Район хребта Олбайрак — гремели краски из свинца,
Покой ожидает в пейзаже блиндажа храбреца.
И творец, выронив палитру льда, чиркнул по холсту
Белого знамени кусочек — мехметчик летит к врагу:
и, вскинув хладеющее тело брата баррикад,
несёт в иной угол битвы поля, кончив маскарад.

Лёд плачет в русле
Вдохи ландыша песка
Паводок реки

10.10.2026

Тяжесть волны отдаётся в ногах,
И дрожь нутра сердечного ритма:
Мгновения взгляда в разных цветах,
Краской волненье ступает в рифму.

Перья и дерева каркас, смазанный воском,
И разбег с гладко-шершавого склона — полёт:
Начерченным пергаментом к Солнцу наброскам,
Юноша со страстью гладь высоты наберёт.
В диком стремлении отгрызть кусочек неба,
И плавясь о надежды воск — юноша умрёт:
С безмерной грацией летит помнящего пепла.

Невесомая стена под жёлтым мраком зяби
окутала кирпичный лабиринт.
И в водной пыли цветущей запах жёлтой ряби,
в золоте одинокий гиацинт.

Снаружи ни следа подземных вод и черепов,
Под сводом чугунного засова, балка идёт
Вниз, погружая в подземелье Рима мертвецов:
И тихая пещера запахом свинца печёт.
Порой глубок колодец под сводами Парижа —
Давящаяся костями подземелий жижа.

И часы воздвигну я с обратным оборотом стрелки,
И отрину я бездушные дисплеи электронных!
Навсегда забуду я про раунды игры в гляделки,
Да застыну я средь бора мрака в звоне похоронном.

И грязной белизной рвётся парусник в Ла-Манше,
Объявив себя секретом доктора Годара,
И лишь застрял трагедий клад в замкнутом реванше,
И свидетель боли тех времён — глаза омара.

Зла былина, алою слезой жадно рождена —
Муза пропавшая, исчезли дети и отец:
Жадность в глубь пустила корни, но какова цена?
По следствиям легенд на остров Мэн уплыл беглец.

Жители дальних островов, пристанища в морях,
Раз видели врача и две маленьких фигуры;
Он с заметным акцентом торговался второпях,
Была и третья фигура — жадности скульптура.

История в тишине окончилась загадкой:
Траулер и моря тайна, малые глазницы,
Сумка, череп беглеца — омара глаз оглядкой:
И жадности улыбка, прозрачен лик девицы.

Следят шины по рыхлому асфальту,
И летят крошки чёрного базальта.
Лишь под следом шины дух канцероген,
И давится газами тихий катрен.

Помятый забор блуждает среди гор
Дороги льда, пишет города декор,
И вновь гнётся от тяжести рябина,
Давясь железа сажей из графина.

И стих грязён от газа и дороги,
Свои замолкли буквы диалоги:
Рябины гарь наливаются плоды —
Давно по канцерогенам голодны.

И снова давят шины вдох асфальта,
Под хрипы равнодушия базальта.

На остановке в дождь осенний чудится мираж,
Бел силуэт — ушанка, глубокие морщины;
Вырос грозно перед лицом моим высок барраж:
Взор знакомый, силуэт взрослого мужчины.

Его не стало в двадцать первом веке,
Но в океане памяти преследует всегда.
Или застрял я в снегах воспоминаний беге,
Иль злая шутка скуки наступила череда.

Фигура снова тростью зачинает бить по льду,
Здесь мираж стоит, а я скольжу в утробу снега.
Вспахивая телом белой рубашки борозду,
Под холодным взглядом льда призрачного старика.

И внезапно руку он задрал, швырнув в лево трость,
Лишь взгляд он не изменил, перекинув пару слов.
И не слышен призрачной фигуры во мраке тост,
На мгновение пейзаж: дом и стены из ковров.

Тихо солнечный луч стены обагрил алый кров,
И за деревянным окном под ставнями детства;
В середине гостинной между времени мостов:
Лишь последствия и грёзы тоскливых приветствий.

Вбивали мелом нам Россию,
Сквозь века и карты, по строкам.
И в тусклом сбое — в злом бессилии,
Яда слизь гадюки льётся там.

Зачем же, горький наш учитель,
И забыли нас вы в худший час?
Ведь я науки был ревнитель,
И я доверял вам без прикрас!

Безжизненный поэтический журнал:
Застыл лишь один творец среди зеркал,
Застыл, распухая, в ракурсе одном —
Безлик, дыша азотом — уснул сном.

Платный журнал, муниципия крупна;
Тур за деньги — графомании волна.
Известный бренд, гордости тщеславие —
И деньга вершит самодержавие.

Летит перо под гнётом ветра в ящик,
Отбор бесплатен, а печать под плащик!
Покоится в гиганте из бумаги
Поэтов бедных эшелон отваги.

И скрестились те перья на надгробье —
Братская могила в бумага-поле.

Неделя за неделей, горные снега —
Четверо туристов отправились в поход,
сжимается вокруг туристов горная фольга;
вдали в исступлении незнакомец заревёт.

И странный Незнакомец затесался пятым:
Пятна под глазами, полная зубов улыбка:
эхом на неделю в снежных горах мы осядем,
и протяжно воет подо льдами гулом скрипка.

Неделя за неделей покорял тот же маршрут
Путник в снеге одинокий, лишь с лыжной палкой друг:
И ветра гнили, обагрённый снег — в метель плывут,
Идя по следу, слыша шёпот снега странный — клюк;
И вышел в заводь льда он к тёмным призракам камней:
Лишь поле, рванная палатка, хладный след людей.

И застыла равнина под красно-белой грозой,
И тихо угодья обагрились Волги слезой.
Легион чехов и словак, сербские солдаты:
Лишь шинели, Маузер, штыки и баррикады.

За златой запас России кровь люди проливали:
Ах, точно, да — про взгляды свои не забывали.
Алым явилось русло Волги под гнётом гильзы,
Кистью Мосина писали страшные эскизы.

И вновь застыло навсегда в дельтах Волги семя:
Гражданская война — тяжкое народа бремя.

Примулы пыльца
Всхлипы утренней зори
Капли снежинок
Кибитка тихо катит
Людей навстречу жизни

Горная река
Глаза в лодке льда
Каменный ветер

09.01.2025

Каждую полночь — металлический гул вентиляционных шахт,
Часы, обритые пылью мрака, радона ведут тихо такт.
Ровно в ряд, с буром в руках, маршем в поступь шли серые фигуры,
Идя вглубь, на минус-уровень, где пылко жжёт температуры.

Летят угли, пылая брюхом, — и фигуры мчатся к лифтам, в мрак,
В тишине — разбитый респиратор и остывающий слабак.
И аэрозоли разлетелись, покрывая шахты ядом,
Смола, скрепляющая окуляр, корпус с подбородком рядом.

Звук хитина кости отбирает, видя разбитое стекло,
Жука подземья в мраке тело с окуляром в шахтах увлекло,
Гигант жадно жало обнажает, даря фигуре поцелуй:
Тихо в мраке смол и гальки улья — средь сводов камня и статуй.

Из подземного сада урана, льда аэрозоли углов:
Великие тени спустятся с гор, грезя спасти шахты рабов.

Дух Каппа в ручье
Панцирь с клювиком птицы
Блюдце с водицей
Он поклонится в ответ
Озорник скачет в ручье

Старичок Луны
Красная на пальце нить
Сакуры ветер

05.10.2026

И две луны бдят за красной пустыней,
Базальта и ржавой пыли твердыней.
Спустилось крыло тьмы в Марса каньоны,
Чешуёй с неба швырнуло оковы.

И творит крыло кисточкой полыней,
Зелёной — среди ржавчины рабыней:
Бродят невидимые скорпионы,
Парят с полыньей творцы-драконы.

Лишь тишина живёт на Марсе — никто,
Лишь безжизненное красное плато.

И ласковая жизнь там процветает,
Базальт в шёпоте пыли засыпает.
Только безжизненная жизнь базальта,
И не исполнил кто-то долг Атланта.

Серебра ручей
Льда звёздная пыль в струе
Плещет молоко

05.04.2025

И скрип маленьких лапок мокриц,
Мокрых мест и уголков цариц.
Под камнями бдят надзор рачки,
Очищая свои башмачки.

Пастбище мокриц — тех кобылиц!
Хоть рачки, им тоже башмачки!

Перебирая лапкой камень,
И возводят для рачков гавань.
Лишь под камушками и корой
Тёпло городов мокриц родной.
Под сводами сосен быт ведут,
Маленькую они жизнь живут.
Для них нет — рутины и обид
И лишь каждый житель — индивид.

Морская пена
Шанти в запахе пота
Бархатцы морей

04.10.2026

Оркестры сверчков
Влажный туман в тишине
Очиток в слезе

04.10.2026

Тоскует сердце по теплоте квартиры,
Жестокое проявление сатиры.
Там когда-то с братом муравья ловили,
Там когда-то с братом рыбок разводили.
И лишь там детство — застывшие сапфиры.

И лишь там где-то мы были командиры.
Хоть у нас и разные, брат, фамилии:
Мы ведь вместе наше детство проводили.
И помню, гордо брату руку я пожму!

Там проживали по шахматам турниры,
В рудник играя, мы были бригадиры.
И спорили — фофаны друг другу били,
Разом личности фундамент возводили!
И помню, гордо брату руку я пожму!

Дождик и грибы
Западный ветер в бору
Радость подзола
Не уходи, любимый!
Нет, возвращаюсь в семью!

Вдали приглушённый вой собак
По карнизам бродит вурдалак.
Тихо открывая дверь, когтём
Облил взором в глазнице огнём.
Лишь в пристанище покоя мрак.

И мертвец пробрался на чердак,
Громко зацепил комод локтём
И пожрал сна тишину живьём.
Лишь шёпот тишины карниза!

Гниющий озлобленный рыбак
Строгу метнул — устроил бардак.
Засвистел негромко соловьём,
С тишиной гремя своим тряпьём.
При человеке — бежит чужак.
Лишь шёпот тишины карниза!

Зефирный гитары колок, вращает струну,
И звенит хрустальная нить, стала выше на тон.
Да оборвётся же тонко леска в звуков волну,
И лишь с силой рвётся грифа вперёд эшелон.

И тает зефир, в лучах шоколада-кофе:
Пенкой по краю чаши, переведя в минор.
Обволакивая зерном печали в слове,
Вспыхнет коричневое пойло, льда танцор.

И с шумом запаха зёрен — лопает канат,
Тихо порвал стёкла чашки в песочную пыль.
И лишь осколки остались средь пышных цитат,
Только бурным потоком рвётся мрака ваниль.

Да с молчанием ягнёнка в зеркало смотрю,
Размер сонета повесим на замок, долой рифму и слога!

Домовой — хранитель избы,
Спящий под сводами печи.
Горницы горящей свечи,
Смотрящий порядка мольбы.

Лапы упрятают крынку,
Дурно вжимая волынку.

Кутный бог — житель уголков;
Трезвый в ночь украл рогач,
Крада — склад на утеху сдов.
Круглый ащеул-бородач.

Вечный жихарь избы-двора,
Забвенный в мраке былины:
Кроткие быстрые глаза,
Волосы рванной штанины.

Предок рядом с славянином —
Память-ножъ ткнули кувшином.

Осенний будний день зовёт вперёд,
Явится в ручьях вскоре серый лёд,
Птицы-клин убегают впопыхах,
Птицы помнят о скорых холодах!
Уже природа в одеяле ждёт.

Лик промёрз — зима идёт,
Вспомнив грусть былых невзгод,
Уплыл летний пароход.
Осенний день!

Октябрь шхуной устремился в шторы,
Пернатых друзей ускорил сборы;
Помогая птице хладным ветром,
Пилотов толкает в тепла недра.
И обжигая перьям яро взоры.
Осенний день!

Серый пруд вдали
Влага осенней тучи
Матросы дождя

04.05.2025

И шёпот листьев окутал бульвар,
Треском гранита усыпан запал.
Близок уже белого зверя удар,
Хоть сам зверёк ещё далёк и мал.

Но в этот тихий и блекнущий час
Гранит крошится от томного рыка.
Привкус пресного лета погас,
Окутан мехом-снега из лыка.

Жалобно тлеет, пустеет календарь,
За числами страниц — одна листва.
Дуб от хандры убежит в глухую даль,
На костях льда повисли рукава.

Пусть зима грозит холодным блефом —
Без листвы дуб остаётся древом.

В пыли стрекоза
Плот-кувшинка в ночи
Росянка не спит

02.10.2026

Глазури сады
Луг и запахи поля
Шепчет лягушка

09.08.2026

Эра верлибра в отсутствии ритма —
И академизмом завладел графоман.
Онанизм снобизма — неотвратимо,
За камнем поэзии стоит курган.

Лето мелькнуло
И вновь осень облила
Уход июля
Сон обмыли ветрами
За открытыми дверьми

Зоб дыма в ночи
Разрывает взглядом зорь
Цветущий бетон

28.09.2026

Пруд в лепесточках
Туман шепчет росою
Запах хризантем

01.10.2026

***
Из ртути обивка кольцом, инкрустированы свечи,
Воск из гнили и зноя — канделябра вечно золото;
Воска обивка из золота, обжигает увечье.
Жажда бульвара, дробит вновь гроза ударом молота.
И во мраке стола льёт фигура канделябра одна,
Каждая сечь на теле из воска — лишь тихая капля;
Цикл за циклом, свеча пылится в огне, блюстит у окна:
Взлетел занавес — канделябр шепнул: "начало спектакля."
Зажимая клавишу свечой, тёмный пианист солжёт,
И завершит свой цикл он перед потухающей судьбой;
Криком опусов в мраке арьерсцены канделябр льёт.
Рукой дирижёр оправу свечи обтирает слезой.
Актёры выходят без лиц, без бровей — только глаза,
Актёрской мимики нет, рты не открыты — только игра;
И вновь за пределом театра молот вздымает гроза,
Канделябр вдыхает в туман, сгорает тихая искра.
Жертвуя техникой
и ритмом,
сохраняя образы;
Слоги ставить точно на
шестнадцать —
расплавлен канделябр.
Вновь лишь кинжала в спине он растаял жертвой полосы;
Спущен с осенних листьев
и льда парусом хандры октябрь.
Пером вписал строки друзьях — гас в одиночестве без них,
Навеки в руно от иглы горбатых и дряхлых ткачих.
Изнеможения запахи,
приторный привкус слюны;
Океан порчи и
гнили
промышленного хор волны.

***
Облако дыма, ноктюрн труб заводов — пепла рутины,
Многоэтажные дома, окна льда — будильника скрип;
Погасший лишь след скулящей опавшей кроны осины:
И лишь очередной столь насущный рекламный логотип.

Мебель в магазинах, выбор столь великий: размер и цвет,
Цвет и размер — форма, материал и запах, дуб аль вяз?
И давно квартира стала как достижения портрет?
И, в будней серости под гнётом пыли, — я давно погряз.

***
К концу идёт миниатюра, канделябр снова вспыхнул:
Уж безликие актёры уползают в тень гримёрки,
Зритель шёпотом, давшим усладу тёмным стенам, кликнул;
Эхом, разорвя каменные своды, лавиной с горы.
Ужасный
снега
сход — давит актёров без лица, топя
Гримёрку
под снегами
из него же нелюдя лепя.

Больничная палата, субтитры ленты ужаса —
И обледенелое сердце, мрака монстр в мозге;
Улыбка сумасшедшего манекена грубая,
И лишь под шёпотом армии винчестеров в грёзах.

Обожжённый льдом руль велосипеда,
Пиявки вместо шин — из снега каркас,
Лишь сходит на один всех тел альбедо:
Зебра-велосипед сменила окрас.

Велосипедная дорожка из льда —
Пастбище велосипедов-жирафов
В полях бело-холодного декабря;
Средь снега из бело-колючих штрафов.

Велосипедов дорожка, как айсберг, —
Есть остров велосипедов-тюленей
И во льдах моря холодного каторг;
Застряли ласты, идя по ступеням.

По роду океаниды — дети титана Океана и Тефиды,
Духи явления природы в теле дев, жителей морей, озёр и вод;
И фигурам женским по уму знать пристанище покоя Атлантиды,
И хранят бессменно тайну под водой — дочери Тефиды, загадок-плод.

Фортуна — лучший друг студента;
Волной она, держит, как дельфин.
Фортуна — прелесть комплимента,
В выси она, ведёт, как серпантин.
А коль не ходишь ты на лекции,
Аль про семинары позабыл —
Серпантин-дельфин в инспекции:
Волну за волной — вновь породил.

Графоманы, раз в глас кричите: "вперёд!";
Графоманы, в "толстяках" наш дом!
Графоманы, пишите сотни работ!
В раз — метлом ломайте планы лбом!
Необходимо планку, квартал не ждёт!
Продажи поднять, "толстяки" продавать!
Коллегия "толстяка" не обожжёт!
Время нам номинации забирать!
Конец. Пойду Клозапин пить.

Запах благородной старости — света лучик бабушка
Играет на гармонике, величав её репертуар,
У лавки на Кирова цветы — там была гармонь-старушка.
Остывшей нотой простоты скребётся вой седой тоски.

Ты, женщина советского контекста, молот твой — гармонь,
Ты — бабушка, что мы не знали, но помнили всегда;
Уплывает мгновенье сентября: холодная ладонь.
Погасла тихо лишь на Кирова, на лавочке звезда.

И лишь Ярославля жизнь идёт — гармони нот не слышно;
Чугунный взгляд медведя, из чугуна топор, герб неподвижен,
Пост ведёт статуя теперь одна, лапу на сердце кладёт.
И ждёт песни бабушки-соседки веками напролёт.

Массовое искусство в элитарный вид!
Элитарный стих в народную толпу!
Народа масса с удовольствием творит!
Тщеславно забивает гвоздем по гробу!

Поэты сети — лишь рыбы в вязком молоке,
Институции поэт — гусь в глади без небес.
И те, и те не обретут тропу в песке:
И лишь при графомании песок воскрес.

Выписав эссе, не изменив традиции своей, —
Кощей с одним своим яйцом и пояса Риона.
Верно делаешь, Господь: не каюсь, не признай меня —
Я — идея, я — магистр, я — лишь огромная толпа.

Вас читаю только я, коллега, — толстякам конец.
И в лёд, к этому ведёт академический снобизм,
И с короной лишь своей руки, окованной, гордец,
И сие явление забавы прочный символизм.

Не забывай, поэт-коллега: ты и я — крайность глади.
Один изливает метр лишь, другой — страстно избегает,
И смею вновь я с максимализмом речи полагать:
Академизм,
традиции
забыв,
консерватизм мелькает.

Не ту тактику избрал ты, Чезаре Павший, —
Со стены летишь ты, академизм, в болото —
И от снобизма, графомании созданий.
Давно прогнила воинов письма пехота.

Вкусив гордыни язвой,
Вы ведь забыли о себе,
И буря визжит вазой:
Гордо с перьем на гербе.

Новому миру вскоре быть без толстяков,
И «новый мир без Новый Мир», и сном дремлет
Арион, средь оранжево-гнилых томов,
Поэзия — вечно в сайтах мрака тлеет.

Академизм страдает лихо, обвиняя графоманом —
Параллельно обрушая традиции основ, вновь гордо
Блещет свысока презреньем, сняв смакуя чёрные очки.
Назвав один родник помойкой, слепец создал болото лишь.

А мой верлибр уж складнее — совсем не дельный манифест;
Сбавлю мигом я на слог строку, взор я устремлю в объезд:
Августом спущусь я, так и быть — рескрипт, гляди, мой претор,
Вкус графомании-гротеска не лжёт тебе рецептор:
Очки сними, академизм, узри — за нос тебя вожу,
Ты не чище графоман, чем я, а может даже лучше;
И как покорный ученик бездарный выброс отражу —
Прошёл век неба твоего, спустись же — пора на сушу.

Я, умник сетевой, я часть аудитории большой:
Вжимая клавишу
за кнопкой, давя экрана льдину —
Пишу бездарно-нагло я, грубо — рьяно — в разнобой!
Пропущу-ка снова слог, утру слезу рукой!
А может даже сразу три:
Даже рифму не
поставлю,
Графомана позабавлю!

Ласка растущего хлеба, палящее солнце — оазис блудницы,
Золотая пыль среди поля, зной и холодный шёпот Полудницы;
Призрачное платье, проклятья венец — пшеничные локоны и серп,
Девичья фигура неслышно, солнце отражая, бродит в роще верб.

Через призму тела пропуская лучик солнца, ворожея в поле
Заклинает опасность для людей — золото пшеницы отражает;
В мелькающем кольце она навеки, в высоком-остром частоколе,
Как полдень диском спустится с небес — девица надолго засыпает.

Но перед диким сном ей надо сделать, серпом крошить не поле хлеба:
А лишь исполнить волю дикой жажды, человеческих голов вкусив,
Пока не спустит диск Ярило, охотится она, не видя неба.
Парит она, чистою девицей, охота на людей — её мотив.

Увидев грязного и грубого холопа, паря, держит путь к нему —
И немного погодя начинает разговор, о поле, обо льне.
Уже приметив в хлебе человека, в порыве устроить кутерьму,
И продолжает путь, вновь к деревянно-неприступной темницы, стене.

Почуяв женский запах жницы, ища тела пролетарского парфюм:
Окосела женская фигура, чистота пропала в миг, свист серпом
Крутит в поле, глотая запах свежей плоти, призмой отражая мрак —
Утонула в поле песня, охладела — покоится с серпом кулак.

Гнилость чумы исходит с болот,
Красные язвы, гноя компот:
Там под тёплой пеленой снегов —
Поодаль от финских городов.
Влечёт жизненную тягу он:
Весихииси протяжный стон;
Ссылает громким баритоном,
И ждёт он за пологим склоном.

Вдали слышны пузырьки болот,
Кнут тины путника в гости ждёт:
Вилкой оловянной поднял он
Очередной гнили-порчи вдох,
Из тины вновь слышен баритон —
Застала порча жертву врасплох.
И в тот же час на теле жертвы
Проявились метки льда болот,
И в сумке лопнули консервы:
Попал путник в гоблина оплот.

Парит фонарь, треснула линза,
И янтарь наблюдает в снегах:
Зоб чудовища ждёт бесчинства;
Следы лап вкроились в берегах.
Оно уж скачет с хищным взглядом,
Жертву окутав порчью-ядом.
Больше не видели туриста —
Но не спас лес от мха-садиста.

Земля голубого дыма, заросли густые:
Археологи нашли постройки вековые.
Оборонительна стена, с виду небольшая...
И в горных зарослях раздался свист, слышен голос,
И нависла над землёй тумана тьма ночная.

Искатели, ощутив приливы в порыве сна,
Не видят свист в зарослях тумана, внезапно звук:
И стуки, свисты вновь — из чащи громкая волна,
Десяток-сотня мелких лунных глаз и бледных рук;
Гуманоиды под сиянием, идут со дна.

Мои бабушка и мать — дочки Слободы,
Рождённые бризом близ Трубежа плоды.
Они чисты, будь Трубеж в сумраке тиши:
Рыбаков деревня — исток моей души.

Дитя в теле взрослого парня,
Маргинал — гражданин подвала.
Нелепый ведь слепок гончара,
Справедливость нагло шептала.

Лишь за спиной премия "Сезар",
Продолжится со съёмок кошмар.
Под гнётом толпы, оболган толпой:
Томассен где-то ищет покой.

Лишь гротеск нарушения прав,
Лишь предвзятость наглых жандармов:
И Франция гордо хвост поджав,
Обрекла вновь чадо плацдармов.

Он вырос в семье — улица-дом:
Он рос в тишине алых дорог,
Он проживал в подвале сыром,
Он видел только боли чертог.

Лишь улыбка Фортуны тогда:
Дала в миг шанс беспризорнику
Взлететь ягуаром — в никуда,
Выдала счастье затворнику.

Став актёром, надежду подал,
Мрак улиц — никуда не пропал.
И достигнув триумфа в среде,
Оказался он вновь в нищете.

И лишь одно преступление:
Чужих, не его рук размаха,
Оскал толпы ополчение —
"Праведность" честного монаха.

Окинув невинное лицо,
И вновь масса начинает жор:
И взяв удобное дитё в кольцо,
Паруса опустит вновь линкор.

Оболгав невинного мальца,
Отняв чугуна-боли годы;
Надели виновного венца,
И начнут мрака хороводы.

Вечно будет вписано в лета:
Жеральд Томасен и он — жертва.
Один поступок — столько боли:
И две судьбы лишились воли.

Запах тундры, карликовые ивы:
Обнажённая фигура на склоне,
Цепкие руки её щекотливы —
Человека смех в её рационе.

Обнажает пальцы, цепкие ножи —
Путь свой держит путник в мерзлоте-глуши.
Холодной прядью заприметив, демон
Рыкнул, раскалив холодом эмблему.

Авантюрист забыл про вещи-шубы
Кинулся подальше — подальше в тундру.
Упал всем телом на льдяны зарубы:
Махаха не терпит человека бунты.

Час остынет в сумерках, окислив бронзу в медь:
Когтистой лапой он вцепился в вену куклы,
В лесах из льдин, в болотах снежных коченеть —
Жрав плоть брата холодного, прокляла угли.
Лишь порча каннибала, да зеркало из льда,
Лишь в мраке кукла, глядят лосиные рога.

Когти держат нити куклы, взяв их под укор,
Тлеют угли ужина спасенья, кукловод,
Лишь врывая когти в мраке — в ужасе шахтёр:
Уводит человека вдали лесистых гор.
Лишь сладострастья обещание, нежна плоть,
Навсегда забыл про сына своего Господь.

Ощутив громоздкий вихрь, треск железа — тухнет
В тишине свеча, лишь звук разбитого сукна:
Резок запах из копыт, вновь монстр торжествует.
Шахтёр пытает радость, насытился сполна,
Руки превратились в лапы, в отражении
Урод — и вновь впал изувер в исступление.

Впиваясь когтем в зеркало из льда, натура
Чудища вырвалась из тени, чёрно-бура
Шерсть из фланелевой рубашки, копыто из
Хобнейла, из лося рога с запахом сукна.
Лишь укусив плоть брата, монстром он явись.

Час восстанет из сумерек зверья, окутав
Медью серебро, кто не знает о Вендиго,
Спящего вдали неизведанных маршрутов:
Визжит порывом эха в дереве мотыга.
И лишь бродит он теперь давно, среди снегов:
Лишь пылая вечной жаждой, призрак вечных льдов.

Чешуя, шершавый голос, странный тон:
Айдахар взывает к слуге-Комару.
Кок-Коль, укрытие, медных кругов звон,
Слуга, крыльями крича, ползёт к царю.

Седая старца борода, трость и куль с яблочным зерном;
Да добродушен тот чудак, тростью проверяя поле:
И вновь орлом парит зерно за Яблочным седым плечом,
Растут сады свободы — переселенцев поневоле.

На великом графомане выросли поэты века:
Пушкин Александр, и Вяземский Петро, да Иван Крылов.
Графоман, ломая стих в упор, авангардист-коллега:
Да, он придумал футуризм тогда, до алых сей цехов.

Амбассадор зубастых голубей, муза тех поэтов.
Экспериментатор-граф существовал до партбилетов!
Тогда языковые формы, технику и ритм — круша:
И с пафосом, гордостью и блеском каноны утвердил.

Одно устье — горло одно: фотонная сфера,
Лишь плавно в эфире льёт нотами гондольера.
На горизонте событий гравитация — жуть,
Существовала бы возможность там, в мраке, уснуть.

Остыть забвенно, на диске горизонта событий,
Но в канонерке мрака, чадо алюминия:
Среди вакуума-воздуха есть укрытие.
Простирается для титанов блохой — линия.

Паруса канонерки, то лишь машинный азарт,
И линия гнётся, сгорая в море эфира.
И под порывом удушья восседает штандарт;
Боли звезда-дуэлянт жадно ищет рапиру.

Вдыхает поступающее иго и воинов гнев,
И молитвы жителей эхом отразились в горах.
Опрокинуло Светлояр волны, градом овладев;
Под водной гладью, праведной росой, забыт в веках.