Тише, Тиша, что не дышишь?
Я сегодня Айболит.
Так, дышите! Не дышите!
Ясно всё — аппендицит!

Приложу вам подорожник,
Не мотайте головой!
Вы ходите осторожно,
Не гоните кур домой!

Дайте посмотреть мне лапку!
Пациент опять удрал!
Папка, дай щенка мне, папка!
Он не лечится, нахал!

Мою гордость потоптали!
Ах, как больно!
Унижает рядом образ твой невольно.
Что за дикость?
Что за куртка, что за шляпа?
Я боюсь, что в них ходил
ещё твой папа.
Куртуазность где твоя,
твои манеры?
Нет, с такими не знакомы
королевы.
Я пойду, прости- прощай,
с меня довольно!
( Рукавом соплю смахнув непроизвольно.)

Ты помнишь, мы были бабочки?
И в нас просыпался март?
В огромных проёмах — лампочки,
Снаружи сгущался мрак.
А мы-то не знали, не ведали,
Что здесь не Луна, а дом.
Открыта широкая лестница,
Бежит снизу вверх кругом.
На улице звон и иволга,
Пушистый, тяжёлый шмель.
А нам ну никак не выбраться.
Ты веришь мне? Ну, поверь!
Засохну в картоне, в баночке —
Набоковский экспонат.
Ах, как же мне грустно, бабочки,
Хочу я лететь назад!
Огромные люди-идолы
Являются, как напасть;
Как будто назло им выдали,
Чтоб краткий наш век отнять.
Прощайте, цветы и пасека,
И весь наш зелёный луг.
Открыть бы нам окна, пташечки,
Там нет ли кого вокруг?

Вселенная закрыта. Five o'clock*.
Поставлен стол, заварка, кренделёк.
А в голове — пустыня, пустота.
Как у Дали: иду, да не туда.
Как мистер Фогг, и Фикс, и Паспарту,
Я — джентльмен, и чай зелёный пью.
Мой чай — мой миф, мой мир, мой статус-кво.
Неважно, кто я, даже конь в пальто.
Надену в коммунальной кухне фрак.
Никто не скажет мне, что я бедняк!
Как Черчилль, попиваю свой чаёк.
Ах, как велик обычай Five o'clock!
А в жизни — мы букашки, ерунда,
Идём, бредём неведомо куда.
Но страшно думать, что приходит срок,
Когда на стрелках будет six o'clock.

Мы Гулливеры или лилипуты?
Мы микрокосмос или макрокосм?
Галактика для вируса простуды,
А для Вселенной — как пыльца берёз?
А вдруг поставит кто-то стол и чайник,
Заваркой станет просто Млечный Путь?
А мы малы, того не замечаем,
И лишь погода портится чуть-чуть.
Сошли б с ума, познав размер Вселенной.
У нас вся жизнь — работа, дом, постель.
А кто-то сыплет новые планеты,
Галактики грызёт, как карамель.
А может, это мы — такие монстры,
Что впору посходить уже с ума:
Живём, кидая в чайник чьи-то гнёзда,
Ступаем там, где чья-то колея?

Творили космос чудо и любовь,
От них пошли земля и атмосфера.
В венце творенья скрыта стратосфера:
Собрание космических даров.

Как Основатель, создаём миры,
Участвуем в космических полётах,
Парсеки пролетая в звездолётах,
Повелеваем силами земли.

Но человек несёт заряд тепла
От Бога, сотворившего Адама.
В людей как жар проникла эта лава,
Соединяя чувствами сердца.

Матрёшками передаём геном
От дедов и родителей до внуков.
Рождаются планеты наши в муках,
На свет выходят правнуки миров.

В скафандре галактического сна
Спит целых девять месяцев планета -
Жемчужина космического света,
С жгутом для кислорода от пупа.

И вот оно – сокровище любви,
Хранилище немыслимых талантов,
В пелёнках, одеяле, с толстым бантом,
Сопящее на маминой груди.

Я — статуя. Забавы кто-то ради
Развёл из веток старых огонёк.
Я не сгорю, но я в душе сгораю:
Зачем был человек ко мне жесток?

Зима и парк, и ветки старых елей —
Друзья давно мне с тех далёких пор,
Как здесь меня на постамент надели,
Оставив их стеречь ночной покой.

Я помню сосны ниже человека:
По ним скакали белки, чвикал дрозд,
Куница выжидала до рассвета,
Несло пыльцой с двух стареньких берёз.

Я не сгорю, но сверху буду чёрен.
На саже отрастёт зелёный мох.
И ты, увидев, скажешь: «Ты не годен!» —
И, пнув с досады больно, вскрикнешь: "Ох!"

Смеётся мама: "Станешь космонавтом,
Иди скорей, обедай, мой герой!"
"Когда же, мама? Завтра? Нет, не завтра?"
В глазах синеет небо и прибой.

"Мой мальчик, жди! Хотя бы лет десяток!
В тебе сокрыт, не веришь, Божий мир!"
А сын стоит, рассматривая пятку,
И носом оцарапанным сопит.

А ночью ему снятся динозавры,
И Мастер Йода говорит: "Пора!"
Дарт Вейдер временами сообщает,
Что снова обнаружена звезда.

Парад планет шлёт новые сигналы,
И лётчик направляет космолёт.
"Ты, мама, жди! Я скоро! Я бывалый!"
И мама ждёт, и ждёт, и снова ждёт.

Рожденье дочки. Экая помеха!
Нас ждут на точке "Астероид три"!
Твой космос открывается не где-то,
Твой космос открывается внутри...

И, заглянув в раскрытые глазёнки,
Дойдёт вдруг, что не там планет искал.
Лежит звезда, затянута в пелёнки,
Покрыта пухом мягких одеял.

Бог создаёт вселенную и пределы.
Лечит телят, спас вон на днях орлицу.
Долгую жизнь нагадали вчера Олегу,
Но по ночам что-то тревожно спится.

То ли в боку, то ли иная нечисть.
Нежить в углу вьёт в свою нить кошмары.
Нежить, конечно, её бы ласкать и нежить...
Только Олег не в курсе, что нужно твари.

Работа, спортзал, бег до седьмого пота —
Выглядеть должен моложе, хоть лет на десять.
В принципе, ботокс, конечно, и в Африке ботокс,
Но для здоровья что бы ещё потестить?

Холост, подтянут — чем не чета Кощею?
И в интеллекте — кто там ещё поборет?
Ночью инсульт. Внезапно попал на небо.
Бог ему сверху: "Милый, скажи мне, кто ты?"

Свежо в саду, уже пришёл апрель.
Соловушка поёт и льётся трель.
Черёмуха засыпала купель,
Икру лягушек, тину, сапропель.

Давно ушла весёлая капель,
Подснежник распускается где ель,
Над ним летит пушистый толстый шмель,
Весна достала лучика свирель.

Тюльпаны к солнцу ясно видят цель,
Их стебельки стройны, как параллель.
А в воздухе весны зовущий хмель.
Смола напоминает карамель.

Одолела мания величия,
Раз решил, что я — глава семьи.
Ты прости, хотя бы для приличия,
Я готов к психологу пойти.

Ты права, конечно, без сомнения,
Скалка — это лучший инструмент.
Я пришёл от тёщи в изумление:
Есть теперь под глазом аргумент.

На тебя я никому не жалуюсь —
Лучше тебя, милой, не найти.
Только постарайся мне, пожалуйста,
В глаз другой сейчас не засвети.

пришёл поэт с подбитой рожей
скрывает что-то он от нас
сказал что это приложился
пегас

стоит шеф в паспортном контроле
загар очки и вид отпад
но не похож теперь на паспорт
назад

пришёл с больничного с загаром
не пустит больше турникет
сказал была больница в сочи
но нет

Сказала ты: "Посуду мой!"
А слышу, значит,
Что ты считаешь, что я твой,
Что много значу.

Да для тебя весь белый свет —
Скажи хоть слово.
А ты сурово мне в ответ:
"Ну, всё готово?"

Тебе готов — звезду с небес,
Звезду в петлицу.
А ты мне: "Странно, здесь скрипит,
Сбей половицу".

А о любви в твоих глазах —
Ну ни полслова.
Ну, что мне делать, если
Плотник я фиговый?

И не решить любви и кротости задачу.
Пойду- ка я ещё стихи
Напастерначу.

Не верю сплетням,
Не верю бесам.
Но говорили:
Бежал над лесом
Весенний ветер —
Рябой мальчишка,
И он: «Привет!» —
Мне кричал, глупышка.

А после сдунул
С сарая доски,
Гулял по крышам,
Как по подмосткам.
Кружил и мусор,
Кружил бумагу.
Окно раздвинул,
Побив рассаду.

И нежно чмокнул
С размаху в щёчку.
В лесу тихонько
Залез на кочку.
Подул легонько
В кротовью норку,
Валял в кормушке
Сухую корку.

Играл на ветках
Осин и елей.
Подул в окошко
И взбил постели.
А был ли, не был —
Теперь не знаю.
Досужим слухам
Не доверяю.

Но звонко пела
В окне синица:
«Весну послушай,
Весне не спится.
Она за ветром
Пошла вдогонку».
Синица пела,
И пела звонко.

Рисунок GigaChat

По городу весеннему,
Обычно каждый год,
Шагает настроение
Веселья и хлопот.
И лета ожидание,
И дел невпроворот.
Но лишь в дождливом
Питере слегка наоборот:
То, как ребёнок, дуется,
Но настроенье — хмарь.
То лужей залюбуется,
Зовёшь, а он: "Отстань!"
А то выводит рунами
По зданиям в тоске,
То ветром расколдуется
Над волнами в Неве.
И в голове простуженной
Уже который год:
Зачем капризный суженый,
Когда Милан зовёт?
Марсель с его нарядами,
Афины и Париж.
Я — женщина, я — статуя,
Вообще, "noblesse oblige".
Несу я околесицу —
Ну, как тут не нести?
К сырому, обветшалому —
Все к Питеру пути.
Земля - она ведь круглая,
Куда ты ни пойдёшь,
К капризному и хмурому,
К любимому придёшь.

Фото- особняк Половцева, СПб

Заблудился ветер в поле,
Заблужусь-ка с ним и я.
Мы искали щель в заборе,
А нашли в пруду щенка.

Он теперь отмыт от глины,
Бодро ушками трясёт.
Долго мы не находили,
Кто его к себе возьмёт.

А потом нашли мы палку —
Видишь, целого коня?
С ветром мы играли в салки —
Он засаливал меня.

А потом за тёплым утром
Наступил уже и день.
Заблудиться было чудно —
Даже кепка набекрень!

Но теперь пора обедать,
Проводи меня домой.
Приходи после обеда —
Заблужусь ещё с тобой!

Рисунок GigaChat

У каждой головы
Тактический предел,
Пружины для замен,
Кукушки для понятий.

Во вторнике моём
Не может быть ни сред,
Ни грустных четвергов,
А уж тем паче пятниц.

Бликует циферблат,
А времечко бурлит,
И, как с холстов Дали,
Течёт Шалтай-Болтаем.

Улиткою бредёт
Необратимо жизнь,
С восхода на закат
Тихонько уползая.

А в ясной голове
Гнездится тоже жизнь:
Кукушка пьёт чаи,
Почитывая Лорку.

Мы все хотели б жить
Иначе, чем смогли.
Кукушечка опять
Стремится на Майорку.

Собрав нехитрый скарб,
Полазив в сундуки,
С собой она возьмёт
Сомбреро или шляпку.

Ну, и пока-прощай,
Ку-ку, ха-ха, хи-хи,
И на прощанье мне
Протягивает лапку:

"Я буду, не горюй,
Не дальше чем в четверг
Знакомого числа
Прекраснейшей недели.

Когда взойдёт Луна,
Или зайдёт Луна.
Да, в общем, всё равно,
Увидимся в апреле."

Кукушечка не лжёт,
Неважно, какой год.
Апрель — он есть апрель,
Недели — есть недели.

Вернувшись, кукушат
С собою привезёт.
Конечно, привезёт,
Куда их, в самом деле.

Луна взбивала по ночам подушку,
ходить потише ухитрялась мышь.
Ты клял свою бессонницу, макушку
и треск дубовых старых половиц.

А в голове теснились не кошмары,
а тени, как ты часто называл:
колодца Ух, скамейки возле бани
и кваки голопопых лягушат.

Тебя манили Шиша и Авося
и в кузовках пузатые грибы.
А ты будильник заводил на восемь,
и кофеварку "Miele" — в восемь три.

И летом, растекаясь по асфальту,
вдыхая альдегид, бензопирен,
ты так хотел свалить скорей на Мальту
или в село "Далёкий беспредел".

И, пафосные снявши адидасы,
бежать по лужам просто босиком.
Забыв про фуа-гра и ананасы,
росу с капусты слизывать ничком.

Жевать на завтрак тонкую кислицу
или сорвать по ходу лебеду.
Рыбачить, наблюдая за лисицей,
пытающейся своровать уху.

Встречать зарю и мартовские всходы,
и есть горячий с корочками хлеб.
Знать разные приметы у погоды,
ведь у погоды множество примет.

Но, написав отчёт ежеквартальный,
а может быть, и даже годовой,
ты судишь: вот и лето пробежало,
а вот зима накрыла с головой.

А календарь листает заголовки:
Оторван март, апрель, прошёл июнь.
А жизнь бежит дорогою короткой,
и каждый день — твой маленький триумф.

Смотрим на картинку —
Ясно и козе,
Что без интернета
Не прожить нигде.

Выйду я на поле.
Грёбаный Бабай!
Интернет не ловит!
Где мне взять вай-фай?

Но коза подскажет,
Аппарат — рога:
«Ты для связи, баба,
Уходи в луга!»

Солнце мирно светит,
Травки, дальше — лес.
И с козою баба
Ищет маркетплейс.

Рисунок GigaChat

Когда-нибудь, в день здешнего прилива,
В дрянной кафешке заказав ситро,
Жизнь пролистаешь сонно и уныло,
Забыв, что можно не попасть в метро.
И мир твоих волнистых попугаев,
И леса свежеягодная хтонь,
Вдруг явится тебе перед глазами
Ясней, чем солнце, чем твоя ладонь.

Ты с детства так мечтал о лучшей жизни,
Изобрести пытаясь колесо.
Хотел быть инженером, пианистом,
А вышло? Ну, почти что ничего.
А мир дарил траву и незабудки.
А у тебя — работа до шести,
Потом — поймать набитую маршрутку
И до дивана как-то добрести.

А на берёзе бил шифровки дятел,
Луна волкам командовала: "Вой!"
И что-то ты совсем пропал, приятель,
Уткнувшись в руки крепкой головой.
Вокруг всю жизнь твою жила природа:
То птичий щебет, то опять зима.
Бобёр к реке тащил свою колоду,
И поднималась к поясу трава.

И, продираясь в мысленном бурьяне,
Дойдёт: кишка была бы не тонка.
Решишь: мы жизнью управляем сами,
И вместо кофе хряпнешь коньяка.

Моим бы нервам заместитель,
Кто взял бы беды на себя.
Такой вот самопотрошитель,
Тревожащийся за меня.

Мои виски пропахли гарью:
То дым пожарищ, то изба,
То кони что-то расскакались.
Устала дико от себя.

Пора передохнуть немного.
Чай, не девчонка, ясен пень.
Сегодня чудная погода,
Тушить мне избы что-то лень.

Одно лишь мучает в подкорке,
Слегка тревожа и дразня:
Не будет ли и он, возможно,
Лениться тоже за меня?

Мы, несомненно, Бога самородки.
Но сквозь протест, через больную суть,
Мы выражаем боль. И все обёртки —
Тату и пирсинг — фантики, не путь.
Мы глубоко и тяжело ранимы.
Простите, полюбите нас за то,
Что мы хотим любить и быть любимы.
Мы — люди, а не жалкое ничто.
Протест и сленг, попойки и помойки,
Шприцы, каннабис, готика и грязь
Скрывают сердца нежного настройки.
А мы могли бы жить, за всех молясь!
Ведь мы по сути — странны, но не жалки.
Мы думаем, нас не за что жалеть.
Мы все в душе пока ещё подранки
И очень жаждем просто уцелеть.

я так запуталась в кофейне
эспрессо, лунго, арманьяк
что заказала вместо кофе
коньяк

когда откроют центр вселенной
вы будете удивлены
что то что будет в самом центре
не вы

налью пахучий сладкий кофе
вискарь вино и коньячку
не алкоголик просто нервы
лечу

горячим утро разбудило
а мне пардон мадмуазель
вот вам доставлен утром кофе
в постель

муж раньше прибежал с работы
любовник на окне повис
увы не выдержал нагрузки
карниз

Огурцов изучает со школы теории войн:
Глинобитных орудий, булав, палашей, арбалетов,
Протазанов, секир, аркебуз, алебард и стилетов.
И, очки поправляя, мечтает о мире другом.
Где он будет силён и могуч,как Эсторский Румата,
Он бы не был жестоким, а был бы как Ганди Махатма,
И весь мир покорял неизменно своей добротой.
Но на всех Арканаров не хватит, и Альфа Центавр...
И, вздохнув, брал он книжки, тетради, чехол от габоя.
А в других пучеглазых планетах рождались герои,
В них и флора, и фауна жили неясные нам.
И однажды какой-то пришёл Огурцову сигнал:
«Мол, мы в гости, скорее, авария, дайте посадку!»
И под окна влетел НЛО, перепортив все грядки.
Но на это махнул Огурцов: «Это, мол, ничего!»
Многорукое вынес на божий он свет существо.
В то, что было похоже на жвалы, пихал он варенье.
Из зелёного стал гуманоид сиренево-серым
И прощёлкал, что мол, он теперь на Земле божество,
Что такие отсталые люди у «синих» в плену,
Что дадут им мотыги, секиры и просто лопаты,
И что будут земляне снабжать энлэошек плодами
И земными дарами — таскать им земную руду.
И, презревши возможность быть в славе и в вечной тоске,
Был габоем огрет по башке огурцов гуманоид.
Огурцов запихал энлонафта в летающий болид
И на кнопку полёта нажал на приборной доске.
И по-прежнему хрупок, невзрачен и слаб Огурцов.
И никто из землян не несёт ни конфет, ни букета.
И пока на Земле мир прекрасен, и счастье, и лето,
А в пространстве космическом где-то летит космолёт.

Ты — то огонь, то вешние туманы,
А то течёшь бурливо, как вода.
Ты разная. И ты наносишь раны,
Как нож, когда ты зла или горда.
Люблю тебя любую — в жар ли, в холод.
Но постарайся на любом пути
Меня не ранить. Сердце ведь живое!
Другого сердца можно не найти.

Весь мир в понедельник жалок,
Весь мир в понедельник — брак.
И утром не до русалок,
И утром не до бродяг,
Купающих в мелком море
Свой утлый, дырявый чёлн.
И я в понедельник болен,
И я в понедельник зол.
И злит меня морда Пегаса.
И весь он, аж до хвоста.
С утра я хочу не мяса —
С утра я хочу вина
И мюсли с хрустящим хлебом.
Наверное, шардоне.
Но неожиданно утро
Вдруг кофе заварит мне
И скажет: "Проснись, полундра!
Тебе ведь на марафон!"
И эстафету мудро
Подхватит погодный слон,
Ушами подгонит солнце,
Заглянет ко мне в окно.
И солнце со мной сольётся,
И станет в груди тепло.
И в однообразной были,
Где вторник равно четверг,
Мне кофе заварит утро,
Пинком подарив разбег.

Всё в мире шло обычным чередом:
Прошла среда, прошаркала неделя.
Плыл кит, и с ним плыла земная сфера,
На черепахе спал огромный слон.

Дождей пролился за три дня ушат.
И снова начинался понедельник.
Зима ушла, забрав и снег, и веник.
Весна несла в подоле лягушат.

Спокойным был космический бульон
Из звёздного густого сапропеля.
Зима снежком задела бок апреля:
Внизу, проснувшись, зашатался слон.

Он почесался, хоботом взмахнул.
Немного покачнулась литосфера.
Весна распространилась до предела.
Предел через края перемахнул.

А в космосе буянил Альтаир,
Там шла борьба воинственных джедаев.
И жвалы персианцев доставали
Насквозь до кусианских гемолимф.

Запахло галактическим дождём
Из серной кислоты и чёрной гари.
Края планет, обуглившись, пылали,
Горел галактик древних окоём.

Дырявились обшивки кораблей,
Летали хелицеры, педипальпы,
Прожгли дыру внутри Альфа Центавры,
И пару дыр где виден Водолей...

А на окошке грелся кот Матвей,
За пятницей опять пришла суббота.
Был слышен звук соседского фагота
И перезвон колоколов церквей.

А вот и первая тихая охота. Саркосцифа алая, алая эльфова чаша или бабушкины ушки. Весенний съедобный гриб.

Прекрасен тем, что никто его не знает и не собирает. Он съедобен без отваривания и его трудно с чем-то спутать.
И да, это не первоапрельская шутка.

План был: на зарядку, волосы назад.
Ем с утра я булку, плюшку, шоколад.
Резвости поутру где бы мне добыть?
Все мои одежды к лету бы расшить.
Около коленей трётся рыжий кот.
Если он тюленист, я — наоборот.
А вот то, что сверху, — это ерунда.
План мой новый к маю: я опять стройна.
Раз моя зарядка — стол, диван, буфет,
Есть наутро буду я один омлет.
Ломтик сверху сыра, красную икру...
Я с такой диеты ноги протяну!

Я в постели с булкой, в булке шоколад.
План был: я на лыжах, волосы назад!
Как теперь не плакать? Стала как тюлень.
Ем, не прекращая, я с утра весь день.
Вся моя зарядка — стол, буфет, диван.
Где моя фигура? Где мой стройный стан?
На весы встаю я, как всегда, с котом.
Это он толстеет, я тут ни при чём.
Скоро центнер будет весить бедный кот.
Горькими слезами смочен бутерброд.
Нам, полноразмерным, трудно в мире жить.
Каждый стройным телом может оскорбить.
Я устала плакать, съем-ка рафинад.
Завтра побегу я, волосы — назад!

Рисунок- GigaChat

Весна ваяет новые миры
Из бабочек, стрекоз, жуков и златок,
Из сита рассыпая между грядок
Различной насекомой мишуры.

А в выходные тянет на вокзал
И манят шашлыки, костёр, палатка.
Веснушек на носах смеются пятна,
И в небе кто-то сини накидал.

Цветы ползут среди холмов и гряд:
Подснежники, мускарики, манжетки.
И кошки трутся к окнам, как кокетки:
Им кавалеры арии вопят.

Желе икры зелёных лягушат
Наполнило канавы и затоны.
Выходят из конюшен прелых кони;
Навоз развозят, как садовый клад.

Дрожащий воздух влажен, светел, чист.
И даже лень сползает вниз с диванов.
В зелёной дымке лес и все поляны:
Закончен леса зимнего стриптиз.

Из дома, где играют домовые,
Люблю уйти в особенный портал,
Где мир дриад, русалок и кикимор,
И лешего отдельный экземпляр.

В мирах подстерегающих кошмаров
Приятно думать, что уж здесь ты свой:
То фавны соблазняют покимарить,
То мавки — окунуться с головой.

Кикиморы зовут в зелёной топи,
Мигают леса тёмные глаза.
Забытые скульптуры корчат хвори:
Из мха по камню катится слеза.

Люблю здесь всё: листву, траву и пятна
От солнечного света на стволах.
Трутовиков чешуйчатых порядно
Рисунок у дриады на висках.

Всё некогда: то лешики родятся,
То лис опять забрался в бурелом.
То навки из-за юноши бранятся,
А то друиды лезут напролом.

Застелена замшелая кроватка
Русалочьей ловушкой в белый шёлк.
Им путников потерянных не жалко —
Их, щекоча, затянут в водоём.

Баюкаешь, и миришь, и ласкаешь
Весь этот мир, всю сказочную хтонь:
Из нор сырых гадёныш выползает,
И майский хрущик тыкает в ладонь.

В заботах о земных и водных тварях
Пройдёт остаток утреннего сна:
Волчок укусит сбоку одеяло,
И день разбит будильником с утра.

Дом-интроверт глядит в дыру двора,
Собрав в четыре жестяных угла
Созвездья неба, окна и бутылки.
Течёт порой вода из носопырки
Трубы налево, возле фонаря.

Верёвка бельевая поперёк
Протянута за хлипкие окошки.
Орут по марту и коты, и кошки:
Сопрано, бас, контральто, тенорок.

На чердаках живут домовики:
Кузьмы, Нафани, Сюры, Куковяки.
Бывают между ними даже драки
За корку сыра или колбасы.

А наверху, где тени куполов
И ходят неуклюжие планеты, —
Там голуби поближе прочих к свету
Под струнами электропроводов.

Природа у домов берёт реванш:
Берёзки лезут между этажами.
И сны теснятся разными углами,
Садятся на продавленный диван.

Поскрипывая рамами окон,
Дом продолжает монолог с собою.
Кричат соседи перестать гобою,
И заедает старый домофон.

В моём саду растёт сирень,
лаванда и астильба.
Пусть я не родственница фей,
но всё цветёт обильно.
В садовой тачке — ряд горшков,
всё посажу я в грядки.
В саду живёт садовый гном
и смотрит за порядком.
Волжанка собирает пчёл:
идёт медовый запах,
И жимолости куст расцвёл.
Мой инвентарь заляпан.
Осталось много дел в саду!
Аж путаются мысли.
Я много лет уже живу,
зато живу со смыслом!
Когда-нибудь и в садик мой
зайдёт растяпа Женя:
Вот Семицветик для неё
посажен на аллее.

Услышь меня: безмолвным быть жестоко.
Как света луч, прорвусь через года.
Надеюсь, что тебе не одиноко,
На сердце не гуляют холода.

А остальное, в сущности, неважно —
Достаток, дом, работа и дела.
А главное — бываешь ли ты счастлив,
Ликует ли с утра твоя душа.

За фуа-гра или за коркой хлеба —
Второстепенен быт и житиё,
Когда полоски солнечного света
Стремятся на подушку сквозь окно.

И даже если тучи, морось, слякоть —
Есть книги и прекрасные друзья.
Не надо, друг мой, о неважном плакать.
Ты жив, а значит, я пока жива.

Ах, всё гори! А я — пушистый зайка.
Не стоило садиться мне за руль.
Где мой шофёр? И нет, я не зазнайка —
Мне маникюр мешает, маникюр!
Ах, мне бы лимузин и два шофёра,
А не старьё — машину и панель.
Всё дома проржавело, всё убого,
А я хочу Шанель и Куршевель.
Мне «Ниву» твою старую не жалко —
Такой давно уже гореть в аду.
Ну да, конечно, для машины — свалка,
Но я её туда не повезу!
Мне надоели булки и пельмени,
И очередь в «Пятёрке» и «ОБИ».
Хочу доставку на дом я курьером,
Поклонника хочу в Абу-Даби.
Твоя зарплата, милый мой, ничтожна,
Я зря потрачу молодость свою.
И если расхрабрюсь я, то, возможно,
С работы и уборщицы уйду.

Сегодня, тринадцатого, в пятницу,
На поляне, где не ступит нога,
Плачут любимые кролики Фибоначчи:
Везде луга затопила вода.

На старом челне, пропахшем селёдкой,
Дед Мазай, хоть и очень стар,
Ловит ушастых, сажает в лодку.
Мокрые зайцы в лодке пищат.

В действии нет никакого смысла,
Разве что зайцам хочется жить.
Дед Мазай выгружает пушистых,
Зайцы показывают прыть.

Сидя дома в избушке старой,
Построенной пару веков назад,
Дед вспоминает, как был он маленьким:
Восемь десятков быстро летят.

Глупым его называют, странным.
Дед улыбается небу ввысь.
Раньше стрелял он в мохнатых зайцев.
Баланс восстановлен. Совесть, уймись.

Весна пришла, заполонив пределы:
Всё небо, воздух, всю земную ширь.
Покрашено лазурной краской небо,
И воздух свеж, дрожащ и очень сыр.
Срывай скорей соцветия спиреи,
Нарциссы, незабудки и тюльпан:
Весенние букеты на аллее
Март вырастил, весёлый мальчуган.
Скворцы хлопочут в городских газонах,
Собаки сходят от весны с ума.
Коты орут. Свидания влюблённых:
У Купидонов рвётся тетива.
Пусть рыжие веснушки дарит солнце,
А грязь уносят вешние ручьи.
Хор квакает лягушек у колодцев,
И снятся ослепительные сны.
Пусть дети бодро шлёпают по лужам,
Черёмуха разносит аромат.
Пусть каждый будет хоть кому-то нужен,
И хоть кому-то каждый будет рад.

Ёжик вышел из тумана,
Сел на мотоцикл.
"Где моя ежиха- мама?
Едет в гости сын!"

Мама встретит у порога,
Приглашая в дом.
Как тепло и пахнет чудно
Чаем с пирогом!

И сейчас же станет младше
Их верзила-сын,
Словно кто-то в колыбельку
Снова положил.

И под треск сухих поленьев,
Сладко задремав,
Ёжик впитывает силы
От сушёных трав.

В крепком ивовом лукошке-
Белые грибы.
И порхают, словно мошки,
Радостные сны.

На шведском хуторе, среди высоких гор,
Жила семья, где было десять женщин.
Но самою прекрасной из сестёр
Была Карин, любимица старейшин.

С утра до ночи видели в трудах
Её в лесу, на речке и в избушке:
В готовке и заботах о хлебах,
И в сборе ягод на лесной опушке.

Карин вдруг приглянулась колдуну.
Варил он зелья, сед и безобразен.
Но отказала девушка ему —
Жених её могуч был и прекрасен.

Колдун ушёл и, злобу затая,
Сварил он зелье с жабой и пиявкой,
Да напоил на свадьбе жениха,
И тот шмелём пушистым стал и ярким.

И девушка взмолилась всем богам,
Вернуть ей жениха, как был он прежде.
Но тяжкое заклятье колдуна
Ей закрывало всякий путь к надежде.

Тогда Карин, припав лицом к земле,
Просила Тора, Ньёрда* и Природу.
И вдруг, шмелю на радость и пчеле,
Кустом душистым стала, полным мёду.

Колдун был изгнан. Между горных гряд,
У речек и низин, где много влаги,
Черёмухи куст смуглый расцветал
В цветах невесты белыми кистями.

Лишь холодом потянет по весне,
Заботливо раскроются соцветия.
Весной уже не первое столетие,
Летят на запах радостно шмели.


* Тор — бог грома и молнии, защитник Асгарда.
Ньёрд — бог плодородия, ветра и морской стихии.

Привет, мой друг! Ну, как твои дела?
Твои Эвтерпа, Клио, Каллиопа?
Стоит сухой и солнечной Европа,
У нас — сопливый март, текут снега.

О, кофеёк с утра! Букет мимоз.
А хорошо бы пару бутербродов.
Ещё б того курьера, что принёс!
Но то прекрасно, что хоть нет морозов.

Пришёл Пегас. Передавал привет.
Довольно нагло требовал капусту.
Но в закормах поэта снова пусто:
Скормил ему морковку на обед.

Я очень Пофигистище люблю.
Мой Перфекционист с ним очень ладит.
Хоть он ленив и даже неопрятен,
И часто вызывает дежавю.

Пора уже приняться за дела,
Хоть Гелиос сегодня и в тумане.
Разминка, кофе — и я снова с вами.
Стишок вот только этот допишу.

Как много лестниц разных на Олимп!
Мы как одежды, сбрасываем грешность,
Чтоб души возносились в неизбежность
Небесных нескончаемых молитв.

Но ум всегда как якорь у души.
В нём прах, и суета и всё земное,
Идти он склонен лёгкою тропою,
И нас погубит, так что поспеши.

Ты слушай сердцем. Голову оставь.
И прах и тлен из прошлого пустого.
Сними обноски славы и застоя,
Вдохни цветы и на Олимп ступай.

А хочешь- меня за руку возьми,
Или других того, кого ты любишь.
Поодиночке ад распахнут людям,
И только тем, кто любит- пропуск в рай.

Попугай Пашка просвистел: "Пррривет, пьяный пельмень!" Пётр протрезвел: "Почему пельмень?" — "Прррохиндей! Праздность — порок! Пельмень! Пирррат! Пиррожок! Плебей!" — "Плейбой! Перестань. Протрезвел, пробую подняться."
Пётр потянулся. "Похоже, понедельник. Полдень. Прогулял подработку. Придётся поголодать."
— "Прррохиндей! Прррогульщик! Пиррог!" — "Пирог пригодится. Пива попью. Проживём." Пётр повернулся передом, пробуя подняться. Пивное пузо простиралось палубой парусника.
Пётр, падая, прихватил подушку. "Посплю пока. Подработка подождёт." Попугай Пашка плюнул, подражая пиратам, почистил пёрышки. Попробовал покинуть плен. Пётр подпрыгнул, проснувшись: попугай пронзительно пел петухом.

Пришла весна — явилась Персефона,
(Где ждёт в земле цветок её, нарцисс,
По оси положительной абсцисс),
В одежде устаревшего фасона.

Она несёт немножечко травы:
Вот след её на луночках проталин.
Глаза Аида молнии метали,
Но не пустить не властен он, увы.

Она же: «Как там бедный мой супруг?
Опять в гостиной брошены ботинки?
Амброзию как сварит по картинке?
Вдруг обнимает ласковых подруг?»

И плачет. А на землю льётся дождь.
Аид внизу от этих слёз простужен.
Солёными и Стикс стал, и Хирон.
Смывает снег. Текут ручьи из лужи.

Нарцисс чудесный дарит аромат —
Не в силах оторваться Персефона.
Деметра обнимает благосклонно,
В честь дочери сажает нарциссят.

Легенда есть, что бог растений Пан,
быв молодым, бывал порою пьян
и славу заслужил он ловеласа.
Хотя нескладен: ниже бёдер масса
волос, и хвост, и ступнями — баран.

Речная нимфа утренней зари
была прекрасней нежного цветочка
и чище, чем граалевый источник,
бокал дистиллированной воды.
Ну как повесе Пану устоять?
«Постой же, нимфа!»
(Мчится, что есть мочи. И замерла.)
И Пан обнял цветочек
на кустике небесной красоты.
Сиреневый, как утренняя мгла,
благоуханный, как сама Сиринга —
сиренью обратилась дева-нимфа,
объятья Пана ловко обошла.

Кропят тропинки нежные кусты
цветов кистей лиловых, белых, алых.
Цветок на трубочке, в пять секций,
ждёт желанный: чтоб быть
счастливым, ты его сорви.
Желанье деве-нимфе загадай,
но помни: она грубость не выносит.
И об одном цветочки её просят:
ты кустик их почаще поливай.

У Филона два жёлтых глаза,
шубка чёрной атласной шерсти.
На изгиб он— как тень драккара,
для мышей он — аналог смерти.

Он мурчит на коленях громко,
он прогонит болезнь и старость,
прекратит полномочия мухи
и прогонит твою усталость.

Смотрит жёлтым кошачьим глазом.
Может, жрец он самой Басты?
На текучесть любую коробку
проверяет кошачья масса.

Девять жизней — кошачья тайна,
не дано нам узнать об этом.
Тьмы кусочек и хищная хватка,
тыгыдыки зимой и летом.

Да, я за то, чтоб миру маю- май,
Весне — весну, всё прочее такое.
Нева сегодня билась у прибоя —
Там ветер разгулялся невзначай.

Селёдкою торгуют на углу —
Как говорят, исконно русской рыбой.
Но по цене, увы, весьма унылой —
По ней мы брали красную икру.

Инфляция и настроение съест.
Весь день сырой — в тумане, как в пижаме.
И на Неве барашки бурунами:
Я выражаю искренний протест!

И нынче — вроде некого винить.
Конфуз погоды? Сами виноваты:
Пора на огороды, за лопаты.
Труды — трудам, и огородам — прыть.

Но что-то нет запала и огня.
Скрутило чем-то сбоку поясницу.
Да и вообще пора весной влюбиться!
Какая там рассада у плетня?

Какая лень? И кто это тюлень?
Сегодня мы водителем дивана
По фильмам, предпочтительно Гайдая,
Готовы вас катать хоть целый день.

Погода, сырость, Питер, небо, хлябь.
Неужто вам не хватит отговорок?
Возьму себе, пожалуй, книжек ворох,
Со сказкой перепутаю, где явь.

Вот каппучино- старый добрый друг ,
Диван и плед ( Пегасу чешем уши).
От мира отодвинут нас беруши.
Над городом зюйд-вест уходит в хмарь.

Март похлопал глазами-лужами,
Отыскал он цветок весне.
Заварила весна, простужена,
Мать-и-мачехи лист себе.

Март сказал, что в эпохе сказочной,
Что не снилась тебе и мне,
Бросил дочь свою горе-папенька,
Уходя к молодой жене.

Золотые у дочки волосы,
И небесный, и добрый взгляд.
Не забыл тот отец хорошее,
Возвращался порой назад.

Только мачехе всё не нравилось,
Затаила на сердце злость.
Потащила на скалы красавицу,
Чтоб пронзили её насквозь.

Материнское сердце мягкое,
Оно чует всегда беду.
И к обрыву, где с дочкой мачеха,
Ноги сами её бегут.

Так и канули все они в пропасти,
Не найти, где рука-нога.
Только выросли склоном солнечным
Незатейливых три цветка.

Кудри дочки — цветочек солнечный,
Мать-и-мачеха — два листа.
Один гладкий, а снизу тёпленький,
Им и лечит бронхит весна.

И на первых от сна проталинках,
Что от снега очертят круг,
Над цветочками мать-и-мачехи
Улыбается демиург.

Все в предвкушении радостного чуда.
Март начался. В движении партер.
Сегодня в Мариинке в кассах пусто:
Балет по Мериме дают — "Кармен".
Танцоры мнут пуанты в закулисье,
А балерины срочно мажут грим.
В концертной яме контрабас — как призрак,
Как Босх нарисовал Иероним.
А в ложах трут биноклями перила,
Программок шелест, кашель, шопоток.
Тяжёлая завеса недвижима,
От сцены отделяя наш мирок.
Либретто лишь для струнных и ударных.
Струну на скрипке пробует скрипач.
И дирижёр склоняется к литаврам,
Как стройный и высокий чёрный грач.
Трамбуется тугой комок азарта,
И трелью в уши третий бьёт звонок.
Возносится над сценою in alto*
Тяжёлый полог, сжатый как курок.

*вверх ( итал.)

Дурацкий план, ты, как всегда, со мной?
Весной к другим не хочешь прогуляться?
Опять по крышам до ночи шататься,
В пальто попасть под дождик проливной?

Вываливай мешок своих идей,
Духов, носков и килограмм картошки.
Постой, дай мне насыпать корма в плошки,
Пока не сгину от твоих затей.

По плану — мысли, чей-то марафон.
(Опять в пургу какую-то вписалась.)
С собакой где-то за полночь шаталась,
Купила уже третий проездной.

Мозги — по расписанию, прошу!
Вам в будни отпускные не давала:
Зачем я в цирк билеты покупала,
Когда я больше оперу люблю?

Букашки расшалились по весне,
На колки натянули нервы быстро
И ну в мозгу пилить контрабасистом,
Особенно, когда я в тишине.

А по ночам - концертные коты.
У них аншлаг без всяких репетиций.
Вооружился полк соседей быстро:
Сбежали даже старые кроты.

Весна, хотя бы старых пощади!
Мне не под силу плюхать по вокзалам,
Вагоном ехать общим и плацкартом,
А по дороге есть картошку фри.

Рифмуется опять: туман — обман.
А в сущности, что знаем про обманы?
Мой деликатный Дуракавалям
Шептал сегодня в ухо эпиграммы.

Но я ж не Гафт, не критик Иванов,
Какого от меня им взять сюжета?
Пишу не то, не здесь, не так, не это.
А впрочем, кто читает? Дед Пихто?

Сегодня на «Касатку» был аншлаг.
Стабилен он две каждые недели.
Сижу, антракт, скучаю я в партере.
Спектакль рекомендую очень вам.

Весна зашла, передала привет,
Ушла. Сегодня грянули морозы.
Народ на праздник потащил мимозы:
Полтысячи за тощенький букет.

Ну что ещё могу вам написать?
Капель, Нева, окурки, как в Париже.
А впрочем, где — неважно, смотрим выше:
Кариатид, пилястры, барельеф.

Не всё охота передать стихом.
Весна рисует лужами картинки.
Собака съела лучшие ботинки,
Ясон уехал с золотым руном.

Мария, разлилась вчера вода.
Ты представляешь, меньше чем за сутки!
У дома нынче плавали две утки.
А я сижу, и в сапоге дыра.

Я помню, нынче был бы юбилей.
Я на твоей полянке возле дома.
Купил кусочек тортика и рома
И шарик красный выбрал, дуралей!

У нас весной размыло берега,
Подмыло берег, затопило подпол.
Мышам матрас на всякий случай отдал.
Дрова рубил – теперь болит рука.

Да, подо мною – надувной матрас,
Смешно так называется – "ватрушка".
Сижу, а рядом квакает лягушка,
И даже не смотрю, который час.

Ещё, Мария, прилетят скворцы.
Да-да, ты помнишь, пёстрые такие?
Нет, представляешь, даже не грачи!
Скворцы – ну, желтоклювые, смешные?

Дарю тебе, Мари, свою весну,
И зиму подарю, и лето, осень.
Ты видишь – на проборе неба просинь.
Бери, Мари, с весною отдаю.

Поправил я надгробие твоё.
Там сторож поливает твои маки.
А я сижу по два часа у раки,
Припоминая наше житиё.

Вот табуретка, чайник и вода.
Вода вот только, если встать, до бёдер.
Из подпола черпать две сотни вёдер,
Да лестница прогнила навсегда.

Так и сижу: лохмат я, сед, небрит.
Вот тортик, чайник, подо мной – "ватрушка".
И шарик. И, как говорил, лягушка.
И дом плывёт. Кругом вода стоит.

Смотри, малыш, ты видишь старика?
Да-да, в разливе рек, на табурете.
С кусочком торта, голова седа,
На надувном плоту — на раритете.

Ну, расскажу. Остался он один:
Ты представляешь, ни жены, ни сына?
Печальна в день рождения картина.
Он, правда, не особенно грустил.

Так, Ветер иногда гулял в гостях,
Земля, Огонь, Вода — да, все стихии.
Он их на день рождения позвал,
Накрыл поляны лучшей половину.

Не в доме — чтобы каждому простор.
Принёс кофейник, ложки, чашки, блюдца,
И место, чтобы всем им развернуться,
И встречу им назначил в файв-о-клок.

Заранее явились впопыхах
Зюйд-вест с Огнём, с собою взяв Небося.
Небось с собою притащил Авося,
Скатерку подпалили на краях.

Тут полыхнуло — шарики, флажки,
Салфетки, украшения из бумаги.
У них там не дошло слегка до драки,
Но по ветру летели угольки.

Вода тут появились и Земля.
И ветерок куда-то быстро смылся.
Вода залила быстро берега,
И стол сожжённый в воду провалился.

Земля ему пригнала старый плот.
Вода ему залила пепелище,
А заодно и уровень под днище
Приподняла на уровень ботфорт.

Давай, сейчас рули на старика.
Смотри, багром хватай плот с табуреткой
И чайник прихвати, похоже, медный,
И повезём- ка к дому земляка.

В детстве думали: «Лекарство
Сотворим для всех».
А теперь желаем дачу
Или «Туарег».

Или «нуль-транспортировку»
Жаждали создать,
И хватало корки хлеба
Целый день играть.

В детстве, чтобы подружиться,
Нужно пять минут.
А как радовала сойка
Или майский жук!

Лесом, тайною тропою
Крались босиком,
Чтоб не перестала птица
Охранять гнездо.

Знаю, не уходит детство,
И легко понять:
Чем серьёзней закопали —
Тем трудней искать.

И как в детстве зарывали
В землю под стекло
Незабудку и ромашку,
Синее перо,

Так теперь храним мы в тайне,
В сердца глубине,
Кабинеты, и квартиры,
И колье Картье.

И в предсмертные мгновенья
Будет волновать:
Кто же наши накопленья
Станет охранять?

Не волнуйтесь, всё прекрасно
Превратится в пыль.
И над ржавым «Туарегом»
Вырастет ковыль.

Нивелир, теодолит —
Всё геодезист решит:
Где какие интервалы,
Где рельеф слегка шалит.

Всё привязано к ГЛОНАСС,
Всё рассчитано для масс.
Для любых земных построек
Маркировки он задаст.

А ещё геодезист
Вам как фокусник-артист:
Где забор ваш нарисует,
В картах всё изобразит.

В общем, без него, друзья,
Обойтись никак нельзя.
Слава всем геодезистам!
Всех их с праздником, ура!

Вы просили писать. Напишу вам стихами.
Но так проще писать, посудите же сами:
Как же можно писать не стихами, а прозой,
Когда в марте от воздуха пахнет березой?
А в апреле — растаявший снег за сараем,
И посадки, и ёжик, проснувшийся к маю.
И сорочье гнездо, и кислица под елью.
Извините, я прозой о том не умею.
А потом писать письма совсем не сподручно:
В мае — ландыши, жимолость, в июне —
Штучно растёт земляника. Воздух пахнет цветами.
А в июле? Волжанка, клубника, и пламя
Костров, и палаток, и мокрые кеды.
Черника, малина и лёгкие пледы.
А в августе — гриб, притаившийся в роще,
Брусника, и ветер на крыше полощет
Детский флаг из разорванной старой рубахи.
А сентябрь — гладиолус, и школа,
И тайна тех тропок, что бросим
Мы снова до лета. И каштаны.
И мячик, потерянный где-то.
В октябре облетят пожелтелые листья,
Лишь на тополе что-то пожухлое виснет.
Небо падает ниже, и птицы, прощаясь,
В небе стрелку рисуют, чтоб мы не терялись.
А зимой — ни к чему, когда снег и морозы.
Вот поэтому, друг, не пишу я вам прозой.

"Переобулся" праздник сей-
С борьбы за наше равноправие,
И Клары Цеткин стал для всех
Днём материнского таланта.

Просты у женщины мечты:
Покой, уют, семья и дети.
Но главное для женщин всех-
Мир на истерзанной планете.

Ваяла я твой образ и ваяла.
Но ночь пришла и в сумрак спеленала.
Затихла боль, крылатый сон сел на карнизе.
Усталый день скользнул на западе из выси.
Часы стучали, унося мои минуты.
Я всё смотрела в зеркала, искала чудо.
Отяжелели веки глаз. Свеча сгорела.
Пора забыть тебя давно. Всё отболело.

Ты спросил, что хочу за подарок
Я весною- мимозу, сирень?
Я об этом не думала даже,
О подарках и думать мне лень.

Не хочу никаких украшений,
Я хочу подорожник в саду.
И манящий черёмухи белой
Запах, ловящий в сети весну.

Мне не нужно подарков дешёвых,
Не нуждаюсь я и в дорогих,
А хочу почку липкую клёна
И мерцание звёзд золотых.

Многоглазый небесный мускарик,
Медуницу в зелёном саду,
Одуванчика жёлтый фонарик,
И лягушек икринки в пруду.

У звезды загадаю желание,
У спиреи понюхаю цвет.
Толстый шмель мне подарит жужжание,
Соловей мне исполнит куплет.

Не богаче я всех богатеев,
Не беднее убогих бродяг:
Просто дудочка есть менестреля
И с природой душевный контакт.

Как страшно сцены видеть ада!
К зрачку у Бездны наклонясь,
Влекутся к центру Божьи чада,
В стремленьях не остановясь.

Желанья затмевают разум,
Мы слепы в суетных делах.
С собой мы не возьмём ни злата,
Ни щит, ни меч, ни прочий прах.

Над безымянною могилой
Не всякий ворон пролетит.
Что было модным, стильным, милым —
Сгниёт или в огне сгорит.

Мы не возьмём с собой нисколько
Домов, одежд — всё будет пыль.
С тобой останется лишь только
То, что ты людям подарил:

Добро, случайная поддержка,
Другому отданная медь.
Нас приучает быть беспечней
Бог, чтоб потом не сожалеть.

И только от тебя зависит,
Что ты оставишь на земле.
Сражение уже проходит,
Оно проходит по тебе.