Где мне с маглов взять пример?
Я держу письмо в конверте,
Ударяюсь о барьер.

Где там девять - три четвёртых?
Помогите мне найти!
Всех Уизлей вместе с Роном
Задеваю по пути.

Я искала мышь, мне их дал Аллах.
Отразилась смерть, поплясав в зрачках.
Я несла свой яд, свой наряд хаджи,
Но один из них закричал: «Наджи'!»

Он кричал и бил, и струился страх.
В синяках, в крови стала я как прах.
Покрывалась пылью у ста дорог,
Только ты, мой друг, мне восстать помог.

Ты меня лечил, ты меня кормил,
И от злых людей ты меня отбил.
Почему же скорбь на твоём лице?
Яд живёт мой в них, в ледяном кольце.

Я побила всех, мой желанный друг.
Почему же ты поседел так вдруг?
И о чем теперь глубоко скорбишь?
Посмотри, тебе принесла я мышь.

Я убила их, этих злых людей.
Почему же ты запираешь дверь?
Почему же ты плачешь горько так?
Разве недруг мой — не всегда твой враг?

В Петербурге есть подвалы, там из темноты
Смотрят, как из преисподней, чёрные коты.

С домовыми верно дружат, ходят по ночам,
Носят метки шерстяные по чужим дворам.

Получают часто тапком или чем-то в бок,
Будто носят из проклятий прямо кузовок.

От досады чешет лапкой за ушами кот
И в избушку Бабки-Ёжки направляет ход.

Получает там сметану или молоко.
Говорит, как быть приметой в жизни нелегко.

И вздыхают вместе с Ёжкой: " Как же жить всем нам,
Чтоб на радость было людям, Ёжкам и котам?"

Ночь приходит, звёзды рядом, и из темноты
Машут сверху чёрной лапкой звёздные коты.

А ты — потомок Каина,
Ты любишь города.
И ходишь неприкаянно
В лесу туда-сюда.

И гриб тебя не радует —
Какой же ты грибник?
Ты змей считаешь гадами,
Их сложность не постиг.

В лесу лишь мельтешение —
Как заяц, день петлял,
И к дому направление
Легко ты потерял.

Тебя бекас запутает,
В болото втянет выпь.
Боишься леса в сумерках
И к птицам не привык.

Из леса в город мчался ты,
Всё бросив впопыхах.
Сиди в бетонном коробе
На верхних этажах.

На деревьях всё ветшает осени пиджак,
И заметно тянет к чаю, к кофе и в гамак.

К тёплым кошкам, мягким пледам, к безразличью лиц,
И приходит час шарлоток, читанных страниц.

Дождебрень встречает утро — строки сентября.
И забылась на минутку летняя жара.

Но что точно нужно в дождик — перемена мест.
Может, раньше, может, позже, посетим мы лес.

Там под яркою осинкой будет гриб сидеть
И с иголкой и дождинкой нам в глаза смотреть.

И сырым еловым бором мы пойдём домой.
Птица мокрая на ветке встретится с тобой.

Улыбнемся ей: «Дружище, как похожи мы!
Улетай, мы тоже в стаи жмёмся до весны».

И, облеплены листами, как гербы собрав,
Мы идём в тепло с корзинкой, лес в себя поймав.

Будь жива, подруга, держи броню!
Ты же мать с клеймом: «Я вам всё смогу».
Ты — лисёнок рыжий, сентябрь, звон.
От тебя же миру — стоглаз окон!
Ты же у нас лучик, паяц, рассвет!
Ты держись, ты лучше пропой куплет
О фрегатах, Джонах, больших пирах.
Если очень хочешь — спи, уставай.
Только не сдавайся, тебе нельзя —
На тебе у МАКов закваска вся.
Ты держись, а лучше — побольше спи.
Если нужно — руку мою держи.
Если нужно, даже кричи и плачь —
Дождь расплещет лужи на неба плащ.
Фонари согнутся, засентябрит.
Каждый твой ребёнок пусть дома спит.

Я трусливая Акулина,
Хоть и страшная я на вид.
И на севере на помине
Род гадючий мой знаменит.

Приглашаю я вас к обеду
На лягушек и на мышей.
Ну, не стройте же привереду —
Дайте просто звезду Мишлен!

Элегантна всегда и стильна,
И расцветка под арт-деко:
В ромбах серых я, Акулина,
И считаю, мне повезло.

В моей сырости под корягой
Так уютно свернуться днём,
Я и с солнцем дружу, и с влагой,
Ползать тоже люблю вдвоём.

Избегаю ненужной драки,
Подаю я другим пример.
В ромбовидной гуляю шляпе
На французский «a la» манер.

Но китайцы меня не любят,
(Нет, зажарят, лишь попадись),
Потому что есть предпочту я
На десерт их любимых крыс.

В погребах затаились мыши,
Не вершат свой ночной обход.
Вечереет, сползает с крыши
Уссурийский блестящий "кот".

Нет ни ушек, ни мягкой шерсти,
Чёрный глянец струится вниз.
Золотые на шкуре перстни
Заползают на мой карниз.

Я приветствие шлю, как другу —
Он изловит мне всех мышей.
Не боюсь с ним ни за супругу,
Ни за скот, ни за малышей.

И в горах Сихотэ-Алиня
Полоз Шренка — желанный гость.
Он хороших примет причина,
И на нём не срывают злость.

И коллекций кусачих гадов
Не пополнит его скелет.
Не поют ему серенады,
Только я вот пишу куплет.

Над главным входом у ворот
Был герб прибит с хамелеоном.
С чеканкой медной и литьём,
И гравировкой золочёной.

И мастер, сделавший его,
Не пожалел и инкрустаций —
Цветные стёкла вставил он,
Чтоб свет мог ярче преломляться.

И вот волшебный ореол
Из разных бликов, отражений
Менялся, как хамелеон,
От разных солнца положений.

Он розоват был на заре,
Светился жёлтым в час полудня.
Весёлый зайчик на стене
Преображал оттенки будня.

А вечером закатный свет
Менял все краски на лиловый,
И тень скользила по стене,
Переходя почти в багровый.

И по оттенкам на стене
Весь город узнавал примерно
О приближении дождей,
И о погоде атмосферной.

А ночью путнику в ночи
Светил неяркий свет лампады.
Но ночью спал хамелеон.
Ведь спать гербам, пожалуй, надо.

Я — весёлая вдова,
Я танцую танго!
Двух мужей пережила —
Чистая цыганка!

Не печалюсь, не скорблю,
В платье цвета ночи.
Все весёлую вдову
Знают, между прочим!

Под вуалью у меня
Много тайн хранится.
Никому не расскажу,
Буду веселиться!

Есть на банковском счету
Разные деньжишки,
Это зонт на чёрный день
На моей сберкнижке.

Заходи, честной народ,
Я себя не скрою.
Пусть жених толпой идёт,
Я их всех пристрою.

Я и сваха, и сноха,
И сестра, и тётка,
Лучше нет меня невест
В ближних околотках.

Я помню, ты забыл сказать
То, что хотел, ещё у двери.
Замялся, начал шарф снимать,
И уши странно заалели.

Мы пили сладкий крепкий чай
С лимоном, имбирём, корицей,
И дождь кружился за окном,
И зонтик не хотел сушиться.

Ты уходил под фонари,
Что удлиняли наши тени.
И то, что дома так тепло,
Секрет хранили наши двери.

Они хранили запах дынь,
И сырость коврика в прихожей.
И наши робкие мечты.
Пусть это лишь мечты, но всё же...

Ах, моя лягушачья кожа, зелёный пруд!
Не дождутся меня подружки, икру снесут.

Что за жизнь мне такая — амфибия-человек,
А теперь коротать с Кощеем мне долгий век!

Ты почто же, Ваня, спалил мне девичью честь?
Человеком теперь мне работать, и спать, и есть.

Ты спросил: а хочу ли я жить не в своём пруду?
Вот убьёшь Кощея — тогда я к тебе приду.

Не убьёшь — пропадай же ты, муж, что объелся груш.
Почему не спросил, али ты только силой дюж?

Мне зачем эти хлопоты, свадьба, торты, шитьё?
Отродясь моим было лишь чтение, волшебство.

Хорошо же мне было: пруды, мошкара, листва.
Ну, прощай. У Кощея, Ванюша, ищи меня.

Кружит листьями темная улица,
Апельсиново-желтыми клёнами.
Кто-то возле киоска целуется,
Что-то шепчет губами солёными.

Атмосферу осеннего вечера
Сберегают огни над террасками.
Треплет волосы ветер застенчиво,
Обещая ответить нам ласкою.

Вечереет, надвинулись сумерки,
Изогнулись фонарные столбики.
Желтоглазо подсвечивать лужицы
Умудряются тесные дворики.

Ясноглазые дети доверчиво
Спят в кроватках в обнимку со сказками.
Освещает Луна их младенчество,
Наделяя сны яркими красками.

Из падших ангелов- херувимов,
Остатков плоти, чужих химер
Построен замок для нефилима:
Стоит над залом как Гулливер.

Внизу мурашат людские тени,
Огни из чанов бросают свет.
Под маской, кажется, виден череп,
Но даже черепа просто нет.

Бесплотный дух, облачённый в саван,
Одежды, маски, ещё бинты.
Он так хотел бы быть осязаем.
Но что поделать? Увы, увы.

Ты можешь мозг порядком натрудить,
Но идеальным не обязан быть —
Важна тут поступательность событий.

И в жизни делай малые шаги,
Не пестуя в себе следы вины,
Без пароксизма или челобитий.

Срывай ромашки, называй ветра,
Налей себе хоть чашечку добра,
И будет жизнь твоя полна открытий.

Темнеет озерца зеркальный диск,
Из каждой капли сноп пуская искр,
Покрытый весь осенними листами.

Лишь шлемоносный лёгкий василиск,
Как птица, в ореоле лёгких брызг,
Разбрасывает капли веерами.

И, вмешивая солнце в листопад,
Сметает дворник листья все подряд,
И оставляет в кучах под кустами.

Я старый рыцарь из кайнозоя,
И очень длителен мой забег.
Броня крепка и готова к бою,
Я видел Ноев ещё ковчег.

Я здесь на страже лихих событий,
При мне распался ваш континент.
Я выжил между акул, рептилий,
И сам себе же я монумент.

Я видел самый расцвет цветковых,
И расширение всех саванн.
Росли лианы, цвели секвойи,
И птеродактиль вдали кричал.

На мне как будто сгорел будильник,
Остановился секундомер.
Вы доставайте скорей мобильник,
На память с фото беря в пример.

Теперь застыл я на постаменте,
Разделал шкуру таксидермист.
О мне как знаковом прецеденте
Писал учёный отдельный лист.

И латимерии я супруге
Пишу, что крупно мне повезло –
Продлил я век свой ещё в науке,
Вот только лампами напекло.

В море ходят кусочки цвета–
Очень разная красота.
Всех оттенков цветного лета
В море модница я, звезда.

Пожиратели всех моллюсков,
Офиур и морских ежей:
Выворачивая желудки,
Поглощаем мы свой трофей.

От прибрежного мелководья
До высот Эвереста вниз
Заполняем своей мы плотью
Литосферы морской карниз.

Мы мудры и не очень шустры,
И не скажешь, что — трепачи.
Мы — упавшие с неба звёзды,
Оступившиеся в ночи.

Нестройный клик журавлиной стаи–
И птичий росчерк летит вдали.
Корзинки снова напрасно брали —
Лишь под опадом соляники.

Весь пруд в сушёных и ярких листьях,
Украшен осенью, как ковром.
Висят калины намокшей кисти,
Зеркальной копией над прудом.

От лета только листы опада
И яблок поздних ещё плоды.
И паутинки сплетают рядом
Заката холод и свет луны.

Сминает время остатки света,
Срывая шёпот последних трав.
Свернув приметы, уходит лето,
Застыла осень, подол порвав.

Когда почуется дух мороза,
И хрупкой льдинкой схрустят листы —
Свой адрес тихо положит осень
Во вшитый в сердце карман строки.

Ах, учёная братва,
Я — акула Варя,
Хоть на вид моя страшна
Извините, харя.

Контролирую я рыб,
И весьма неплохо,
Чтоб в морских садах у дна
Развивалась флора.

Но бывает на меня
Тоже есть проруха —
Шину я могу схватить
Или пластик в брюхо.

Есть и жабры, но беда —
Не могу ведь спать я,
Нужно, чтобы кислород
Мог бы поступать мне.

Спим порою целый день,
Как селёдки в бочке,
Где течение морей
Омывает кочки.

Я вообще из хрящевых —
Тонкая натура,
Но прекрасный абразив
Составляет шкура!

Ты меня не ешь, чудак,
И акульих братьев —
Очень сильный аммиак
Можем выделять мы.

У меня полно зубов,
Не боюсь ломать их —
Им на смену нарастёт
Запасных собратьев.

В общем, ценный экземпляр,
Люди, берегите,
И собой у берегов
Лучше не кормите.

Я боюсь, от пепсикол
Что откажут почки —
Жрут у вас сплошной макдак
Бедные сыночки.

Не могу переварить
То, что вы едите,
Лучше дальше от меня
Вы детей держите.

Смотри вокруг – под звёздами трава,
И плеск воды – течёт Амур-река,
И на костёр, пылающий едва,
Слетается лесная мошкара.

А где-то, в глубине Амур- реки,
Рассказывали наши рыбаки,
Живёт калуга-рыба, древний дух–
Она царица вод и рыб пастух,

И если повредит её рыбак–
Останется без лодки, просто так.
И никогда со дна Амур-реки
Больших калуг не тянут рыбаки.

А я когда-то наглый был юнец.
Не слушал старших ( тот ещё стервец ),
Отцовскую взял лодку и багор
( Сказать попроще, попросту упёр.)

Под шум уключин я поплыл туда,
Где тёмная и ровная вода.
Поставил снасти, как на берегу,
И хариуса и лосося жду.

И вдруг под лодкой будто встал валун,
И звук, как будто в бубен бьёт колдун.
Я онемел, едва держу весло,
И думаю: "Пропал, не повезло."

А над веслом – чужая голова,
Как водяной, но мне видна едва,
И вынимает снасти из руки
Так сильно, как не могут рыбаки,

И в лодку бьёт ужасная волна,
И заливает с плеч до ног меня.
Пропал подсачник, снасти и весло,
И тянет тварь меня вовсю на дно.

Пытался демон выкинуть меня –
Но я вцепился в крепкие борта
И воду сапогами стал черпать,
А то б меня не увидала мать.

Домой я кое-как пришёл к утру.
Что было дома– я не расскажу.
Но понял, отчего со дна реки
Не удят рыбу наши рыбаки.

Смотри, уже почти что рассвело.
Бери-ка спиннинг, лодку и весло,
Да не забудь у краешка воды
Для мелких рыбок набросать еды.

Заходить в Шедеврум лень —
Я простужена весь день:
Посреди герба в корыте
Получилась дребедень.

Не люблю я унывать,
И рисую я опять,
Но Шедеврум выдаёт мне
То оленя, то кровать.

Можно и без старика —
Со старухою пока,
И с испорченным корытом,
Но уж чтоб наверняка.

В общем, герб такой хочу
(Я уже не хохочу,
Истрепала с этим нервы
И пора идти к врачу):

Темно-синяя волна,
Рыбка жёлтая видна,
Безутешная старуха
У корыта и одна.

И зачем такой нам герб?
Вдохновения пример?
Где победы, достижения,
Награждения и барьер?

Снова я схожу с ума
В смысле, в поиске герба —
И уже в моём рисунке
Башня, рыбка и метла.

Уберите мне метлу!
Нам метёлка ни к чему!
Рыбка, замок и ракета,
Чтоб добраться на Луну.

Извините, я поэт,
У меня талантов нет
Разрисовывать пространство
И давать ИИ сюжет.

Так что я насчёт герба
Бесполезная весьма.
Нарисую просто рыбку,
А вокруг герба — тесьма.

Разбирайтесь, как уж есть.
И катренов тут не счесть.
В выполнение задания
Им уж точно не пролезть. 😁

Старик от рыбки золотой,
Свой получив урок,
Подумал: «Что я, дурачок?
Сам ничего не смог?

Живу в землянке целый век,
Корыто — пополам.
Я лучше рыцарем пойду
Спасать прекрасных дам».

Он взял багор и сделал щит
Из треснувших корыт,
Теперь идёт, как Дон Кихот,
И даже знаменит.

Зарегистрирован в сети,
Ведёт он «блог плюща»,
Рисунок рыбки рядом с ним,
На флаге трепеща.

Теперь историю его
Здесь знает мал и стар.
Все принимают, хлеб суют,
Гуляет с ним Мухтар.

Рыбак– бродячий менестрель,
Поёт свои стихи,
И возвращаться в старый быт
Теперь уж не с руки.

Доволен жизнью холостой,
И сам себе слуга,
И томик Пушкина с собой
Таскает иногда.

Старухе нужно чем-то жить,
Ругая старика,
В землянке сделала музей
Про быт у рыбака.

И дальше, чуть погоревав,
В торговлю подалась,
И в бухгалтерии с трудом,
Но всё ж разобралась.

Не нужно ждать чужих чудес,
Ищи свой яркий путь,
И томик Пушкина с собой
В дорогу не забудь.

Сентябрит, ничего не поделаешь,
Дождик трогает мокрыми лапами.
Осень смотрит листами доверчиво
В стекла окон с зажжёнными лампами.

На диванах коты и бессонница,
И глинтвейны, и рыжие пледики.
Осень краской прощальной растрогает,
Понимая немножко в поэтике.

Хорошо зато дома мечтается,
А коты — это наше оружие.
С ними осень никак не справляется,
И с досады всё кружится, кружится.

Селёдка удивительно жирна.
Салфетка — кобальт, складки и жара,
Не хуже Гжели для её премьеры.
— Привет, друзья! — И рядом кавалеры —
Кусочек хлеба, клубнеплода два.
Галантен и изящен натюрморт —
Ни вилок нет, ни всяческой посуды.
Лишь только суть означенного блюда
И светотень накрытого стола.
Каков хитрец художник —завтрак свой
Запечатлел с изящной простотой.

Художник радостен Петров —
Задался нынче день!
Есть на столе картошка, хлеб,
Блестит боками сельдь.

И полон страсти, вдохновлён,
Хватает кисть Петров,
Решив свой день запечатлеть
С селедочных голов.

Рисует страстно натюрморт,
И свет горит в очах.
Но рыбы блеск сначала сник,
Потом совсем зачах.

«Петров!» — зовёт его живот,
С отчаяния бурчит.
И хлеб черствеет на столе,
И свет глаза слезит.

Шедевр готов! Сейчас в музей!
Доволен им Петров.
Остаток Мурзику несёт
Селедочных голов.

Заблудился вчера в четырёх ветрах,
Застудил зелёный сопливый нос.
Задавал по памяти вурдалак
На засыпку странный такой вопрос.
А вопрос, возможно, не так уж глуп —
Фонареют от зависти фонари:
«Как, скажи мне, быть, если ты иной,
Чем мог быть иначе, чем ты внутри?»
Он хохочет, думая, я пропал,
Распивая звёздное молоко.
Я пил чай бидонами, размышлял:
«А кому здесь, в сущности-то, легко?
Ну, поймать звезду, завести кота —
У зелёных много своих забот».
Вурдалак смеётся:
— Приплёл кота. Ну скажи,
Зачем нам в созвездии кот?
— Кот всегда при чём, это знаю сам, —
Развернулся, чайник крылом разбил.
Вурдалак мне строго:
— Лети туда, где твоя родня.
— Где родня? Забыл.
А теперь пишу в никуда письмо,
Запечатал чаем, скрепил листом:
«Принимайте. Умею уже летать.
И дышать могу. Иногда огнём».

Кто в заводи блестит едва-едва?
Ты берегись, беспечная плотва.

Гроза озёр таится в камышах –
Ему добыть обед – хвоста лишь взмах.

В реке управу на него нашли
Ондатры, цапли, щуки, судаки.

Верхушка этой пищевой цепи–
Поджарившие с маслом рыбаки.

Но окунь ест на завтрак комара,
Тяжёлого от крови рыбака.

Заботливо разрыли цветники,
Где бабушки трудились в три руки,
В четыре, в пять — союз пенсионеров.
Где шинолебедь восседает первым
На пне у объявленческой доски.

Солидной жизни веский атрибут —
Листочки членов общества зовут
Не мусорить и посещать собрания,
Поскольку дядю Федю, дядю Ваню
Сменили Азамат, Азис, Фаррух.

И тянется, как змей, водопровод.
Труба нас перепрыгивать зовёт,
Но по причине выходных — снаружи,
Вокруг разлились под ногами лужи,
В них кружится листов водоворот.

Садятся птицы, гадят и галдят,
Их на карнизах целый длинный ряд,
И с ними вниз слетает штукатурка.
Кричит ворона — Вещая Каурка,
Перекрывая птичий звукоряд.

А детям не до книг — они шалят,
И звуки легкокрылые летят
К антеннам, по дворам, навстречу ветру.
Мы отмечаем про себя примету:
«Сентябрь. Выходные у ребят».

– Измельчало всё, Алхимик, измельчало,
Время золото на пластик променяло.
Худо нынче, не боятся нас детишки,
Не читают алхимические книжки.
Никакого нет спасенья от графена,
Да и Дракула почил наш незабвенно.
Нет почтения и искренности в лицах –
Всё читают в менделеевских таблицах.

Для бога Хепри мы, жуки, желанны,
Мы трудимся в навозе непрестанно.
С восходом солнца чуем, где восток,
Чтоб путь дневной наш к западу пролёг.

Мы — символ солнца Ра в навозной куче.
Для египтян мы света в жизни круче,
Мы — восхождение солнца, эпилог,
Священный жук и солнцеликий бог.

Пусть с головой, ну скажем, скарабея.
Смотрите позитивней, дуралеи —
Навозом будем грядки удобрять:
Под землю в норку шарики катать.

Из них потом появятся и дети,
И будет чисто на родной планете.
Трудолюбивый станет богом жук
За множество уборочных заслуг.

Чем хуже мы, ну скажем, крокодилов?
Нам жертв не надо из библиофилов,
Достаточно лазурную эмаль
И серпентин, и хоть клади в алтарь.

В гробницах нас находят фараонов,
Их имена, в эмали золочёной,
Владельцев мумий сразу выдают,
А нас как брошь на полочки кладут.

Наш символ — достояние музеев —
Трудолюбивых любят скарабеев,
А брошки, пусть не очень артефакт,
В Каире продают здесь для зевак.

А мы и рады каждый день трудиться,
И каждый день на солнышко молиться,
И вам земных желаем разных благ,
Без жертвоприношений, просто так.

Мы пришли судить осень – Анубис, Осирис, Тот.
Наши тени загробные в чёрных глухих плащах.
На земле через месяц наступит зимы отсчёт.
Почему чёрно-серый уже на сырых полях?

Где рябины кураж, и шиповник, и поздний хмель?
Почему ты потёрла все краски с лица земли?
Почему сухоцветами выстлан весь мир теперь?
Отвечай своим судьям, сошедшим туда, где ты.

Почему мы как в зиму смотреться в тебя должны?
Мы не требуем лета и сочных цветных плодов.
Мы не требуем трелей птиц у границ зимы.
Убери монотонный графический монохром.

А иначе – мы судьи, придётся терпеть и гром,
И палящее солнце, и злые косые дожди.
Береги себя, осень, верни нам своё тепло.
И нам краски, в вуали пепельной, но верни.

Юность мимолётная,
Юность беззаботная,
Ты летишь, как бабочка,
В безмятежный рай.
И сама красавица –
Отражение нравится,
Всё легко случается,
Юность, выручай!

Припев:
Ты собою лапочка,
Ты летишь, как бабочка,
Шёлковая тряпочка
Бьётся по плечам.
Света лучше яркого,
Света слишком яркого,
Где мечты ломаются,
Лучше избегай.

Птицы, энтомологи,
Разные биологи,
И сачки, и клювики
Смотрят за тобой.
Ты в своих иллюзиях,
Лёгкость невесомая,
Ветреная, тонкая,
Беззаботно пой.

Припев
Ты собою лапочка,
Ты летишь, как бабочка,
Шёлковая тряпочка
Бьётся по плечам.
Света лучше яркого,
Света слишком яркого,
Где мечты ломаются,
Лучше избегай.

Комар Петрович Тонкий-Долгоносов
Не любит разных каверзных вопросов.
О том, как будет зиму зимовать,
Не хочет он обычно отвечать.
– Ну, что зима?
Зимою мы, как птицы,
Пересечём известные границы,
Отправимся на юг, где лимонад,
И где ветра не очень-то шалят.
Мы соберём с собой свои лукошки,
Возьмём накидки из шерстинок кошки,
И будем мирно жить и поживать,
Весною с ветром будем прилетать.
Возьмём в свои родимые пенаты
Заморские чудные маринады,
Нектар акаций, крылышки жука
И дылду — переросшего сынка.

Петрович к сентябрю и в ус не дует,
Над чемоданом весело колдует,
Он думает, однажды, как Гвидон,
Легко по ветру пролетит кордон.
Но он забыл, что он не комариха,
И осенью самцам бывает лихо.
Но думает Петрович, и без зла,
Что примет, если что, Махачкала.
Валяясь в пьяном сброженном угаре,
Он говорит жене: «Послушай, Маня!
Вот суета в начале сентября!
Успеется, поешь-попей сама,
Да причешись, а то все в мыле крылья!
Что суетишься? Лето изобильно».
Но зло на всех бросается жена
И крови пьёт: «Послушай, сатана,
Не искушай, мне вывести потомство,
Перетерпев людское вероломство,
Да паутины утром избежать.
И прекращай от пьянства закисать».
Петрович вяло собирал манатки,
Да тут дожди и прочие осадки.
Жена забилась в щели под кору,
А Тонкий-Долгоносов — в конуру.
А тут зима с метелью и ветрами.
Петрович жил сперва в собачьей даме,
Но он не вошь, и голод победил —
Бесславно в конуре чужой почил.

Мораль сих строк? А никакой морали:
К зиме готовьте лыжи, сани сами.

Я лже-Гвидон, поскольку комари'х
Не описали в сказочном обличье.
Хотя кусаться можем за двоих
И кровь сосать умеем мы отлично.
Есть лабрум, то есть верхняя губа,
Её нам закатать легко и просто.
Мы кожу ей надрежем без труда —
Ты не смотри, что маленького роста.
Чтоб отложить мне лодочку яиц,
Приучена природой я кусаться.
Причём кусаться надо за двоих —
Самцу не нужно с теплокровным драться.
И у самцов довольно жалкий вид —
Их усики на голове пушисты.
Никто из них не может вас кусить,
А пьют нектар из чашечек росистый.
Им не о чем, счастливым, горевать,
Их не прибьют в борьбе, в неравной схватке.
А мне природой велено рожать,
Такие комариные порядки.
И я лечу, вампиром этих мест,
И возвращусь потом в желанный лес.

Дворец достроил дочери дракон,
Дал джинну денег для друзей-джедаев,
Дружине доброй дочку доверяя,
Драпировал для дочери донжон.

Драконихе — двенадцать дачных дынь,
Да думочка для девичьих дреманий,
Дезабилье для дураковаляний,
Да для десерта дуриан да джин.

Дракон — добросердечный дворянин.
Драконовой девице девятнадцать.
Дворян достойных девы двести двадцать —
Добыть девицу движет дофамин.

Драконья дочка, дочитав Дюма,
Доверилась дурашливому другу,
Достала джинсы, дождевик, дерюгу,
Друг джип достал, дорога — до двора

деревни. Доезжали до дубрав.
Догнал дворецкий, дворней досаждая.
Дракон дымил, дружину допуская,
Дочь дёргалась, дружок дурной дрожал.

Добавил драмы долгий дождь дневной.
До дома долетели — добежали.
Драконихе докладом докучали,
Дружок дразнил: «Дурацкий домострой»!