И лишь восемь десятков солдат:
Из Лихтенштейна их путь лежал,
Воины с качеством — дипломат;
Казусный в сей истории финал.
Союзник Австрии кинулся в бой:
Вернулся восемьдесят один герой.

Не поверите, друзья, — война из-за ведра!
При Дзапполино — Модена победила.
Аж две тысячи голов исчезли навсегда:
Подлая ведрище столько крови пролила!

Алиментов развод, неделимы рубли:
Не окупятся никогда споры-суды;
Брошенный сын скуля в тишине,
Клеймит
справедливость
в горящем огне.

Лунный восход:
к форуму
гордо
шагает урод.
И предатель-отец с трибуны вещая,
сына за деньги с
сочной
желчью
сжирал!

В этом хаосе властвуют тьма и лишь мрак,
И Сатурна гнилой аммиак бьет в тот такт.
Монотонно молчит эта дева и боль
Разрывает мне сердце расселиной вдоль.

Я запомнил бор, где с горной высоты
Хвоя смотрит вниз в печальные черты.
Ветвь вплела в тишь минор, с выдохом внимая:
Взгляд мой в подзоле беззвучно растворяя.

Под шатром сосновым спал я в глубине,
Хвоя встретила меня, как в мрачном сне;
Бор наполнив тёплым вздохом старых дней,
Филин дразнит лес за кулисами теней.

На
трибунах
аншлаг, зрители-гады глядят;
Навевая ужас хлюпаньем лап и хвостов,
В аплодисментах жутко вторят,
Разрывая златую корь кустов.

Звук хитина-чешуи разыгрался средь хвои,
Не забывая пожирать
и гнёзд
плоды:
Помня про лакомые складки птиц,
Чуя сладость с перьями девиц.

С небрежным видом взяв письмо,
Запечатлев ужасный день свой —
Неприлично нарушая технику
и
ритм:
На листок слабости вещаю.

Техника —
проклятие,
техника —
уродство:
Техника —
очередное лишь притворство,
Не стать рептилии царём;
Уходят гады в водоём!

Я зажимаю кнопку "пуск",
Завожу я телевизор:
Актёр шикарен — не боюсь:
Он движений композитор!
Уильям Нисон в кадре!

Вселенная тысячи звёзд:
Лазер-сабли на экране!
И на сцене, в аванпосте:
От Квай-Гона только кости!

Промотаю-ка фильмец:
Нисона вновь не хватает!

Вспомнил я Иерусалим:
Лиам Нисон там ведь был,
И лорда Готфрида играл:
В начале фильма умирал.

Что же такое, Господа?
Полотно мне не смотреть?

Очередной возникший глас:
Живо же в Нью-Йорк тотчас!
Священник Вэллон — снова Нисон:
Снова помер — а я свыкся!

Господа и режиссёры,
Позовите в фильм меня:
Сделать я готов карьеры!
Смогу умело уж и я —
Помирать в начале фильма:
Пустяковая фигня!

Леплю шапку из фольги:
Не в силах не творить я!
Что делать — без понятья.

Выверяя каждый угол,
Без прикрас вам сообщу:
Авангардное
искусство
с
удовольствием
творю!

Ровняя складки шляпы вновь;
Не забывая
про
морковь;
Оживляя мрачную фольгу:
Без творенья — не могу!

Нынче изучая страну Рим —
Вопрос стоит о его праве.
Рим многих юристов вдохновил!
Коллеги наши величавы!
Sponsio, dos, res и интердикты:
Novatio и претора эдикты!

Времена идут, глоссаторов не меньше!
Заимствуя старую систему вновь!
Задавали ведь римские юристы:
Либо римляне — умны, либо мы не выросли.

Чувствуете истязанья?
Вот он я, я —
обаянье.
Требуете антистресс?
Проведу я вам ликбез.

Капли солнечной ванны
стекают с полдня:
Несчастия гурманы
сжирают преисполня.

Лучик дождя на
витринах —
Оставшись в злых долинах.

Закрой глаза,
увидишь
свет..
Да-да и прочий винегрет.

Ликбез окончен, Господа:
Время чтить меня наградой —
Отдавать свои года;
Похвалить меня бравадой!

И окончив ПТУ —
Я читаю Пикабу.
Немощь тихо на проспекте —

Извините, некорректен:
ПТУ — давно табу;
Поле ума — Пикабу,

Сальным пальцем в телефон
Пикабушник строчит письма:
Визжит великая харизма.

Парадокс гротеска — яви;
Прочитав пару заглавий:
Начинаю я письмо.

Немытой рукой
задвигая,
Объявляю я
укор.
Никогда не забывая
сальный след
свой
и
узор.

В порыве яви и гротеска,
Я внезапно понимаю:
Телефон
тихонечко
садится —
Это повод удалиться.

Коли зимушка-зима уже стучится в дверь;
Белый и колючий свистит холодный зверь.
Метель и вихрь — лира барышни Холодной;
Тот печальный край — а мне так родный.

Россия — гордость вековая, зарисует лишь перо,
На карту посмотрю — с гордостью дрожит нутро.
Луга, красный люд, гротеск церквей;
Волга, Кама, Лена, Трубеж, Енисей!

Граница Родины моей — широта без края!
Здесь — только здесь душа живая!
Запечатлены в истории голоса российских людей;
Рождённых триколором детей!

Иваново — та родина, что я не знаю;
Иваново — помню и не забываю!
Всплывают младенчества сиянья:
Светлые вдохи нового дыханья.

И только в паспортной графе:
рожденья
место —
Иваново

Россия, мать моя родная!
Люблю тебя я шо капец!
И тут я понял лишь одно:
Владимир Путин — молодец.

Русский номинант, писатель-офицер,
Забывший с искрой клятвенный обет,
Ангел степно-диких воинских побед.

С белой гордостью в красной чуме утонув,
Отчизну-мать немедля он швырнул.

Обнажив остры саблю и винтовку —
Собрав горду казачью группировку.

Не оправдав свои фамилию и имя,
За фашистским крестом встал урод:
Краснов — предавший свой народ.

Пигмейская борзость,
Пролетарские стразы —
Веками глядящая строгость;
Хоть и с виду чумазы:
Но на деле не так —
Величают "с кулак" —
Стразы красно
творят
впопыхах.

Носовые капли — спасение депрессивного поколения;
Чувствуется в вздохах улучшение!
Нежная влага, приятный флакон:
Плачет дофаминовый гормон!

В аптеку, как в храм — без лишних сомнений!
В психологах больше нет потребности!
И не нужен паркет, не нужен диван..
Лишь бы был Лазолван...

Больт в горлах, кутающа квартир;
Вольт вольтизмер заявляет важен.
Ступает лето, как дезертир:
Улицы; явились; обезображен.

Лишь
Монолог
Вируса-микроба.

Хандра-мигрень напала резк;
Это опасность природных естеств.

Полная чаша родниковой осни,
Едко-горячая зябь сентябра;
Листья, тонущие в чаще осны —
Зябь, жгучая людские лица.

Машинная дымь, воздушны азот:
Слышатся запах снежных болот;
Напавшая внезапно-резко строки —
Навеки с оной в монологе.

Раздался гулки хрип: тихие дыханья —
Хладны рык из чаши-чащи сентябра —
Это пасть летит льдяна.

Пальмовое масло — экстракт прекрасного
вздоха
деревьев;
Страх человеческих поколений —
Взрощенный в тени гордости ГОСТ'а,
Истерика советского ОСТ'а!


*ОСТ, ОХСТ, Общество художников-станковистов.

И только кресла, разбитые лучи и полные опилками звезды;
Очередная порция розы-грязи, переплетавшей тот парфюм,
И ничего нет от той грязной чистоты!
Вкраиваются символы гада в статью!
И только разбитые лучи — опилки полыхают запахом кресла:

Грязи частицы покрыли весь воздух.
Грязь чистоты навечно исчезла..
Застыв в шёпоте звёзд,
Опилок и символах гада;

И лишь тело давится хладом..

Объявляю в холодильник:
ГМО — опасный хищник.
Кого увидит — всех сожрёт;
Эта птица всех клюёт!
Так что, Ваня, ешь картошку:
В ней крахмала чуть немножко.

Все граждане стоят под годами банков!
В надежде урвать ипотеку!
Тот, кто шестнадцать процентов урвёт —
Проживёт в мире хоть с веку!
Как громогласно завещали эллины:
"Ипотека — забудь о хорошей машине!"

Ил мрачного будня,
Тонущая левеллера честь;
Галька белого угля:
Рутина, как Эверест.

Ручей тёмного льда,
Застывшего в воде навсегда:
И вновь очередная волна;
И вновь очередная ночь без сна...

Любвеобильный, страстный — либидо;
Билли игривый с ассистенткой гулял:
Клинтон с любовью жене изменял.

Президента тянуло на филейную вырезь,
Гурман предпочёл ассистентку отведать.

Десерт из орла и поправок:
Воин свободы, Президент США —
Гордость нации-мира — Клинтон-либидо.

Есть ли смысл оставлять свой след?
Обратив песком и страстью-болью в алого гиганта..
Порой мне дядя говорил: "не стоит это тех побед!"
Через зимы и лета: исчезнет квантик навсегда!

Святополк Окаянный, братьев убийца —
Покровитель престола, где совесть — в крови!
Лицо, стянутое ядовитым обманом:
Но так ли ужасен был Окаянный?

Убийство братьев своих заводных —
Открыло им путь к чину святых.
Вдруг это явленье братской любви?
Кровью их, Святополк, божестви!

Вдруг Окаянный, убив, от трона их спас?
Чтоб не коснулась порча-зараза!
Вдруг Святополк от кинжала врага оберёг?
Бесстрастно на душу взял он грешок?

Но кровь братьев подобным не смыть —
Зависть с любовью не встанет;
Кинжалом своим братьев убить —
На божьем суде Окаянный предстанет!

Мысли о тёплой кровати греют меня,
Но запах спирта и гари портят коллаж;
Совесть свою в очередной раз дразня,
В жалкой надежде видеть свой эпатаж.

Люди в праздной грязи —
Люди погрязли в бессмысленном блуде.
Что война, что смерть-геноцид:
Печалью известной такое грозит!

Природа сурова — никак не отнять,
Природа способна жизни забрать.
Везувий жестоко пылал когда-то в веках;
В то время как Бог с небес наблюдал.

Семьи людей гибли в угаре,
Тонули в золе злого вулкана.
Голос из пепла взывает в пожаре,
Напоминая о муках обмана.

О лаве, сжиравшей божьих детей,
О дыме, душившем отцов-матерей.
О равнодушии Бога к любимым отрокам;
О силе природы — жгучих потоках.

Чужбина встречает закатом,
Оттесняя в страстных объятьях хлада и смрада;
Тепло отчего дома вдали отдаётся раскатом,
Продолжится цикл чужбины-парада.

Неслышно колёса закончили путь —
Про отчий дом, друг, никогда не забудь!
Холодом света обливает закат —
Закат ли али рассвет ли?
Сменил неслышно данные циферблат.

На часах уже ночь, но на деле всё вечер;
Переставляет ферзя в бой гроссмейстер —
Я понимаю, я всё осязаю:
Партию вновь не проиграю.

В ночь хрустальных ножей, из года в год:
Всадник трёхглавый несётся вперёд.
Жуткие крики, из ртути топор;
Обрушились цепи словно укор.

Ужасные ритмы, убийства размах —
Невинные люди бегут впопыхах;
Всадник смакует страх своих жертв,
Словно сладко-кровавый десерт.

Память расстрелов, разложенье режима:
Никогда не забудем зверства фашизма,
Невинные обретают покой лишь в сердцах —
История знает и помнит в слезах.

Тяжёлые вздохи, топот колёс;
Звуки патронов — воспоминания боли,
Проклятие зла вновь взорвалось:
Невинного плач, а топор недоволен.

Великая французская реформа, обагрённая кровью короны —
Великие французские преобразованья —
Кровь буржуа, якобинцев терроры.

Революция аль реформа: ну как посмотреть..
Вроде реформа, но кровью прочесть..
Тот тяжкий пейзаж детей баррикад,
Да парадокс в том — смерть за идею;
Пьесы и баллады алых цикад.
Конвент, пора ассамблею!

Багровое русло за разделение власти;
Равность закона — сословья долой,
Постулаты баррикад и прочие страсти;
И лишь догорающий дом жилой..

Фок, развиваясь при штиле, тонет в порывах ветров;
Грот, стеная не слышно, рыдает среди островов.
Жан ван Роджер — пират, он и штурман и капитан;
Аристократ по роду, бандит по призванью:
Не умел руками работать болван;
Лишь только саблей, шрапнелью и бранью.
Простых работяг хватало смелости грабить —
Это явление никогда не исправить!

Под сводами знамени тёмной кости,
Плывёт Жан ван Роджер по трупам вдали;
Тяжёлые рифмы, элитарный побел —
Капитан ван Роджер навсегда преуспел:
Нечего брать с морских волков —
Но не из-за денег, он просто суров.
Корсары-пираты хотят беспредел —
Капитан Жан ван Роджер устроил расстрел.
Обрушив стальные ядра на тендер,
Несчастная мачта в чугунной искре;
Злостный пират убил оппонента —
Время бандитам быть в кабаке.

Да только законы лихим не страшны —
Опрометчиво мыслят тугие хрыщи,
Справедливость везде — справедливость одна:
Вздёрнули быстро дурного глупца.
Свобода бандита, наглость пирата;
Нарциссизм онаниста, шероховатость каната.

Нет грусти печальнее на свете —
Чем покидать Переславль на рассвете;
Плещеевский запах отдастся в пути:
Отделяют от провинции только двери.

Леса и заборы, колёса и пыль:
Залесья равнины, аист тоски;
Солнце встаёт через лесную страну —
Траектория пути плывёт в пустоту.

Ясное небо сменяет сентябрь,
Окутала скуки тёмная зябь.
Недолго горевала чужая станина,
Тяжелы шестерёнки и объятья чужбины,
Сторонний станок начинает греметь;
Страх чист — без дома Родимого окоченеть.

В Царстве Небесном под сводом блеска и чести,
Покой принимают стальные мужи;
Рыцари небесья не помнили месть.
На злато святое доблесть не счесть.

Не им одним по чести путь лежал:
Великий лев — Салах ад-Дин, султан.
О многих воинах слыхала Европа,
Но далеко не многих вспоминала она:
Особо тех, кто по другую сторону креста;

Когда-то пролетали цитаты по ветру:
"Истинный он рыцарь, я видел — я не лгу."
Когда-то помнила, блюстила рыцаря Европа,
Не мстил он христианам — отпустил на тропы.
Мы — люди, он это понимал,
И так просто жизнь не отнимал.

Курдская простота, мусульмана честь:
Как настоящий рыцарь не знал про термин "месть".

Как дожили, Господь, до века такого,
Что Кир Стармер гордо кричал:
«В нашем Парламенте — скверным идеям причал;
Это похвально — прецеденты забыть!»
Ну что, Симон де Монфор?
Где ты, Оливер Кромвель?

А я считаю громко, заявляю вслух!
Непременно выдать звание — лопух!
У французов средства на программы есть,
Саркози умело смог их пожитки сгресть;
Закат окинулся туманом, вдох —
Саркози набрал мало голосов!

А может это всё придумала Европа,
В Саркози не видя русофоба?
В Брюсселе шепчут в глас: "здраво мыслит человек.."
Европе не по нраву данный феномен.
Дружно взяв за бюллетень,
Французы выбрали мишень.

А кто лопух — решать не мне;
Вновь громко заявляю;
Паркет, рассвет, батат, Сократ:
"Я знаю, что ничего не знаю..."

Я — сторож, я — гражданин,
Депо для меня не станет вагоном.
Переполнен подавно графин:
И снова метель воет холодом..

И пусть полон графин — но в нём не вода,
В нём слякоть, застывшая во льдах навсегда.
Я — гражданин снежной черты,
Вагон не спасёт —
Депо нас всех ждёт.

Средь двух гигантов он поник — зажат:
С орлами рядом таракан не фыркнет;
На двух великанов Чаушеску глазел —
При двух великанах усидеть не сумел.
Гордыня и жадность в могилу свела:
Прелесть кредитов Чаушеску вела.

Очки — преступление, иностранный язык — шпионаж.
Красные кхмеры пишут кровью пейзаж;
История диктует смертельный отчёт,
Пепел репрессий в джунглях всех ждёт.

Ни цвета, ни слова, ни стона, ни хлеба —
Лишь в рисовом поле звуки расстрела;

Тише! Довольно! Память болит!
Камень молчания в рисе лежит:
Покоится пепел в смертных полях —
Вечная боль на истлевших губах.

Ни книг, ни письма, ни жалоб, ни лиц —
Ни даже могил среди братских гробниц.

Ксенофобия, огонь коммунизма —
Глупость Пол Пота, порок кретинизма.
Произвол кровопийцы, бесчинства врагов —
Собственной нации гробовщиков.

мы, поколение, вскормленное депрессией-печалью;
давно ржавеющей спиралью:
балованное психологами и тоской —
Поблажками, рутиной, серой — офисной работой;
—
минуты гордости, отрады.
вновь принимаем подачу великой награды:
Премия — аут;
Очко забирает диван: хотя нет,
куплю, пожалуй, паркет —

цикл сюиты продолжается в ночь,
Тоскливость, серость, опухшее нёбо:
уходи, печаль, прочь!
Негромко мерцает окуляр микроскопа —
неслышно отражение бьётся в стекле,
Тая тенью в ночной темноте;
средь серых дубрав —
Возвышается велико-счастливый анклав:
Путь к счастью един —
веками живёт гражданин:
не надо мечтать —
не стоит смущать,
Лишь счастья билет —
к чему этикет?
"Он стоял у стеклянной двери", — где все главари, —
"с золотыми цифрами I-330".
размножаться, друг, соизволь:

Забудьте старые обиды —
Закат рассветом кликнет вас
Расцветающие индивиды —
Вспыхнет дофаминовый запас.

Небо покажется усладой:
Ночь — прекрасной серенадой;
Холод, августовский зной станет ярким проявленьем,
Явит лучшим ощущеньем..

бегать не желаю ни за кем я впредь,
Устал и молча буду я
смотреть:
на то, что как, и кто, и где?
Пора бы думать — о себе.

Пейзажи Залесских глубин,
Песни Залесских долин:
девственность полей,
аисты и лисицы продолжают свой труд,
очертания церквей.

А пред очами вновь пруд:
из ила и грёз, правды и лжи.
И вновь я среди Залесских
равнин —

по ланитам плывёт грусть
— Жаль, что поездка была столь скоротечна,
равнины Залесские навечно излечат.

Очередная вспышка истерии
изливается на нас,
В порыве странной аллергии
вновь взрывается фугас —
Ночь, час ночи, час с полуночи теперь:
над спящим плачет парфюмер,
негромко омывая лица:
наполнив шёпотом дорогу,
Журчит туалетная водица,
вспомнив мрачную тревогу.

Холодные майские дни,
В глазницах потухшие
угли:
вновь меньше телефонов в красненьком блокноте:

— Ветра, куда душу вы несёте?
— Лишь мрачный день, отдавший хладом его тела:
оживающая природа — угасающее чрево.

Твои глаза в мемориальную рамку не поставлю,
До конца я помнить буду;
Тоской по другу вновь отравлен:
Не предам и не забуду!

Моё желание в простом —
оказаться под великим раскидистым дубом;
почувствовать тень леденящей листвы,
взглянуть на закат из-под старейшей коры:
Увидеть золотой рассвет —
Этим я буду навечно согрет,

Развевающиеся шторы;
запах дождя.
Плывут тучи, небо бороздя:
пробуждая спящие
мандрагоры:
Обитатели земли
очнулись от зернистой влаги.
Обнажив лица в полумраке —
на встречу закату тихо ползли.

Стучат капли по
сводам земным —
Огромные тени ручьёв
в великих дельтах песков;
пропавший
в тумане
оглох.
Серая заря —
наполненный влагой воздух;
Вечно бдительный шквал:
вновь заплакал июль..
Дождь внезапно устал.
бурное затишье окутало туманом,

Утро раскрылось тюльпаном:
яркие лепестки, окрашенные в серость;
куда приведёт мандрагор неизвестность?
Художник в тёмной мастерской:
Холод, отчаяние, боль.

Не понимаю, где прервалась эпоха та.. столь родная мне;
С чем так связана измена настроенья в судьбе?
Везде мне чужбина —
Лишь серо-непроглядная рутина:
Всё, как везде;
Не осталось прежнего в гнезде.
В Залесских землях я рождён,
но дом не кажется домом —
этим я побеждён.
В поиске чувства родном..

Летний пасмурный зной
взывает — гремит поутру,
усугубляя ночную хандру:
продолжается отчаянный вой.

Природа опыляет праведным гневом
или человек вершит природу?
Гроза али вздохи — уже не понять.
Что там над небом
гудевшем?
Лишь снова и снова свод начинает вздыхать.
Небесное море задыхается штормом
с печальным взглядом — ужасным восторгом.

Ночи голос упоения,
приторный её парфюм.
Молчания шелеста шум —
громкие речи сомнения.
Сны в печали ночной:
в них дом мой родной,
озорная радость весны;
Я вновь у стены.
Молчание длится всю ночь..
лишь чайка летит по бульвару крича,
Фантазию я использовал неверно всегда.

Воды времени,
бурного течения глаза —
Из проросшего буйного семени:
цветёт беспощадная лоза;
Она затягивает вновь,
удушает, окутывает шею,
ком в горле.
Там что-то за закрытой дверью —
тихий ветер
и...
Рассвет.
..грёзы о минувшем прошлом.

Искушение в отражении зеркал..
вновь на улице ветер шептал;
шептал о тиши,
о прошлом вдали:
Мечтал он о поле Переславля родного,
по песням стрижа заводного:
Об одах родных берегов,
о всплесках Плещеева озера —
О тёмных молитвах штормов,
Завывания фантёзра..

летний зной и холод осеннего утра,
железные птицы над головой.
обагрённая пеплом боли тундра:
встретился Куница с судьбой.

сменились на госпиталь луга —
лишь оставшаяся в поле нога..

вкуса свободы теперь он лишён:
Куница в отчаянье вновь помещён.

свободен и чист он есть навсегда,
но тяжко взлететь вновь..
— никогда.

Спасо-Преображенский собор
и память Александру Невскому,
Чьи печально-мудрые
глаза
застыли в камне
навсегда.

Печальное солнце ушло за гиганта —горизонт;
ровный круг вновь сомкнулся,
Словно огромный чёрный зонт!
рукоять резко содрогнулась,
держа огромный купол —
океан из звёзд там хлюпал;
Расплываясь в грёзах и печалях:
отдаёт последний глас в стенаньях.

Холодное солнце во время дождя —
Поступь и зной великих ветров:
на дороге грязь разглядя;
явился июнь в лице сквозняков.

Тяжёлый выбор: закон аль мораль?
Скрыта та истины вуаль —
Тяжело
осознать,
сделать выбор:
—У вас нет права судить — у меня вмешиваться;
заиграл прелюдию композитор.
Неуважение к праву стало прослеживаться!
Лишь искренне праведный гнев...
—Есть право судить: да или нет?

Шли двое по бульвару вечернем,
с настроением прескверным;
Прекрасное явление природы,
остаток грусти и печали.
Уже пашут садоводы:
С крыльями, жужжат..
да давно ж они устали;
Но всё стараются — шуршат.

Руки обретают смысл,
а исписанные листки —
значение.

Сады великих цветьев — их самовыражение.

Что может быть прекраснее провинции весной? —
Не знаю, не встречал иной феномен.
Что может быть прекраснее весны воскресной? —
На встречу мне идёт дубок: столь скромен;
Он одет в салатовую шубу,
Окутан тёплым ветром —
Прекрасно скромному дубу:
Отдельным станет феномен.