Время совершенствует машины,
Время портит здорово людей.
В паутине будничной рутины
Люди увязают всё сильней.

Где-то мусор плавает, как остров, —
Не Лапута, нет, увы и ах.
Жаль, не из говна и палок просто, —
Хорошо ещё бы, если б так.

По паролю я открыл пароли,
Чтоб войти с тобою в личный чат.
Люди-то давно не в главной роли,
Потому, быть может, и молчат.

Личных встреч не будет, — ты сказала, —
Это невозможно, и зачем?
Без любви я просто заскучала,
Но не так, чтобы искать проблем.

У меня украли книгу —
Я обрадовался даже:
Тектоническому сдвигу —
Что грустить такой пропаже?

Кто-то возжелал искусства
В этом сумасшедшем мире.
А потом мне стало грустно:
Я нашёл её в сортире.

Где-то интенсивно тает лето,
Я сижу на мостике удю.
Ласточки летают низко — это,
По приметам, к скорому дождю.

Закурил, вздохнул и матюкнулся —
Ни одной поклёвки битый час.
Головой крутнул и взгляд уткнулся
В женщину — она несла матрас.

Если сходят к нам с небес богини,
То, должно, она одна из них.
И на ней бикини, синий, мини.
Я, так, словно клюнуло, притих.

Подошла к воде и огляделась,
Как косуля, что пришла попить.
И тихонько, нет, блин, не разделась —
Что-то стала к речке приносить.

Чёрные для мусора пакеты,
Что в них было — и теперь не знаю.
Слышал только: «Вот уже в реке ты,
Всё, прощай, и я тебя прощаю».

И они тихонько уплывали,
Дождь маленько капать начинал.
Волны тёмных вод легко скрывали,
Только это не был ведь финал.

«Эй, иди сюда», — и обернулась.
Я пошёл, тянуло, как магнит.
Виновато перед ней сутулюсь,
Только вдруг она мне говорит:

«Вы мужчина, видели такое?
Что на мне обязаны жениться,
Чтоб и дальше я жила в покое,
А не то придётся нам проститься.

С вами мне, а вам — со всем на свете.
Выбирайте, буду вас любить.
Любите детей?» — «Да». — «Будут дети.
Или прямо здесь вас утопить.

Вижу, что кольца на пальце нету.
Я твой самый здоровский улов.
А тропою уходящих в Лету,
Думаю, уйти ты не готов».

Вот живём, десятку разменяли.
До сих пор боюсь её чуток.
Девка и пацан — мои медали,
И жена — прекраснейший цветок.

Той порою в Петербурге где-то
Запропал финансовый магнат.
Я её люблю, и верю: это
Не сгодится мне как компромат.

Кто очкушник? Я люблю, понятно!
Повезло, как никому из вас.
Вы там все смотрите аккуратно:
У меня кольцо уже сейчас.

Я упёрся в указатель: «Дуракам — туда».
Ни развилка, ни распутье — что за ерунда?
Тут же нет другой дороги, просто поворот.
Раз ты здесь уже в итоге — ты дурак, и вот.

Проходи, не будь бараном, не смущай других.
Согласитесь, презабавно: много нас таких?

Я шёл, спотыкался и падал.
Вчера, это было вчера.
Я и боль, и досаду прятал,
Но повылезло всё с утра.

Дорогим принимали гостем,
Но всего пять часов спустя
Выгоняли даже со злостью,
Уже словно за что-то мстя.

Просто спрятать следы на теле,
Оправдать свой помятый вид,
Но не просто на самом деле
Не хранить на душе обид.

Я не прав лишь по правил своду,
Да и трезвым бы вот — ни в жизнь.
А тут дал прям рукам свободу —
Хозяйке по жопе — тыдысь.

Ну такой комплимент немножко…
Своеобразный, быть может.
Не она, однако, — «Хорош-ка!» —
Сказала тогда ведь тоже.

«Мэйк май бэд, мама», — я запел и…
Нет, ну вру, может быть, завыл.
Нервы Сашкины не стерпели:
— Выучи английский, дебил…

Ночь нежна
Жизнь одна
Сколько снова не начинай
Нету дна
И видна
Ты. Ты просто об этом знай

Где-то есть
Белый весь
Тихий город и он нас ждёт
Только здесь
В нашу честь
Солнце светит и дождь идёт

Вместе нам
Быть ли там
Нужно как-то ещё решить
Вещим снам
Нужно прям
Сбыться чтобы нам вместе быть

Горем луковым,
Цветом липовым,
Морем ласковым,
Счастьем кликаным.

Сладким голосом,
Гладким волосом,
С микрокосмосом,
Мегаполисом.

Гадят гадкие,
Верят верные,
Кисло-сладкие,
Безразмерные.

Листья падают,
Мысли радуют,
Запечатают
И скомандуют:

«Не кручиниться,
Не печалиться,
Оскотиниться».
С этих станется.

Гладят гладкие,
И, наверное,
Ловят ловкие
Всё кошерное.

Синим пламенем,
С красным знаменем,
Гостем каменным,
С сердцем пламенным.

Всё ни сходится,
Ни расходится,
Не заводится —
Уж как водится.

Серут серые,
Правят правые.
Кто не верует —
Суть лукавые.

Ну как говорится — «и у нас ещё много про Гомера Симпсона».

У Васиных друзей был свой ларёк, в котором о ту пору ещё можно было торговать пивом и прочими слабоалкогольными напитками. Место это было культовым — там, когда ни подойди, крутились страждущие.

Нередко в этой роли выступал и Вася — брал на вексель пиво или джин-тоник. В шутку я, бывало, даже называл его Вексельбергом.

В ларьке за кассой сидели то сами хозяева ларька, то их родственники. Но в какой-то момент они наняли девушку. У неё был ребёнок, а мужа почему-то не было. А вот о том, что она устраивается всего на два месяца, не знал никто, кроме нанимателей.

Девушка эта была более чем стройной, а такие куцые ансамбли женских фигур и нравились Василию. Он стал чаще показываться у ларька и теперь брал пиво и, например, шоколадку. В момент же, когда она подавала ему в окошко покупки, он брал пиво, а шоколадку дарил ей.

Метаморфозы его поведения заметили многие: он старался быть опрятнее и свежее, но, впрочем, дурную привычку подтягивать пояс джинсов едва не к груди не бросал.

По всем рассказам Вася предстаёт придурковатым обалдуем, так вот это не так, вернее не совсем так. В один из визитов, например, он смог разменять большую купюру, чтобы в ларьке было чем давать покупателям сдачу. Он зашёл в отделение банка и, сунув купюру, попросил разбить помельче.

— Нет, мы не размениваем.

— А что вы делаете? Знаете, я передумал, давайте-ка откроем мне сберегательный счёт, и я положу туда 5 рублей, раз вы не хотите по-хорошему разменять.

— Ладно-ладно...

Настал день, когда он решил открыться в своих чувствах девушке на кассе. Купил себе джин-тоник, а ей коробку «Рафаэлло», ну как купил — небрежно бросил: «Запиши на мой счёт».

— Слушай, что ты тут сидишь за три копейки?

— Ну где-то работать нужно.

— Можно и не работать...

— Это как?

— Выходи за меня, и я буду тебя обеспечивать.

Девушка готовилась вежливо ему отказать, но тут Вася произнёс:

— А бойстрюк будет мне как сын.

Она взорвалась и отпылесосила его по первое число.

— Ты себя видел, обеспечитель? Ты эти штаны, до сисек натянутые, хоть бы менял иногда...

Василий ретировался, но осерчал дюже. Вызвонил хозяев ларька и сказал, что оплатит три месяца работы любой другой.

— А эту дуру увольте в этом месяце, иначе я в вашем ларьке ничего больше покупать не буду.

С него взяли наперёд деньги, а девушка ушла сама, как я и писал, она устраивалась ненадолго.

Каким-то чудным образом (через примерно год) они пересеклись в другом городе, и он попросил простить, что по его прихоти её уволили.

— Да я сама ушла. Я устраивалась на два месяца всего, чтобы подождать, пока учёба у ребёнка, а потом мы переехали.

— Вот суки!

В философии последней ложки кофе
Нету места для весёлых тем,
И приходит ведь подобно катастрофе —
Никогда не спрашивай зачем.

Равно как и спрашивать не стоит,
Почему к тебе или за что.
Вряд ли уж ответ тебя устроит,
Если даже и ответит кто.

Это чтобы из седла ты выпал
И о камни задницу ушиб,
Или зубы по полю рассыпал —
Раньше это называлось — влип.

И напротив, липкую рутину
Эта философия, ей-ей,
Разрывает словно паутину
Или заменяет, но своей.

Дожили, и ударяй как хочешь,
Что по «о» ударишь, что по «и».
Может, и весёлой рожу скорчишь,
А одно — грустны дела твои.

Выбирайся, как барон известный,
Из болота — помощи не жди,
Раз уклад обычный нынче треснул
Аккурат недели посреди.

Идеальных людей не бывает.
Плохо значит искали изъяны,
Или тщательно кто-то скрывает.
Люди суть - без хвостов обезьяны

Нет, птичку опосредованно жалко.
Любой публичный человек — как шут.
Коль ждёшь цветы, а прилетает палка, —
Наверное, пора менять маршрут.

По вере нам терпеть, как Бог терпел.
Когда уже ты что-то исполняешь,
Ты должен быть решителен и смел,
А для чего — когда-нибудь узнаешь.

Бывают дни — расстроишься в сардельку,
Так ты в себе фатально одинок,
Что в лета предпоследнюю недельку
Тепло от чьих-нибудь красивых строк.

У меня начались снохождения
К холодильнику и обратно.
Можно кушать ли без пробуждения?
Очевидно! Невероятно!

— Если ты где-нибудь спрячешься
Или в кого-нибудь влюбишься...
— То что ты тогда — нахерачишься?
Или сердито насупишься?

— Если со мною расстанешься
Или не будешь мне верная...
— То что ты тогда — удавишься?
Или заплачешь, наверное?

— Если ты где-то задержишься
Или с подругой расслабишься...
— То что ты тогда — рассердишься?
Или ехидно осклабишься?

— Если ты не успокоишься,
А то слова ей, вишь, не скажи...
— То что ты тогда — расстроишься?
Значит, ручку бери и пиши.

— Если на мне ты не женишься,
А пока что и не предлагал,
То никуда ты не денешься...
— Ай, больно...
— Ой, будет фингал...

Мы, конечно, давали клички учителям, но, впрочем, они их имели и до нас. И если некоторые были логичными, как, например, у учительницы английского Эльвиры Алексеевны — «Ливерка», то были и такие, как у героя рассказа, учителя физики Алексея Ивановича — «Гога».

Учителя знали свои клички, вполне себе, и по надписям на партах в их кабинетах. Подтверждением — случай, когда мы ждали в коридоре начало урока английского и Димон громко возмутился:
— Ну и где эта Ливерка шляется?!
— Иду-иду, Димочка, — прозвучал её голос из-за угла.

Начинается урок физики. Учитель заходит в класс и видит большими буквами на доске: «Гога † ⊙». (Кстати, вот такие послания после имени или клички в моём детстве были частым явлением, и список символов бывал и длиннее; кроме креста и гроба, я, правда, не знал их значений...):
— Дежурный!
Встаёт кто-то, кто был дежурным.
— Кто это написал?
— Не знаю, я ходил вымыть и намочить тряпку...
— А я знаю!
Мы все приложили уши: мало ли сейчас этот старый пердун назначит кого-нибудь козлом отпущения и погонит к доске, чтобы двойка за урок выглядела не как месть. А уж спросит такое, что шансов не будет. И тут он говорит:
— А я знаю, кто это написал! Это написал подлец!
Все выдохнули...

6 утра, середина лета, автобусная остановка. Всех ожидающих автобуса легко можно разделить на две категории: работники предприятий и пенсионеры, которые едут на свои огородики (в промзону — ну, а где ещё выделять землю людям под огороды?).

Пара слов о героине рассказа — это бабушка старше семидесяти лет. И без того сгорбленная, она согнулась ещё больше, потому что на плечах у неё огромный защитного цвета походный рюкзак, на голове платок, а на ногах кроссовки.

Вскоре к остановке подкатил полупустой (спасибо сезону отпусков) автобус, и пассажиры живо стали забираться внутрь. На всё про всё — с минуту. Угадайте, кого мы ждём?

Бабуля начинает карабкаться в автобус едва не на четвереньках. Автобус, увы, не низкопольный, и нужно преодолеть ступеньку. Стоявший у двери мужчина решается ей помочь, протягивает руку. Бабуленция, видя это, бросает поручень двери и тянет свою руку навстречу. И тут она совершает ошибку — слегка выпрямляет спину, и перевесивший рюкзак увлекает её за собой.

Наблюдавшие за ней пассажиры машинально вскрикивают. А бабуля в это время уже лежит на рюкзаке, как перевёрнутый жук. Мужик выскочил, помог ей подняться и войти. Убедившись, что всё в порядке, весь автобус благоговейно выдохнул. И тут мужичок произносит:

— Что, мать, парашют не раскрылся?

Секунда — и автобус затрясся от хохота пассажиров.

А ты такая: «Я хочу».
А я такой: «Я тоже».
И вдруг молчишь, и я молчу.
Коснись меня, ну что же...

Обними меня,
Повали меня.
Всё для нас двоих во всём свете.
В пламени огня
Прожитого дня
Солнце, догорая, нам светит.

Не грешили мы.
Заслужили мы
Счастья на двоих одну чашу.
Взяли до зимы,
Словно бы взаймы.
Всё гори теперь, а мы пляшем.

Мы из другого времени —
Отсюда и рефлексия.
Застывшие в откровении,
Что уму не понятна Россия.

Нет, мы знали об этом даже —
Хрестоматия подтвердит.
Но от этого только гаже,
Потому что теперь свербит.

Если думаем — так всё живо
Было раньше и будет потом.
Людям хочется жить красиво,
Не сгибая спины при том.

Я, может быть, никогда не пойму людей, которые любят тушёнку из банок. Для меня это что-то походное, армейское, командировочное, ну или сильно холостяцкое. Однако часто встречаю ролики, где люди дегустируют разные в попытке найти лучшую. Впрочем, я отвлёкся.

Встречу нового 2008 года мы с друзьями решили совместить с празднованием моего новоселья. Было условлено, что алкоголь за мной, а на стол каждый что-нибудь принесёт, ибо многие ещё жили с родителями, а те заготавливали к празднику тазами по традиции.

Среди гостей для понимания сути истории стоит выделить Сергея с его будущей женой Машей и Васю, у которого с Сергеем были слегка натянутые отношения. Вася называл Серёгу «Длинный» из-за роста, в отместку терпел именования себя то «Валоськом», то «Васисуалием».

Стол вышел богато сервированным благодаря общему участию всех, кроме... Этот «кроме» принёс две банки тушёнки, одну открыл и расположил возле себя, а вторую поставил под стол. Первым на это обратил внимание Серёга:
— Василий, а вы ловко устроились.
— Так что тебе, Длинный, тушёнки дать?
— Спасибо.
— Ну так и заткнись, если кто-то здесь хочет тушёнки, я ему отложу.

За столом не нашлось желающих, и вообще царило праздничное настроение, потому всем было пофиг, кто что ест.

Не буду утомлять лишними подробностями всей новогодней ночи. Утро, а вернее полдень следующего дня, гости начинают собираться домой. Ищем, где чьи тазики, тарелки и прочая утварь, в которой доставлялась еда. Вдруг слышим перепалку:
— Вася, ну ты и упырь. Принёс две банки тушёнки, ел всё, что было на столе, а теперь ещё и вторую банку забираешь. Оставь Лёхе.

Я выступаю с попыткой унять, говорю, что не люблю тушёнку, но тут Вася произносит:
— А ты, Длинный, ты с Машей приехал, так почему ты её забираешь? Оставь Лёхе.

Секунд пять была тишина, все переваривали Васину реплику и вдруг взорвались громким смехом.

Все уже садились в такси, а ко мне подошёл Вася, сказал: «Это тебе», — и протянул здоровенный, килограмма на полтора, кусманище балыка.
— Я его не стал выкладывать, и так стол ломился. Лучше ты теперь один съешь, а тушёнку, извини, оставить не могу. Ты же знаешь, как я её люблю.

И да, я знал. Знал и по его армейской истории, и по истории нашего сплава на плоту...

Я читал и заикался,
Словно то не мой был стих.
В зале кто-то засмеялся,
Весь зал шикнул - он притих.

Дочитал иду со сцены -
Поскорее с глаз долой.
Слышу сладкие рефрены
Почитай ещё, постой.

Если бы я крылышки имел,
Сразу бы на небо улетел.
Там в святые б записался,
С Евой в загсе расписался
И поновой песенку б запел.

С Евой бы по раю я гулял,
Еву в алы губки б целовал.
В карты б резался с нечистым
И не был бы я танкистом,
Всех прохожих на хрен посылал.

Я ушёл в себя - вернусь не вскоре,
Буду ль как теперь когда вернусь?
Написал стишок свой на заборе
И пометил (Лёха, Беларусь).

Погожий августовский выходной, мы с другом Димкой приглашены на день рождения в 17:00, а сейчас ещё только 14, и мы бесцельно слоняемся по городу.
На дворе 96 год, у меня есть Sega Mega Drive 2 — это я не чтобы похвастаться, а чтобы читатель понимал, что видеомагнитофон уже был не чем-то недостижимым. И вот мы проходим мимо кинотеатра «Юность», лучшие годы которого пришлись на «Зиту и Гиту», а теперь он уже кажется каким-то пережитком прошлого.
Мы изучаем афишу, и оказывается, что через 15 минут будет дневной киносеанс и, о боги, будет фильм «Один дома 2». По скольку раз на брата мы на тот момент его уже видели, я не берусь даже предполагать, но почему-то это показалось нам хорошим вариантом скоротать время.

Кинозал классический для тогдашних провинциальных кинотеатров: два прохода по бокам рядов откидных кресел, и эти ряды плавной волной поднимаются кверху. Со знанием дела у нас билеты на самый верх, и когда мы их так легко купили за считаные минуты до начала, то думали, что, возможно, будем смотреть кино в гордом одиночестве. Однако зал был наполнен едва ли не на половину.

Свет плавно погас, и сеанс начался. Зал смотрел «Один дома 2», а тишина была такая, словно это был какой-то старый идейный фильм о покорении полюса или что-то в этом роде. И только один зритель смеялся над каждой шуткой. Можно придумать много объяснений тому, почему он так истово реагировал на шутки, на которые остальные реагировали, как на что-то приевшееся, но...

Так продолжалось от силы с полчаса, и зал замер в ожидании момента. И вот очередная смешная сцена, опять одинокое "ха-ха-ха". И вдруг громогласный единый голос рассерженной толпы громко произносит:

— Заткнись, сука!

Продолжение уже смотрели при всеобщем молчании, изредка нарушавшемся копошением отдельных зрителей.

После Чернобыльской аварии школьников из пострадавших районов Беларуси стали отправлять на отдых по турбазам, санаториям и курортам. География поездок была разнообразной и не ограничивалась рамками своей страны. Был славный 93-й год, и шесть классов из нашей школы отправили летом в Адлер.

Поселили нас в гостинице, до моря было рукой подать. Классная, её муж и две чьих-то мамки как сопровождающие следили за нами и за тем, на что мы тратим деньги, которыми снабдили родители. А тратить их было куда: от жвачек и шоколадок, так хорошо знакомых по рекламе «Баунти — райское наслаждение», до каких-то игрушек, которые не продавались в ларьках нашего города.

В номере нас было четверо, но выделить стоит только одного — Димку Борисова. Он был оторвой, учился плохо, но, как говорится, был за любой шухер. Мы быстро съели харчи, которыми нас снабдили в дорогу, да и жара не особо располагала к их хранению. Трижды в день нас водили кормить в столовую, которая была недалеко от гостиницы. В фойе столовой мы все обратили внимание на большое тропическое растение, которое хоть и росло в кашпо, но, похоже, чувствовало себя великолепно, потому что на нём висело два больших белых цветка, а из центра торчал сантиметров на семь мясистый отросток жёлтого цвета. Между собой мы порешали, что это не что иное, как банан на ранней стадии. Нет, мы, конечно, видели бананы на картинках, кто-то, может, и ел настоящие, но в число этих «кто-то» не входил никто из нас четверых. Ещё больше уверяло нас, что это таки банан, такое явление, как сушёные вьетнамские бананы, — вот их мы все пробовали. И размер сушёных был таким подходящим под этот жёлтый пестик цветка, что сомнения были развеяны.

Примерно к концу второй недели пребывания мы уже, бывало, проводили время просто в бездельных ожиданиях похода в столовку. И вот как-то раз, сходив на обед и вернувшись в номер... Ну кто бы мог на него подумать — Димон достаёт из кармана эту хрень и заявляет:

— А у меня банан!

Мы воодушевились, а он, кривляясь, стал изображать идущую по пляжу героиню рекламы «Баунти», потом несколько даже небрежно откусил «банан» и произнёс:

— Райское наслаждение!

Наша реакция последовала мгновенно, и она была одним синхронным воплем трёх глоток:

— Дай мне!

И он дал... Второй и третий, а это был я, — участники «райской трапезы» повторили за ним слоган о наслаждении, но последний, которому уже некого было обманывать, выплюнул и сказал:

— Фу, бля!

На вкус это было как меганеспелая хурма, ну да это было бы полдела. Эта хрень вязала рот так... Вдобавок к этому чувствовалось, что язык словно распухает и немеет.

Мы понимаем, что дело пахнет задницей, и мчимся к классухе. Все четверо говорим уже нечленораздельно, скорее мычим как Герасим. В общем, написали, что поели «банана», и вот. Минут через двадцать нас уже пытал врач со скорой, мы всё рассказали, и он куда-то ушёл (как потом сказала классная, звонил какому-то знакомому ботанику, консультировался по этой хрени). Вернувшись, он нам всем шлёпнул по уколу, а классухе написал, чего купить в аптеке.

Всё почти прошло к вечеру того же дня, кроме оскомины на языках. Дня три мы ещё полоскали рот и шипели как гуси...

По ту пору у деда ещё был чёрно-белый телевизор «Рекорд», но уже, как говорил он, — на полупроводниках. Днём, понятное дело, он его не смотрел — хватало, помимо работы в колхозе, и своих забот по хозяйству.
Зато вечерами он смотрел программу «Время» про, как он говорил, Адама Хусеина, ну и, конечно, Санта-Барбару. Причём её начало он смотрел и за себя, и за бабушку, которая, подоив колхозных коров, доила ещё и свою.

Минут пятнадцать начала серии он как на перемотке ей рассказывал. Это меня забавляло в том плане, что некоторые имена героев он коверкал, а некоторые были просто неподвластны его языку. Нет, Си-Си он говорил отлично, хоть это имя ему казалось смешным до абсурда. Зато Тиджей у него был Сижэем, Джулия — Жулией, и так далее. Некоторые персонажи были лишены имён и стали: жонкой Си-Си, этим доктором, тем полицейским и так далее.

Вроде бы ничего особенного, мало ли как люди в возрасте говорят. Попробуй убеди их, что велосипед — это правильно, а лисапет или вилисапет — нет. С новыми для слуха словами всё ещё веселее, ведь их они не встречали по жизни в печатной форме, потому доводилось слышать в сельмаге: — А твоя дочка хоть квартиру уже притивилизировала?
Так вот, не так смешно было слушать, как дед именовал героев, как видеть то, что он пытается натягивать их шкуру на свой быт.

Так он стал называть свой дом и хозпостройки имением. А превратившись в хозяина имения, стал говорить бабушке: — Посмотри, вот Си-Си, у него тоже имение, и он же не просит у жонки: «Дай мне на бутылку»… У него в зале стоит графин и стакан, когда захотел — налил и пошёл… — Так в тым и промблема, что ты бы от графина этого не отошёл бы, пока не выдул…

А время между тем было такое, что и сигареты, и водка продавались по талонам. Зато в магазин привозили в пластмассовых бутылочках лосьон и зубной эликсир. Табак ещё пока в деревне не выращивали, потому, когда заканчивалась купленная по талонам астра, дед курил самокрутки с грузинским чаем.

Это было так диковато, но и смешно, когда, затянувшись сидя на крыльце самокруткой, «владелец имения» шёл ужинать. А за столом он ритуально открывал пластиковую бутылочку, которую называл «фанфурик», переливал содержимое в стакан и, посмотрев на этикетку, выпивал со словами: «Пускай там всё почистит».

Если история про моего деда показалась многим моей выдумкой, хоть и является чистейшей правдой, то посмотрим, что вы скажете об этой.

Наш трудовик, кроме того что был мастером на все руки, был предпринимателем, который уговорил директора купить многофункциональный деревообрабатывающий станок и делал на нём балконные рамы. Это было очень модно в те времена — застеклить балкон. Но главное — он был ещё и художником.

Рисовал он масляными красками, и ими же можно было поднять себе успеваемость, если ты вдруг ленился шоркать лысым напильником по костылю с железной дороги, превращая его в молоток. То есть принёс пару тюбиков краски — и играй себе в фантики от жвачек с такими же «трудягами». Рисовал он в основном пейзажи, иногда для этого выезжая на природу, или фотографировал что-то такое, а потом перерисовывал. Нужно признаться, выходило у него здорово. Была у него и такая черта: он любил, бахвальствуя, нам объяснять свои картины. Например, у него было нарисовано деревенское подворье ночью: луна светит, из трубы деревянного дома дымок, и всё в сумерках, и одно окошко горит. Что тут, казалось бы, объяснять.
— А почему они ночью печку топят?
— Сдаёмся, почему?
— Самогонку гонят.

К трудовику в гости часто захаживал физрук. Однажды он увидел, что тот с фотографии рисует картину, где в центре старый высокий дуб с гнездом, и в гнезде два аиста. Сюжет такой близкий сердцу: семья, забота о детях, гнездо... Картина была (это важно) примерно семьдесят на пятьдесят сантиметров. Так она понравилась физруку, что он выпросил продать её, хоть это рисовалось на подарок завучу.

Тёща физрука увидела её и, можно сказать, обалдела.
— Игорь, попроси, пусть ещё такую нарисует, я заплачу, сколько скажет.

Просить рисовать даже не пришлось, ибо Николаич на чуть меньшем холсте уже малевал её, так как завуч всё ещё была без подарка. С большим трудом физрук выкупил и эту — она как раз поспевала по срокам к тёщиному юбилею.

Физрук был ещё молодым и гораздым на приколы. Потому, когда в его руках оказалась чуть меньшая копия картины, которую нужно было припрятать как сюрприз для тёщи, в голове его родился изуверский прикол над женой.

Когда жена утром уходила на работу, он менял картины. Таким образом в один день висела маленькая, а на следующий — большая, и всё повторялось. Это длилось с пару недель.

Однажды, ложась спать, жена подошла к картине и говорит:
— Игорь, ты будешь смеяться, но картина то растягивается, то сжимается...
— В смысле?
— Она то маленькая, то чуть больше...
— Да ну, это ты устала просто.

В один из выходных он уехал на рыбалку, а жена затеяла грандиозную уборку. И случайно за шкафом нашла вторую картину. По возвращении физрука ждал мегаскандалище.

Женщина готова была разорвать его. Он говорил, что это просто шутка. А она обвиняла его в том, что он хотел, чтобы у неё крыша поехала. Шутка ли — то мало, то велико.

Откуда я это знаю? Да сам же физрук и рассказал, только не мне, а трудовику. Я у Николаича был любимым учеником, всех остальных из класса он называл «мазурики». Вот он мне и поведал.

Дед мой был ходоком ещё тем. Трактористы в деревне считались завидными женихами.

Дело было уже в старости. В деревню приехал батюшка, и в одном из домов устроили временно дом молитвы. Бабуля стала его упрашивать сходить на покаяние, мол, скоро помирать.

— Иди сама, мне не в чем каяться...

В итоге она пообещала ему бутылку водки. Пошли. В доме ровным рядком сидели такие же старики, в основном бабули, конечно. Дед решил не дожидаться долго (бабушкам всегда есть о чём поговорить) и, как только кто-то вышел, шагнул за занавеску к батюшке. Коротко познакомились.

— Ну, дорогой Евстрат Корнеевич, можете покаяться.

— В чём?

Батюшка, понятно, был готов к такому ходу разговора и стал подсказывать:

— Ну, может, вы выпиваете?

— А разве это грех?

— Ну, по праздникам можно, но чтобы другие от этого не страдали.

— Ну, выпиваю, курю, а что ещё?

— Ну, может, вы в жизни прелюбодействовали?

— А что это такое?

— Ну, жене изменяли...

— А, да...

Дед словно проснулся и сказал это громко. Хоть и прежде всю их беседу было слышно остальным присутствующим. Но на этом его возгласе дом спешно начали покидать бабули, ушла добрая половина, чтобы не дожидаться, когда дед начнёт перечислять их по списку.

Полный автобус людей с мордодуями.
Но едва потянулся я люк приоткрыть,
Как кто-то, что было вполне предсказуемо,
«Не надо, — сказал, — а то будет сквозить».

А потом две бабули затеяли драку
За порт юэсби - ибо сел мордодуй.
- Пусти зарядить, растопырила сраку!
- Дома заряживать надо, не суй!

Матюкнуться, что ли, хоть?
Пусть меня забанят.
Я — оторванный ломоть
И ничем не занят.

Завтра пятница уже,
Лето тает быстро.
Беспорядок на в душе
И в мозгах не чисто.

Тянет гадость сделать, вот,
Прям аж скулы сводит.
Нет физических забот —
Так нутро подводит.

Марь Иванне словно стало лучше
То не ела то уж и не пьёт
Знай же в всякий на меня плюющий
Что тебя такое точно ждёт

Правду достают когда известно
Что в противовес уже есть ложь
Вера на доверии - всё честно
Где положишь там ведь и возьмёшь

С аналоговой совестью люди
Совестнее, чем с цифровой.
Потом её совсем не будет —
Ни личной, ни групповой.

Если ты проснёшься первой,
Если первая напишешь —
Всей моей системе нервной
Станет сильно лучше, слышишь?

Ритуально, с чашкой кофе,
Закурю в беседке сидя,
Привыкаю к катастрофе,
Света белого не видя.

Обворовывают будни —
Сколько славных летних дней!
Сколько встреч случайных чудных!
Сожалей не сожалей.

Марсианским псам в подхвостье,
Словно в чёрную дыру…
Заходите чаще в гости
В настоящую жару.

Отвлекает и прохладой
В некой мере, может быть.
Отвечать почаще надо,
Раз успели приручить.

Она не умела готовить,
А я — говорить «спасибо».
Только-то и всего ить,
Не больнее иного ушиба.

Однако, без компромиссов,
Ушиб и не заживал.
Особенных экзерсисов
Никто не практиковал.

А расстались — и поменялись:
Я вежлив и учтив с другой,
А она словно мне на зависть
Публикует столы с едой.

Я держусь на вере в выходные.
Два врага — работа и жара.
Всё играем, правила простые:
Просыпаться в пять часов утра.

Опоздать, бояться на работу,
Укрощать желание всё бросить,
Призывать скорей прийти субботу
И погоду громко пылесосить.

Набивать долгами долгий ящик
Неисполненных домашних дел,
Слышать от жены «не ври, обманщик» —
А чего другого ты хотел?

Доживи до пятницы, обеда
И гляди — уже не проиграл.
Пиво с лёгкой горечью — победа.
Но ты сам ведь это выбирал.

Если ты проснёшься первой,
Если первая напишешь —
Всей моей системе нервной
Станет сильно лучше, слышишь?
Ритуально с чашкой кофе
Закурю, в беседке сидя.
Привыкаю к катастрофе,
Света белого не видя.
Обворовывают будни —
Сколько славных летних дней,
Сколько встреч случайных чудных.
Сожалей не сожалей.
Марсианским псам в подхвостье,
Словно в чёрную дыру.
Заходите чаще в гости
В настоящую жару
Отвлекает и прохладой,
В некой мере, может быть.
Отвечать почаще надо,
Раз успели приручить.

Нешто я здесь как Иван-дурак
На турслёте Василис Премудрых?
Всё не укумекаю никак,
Где каменьев горы изумрудных.

Мы доплатим... Подежурь один,
Ну один за всех, как Дартаньян.
Как бы мне от этих перспектив
Не последним стать из могикан.

Двое в отпуске — ещё вернутся ли?
Может, ищут потеплей местечко.
— Ну чего ты мелешь, не мели?!
— Ну как знать, у вас тут кадротечка...

Против трёх на выход — два на вход.
Альтруистов нынче днём с огнём.
Где-то в месяц, как у вас за год.
Могикане, эй?! — Прибавки ждём!

Сложит накрест кости ног осьминог.
Рядом с черепом — смотри — это знамя
Тех, кто с нами быть хотел, но не смог.
Это знамя тех, кто больше не с нами.

Мы уходим — не смотри на часы.
Стены дома начинают сжиматься.
Ни бюстгальтер не ищи, ни трусы —
Этим некогда теперь заниматься.

Да и там, поди, они не нужны,
Там, куда мы поплывём и поедем.
Мы до полночи отчалить должны.
Есть хороший вариант на примете.

Бог на карте приберёг островок,
Новый Баунти с тобою освоим.
Ласки волн усталость снимут у ног.
Это место будет раем обоим.

— Мы бежим? Ты что, кого-то убил?
Или, может, проиграл подчистую?
Никогда ты прежде так не спешил.
И не надо отпираться впустую.

Всё ведь верно: проиграл и убил.
Эх ты, женское чутьё — чудо света!
Чуть себя я и её не сгубил,
Да живём теперь на острове где-то.

Последние кэцэ — за коммуналку,
Айфоном серым обмануть визатор…
Ведь с колокольчиком в носу себя так жалко,
Эцих с гвоздями или транклюкатор?

Мы все уже давно живём на Плюке
И научились даже в мыслях врать.
Эх, улететь бы хоть коровой в бомбалюке,
Раз гравицапу нынче не достать.

Ворона слушала лису.
Был сыр как кошелёк с верёвкой.
Лесть не работала в лесу,
Зато лиса была с винтовкой.

От рассвета до заката
Чья-то жопа виновата.
От заката до рассвета —
Чтобы ей икалось где-то.

Придёшь, купивши всё по списку, —
Так нет, обидится в сосиску.
Ну вот и я тирамису,
Хоть не просила, а несу.

Найдёт она в пакете пиво —
И сразу губы сложит криво.
Отыщется её вкусняшка —
Вернёт улыбку неваляшка.

Нет у неё ума-палата.
Да в ту палату без халата
Не всех пускают заходить.
Найдёшь подход — и можно жить.

Легко писать была бы тема,
Как тряпка красная быку.
Удел мужчин — решать проблемы,
Пусть даже их мадам — ку-ку.

Горят мосты диодные —
Чёт им невмоготу,
Условия погодные
Создали духоту.

Я встал у вентилятора,
За поручень держусь,
Побуду в роли статора,
А то с утра верчусь.

И тут — нашли! — Ату его!
Недобрым пахнет мне
И орденом сутулого
С закруткой на спине.

Мимо белого яблока луны,
Мимо красного яблока заката,
Кабы деньги были не нужны
Фиг бы ехал я сейчас куда-то…

Не смотрите вы, пожалуйста, свысока.
Вторник как еженедельный мой день сурка.

Столько красивых женщин,
Так хорошо раздето.
Гляжу, словно я оценщик
Сокровищ. Спасибо, лето.

Антигравитация ума,
Внешние и собственные мысли
Отметает по себе сама,
Что и хорошо в каком-то смысле.

Иногда нуждаюсь в этом остро
И зову на помощь алкоголь.
Он и дарит мозгу чудо-свойство,
Правда, глушит, гад, самоконтроль.

Соглашусь, на днях попался ролик.
Девушка в нём чистила картошку,
И очистки били так о столик,
Что она смолкала на немножко.

Да, смолкала, потому что пела:
«Не смотри ты, мол, по сторонам».
А картошка молча всё терпела.
Жму на комментарии — та-дам!

Первый же: «Вам, девушка, за это
В Беларусь навек забанят въезд».
«Не дай Бог, хирург увидит где-то
И применит сей широкий жест».

Много раз сыграла диафрагма.
Каждый комментарий метко бил.
Смех летел, как из вулкана магма.
Всё без злобы, но народ рубил.

«Дважды вызвал скорую за вечер:
Первый раз — себе, второй — врачу,
Когда он не выдержал при встрече
И взглянул, над чем я так грущу».

«У меня уже пирдечный дриступ».
«Кто-то Лукашенко знает номер?»
«Бывшая картоху так же чистит».
«Кабы не боярышник — я б помер!».

Гадкие подробности о хороших людях
Охотнее читаешь, хоть сам и не плохой,
Мысленно готовясь, что судить их будешь,
И лайк пускай поставит, кто в точности такой.

Что в нас наше и где в нас мы?
Суррогат из всякого обрывков,
Всё чужое, взятое взаймы,
Может, это было лишь наживкой.

И теперь ты плаваешь с крючком.
Ну, не тянут — вроде бы свободен.
Сорок пять тебе уже с гачком,
А на что, подумай, ты пригоден.

Знания несут одни печали,
Словно бы не жизнь, а сериал.
Интересно было лишь в начале,
День за три, когда ты проживал.

И стремглав, как лось по кукурузе,
Прямиком бежишь назад к своим.
Прошлое, как жир, висит на пузе,
Подчиняя правилам простым.

Первое: про хату с краю,
Как у всех — такая планировка.
Кто придумал это, я не знаю,
Но хвала ему — придумал ловко.

Правило второе: не хвали,
Как бы хорошо ни становилось.
Ты всё хуже, словно бы живи,
Раз уже традиция сложилась.

Третье: никому не помогай,
Ты же сам всего добился, вот.
Ты, в конце концов, не раздолбай,
Чтобы добавлять себе хлопот.

И мечтай куда-нибудь уехать,
Только ведь по Родине тоска.
Дурь из головы, как будто перхоть,
Выдует, — и пальцем у виска,

Дураком назвав себя, покрутишь:
— Ох, прости, задумался слегка.
— На фиг с пляжа, чё ты воду мутишь?
Всё уже, давай, пока-пока.

Молвила царевичу лягушка:
«Ваня, я красивая внутри,
У меня на Патриарших двушка
И машина БМВ икс три».

Пусть не любят, лишь бы не жалели.
Раз жалеют взрослым — значит, жалок.
Лучше б камни в спину мне летели,
Только бы без этих сострадалок.

Из-за вас мужчины морды били?
Нынче игры брачные самцов
Бланманже и суши заменили.
Продаётся всё в конце концов.

Отправлять тарелочниц в декрет
Удаётся, правда, вот не шибко.
Да случайностей как будто нет,
Но это не системная ошибка.

Никаких ошибок — только опыт,
Сладкий или горький, а всё наш.
За версту плохое чуять жопой —
В этом деле — высший пилотаж.

Это сначала мы суженые,
Потом, наверно, удобные,
И на места заслуженные
К подобным идут подобные.

Да нешто любовь спрашивает —
Хочешь ты её или нет?
Кто чем сердце ни огораживает,
Самый прочный бронежилет

Не спасёт от стрелы Амура,
Стоит только попасть в прицел.
Ведь стрела-то — не пуля-дура,
Бесполезны альт, контрол, делл.

Двадцать три женщины
В разных портах
Ждали матроса Саню.
Двадцать три женщины —
В их паспортах
Саню в мужья вписали.

Двадцать три женщины —
Все по дитю,
Сан Санычи и Александры.
Двадцать три женщины,
А до «хочу»
Ровно бутылка Массандры.

Двадцать три женщины —
Дай помечтать,
Не плюй мне своих «невозможно».
Двадцать три женщины —
Все будут ждать,
В это поверить сложно.

Двадцать три женщины —
Кто б не хотел
Быть этим самым Саней?
Двадцать три женщины
Разных мастей —
Это предел мечтаний.

Стихи — это фотографии
Наших переживаний.
У совести нет биографии,
Стихи для неё — сценарий.

Прими как утешительный приз
Мысль, что ведь могло быть и хуже,
Жизнь тянется цепью реприз,
Изменяясь только снаружи.

Не плачь — не трогают слёзы
Никого в этом мире давно.
Заразили неверьем прогнозы,
И не смейся — уже не смешно.

Сколько носов искривилось,
Просыпалось сколько зубов...
А вот же, скажите на милость,
К кому-то ушла из врагов.

Приедет такая Наташа
Проверить здоровье либидо,
Нарушит спокойствие наше
И выберет третьих — обидно.

Рутина - это пена дней
Чай - только чай, как ни готовишь...
Никак нельзя мириться с ней
Иначе в ней же и утонешь

Небо опускается всё ниже.
Скоро Бог увидит наш бардак.
Никогда я не был Им обижен,
По большому счёту, если так.

Да того гляди, уже рак свистнет —
Кончен матч, на выход, стадион.
Нету на земле разумной жизни,
Так и ты, сарынь, на кичку вон!

Девочка поёт в церковном хоре, —
Мы спасёмся, если Бог услышит.
Деньги электронные в фаворе,
Хоть уже планета с хрипом дышит.

— Потрескушка — это что за рыба,
И на что вы ловите её?
— Так, из рода «вобледи»...
— Спасибо.
— Ловится на грязное бельё.

Чтоб понять, кто чего добивается,
Нужно знать, кто о чём умолчал.
И вот вроде стоит, но шатается —
Таких мудростей я не встречал.

Ну и как же можно подобраться
К пониманью этакой тропой,
Что миелофоном ковыряться?
Так ведь не придумали такой?

С этаким достаточным загвоздка —
Проще напрямую с утюгом
Всё узнать. Согласен — это жёстко.
Нет людей — одни враги кругом.

Дураку, чтоб умным притворяться,
Можно лишь задумчиво молчать.
А наоборот чтоб попытаться —
Нужно ещё знать, с чего начать.

Дурака спасает мимикрия.
Умного спасают дураки.
Как ещё узнать, кто мы такие,
Чтобы не попутать маяки?

Неотложные дела —
Прутья личной клетки,
И у всех свои бла-бла,
Исключенья редки.

Сердца промысел — любовь,
А мы рациональны.
Сколько спину не готовь,
Все ножи случайны.

Что по клеточкам ходить,
Как уж лягут кости.
А по воле сердца жить —
Не угли, так гвозди.