Лера смотрела в чёрный прямоугольник окна. Спать не хотелось — виной тому была уйма выпитого кофе, чей аромат заполнял комнату, обволакивая и согревая. Очередная кружка с тёмным напитком стояла перед ней на подоконнике. Свет не горел, и уют создавал именно этот царственный запах, который одновременно и бодрил. Лера сделала большой глоток, ощутила, как тепло разливается внутри, смачно цокнула языком, чувствуя приятную горечь, и вдруг вздрогнула.

К подъезду подъехало и остановилось такси. Дверь захлопнулась громко, с размахом. Лера мгновенно напряглась, вытянулась в струну и затаила дыхание — словно борзая в стойке, ждущая выстрела и команды хозяина. Одна, две, три минуты… Свет в окне, за которым она следила, так и не загорелся. Она вздохнула и снова уселась на стул, скрестив ноги по-турецки, обхватив ладонями тёплую чашку.

Мгла была полная. «Мгла», — повторила Лера про себя, и слово показалось ей странным, архаичным, слишком книжным. Здесь, за окном, была просто темень. Или чернота.
Она сморщила нос, спустила ноги со стула и подошла вплотную к стеклу. Приложила лоб к холодной поверхности и тут же поморщилась — ничего, кроме густой, непроглядной тьмы. Сложила ладони домиком, приставила их к окну, будто смотрела в подзорную трубу. Не помогло. Лера дыхнула на стекло, провела пальцем по мокрому пятну и прижалась к нему носом, скорчив гримасу.
В голову полезла чепуха. Вот она, прилипла к холодному стеклу, как зритель в музее к «Чёрному квадрату» Малевича. Сейчас её картина — ровно такая же. Тот же чёрный квадрат. Лера тихо хихикнула себе в ладонь. Чернота. Что в картине, что за окном — абсолютно ничего.
Чтобы скрасить томительное ожидание,она вскарабкалась на подоконник. Сидеть было неудобно, холодно и тесно, но нужно же было себя как-то занять. Лера стала тихонько напевать…
И тут в том самом окне вспыхнуло жёлтое пятно света.

Лера вздрогнула, впиваясь взглядом в внезапно возникший прямоугольник. Её рука автоматически потянулась к часам на запястье. В полной темноте её комнаты она нащупала кнопку и нажала — слабая зелёная подсветка циферблата озарила лишь её пальцы и стрелки. Факт зафиксирован.

Она спрыгнула с подоконника, и её палец нащупал в знакомом месте выключатель. Щёлк. Мягкий свет заполнил комнату. Лера подняла руку и наконец взглянула на циферблат. 02:13. Она мысленно повторила цифру, чтобы не забыть, пока идёт к столу.

Стены её комнаты были плотно завешаны фотографиями, распечатками, картами с булавками. Всё было подчинено одной цели: вычислить закономерность. Уловить ритм его жизни. В центре, на самом видном месте, висел чистый лист с кривыми графиков и столбцами цифр, а рядом — лучшая, самая чёткая фотография мужчины. Мужчины её мечты, чей хаос она пыталась превратить в понятную, предсказуемую формулу.

Лера села, открыла потрёпанную тетрадь в чёрной коже. На разлинованной странице, испещрённой сотнями записей, она аккуратно вывела новую метку: «02:13». Только после этого она откинулась на спинку стула и уставилась на столбцы цифр, медленно переводя взгляд со свежей записи на предыдущие. Её лицо стало сосредоточенным, почти учёным. Она искала. Пыталась силой воли и логики разглядеть в этом хаосе скрытый порядок.

Их первая встреча была случайной и обыденной, как удар тележками в узком проходе «Магнита у дома».
«Ой, простите», — пробормотал он, даже не взглянув, ловко обходя её.
А Лера…остолбенела. Не от толчка. От колокольчика, который прозвенел у неё в голове. Этот голос. Этот силуэт в толпе. Всё в ней вдруг пришло в резкий, болезненный фокус. Простое, ясное знание заполнило пустоту: Он. Мой. Настоящий.
Она опомнилась,когда он уже исчезал за поворотом у касс. Не думая, одним движением рванула свою тележку вперёд, расталкивая людей. Но его след простыл.
Лера стояла у стеклянных дверей, сжимая в потных ладонях ручку своей тележки. Внутри бушевала буря из восторга и яростного разочарования. Идиотка! Растерялась! Упустила!
Но уже через секунду её острый, одержимый ум, жадно ухватившись за новую цель, начал выстраивать логическую цепочку. Так, тележки у него не было, обычная корзина. В ней, вспоминай, вспоминай, подначивала себя Лера. Половинка хлеба, сметана, пельмени, вроде всё. О чём это говорит? А это говорит о том, что купил для себя и, вероятнее всего, живёт один. И скорее всего живёт рядом — иначе не взял бы заморозку. И значит, их маршруты ещё пересекутся. Разочарование сменилось холодной, хищной уверенностью. Они ещё встретятся. Обязательно. Теперь она будет готова. Теперь она знает, где искать.

Следующую неделю Лера методично патрулировала «Магнит» в вечерние часы. Слоняться по магазину она не рискнула — слишком приметно. Вместо этого дежурила неподалёку от входа. В просторной тёмной куртке с капюшоном, с сигаретой в тонких пальцах — вроде как ждёт кого-то и задумчиво курит. Но если бы кто присмотрелся, заметил бы: сигарета была бутафорская, слепая, без тлеющего конца. Лера подносила её к губам, а сама пристально всматривалась в лица проходящих мужчин.

И он пришёл. В тот же час, с тем же отсутствующим видом.
Лера, стоявшая у угла рядом с урной, резко метнулась за ним следом в магазин. Дождалась, пока он скроется в молочном отделе, и тогда, опустив голову, двинулась за ним, держа дистанцию в десять шагов.

Он снова взял сметану. Половинку хлеба. На этот раз — курицу и банку оливок. Лера, притворяясь выбирающей йогурт, впитывала каждую мелочь. Её сердце колотилось не от волнения, а от холодной, хищной сосредоточенности.

Он расплатился и вышел. Лера, бросив на ленту первую попавшуюся шоколадку, выскочила следом, едва дождавшись сдачи.

Вечер был сырой, серый. Он шёл не спеша, ритмично покачивая пакетом. Лера шла за ним, сливаясь с пешеходами, используя деревья и углы домов как укрытие. Он свернул в её двор. И тут Лера внутренне сжалась: ей показалось, он направится прямо в её подъезд. Нет — через пару подъездов от её. Дыхание перехватило. Она прижалась к холодной стене ларька, наблюдая, как в подъезде загорается свет: первый этаж, второй… третий. Через минуту в окне, прямо напротив её кухни, вспыхнул жёлтый квадрат.

Всё. Координаты получены. Он был не просто рядом. Он был напротив.

Лера медленно поднялась к себе. Не включая света, подошла к окну. Там, в тёплом прямоугольнике окна, мелькнула его тень. Она улыбнулась в темноте своей комнаты. Теперь игра начиналась по-настоящему. Теперь у неё был адрес.

Лера внимательно осмотрела себя в зеркале. Наряд Снегурочки — белая шубка, сверкающая пайетками, шапочка с помпоном — сидел на ней удивительно хорошо. Идеально. Новый год же на носу, по городу носятся сотни Снегурочек, никто и внимания не обратит. Сначала она хотела надеть костюм Деда Мороза, но голос… У неё был слишком тонкий, девичий голосок. Не дай бог, кто-то задаст вопрос или сунет своего сопливого отпрыска. Рискованно. Она поправила пояс, к которому у бедра был прикреплён узкий, острый кухонный нож в самодельных ножнах из плотной ткани. Прихватив бутылку дешёвого шампанского с наклеенной открыткой, она отправилась на знакомство. Логика была безупречна: костюм позволит позвонить в его квартиру. «Пришла поздравить, согласно заказу». А если дверь откроет не он, если он не один — просто извиниться, сказать, что ошиблась дверью. Безупречно.

Она вышла из своего подъезда в колючий зимний воздух. Сердце колотилось от радостного предвкушения — словно она открывала коробку с долгожданным сюрпризом, смакуя каждый миг. Она вошла в соседний подъезд.

---

В это же время, у себя в квартире, Он стоял перед зеркалом в прихожей, натягивая колючую белую бороду и поправляя шапку Деда Мороза. Костюм сидел мешковато и нелепо, но это было неважно. Важнее было другое. Он потрогал широкий пояс, на котором под тяжёлой красной тканью висел твёрдый, длинный контур охотничьего ножа. Он собирался в гости. К соседке из дома напротив. Той самой, тихой, которая всегда сидит в темноте. Он видел её силуэт в окне. Видел, как она смотрит. Настало время поздравить её с праздником. Лично.

Он глубоко вздохнул, поправил мешок через плечо и уже потянулся к дверной ручке, чтобы выйти, когда… прозвучал резкий, настойчивый звонок в дверь.

Он открыл.

На пороге стояла Снегурочка. С бутылкой в одной руке и застывшей, неестественной улыбкой на лице. Их взгляды встретились на долю секунды — и в них промелькнуло не праздничное веселье, а мгновенное, животное узнавание. Узнавание себе подобного.

Их руки синхронно рванулись к поясам.

В нарядах невест огромные ели,
Макушки пушистые заледенели.
Серебряный иней, венчальный обряд,
В хрустальных слезах недоверчивый взгляд.
Заставили замуж идти без любви,
Без пламени в сердце, реви — не реви.
С колечком на пальце каёмкой Луны
Сменили фату на отлив седины.

Был зимний день. Уже давно стемнело.
И, кажется, весь мир за той стеной
Прозрачнее окна, чтоб сердце млело,
И кружевом на всём узор густой.

В той тишине, что с болью давит уши,
Под ветра вой, протяжный и глухой,
Готовилось другое чудо — глуше,
С прогорклой терпкостью, такой простой.

Из тёмной банки, с хлебным перегаром,
Сквозь змеевик - бежавшая лоза —
Не песня шла, молитвой — парой ярой
В стакан текла чистейшая слеза.

Не теплота. Не дружба. Не отрада.
А просто— крепкий, жёсткий самогон.
Чтоб тяжесть дня, безмолвная громада,
Легчала, превращаясь, в пьяный стон.

Оставшись в горле и взглянув на иней,
На этот лёгкий, шёлковый шатёр,
Вдруг осознать: там — красота, а в жилах —
Единственно возможный разговор,
Чтоб дальше быть от бешеной метели,
От всех сердец, что ныне изо льда.
Чтоб дружно подхватили и запели,
Чтоб не давила больше тишина,
Чтоб повелось законом испокон:
На счастье в сёлах лился самогон!

Лето выдалось необыкновенно щедрым на солнце и на обилие душистых трав в полях, пахнущих мёдом. Вот только канун праздника Ивана Купалы обещал удивить непогодой. Небо, обычно ясное и светлое, ныне переливалось, словно жар в печи, предвещая грозу. Воздух был густой и сладкий от цветущих лугов. Катерина то и дело подходила к окну и смотрела вдаль, на широкое поле, где травы перекатывались волнами, послушные воле ветра.

Она чувствовала в груди смутное и непонятное томление — словно для полного вздоха не хватало воздуха. Видно, из-за цветов, что раскрылись в ожидании дождя, спеша отдать свой ароматный дух и отнимая ясность ума. А хмурое небо лишь усиливало тревогу. Катерина старалась побыстрее управиться с домашними делами. Был уговор с подругами пораньше отправиться к Чёрному озеру. Надо было успеть собрать цветов да сплести венки для гадания. Венок себе Катя хотела особенный, неповторимый, чтобы ни у кого такого не было. Уж очень ей не хотелось засидеться в девках. Матушка с батюшкой её не неволили, замуж не торопили. И будь её воля, она бы и сама никуда от них не ушла, но куда от людских пересудов денешься? Катерина пригладила волосы, накинула платочек, что батюшка с ярмарки привёз, и выскочила во двор, туда, где звучал звонкий девичий смех...

---

— Катя, ты опять?
—Прости, ты что-то сказал? Я...
—Ага. Ты опять где-то, но не здесь, Кать. Ну сколько можно! Давай сходим к врачу, твои эти провалы уже пугают.
—Саш, не преувеличивай. Это всё усталость, в последнее время много работы, не высыпаюсь. Но мы же с тобой скоро в отпуск! Вот отдохну — и сил наберусь. Там природа, романтика... Саш, ну не дуйся. Я тебе обещаю: не пройдёт — вернёмся, и я сразу к врачу. Честно-честно! Обещаю.

Катя приподнялась на носочках и поцеловала молодого человека в лоб. Легко, беззаботно и очень убедительно. Словно ставила точку в их разговоре. Александру только и осталось, что вздохнуть и сделать вид, будто поверил. Сердиться на Катю у него не было сил — слишком уж нежным и лёгким человеком она была. Да к тому же — дорогим, любимым, родным. «Ладно, — подумал Саша. — Не пройдёт, сам возьму за руку и отведу».

---

Турбаза «У Чёрного озера» встретила их стилизацией под древнюю славянскую слободку: бревенчатые избушки с коньками на крышах, резные наличники, а на окнах — ослепительно белые занавески и алая герань на подоконниках. На площади стоял даже колодец-журавель, его серая «шея» высоко вздымалась к небу. Но едва Катя переступила порог своего номера, как её отбросило назад, прямо в Александра. В ноздри ударил густой, сладкий запах мёда и душистых трав, а в ушах на секунду отозвался звонкий девичий смех.

— Ты как? — поддержал её Саша.
—Ничего... Пахнет странно, — выдохнула она, не решаясь сделать вдох. Пахло непривычно и в то же время навязчиво знакомо. Словно этот запах шёл не извне, а из самой глубины памяти.

---

Хмель, полынь, ромашки — Катерина набрала целую охапку для венка. Да у всех такие же будут, а ей хотелось, чтобы от её венка сама судьба глаз отвести не могла, чтобы его первым выбрала. Девушки разбрелись по полю, а Катя решила спуститься к озеру — поискать ещё цветов. Небо продолжало хмуриться, но ветер поутих, и мир, получивший передышку, наполнился стрекотом кузнечиков да птичьим щебетом. Одна из подруг затянула песню, её подхватила вторая, третья — и вот над гладью озера поплыл звонкий, переливчатый напев. Катерина вздохнула и хотела было повернуть назад, как вдруг её взгляд привлёк красный огонёк. Недалеко от камышей, почти у самого берега, алел мак, покачиваясь на тонкой ножке, будто поджидал её. Катерина, не задумываясь, нагнулась и сорвала его.

---

— Саш, я вот о чём подумала. Ты только не смейся, ладно?
—Обещаю. Ну рассказывай, что там такое, над чем я не должен смеяться.
—Я постоянно чувствую, будто я... как будто я — это не я. Нет, ну правда! Такое чувство, будто во мне живёт кто-то другой. И в то же время... кто-то очень близкий, родной. С тобой такое случалось?
—Ну... — Александр сморщил нос, потом почесал затылок. Катя видела: он не знал, что ответить. Он явно никогда не испытывал ничего подобного, но сказать об этом прямо не решался и теперь подбирал слова, чтобы её не расстроить.
—Не, ну я, конечно, иногда не могу вспомнить, чем закончился, а самое главное — когда, вечер. Это когда мы с парнями... ну, ты сама знаешь. Но чтобы внутри ещё кто-то поселился... такого, Кать, не было.
—Мне, наверное, точно надо к врачу. Я боюсь, Саш. Вправду, сильно боюсь.
—Обязательно сходим. Вот вернёмся... А хочешь, вот прямо сейчас? Всё бросим и назад, в город.
—Нет, ну что ты. Сейчас не надо. Сейчас нам за цветами пора, будем с тобой, Сашка, венки плести и желания загадывать. — И Катерина засмеялась, но смех её звучал как-то фальшиво.
—Ну, венки так венки.
—Я хочу, чтобы у меня самый красивый был. Чтобы краше его... — И Катя замолчала.

---

Чёрное озеро в ночи и впрямь оправдывало своё имя. Вода в нём стояла тёмная-претёмная, густая, как смола, и не отражала ни месяца, ни огней, а, казалось, всасывала их в свою холодную глубь. От воды тянуло сыростью да тиной, пахло мокрой травой и чем-то ещё — древним и забытым.

По берегам, на отмелях, пылали купальские костры. Рыжее, живое пламя лизало тёмное небо, а искры, словно рои золотых пчёл, кружились в поднебесье. Сквозь дымное марево да пляшущие тени лица казались незнакомыми, будто подменились — не девушки это были и парни, а духи леса, вышедшие на берег. Воздух был густ от запаха дыма, горькой полыни и мёда. А над водой плыли звонкие песни, смех да приглушённый шёпот.

Настал черед пускать венки. Девушки, затаив дыхание и загадав заветное, подходили к самой воде и отпускали свои сплетённые судьбы на волю волн. Одни венки весело кружились у берега, суля ещё год в отчем доме, другие пугались, залипали в тине и тонули, а самые счастливые уплывали в самую даль, к самой сердцевине озера, где тьма стояла непроглядная.

Настала очередь Катерины спросить о своей судьбе. Среди скромного золота ромашек и серебра полыни её венок пылал, словно уголёк, — всё из-за того самого алого мака, сорванного у самой воды. Когда Катя наклонилась, чтобы отпустить его, ей почудилось, будто от мака исходит не свет, а жар, ладони словно опалило. Её венок не стал мешкать с прочими, не прибился к берегу. Он, словно ладья, обретя невидимый ветер, поймал струю и уверенно, быстрее всех, понёсся прямо в сердце ночи, на самую середину озера. И тут тёмные воды расступились перед алым пожаром, приняв его как давно ожидаемую дань. Катерина вскрикнула.

---

— Кать, послушай, может, хватит? Мы с тобой уже всё в округе облазили. Тут цветов на десять венков хватит.
—Нет, Саш, ты не понимаешь! Мне нужно что-то особенное, не как у всех. Ой, да разве вам, мужчинам, объяснишь? Это как с платьем. Приходишь на праздник, а там ещё две в таких же. А ты ночи не спала, все магазины обегала, образ подбирала. А потом стоишь, словно штамповка. И тебе, и другим уже не до веселья.

Александр покивал, делая вид, что понял. Решил не усугублять и просто идти дальше — Катерина явно пребывала в хорошем настроении, а раз так, почему бы и не получить от прогулки удовольствие?

---

Почерневшее небо внезапно разорвала надвое ослепительная молния. Её острое лезвие на мгновение рассекло тьму, высветив гладь Чёрного озера — тревожную и неподвижную. Катерина вытерла слёзы, что подступали снова и снова. Исчезновение венка не поддавалось ни одной из известных ей примет. Он не задержался у берега, не кружился в хороводе других — словно камень, разом пошёл ко дну, исчез в чёрной воде, будто его и не было. Ушёл на дно, унося с собой её заветные мечты. Она заметила, как переглянулись подруги. «Не к добру...» — успела мелькнуть мысль, и холодная тяжесть на сердце подтвердила дурное предчувствие.

---

— Всё, Саш, я готова!

Александр обернулся на голос Катерины. Она больше двух часов колдовала над охапкой цветов, что они с таким трудом насобирали по берегу озера. Девушка заплела волосы в две косы, надела белый льняной сарафан — современный, но удивительно гармонично вписавшийся в её вечерний образ. Голову украшал венок из белых ромашек, серебристой полыни и забавно топорщившихся колосков, что весело подпрыгивали при каждом её движении. Но сердцем всего этого великолепия был мак. Неизвестно, когда и где она его раздобыла, но он алел в самом центре венка, и от его дерзкого пятна щёки и губы Катерины казались ещё алее, ещё соблазнительнее.

Саша почувствовал то волнение, что исходило от неё. Она и сама словно светилась изнутри, и была в этот миг до невозможности хороша.

— Ну, пошли. — И Катя водрузила на голову Александра скромный венок, что сплела специально для него.

— Подожди. — Саша притянул девушку к себе, и забавно топорщившиеся колоски из её венка щекотали ему лоб и нос. Он смешно сморщился, но всё равно нежно поцеловал Катю. — Вот. Теперь пошли.

---

Катерина в последний раз взглянула на тёмную гладь озера, что так беззастенчиво поглотила её мечты, и, тяжело вздохнув, повернулась, чтобы догонять подруг. Ветер стих, и в неожиданно наступившей тишине её имя прозвучало так же чётко, как удар колокола.

— Катерина...

Она обернулась. На мшистом валуне у самой кромки воды сидел юноша. Его тёмные, почти чёрные волосы были влажными, будто он только что вышел из воды, но на них не было ни капли. Лицо — бледное и утончённое, с высокими скулами и глазами, тёмными, как самая глубь омута. Он был одет в простую рубаху из чего-то серого и мягкого, что сливалось с вечерним туманом, поднимающимся от озера.

— Прости, что потревожил, — голос у него был низкий, глуховатый, и в нём слышался шелест камыша и тихий плеск. — Я не смог устоять... думал, что это подарок... мне. Хотя с чего бы... Вот, забери. Я не должен был...

Он протянул руку. В длинных холодных пальцах лежал её венок. Тот самый, с алым маком. Но теперь цветы в нём казались живыми, лишь слегка тронутыми влагой.

Катя, заворожённая, сделала шаг вперёд.
—Ты... ты его достал? Но как? Он же утонул...
—Да, он был самый красивый, особенный, — тихо признался юноша, и его взгляд опустился. В его позе была странная, нечеловеческая грация и печаль. — Прости. Он был так ярок... так горяч. Я не смог удержаться. Он привлёк меня, как огонь привлекает мотылька. Но я не должен был трогать чужое...

Он протянул венок ближе. Его пальцы коснулись её ладони, и прикосновение было ледяным, заставляя Катерину вздрогнуть.

— Я не знаю, кто ты, — прошептала она, забирая свой венок. — Не видела тебя раньше. Ты из какой деревни?
—Я тот, кто живёт в озере, — уклончиво ответил юноша, и в уголках его губ дрогнула печальная улыбка. — А ты... ты пахнешь солнцем и полевыми травами. Таким здесь не место. Спеши к своим. И... прости меня.

Прежде чем она успела что-то сказать, он развернулся, собираясь уходить.
—Подожди, не уходи! — Катерина удивилась собственной смелости, но расстаться вот так, сразу, она не хотела. Она словно тонула в глубине его бездонных глаз. — Как звать-то тебя?
—Чёрен. А твоё имя я знаю, мне венок прошептал.

Катерина слушала чарующие звуки его голоса и отказывалась верить. «Какой водяной, откуда?» — мелькнуло в голове. Но решила не перечить: нравится ему насмехаться — и пусть. Ночь такая, полная волшебства.
—Так может, пойдёшь с нами? Сейчас через огонь прыгать будем. Составь пару, не откажи, — и Катерина улыбнулась.
—А не забоишься? — спросил Чёрен. — Я ведь тебя потом с собой заберу.

Но Катя его уже не слушала. Надела венок на голову, красный огонь мака вспыхнул, заалел жарким пламенем, отдавая тепло и путая мысли.

---

Рука в руке, Александр и Катерина вышли из-за деревьев к главной площадке турбазы. Всё было не так, как представляла себе Катя, но дух праздника всё же витал в воздухе. Вместо диких костров на отмелях горели аккуратные чаши для огня, расставленные по периметру деревянного настила. Вместо старинных песен из колонок лилась акустическая фолк-музыка с гуслями и свирелью — приятная, но чересчур громкая и искусственная. Гости, в основном молодые пары и семьи с детьми, жгли покупные «купальские» венки, фотографировались на фоне логотипа турбазы и смеялись.

Катя на миг замерла, впитывая эту картинку. Её собственный венок, сплетённый вручную, с простыми полевыми цветами и тем самым алым маком, теперь казался в этой гламурной стилизации слишком чужеродным.

— Ну что, наше место? — Саша обнял её за плечи, указывая на свободную скамейку у одной из чаш.
—Да, — ответила Катя, но её взгляд скользнул за пределы освещённой площадки, к чёрной полосе леса, за которой в тишине должно было спать настоящее Чёрное озеро. Там не было музыки. Там была только тьма и таинственный плеск воды. Именно оттуда, ей почему-то казалось, и ждало её настоящее чудо, а не этот милый, безопасный аттракцион.

Она натянуто улыбнулась Саше и позволила увести себя к огню. Тепло чаши обожгло кожу, но внутри Катю пронзила странная, ледяная тоска. Она машинально поправила венок на голове. Алый мак, казалось, пылал в полумраке ярче любого искусственного пламени. И звал...

---

Окружённая весёлым гомоном, Катя крепко держала руку Черена и вела его сквозь толпу к костру, где уже собрались пары. Шёпот полз следом, как змеи по траве:

— Кто это?.. Откуда взялся?.. Не видали такого... А рубаха-то на нём странная, а глаза, глаза-то...

Но Катя была глуха к пересудам. Она видела только огонь, что отражался в обсидиановой глубине его глаз, и чувствовала ледяную, но цепкую хватку его пальцев.

Пары прыгали одна за другой — со смехом, с визгом, под одобрительные крики. И вот расступились перед ними. Наступила их очередь.

Они разбежались синхронно, будто делали это всю жизнь. В тот миг, когда ноги оттолкнулись от земли, ослепительная молния рассекла небо над самой поляной, осветив всё жутковато-синим светом. И в этот всполох, в прыжке над самым жаром, случилось невозможное.

Тело Чёрена рассыпалось на мириады искрящихся капель, на водяную пыль и лёгкий пар. На мгновение в воздухе повис лишь его силуэт, сотканный из дождя и огня. Его рука исчезла из её руки.

Визг вырвался из десятков глоток. И в тот же миг на поляну обрушился слепой, яростный ливень, сбивая с ног, гася костёр шипящим белым дымом. В потоках воды, прямо из стекающих ручьёв, вновь собрался его образ — мокрый, ещё более реальный, чем прежде. Он стоял перед ней.

Люди с криками бросились прочь, под дождь, к деревне. Через считанные секунды на поляне, затянутой дымом и водяной пеленой, остались только они двое. Дождь хлестал по ним, но Катя не чувствовала холода. Она смотрела в его глаза, а он — в её, и в этом взгляде был весь мир, весь страх и вся обещанная бездна.

Не говоря ни слова, Чёрен повернулся и повёл её сквозь стену дождя. Не к деревне, а туда, откуда пришёл, — к чёрной, бездонной глади озера, что ждала их, призывно поблёскивая в сполохах грозы...

---

Катя навязчиво поправила венок на голове. Алый мак жег кожу, будто настаивал на своём. Музыка, смех, голос Саши — всё это повисло фоновым гулом, сквозь который пробивался один только звук: тихий, настойчивый зов. Он звучал прямо внутри, в голове, переплетаясь с ритмом сердца.

— Саш, — она обернулась к нему, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я... я, кажется, телефон в домике оставила. Сейчас, на секундочку.
—Да ладно, кто теперь без телефона-то? — усмехнулся он, но в глазах мелькнула привычная уже тревога. — Я с тобой.
—Не надо! — вырвалось у неё резче, чем хотелось. Она смягчила интонацию, потянувшись к его щеке. — Я мигом. Останься, сохрани нам местечко у огня. Пожалуйста.

Александр хотел что-то сказать, но лишь вздохнул и кивнул. Его покорность в этот миг резанула её больнее, чем возражения.

Катя почти побежала по центральной аллее, но, свернув за угол столовой, резко изменила направление. Ноги сами понесли её по узкой, едва заметной тропинке, уводящей от огней и музыки в чёрный зев леса. Воздух мгновенно изменился — стал влажным, густым и беззвучным, будто ватным. Гул праздника отступил, сменившись навязчивым, пульсирующим в висках шумом прибоя, которого здесь не могло быть.

Она выбежала на берег. Перед ней лежало не ухоженное озеро турбазы с причалом и фонарями, а та самая дикая, широкая гладь из её смутных ощущений. Вода была неподвижной и чёрной, как матовый обсидиан. И на том самом мшистом валуне сидел он.

Юноша в простой холщовой рубахе, подпоясанной верёвкой. Тёмные влажные волосы, бледное лицо, и глаза — такие знакомые, что у неё перехватило дыхание. В них отражалось не небо, а глубина, и в этой глубине плясали отражения далёких костров.

Он не улыбнулся. Не сделал ни одного жеста. Просто смотрел. И этого было достаточно.

Катя медленно, шаг за шагом, приблизилась к кромке воды. Холодный туман щекотал щиколотки.
—Я тебя знаю, — выдохнула она, и это не было вопросом.
—И я тебя, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо, будто возник прямо у неё в голове.

Александр не прождал и пяти минут. Тревога, сидевшая в нём с самого утра, сжалась в холодный, острый комок. Он метнулся к их домику — пусто. Бросился к администратору — никто не видел девушку в белом сарафане. И тогда его взгляд упал на тёмный провал лесной тропы, ведущей к старому, дикому озеру. Туда, куда она всё время смотрела. Сердце ёкнуло с такой силой, что он рванул вперёд, не раздумывая...

Тем временем голос Чёрена струился прямо в сознание, тягучий и неотразимый, как тёплый придонный поток. «Сюда... ко мне... твой дом здесь...». Катя шла, не чувствуя под ногами острых камней. Вода обнимала её щиколотки, колени, бёдра ледяными объятиями, и с каждым шагом в памяти вспыхивали чужие, но до жути знакомые ощущения: как хлестнула в горло леденящая влага, вырвался последний пузырь воздуха, потемнело в глазах от восторга и ужаса. Она была той Катей и собой одновременно, и противостоять этому двойному течению у неё не оставалось сил.

Она была уже по пояс в чёрной воде, когда с берега донёсся отчаянный крик.
—КАТЯ!

Александр, запыхавшись, увидел кошмар: его Катя, застывшая в неестественной позе, медленно, как сомнамбула, шла на глубину. А впереди, чуть в стороне, вода будто густела и колыхалась, образуя смутную, высокую мужскую фигуру из тумана и тени. Рука Кати, вытянутая вперёд, слепо шарила в пустоте, цепляясь за невидимые нити, что вели её вперёд, к неясной тени.

Саша не раздумывал. Он ворвался в озеро, ледяная вода хлестнула его, как удар плети. Он настиг Катю, схватил её за плечи — тело было холодным и восково-неподатливым. Оно не откликнулось на прикосновение. Тогда его взгляд упал на венок. Алый мак пылал на её голове ядовитым, нездешним огнём. Александр вцепился в сплетение цветов и с силой рванул на себя. Прутья и стебли зашевелились под его пальцами, извиваясь, как живые. Он отдёрнул руку и снова схватил, но в этот раз его целью был красный цветок, раскрывшийся, как алая, жаждущая пасть.

Раздался сухой, негромкий хлопок. Мак лопнул, как перезрелый плод, и из него хлынула густая, тёмно-алая жидкость. Она обожгла Саше руку, словно раскалённая смола, но он не отпустил. Венок рассыпался.

И чары пали.

Катя судорожно вдохнула полной грудью, её глаза, затуманенные глубиной, прояснились, в них ворвался ужас настоящего. Она моргнула и увидела Сашу — бледного, мокрого, с окровавленной рукой.

А впереди, над тем местом, где только что колыхалась тень, из чёрной воды метнулась вверх тонкая, серебристая струйка света. Она взмыла в небо быстрее взгляда и растворилась среди звёзд, будто давно потерянная душа наконец-то нашла свою дорогу домой.

Наступила тишина. От туманного призрака не осталось и следа. Было только озеро, ночь и они двое, стоящие по грудь в ледяной воде, дрожащие от холода и пережитого ужаса.

Зажигаются фонари — рыжие пятна в подвыцветших сумерках.
Измученная зима тонкую шубу с плеч сбросит на землю,
Кинет под ноги. Дальше пойдёт нагишом, предаваясь безумию
Новогодних витрин, что кричат о том, как она сошла с ума.

Шаг её будет осторожным, словно она идёт по битым стёклам.
И будут расцветать сумерки ржавчиной в уголках её рта.
И тогда фонари, точно гвозди, вобьют свои фонарные души
В мысли и просроченные чувства о невыполненном и забытом.

Олька была несмышлёной. Так считали многие, даже самые близкие: её мама и папа. Поэтому, наверное, определяли, что для неё лучше, а что нет. Вот так, попросту, брали и решали: что есть, в чём ходить, когда спать ложиться, когда вставать. Даже что смотреть по телевизору тоже решали они. Вот сядет Олька смотреть про Губку Боба, а мама: «Ну как так можно, Оля, это же дурновкусие». И переключит на балет: «На вот, смотри, красота же, Олечка». И Оля смотрела, ничего не понимая, внимательно следила, как по сцене на одной ноге прыгала четвёрка упитанных белых лебедей. Когда Олька тянула руку за конфетой, бабушка нарочито громко говорила: «Нет, Оля, перебьёшь аппетит, скоро будем обедать», — и ей приходилось послушно отдёргивать руку и ждать обеда.

А чего там ждать? Ну вот чего? Супа? Оля не любила суп. Нет, она его ненавидела. Нелюбовь — это когда тебе что-то не нравится, и ты спокойно меняешь это на что-то другое. Или вовсе отказываешься, выбирая то, что нравится. Суп отменить было нельзя. Родительские уши не слышали доводов. Все эти «не хочу», «не буду» — не работали.

Перед Олькиным лицом вставала большая фарфоровая тарелка с золотой каймой. А в ней — бульонная жижа, переливающаяся радужными лужицами жира. И лук. Проклятый суповый лук. Он был не едой — он был наказанием. Полупрозрачные, обмякшие дольки, похожие на сброшенную кожицу какой-то болотной личинки. Они разварились до состояния слизи, но в каждой угадывался противный, резиновый хруст — тот самый, от которого сводило скулы и по спине бежали мурашки.

Этот лук пах — не едкой свежестью, а затхлым, сладковатым запахом больной глотки и несвежего белья. Он плавал повсюду, коварный и липкий: маскировался под картошку, внезапно прилипал к ложке мертвецкой хваткой и, самое ужасное, всплывал целым холодным комком во рту, когда уже казалось, что тарелка пуста. В этот момент на Ольку накатывала волна тошноты — горькой, плотной, подступающей к самому горлу. Каждая такая долька была маленьким актом насилия, которое надо было проглотить, улыбнувшись.

Поначалу Олька пыталась бороться из всех своих скудных сил. Нет, просить и умолять было бесполезно, потому что взрослые всегда знали, как лучше. Она начала вылавливать ненавистный лук из супа и аккуратно цеплять его на золотую каёмку фарфорового круга. Через пять минут вся позолоченная тулья была обвешана кусочками застывшего, словно желе, овоща.

История с тарелкой закончилась скандалом, стоянием в углу и всё тем же супом на ужин. Но золотая каёмка на белом фарфоре навсегда осталась для Ольки не символом праздника, а границей. Границей поля боя. Линией фронта, на которую можно вывесить трофеи. С тех пор она всё стала цеплять на каёмки. Невыносимые замечания учительницы — и они висели на каёмке её улыбки. Глупые ухаживания одноклассника — и они болтались на каёмке её вежливости. Всё, что нельзя было выплюнуть, она аккуратно подвешивала про запас, с сосредоточенной ненавистью. Её душа постепенно стала похожа на ту самую фарфоровую тарелку: снаружи — целая, правильная, с золотым ободком приличий. А внутри — облепленная по самому краю трофеями тихой войны, дрожащая коллекция всего, от чего её тошнило...

Прилетала с алою зарёй
В сад, где запах молодильных яблок,
Птица Сирин — принося бедой
Песню о душе, что так озябла.

И такая потекла печаль,
Расплескалась над зелёным садом,
Разливалась утренняя хмарь,
Воздух наполняя жгучим ядом.

Даже день румяный загрустил,
Слыша пенье этой райской птицы.
Голос радость и любовь сулил—
Ложь плести не трудно мастерице!

«Пожелай!» — поведали уста
Той коварной, златокудрой девы...
Покатилась по небу звезда,
Канув в необъятном адском чреве.

Пела птица Сирин средь ветвей,
Отбирая счастье сладкой песней.
Таял мир и, становясь бледней,
С плачем становился безутешней.

Срок истёк. Закатом обдало
По атласным чёрным крыльям птицы.
Слабых духом без счёту слегло,
Кто поверил песням той певицы.

Кружился снег, лебяжьим пухом белым,
Щеки касаясь бледной и худой,
Не тая, падал вниз остекленелым
Осколком хрусталя, найдя покой.

Она брела и отражалась в окнах,
В глазах застыла жгучая печаль,
Цветок искала на замерзших стёклах,
Приметный, яркий, что цветёт в февраль.

Руками к сердцу прижимала пепел,
Мешая с кожей, бледной словно лёд,
И гладя почерневший чахлый стебель,
Цветка другого, что не оживёт.

То застывала, словно вспоминая,
Всё повторяла— ненаглядный Кай,
И тлела искрою любовь земная
От слов его:«Меня не забывай».

Но сам ушёл, обласканный другою,
Лишь вьюга рассмеялась ей в лицо,
Замёрз цветок, отравленный виною,
И мукой по душе мело, мело...

Остыло сердце, больше не болело.
В печальном взгляде огонёк угас,
Предательством отравленное тело
Ещё брело, но жизнь оборвалась...

И вот он, на стекле — цветок узорный
И милый образ словно на показ
Опавший лепесток кружился черный
Под взглядом равнодушных синих глаз.

И он заметил ту, что не забыла,
Влюблённый взгляд пытался обмануть
Её, но тщетно, тут метель завыла,
Вонзаясь острым жалом ему в грудь.

На утро под окном на белом снеге
Лежал цветок, холодный словно лёд,
Бутон краснел на тоненьком побеге—
Я— память о любви, что не умрёт.

А я смотрю вверх, в небо, как падает снег,
Белый, колючий как стеклянная вата.
В мыслях — как ты и с кем, мой не мой человек...
А осколки зимы всё летят куда-то.
Под ногами, частички податливых тел
Стеклярусом бус, на бесцветном наряде.
Образ твой выцвел и вроде бы потускнел
ошиблась, ты та же икона в окладе.

Белыми звёздами сыплет на землю снег,
Ищет тепла на остывшей её груди.
Только рождённый, не знавший любви, — гротеск.
Спящей царевне нет дела до конфетти.

Снова царевна по замку бредёт одна.
Манит её, еле слышный, тоскливый зов.
Ей колыбельной — жужжанье веретена.
Чары не снять до весны колдовских оков.

В снах её губы целует прекрасный принц,
Кажется, Шарль, или может быть, Фредерик.
Тени на белом, от взмаха густых ресниц,
Накрест ложатся, последний размазав блик.

А небо сегодня грустней и темней, чем вчера.
Оно ненароком в окно заглянуло с рассветом.
Оконный квадрат, осветивший колодец двора,
Уставился в небо стекольным прицельным лафетом.

Увидело небо, как плакала старая мать,
Держала конверт на раскрытой усталой ладони.
И сил не хватало бумажное горе порвать —
Застыла, не веря, подобно скульптурной мадонне.

Апельсиновой улиткой заползало в море солнце.
Облака зефира плыли, разбавляя неба просинь.
Упираясь острым клювом прямо в небосвода донце,
Птичий клин летел печален и в движеньях грациозен.

С каждым взмахом ближе осень, и тоска по летним песням
Тянет холодом и скукой, и сочится алым цветом
Низкий кряж, и щерит зубы, что торчат из волн стилетом;
Камни голы, словно кости, в стае пёсьей став обедом.

На исходе силы птичьи, с болью режут крылья воздух.
Всем не выжить — слишком узок скользкий, каменистый ворот.
Тот, кто стар, замедлил скорость, пропуская недоростка.
Вверх взмывая, выше, выше, за пределы приговора.

Да, я скучаю... Часто очень сильно.
За тишину плачУ, смеясь сквозь грусть.
А счастье? Там, на плёнке кинофильма,
Мелькнуло кадром, канув в пустоту.
Банального сюжета, в титрах прочерк.
В массовке серой потерялась боль.
Непонятой осталась между строчек,
А на душе опять белым-бело...
И непривычно тихо. Прошлогодне.
Без перемен, где пусто и зима.
А счастье? Покосившаяся сходня —
По ней бреду, закрыв глаза, пьяна.

То замедлялся бег, то нарастал
Катилось в небе пламенное солнце,
И отражался раненый фрактал
Из глубины бескрайнего колодца.

И облаков табун летел во тьму,
Всё принимала жертвенная чаша.
— Возьмёшь Луну? Ответила: возьму.
Я чёрный мир внутри себя раскрашу.

Но сколько ни старалась, не смогла
Не оживить, что чЁрно изначально.
Внутри неё Луна к утру слегла,
И утонуло солнце фигурально.

И между огрубевших старых стен
Металось потерявшееся эхо,
Не находя заветную ступень,
Смеясь от плача и давясь от смеха.

Как блудный сын, оставив отчий дом,
Поспешно плащ накинул и в дорогу
Тот лист летит и шепчет листьев богу:
"Прошу, одним, но надели, крылом."

Я этот миг испить хочу до дна
И мир увидеть с птичьего полёта
Хоть раз на вкус запретное — свобода,
А на миру и смерть всегда красна.

Тишина в доме была по-настоящему звонкой и хрупкой, словно первый лёд. Аксинья стояла у окна, её пальцы сами собой перебирали нитку алых бусин на шее.

Бусины были тёплыми, гладкими, точно живые. Это тепло рождало в памяти давний образ: седая голова батюшки, склонённая над ней.

Аксинья помнила тот день, когда ей исполнилось десять. Тогда батюшка подозвал её, взял за подбородок ладонью, шершавой от работы, и сказал тихо: «Пришла пора, Аксиньюшка». Достал суконную тряпицу, развернул бережно. На материи лежала нитка алых бусин, похожих на ягоды рябины, схваченные инеем.

Аксинья не помнила матери. Та умерла в родах, и батюшка взял на себя заботу о дочери, не перекладывая её на чужие плечи, растил один. А бусины припрятал, хранил и ждал. Ждал этого дня, когда Аксинья повзрослеет и сможет понять, как дорог подарок, что так бережно был храним, ведь кроме этих бус, в память о матушке ничего и не осталось.

«Чтобы часть её души с тобой всегда была, — пояснил он, завязывая застёжку на её тонкой шее. — Чтобы её тепло к тебе перешло».

Теперь, спустя годы, стоило Аксиньи прикоснуться к бусам, как она могла почувствовать связь с той незнакомой жизнью, навсегда оставшейся тихой печалью в её сердце.

Воспоминание растаяло, оставив на ладони тепло, а в доме — ту самую звонкую тишину. Вздохнув, Аксинья отвязала заскорузлый рукомойник, плеснула в него воды из кадки, чтобы умыться, стряхнуть сон да грусть. Потом затопила печь; острая щепа весело затрещала в тёмной утробе, обещая скромное тепло на день.

Затем взяла коромысло, пустые вёдра — пора по воду. Утро за окном было ясным, хрустальным. Солнце только-только поднималось над лесом, и длинные тени лежали на росистой траве синими кружевами. Воздух звенел от свежести, где-то совсем рядом тенькала синица.

Дорога шла под гору, мимо покосившихся плетней. Вода в реке в эту пору особенно студёная, прозрачная, и парок от неё поднимался лёгкой дымкой. Аксинья уже зачерпнула полное ведро, как вдруг конский топот разрезал утреннюю тишину. Редкий звук для их глухого места.

Она выпрямилась. На тропинке, у самого края обрывистого берега, возник всадник. Конь под ним был вороной, беспокойный, храпящий паром. А сам юноша — незнакомый, лицом бледный, усталый, но статный. Одежда на нём была городская, дорогая, только пыльная от дальней дороги. Он осадил коня и взглянул на неё. Взгляд был острым, пронзительным, не глядел, а резал.

— Девица, — голос у него оказался глуховатым и тихим. — Дай, ради Христа, напиться. Горло пересохло.

Аксинья молча, не сводя с него глаз, взяла ведро и, придерживая одной рукой под тяжёлое дно, подняла повыше, протянув его всаднику.

Тот, не слезая с седла, низко наклонился, взялся одной рукой за дужку и зачерпнул воду горстью. Пил жадно, а сам исподлобья, внимательными глазами, посматривал на Аксинью. Напившись, опустил ведро; пальцы их коснулись, и на миг в воздухе повисло что-то напряжённое, хрупкое, будто тонкая паутина, которую вот-вот порвёт ветер.

Аксинья вздрогнула — вот так ни с чего, — а пальцы словно обожгло в том месте, где их коснулся незнакомец.

— Как звать-то тебя? — вдруг спросил он.
— Да пошто тебе?
— А как пошто? Вдруг сватов решу засылать.
— Так сразу и сватов? Да может, ты лихой человек, а может, я тебе не пара.

Незнакомец засмеялся и, вожжая, вдавил каблуки в упругий живот коня, и тот, вздыбившись на мгновение, помчался.

— Свидимся! — обещание эхом разлетелось над рекой, над полем и полетело вдогонку за всадником.

А Аксинья осталась стоять и смотреть вслед. Одна-одинешенька, тонкая, словно рябина, пытаясь унять сердце, повторяющее, как заклинание: «Свидимся!»

И потянулись дни ожидания, каждый похожий на другой. Но сквозь гулкую пустоту одиночества вдруг пробился звонкий щебет — светлый и нежный. Так бывает в студёную пору, когда морозную, хрустальную тишину внезапно рвёт короткое, жизнеутверждающее синичье пение. Аксинья поймала себя на мысли, что лицо её озаряется улыбкой, стоило лишь вспомнить взгляд тех чёрных, проницательных глаз.

Запали они ей в душу, засели занозой, до боли, до нарыва. Вроде как мелочь, да болит и гложет так, что мочи нет. Аксинья накинула душегрею и вышла во двор, к рябине, унять стук сердца. Прислонилась виском к прохладной коре, как делала уже это не один раз. Кора дерева была шершавой и прохладной, будто вобравшей в себя весь ночной холод.

Аксинья обняла ствол дерева и закрыла глаза. Под ладонями он казался живым — неровным, дышащим. Лёгкий ветер шевелил листья над головой. Аксинья сделала несколько глубоких вдохов — и дрожь в руках стихла, а в груди вместо сжавшегося комка вновь появилось место для лёгкости и девичьих мечтаний. Рябина стояла немым стражем, принимая её молчаливую боль и возвращая ей ту крепкую, горьковатую ясность, что таилась в самой её сердцевине.

— Спасибо, матушка, — прошептала она.

И тут же, словно в ответ, с ветки дерева сорвалась тяжёлая кисть ягод и упала к ногам, рассыпавшись алым бисером по земле. Аксинья вздрогнула. Сердце ёкнуло — то ли от неожиданности, то ли от предчувствия. «К добру ли, к худу?» — мелькнуло в голове. — Да будь что будет.

***
Весна пришла неожиданно. Аксинья, собравшись по воду, распахнула дверь и застыла на пороге. Свежий ветер донёсся до неё лёгким и тягучим ароматом освобождающейся от бремени земли. Воздух был насыщен влагой от тающего снега и горчил смолистым запахом набухшей коры. Аксинья сделала глубокий вдох и посмотрела туда, где горизонт уже окрашивался слабыми лучами восходящего солнца.

Проходя мимо рябины, она опустила вёдра на землю и прижалась ладонями к гладкому стволу. Из-под коры исходило тепло. Дерево ещё спало, но от него веяло бесконечно живым, полным надежды ароматом, обещавшим ежегодное обновление и саму возможность жизни.

И тут, как в прошлый раз, совершенно ниоткуда возник и стал нарастать конский топот. Аксинья рванулась за ствол, стараясь унять дрожь. Она и сама не понимала, откуда взялась эта уверенность, что судьба наконец откликнулась на её зов. Уверенность, что она снова увидит всадника на вороном коне, о котором думала все эти долгие зимние месяцы.

— Эй, краса ненаглядная, от кого это ты притаилась? Неужели от меня? — услышала Аксинья уже знакомый голос.

— Я и не прячусь вовсе, — вышла Аксинья из-за рябины, стараясь скрыть, как от долгожданной встречи вспыхнули и зарделись её щёки.

— Вот, как и обещал, я вернулся, — всадник перекинул ногу через круп коня и легко спрыгнул на землю. Он похлопал по шее вороного жеребца, который яростно вращал глазами и нервно вскидывал голову, разгорячённый быстрой ездой, накинул поводья на забор. Поправив шапку, незнакомец направился к Аксинье. Та, стараясь выровнять дыхание, во все глаза смотрела, с какой неспешной грацией ему давались эти простые движения.

— Мы с тобой так и не познакомились, — продолжил незнакомец. — Златояр.
— Аксинья, — быстро выпалила она, словно спохватившись, и тут же смутилась собственной поспешности. — Господи, что ж это я? Дорогого гостя в избу не зову, да что мы тут на ветру-то стоим!
— Значит, дорогого? — блеснули его глаза.

Аксинья же снова вспыхнула — на этот раз от собственной оплошности, от того, с какой лёгкостью и простотой она ему открылась.

Златояр уже было шагнул на двор, но вдруг лицо его исказилось гримасой, словно от сильной боли. Он резко отпрянул назад, согнулся пополам, упёршись руками в колени. Затем, пытаясь сгладить неловкость, засмеялся и хитро прищурился.

— Ох, да негоже добру молодцу вот так, с порога, к девице в избу ломиться. Что люди честные подумать могут? Ты вот что, приходи по вечерней зорьке к реке.

С этими словами он отвязал коня, вскочил в седло и, стегнув его плёткой, во весь опор поскакал прочь. Аксинья не успела и слова молвить в ответ. Выскочив за калитку, она проводила взглядом удалявшегося всадника.

— Приду... — прошептала она ему вослед.

***
Аксинья смотрела, как река разъедает некогда крепкий и белый лёд, намывая чёрными пятнами полыньи. «Скоро совсем сломает», — думала она. Смотрела, как солнце, устраиваясь на ночлег, стелет по небу красный атлас на белые пуховые перины облаков. Оно было красное, как ягоды рябины, как бусины на её тонкой шее. Она машинально потрогала их рукой, словно ища защиты.

Стоять одной у реки в этот час было и страшно, и зябко, а Златояр всё не появлялся. «Обманул», — ёкнуло внутри. «Да и то верно, — с горечью подумала Аксинья. — С чего бы это вдруг счастью на мою долю перепасть? Не было его никогда, и вдруг — на, пользуйся».

Постояв ещё минуту и печально вздохнув, она отвернулась от заката — и упёрлась взглядом в мужскую грудь.

— Да отчего же так горько, зорька моя? — засмеялся Златояр. — Ты уж прости, дела задержали.

Он сделал попытку обнять её, но, словно передумав, лишь смотрел сверху вниз своим хитрющим взглядом, отмечая, как щёки её расцветают пунцовым румянцем.

А Аксинья, преодолев робость, подняла глаза — и обомлела. Так она и стояла, впиваясь взглядом в того, по кому так ныло сердце. Сползающий закат окрашивал его профиль в багрянец, и тот же огонь плясал в его глазах — колких, светлых, словно первый лёд на лесном ручье. В них плавилась насмешка, но где-то в глубине, на самом дне, тлела чужая, незнакомая ей боль. Эти глаза видели иные дали, неведомые Аксинье, и теперь смотрели на неё с любопытством, с каким разглядывают редкую безделицу, — с восхищением и благоговением.

Смуглая кожа была испещрена морщинками у глаз — от смеха ли, от ветра ли, — а в уголках губ таилась привычка улыбаться без повода. Тёмные волосы, выгоревшие на солнце до цвета мёда, непослушной прядью выбивались из-под шапки. Он был похож на своего вороного коня — такой же статный, горячий, яростный. В нём чувствовалась та же непокорная сила.

Златояр. Имя обжигало, словно раскалённый уголь. Злато ярое, жаркое, опасное.

— Долго ль собираешься молчать? — нарушил он тишину, и в его голосе, как и во взгляде, играли тёплые, насмешливые нотки.

Аксинья не ответила. Она стояла, смотрела и цвела — счастьем, переполнявшим сердце, и алым цветом на девичьих щеках.

С той встречи у реки и началась её новая история, чистая, как первый снег. Златояр появлялся с закатом. Его ухаживания были стремительными и настойчивыми; он не просил — он завоёвывал её мысли, её сердце. И Аксинья сдавалась без боя. Её мир сузился до промежутков между их встречами, до ожидания его шагов; она тонула в омуте его колдовских глаз.

***
Свадьба была скорой и шумной. Златояр, у которого не было ни рода, ни племени, справил её с такой щедростью, что у всей деревни закружились головы. Аксинья сидела в горнице, в красном сарафане, и сквозь фату смотрела на своего суженого. Как же пело её сердце! А на дворе гулял сентябрь во всей пышной красе, листья только-только начали желтеть. Лишь рябина стояла, опустив ветви к земле под тяжестью алых ягод, и тихо дрожала.

В первую же брачную ночь, когда в доме воцарилась тишина, Златояр подошёл к Аксинье. Но не с лаской. Его глаза сияли холодным светом.

— Теперь ты моя, Аксиньюшка, — прошептал он, и его пальцы коснулись её висков. — Моя... Не отводи глаз. Смотри...

И тут она почувствовала, как нечто странное и тягучее потекло из неё. Не тепло, а некое золотое сияние, сама жизненная сила, что пульсировала в её жилах, стала вытекать и впитываться в него. Она хотела крикнуть, но не могла и пошевелиться. Она видела, как разглаживаются морщинки у его глаз, как загорается изнутри кожа, как проясняется взгляд. Он не просто брал её молодость — он пил её светлую душу.

Когда он отпустил её, она в изнеможении рухнула на подушки. А он стоял у окна, помолодевший и сияющий, и смотрел на потемневшее небо.

— Спи, — сказал он безразлично. — Тебе нужно беречь силы. Для нашего чада.

С этими словами он вышел. Аксинья уткнулась лицом в подушку, и её затрясло от беззвучных рыданий. На душе было горько и тошнотворно — от обмана, от страха, от леденящего одиночества. Куда бежать? Кто поверит? «Ах, матушка...» — прошептала она в пустоту.
***
Беременность наступила быстро. Аксинья и радовалась, и страшилась одновременно: что будет с её ребёнком? Что будет с ней? С каждым днём она угасала — не от болезни, а от странного, медленного истощения. Щёки впали, взгляд потух, будто кто-то выпивал её по капле. А Златояр цвёл. Он был подобен майскому утру — полный сил и ослепительной красоты. Порой по ночам он продолжал своё чёрное дело, вытягивая из неё энергию, необходимую для поддержания этого бессмертного облика.

Однажды, когда он уехал по своим тёмным делам, Аксинья, уже с трудом передвигая ноги, вышла во двор и припала к рябине. Кора была шершавой и прохладной, но стоило ей прикоснуться, как по дереву пробежала лёгкая дрожь. Девушка подняла голову, чтобы увидеть небо сквозь резную зелень листвы. То ли от ветра, то ли от иной причины ветви над ней зашелестели, и Аксинье почудился тихий голос, знакомый до слёз — голос из самых сокровенных снов. Голос матери.

— Дитятко моё... — прошептали листья.

Аксинья обхватила ствол руками и прижалась к нему всем телом, закрыв глаза. И тогда ей открылось невиданное: она увидела, как её мать, такая же юная и обманутая, полюбила красавца-колдуна. Увидела, как он женился на ней, чтобы зачать дитя — носителя крови древнего волшебного рода, хранительницами которого были женщины их семьи. Увидела, как он высасывал из матери жизнь, пока та не сбежала, и как она нашла своё недолгое счастье, чтобы умереть в родах. И как её душа, не найдя покоя, воплотилась в рябину, посаженную у дома, — чтобы оберегать дочь.

Бусины на шее Аксиньи вдруг стали горячими, почти обжигающими. Они не просто хранили память — они были оберегом, щитом против его чар. Но слепая любовь ослабила их защиту. Аксинья рухнула на землю под деревом и зарыдала. Правда обожгла её, как удар кнута: не любовь жила в сердце колдуна, а холодный, расчётливый ритуал.

В ту ночь, когда вернулся Златояр, она встретила его не с покорным взглядом. Аксинья стояла у печи, сжимая в руке раскалённую кочергу. Бусины на её шее светились алым светом.

— Знаю, кто ты, — выдохнула она. — И знаю, зачем я тебе.

Удивление мелькнуло в его глазах, но сменилось привычной усмешкой.
— Поздно, зорька моя. Ты связана со мной. И дитя в утробе — моё. Моя вечная сила.

Он шагнул к ней, но Аксинья, собрав последние силы, ударила кочергой по лавке, где лежала его дорожная сумка. На пол выпал маленький тёмный флакон. Он разбился, и по избе разлилось смрадное зелье.

— Ты никогда не получишь моего ребёнка! — крикнула она и, выбежав во двор, бросилась к рябине.

Златояр последовал за ней, его красивое лицо исказила злоба. Но он не мог подойти близко — обережная сила рябины, умноженная решимостью Аксиньи, жгла его, как пламя.

— Проклятие! — рычал он. — Ты погубишь и себя, и дитя! Вернись!

— Лучше смерть, чем быть твоей пищей! — крикнула в ответ Аксинья и, обняв рябину, прижалась к ней щекой.

И случилось чудо. Ствол дерева затрещал, и кора расступилась, словно объятия. Аксинья шагнула в сияние, хлынувшее из его недр, в последний раз оглянулась на того, кого полюбила всем сердцем, — и ствол сомкнулся за ней.

Златояр с воем отчаяния бросился прочь, ибо чувствовал, как его красота и сила таяли, словно воск на огне.

А наутро у рябины нашли младенца — девочку. Рядом лежала нитка красных бусин. Ребёнка забрала к себе бездетная вдова-соседка. А по весне рядом со старой рябиной, с другой стороны, пробился из земли молодой, крепкий побег. Так и стояли две рябины, сплетаясь ветвями, словно обнимались, храня тихую печаль и вечный оберег.

И завязался новый круг. Готовый к новой весне, к новому ветру и к звонкому топоту коня, который когда-нибудь снова разрежет утреннюю тишину.

Пал Глебыч был особенным. Он это знал без всяких там "сомнений". Просто однажды, впервые открыв глаза и окинув взглядом мир, его окружавший, он осознал: жить из-за своей незаурядности ему будет трудно.

При этом он был ещё и чертовски красив. Его гордый профиль украшало аристократическое, необычное пятно, начинавшееся у основания острого, с горделивым изгибом носа и убегавшее вверх. А то, что профиль у него был поистине орлиный, в этом он не сомневался — отражение врать не умело. И тут уж, хоть в профиль, хоть в анфас, вид был царственный.

Его походка была неспешной и величавой, этакой грудью вперёд, с легким покачиванием. Идти неспешно и с достоинством — такому учат на всяких там курсах, а у него это получалось, как само собой. Шаг, ещё шаг, качнуть корпус, поворот головы, чуть-чуть, едва-едва — и игра глазами. А глаза у него были поистине фантастические, прекрасные глаза, похожие на дорогую осетровую икру, с характерной маслянистостью и глянцевым блеском. Пал Глебыч смотрел этими глазами в самую душу, высверливая в ней дыры. Не просил, не умолял — это было ниже его достоинства. Просто смотрел не мигая. Единственное, что мог себе позволить, — это чуть склонить голову набок, так чтобы один глаз сверлил настойчивее другого.

Действовало это безотказно. Железная воля, заключенная в бархатной глубине его взгляда, заставляла даже самых чёрствых замедляться. Их пальцы сами собой разжимались, бросая на асфальт, словно дань, хлебные крошки, крупу или кусок булки. Пал Глебыч никогда не бросался на еду с жадностью плебеев. Он выдерживал паузу, давая дару упасть и дарителю — отойти на почтительное расстояние. Лишь затем, с тем же невозмутимым спокойствием, он приближался и склевывал подношение, не как подаяние, а как законную дань своему величию.

Пал Глебыч был городским голубем, но с именем, которое, как он считал, как нельзя кстати подчёркивало его достоинства и выделяло из массы серых собратьев. Несколько раз он делал попытки пойти на сближение, но тщетно. Не было в них понимания. Его душа, жаждавшая высокого общения, томилась в одиночестве среди примитивных сородичей, чье воркование не поднималось выше обсуждения свежей лужи или глупой голубки с соседней площади. И самое горькое — это вечная борьба за свой карниз, свой крошечный оплот достоинства, который вечно пытались отнять у него молодые и наглые выскочки, не обремененные ни стилем, ни интеллектом.

В тот день солнце освещало его карниз особенно благосклонно. Пал Глебыч вышел на свой утренний променад, полный планов. Воздух был свеж, и он думал о том, чтобы облететь свою улицу — проверить, не посягнул ли кто на его владения.

Его внимание привлекло щедро рассыпанное зерно. Необычно щедро. В его памяти конечно мелькнула тень сомнения, всё же Пал Глебыч был интеллектуально выше остальных сизых, но голод взял верх. Он склевал несколько зерен. Они были странными на вкус.

Сначала ничего. Потом — внезапная и незнакомая слабость. Он почувствовал, как земля уходит из-под его лап. Он попытался взлететь, но крылья вдруг стали тяжелыми, как чугун, и он смог лишь упасть на бетонное перекрытие моста.

Он не понял. Он не понял, почему небо накренилось и поползло в сторону. Он не понял, почему его собственное тело, такое послушное и грациозное, больше его не слушается. С последним усилием он распахнул крылья, не для полета, а чтобы просто удержаться от падения. Они раскинулись, белые перья трепетали на ветру, как последний салют его достоинству.

Шея вывернулась неестественно, и его взгляд, тот самый гордый и ясный взгляд, устремился вверх. В небо, которое было так близко и так недостижимо. В его глазах, смотревших в синюю бездну, не было страха. Было лишь недоумение. За что?

Он лежал в своей последней, трагически прекрасной позе. Прохожие внизу спешили по своим делам, не поднимая голов. Никто не видел, как угасает взгляд Павла Глебыча. Никто не видел, как ветер треплет перья на его гордой груди, пока он не замер окончательно.

Октябрь шагал без всякого числа —
Одним листом, оторванным тобою.
И мы в него вплелись цветной каймою.
А я любовь, как крест, за нас несла.

В непостоянстве злого октября,
Без правил, одурманена игрою...
«Эх, осень бабья, вот бы стороною!»
Венец взвалила на себя я зря.

Тону во лжи, а небо тонет в лужах
Осенней грустью, в заплатах золотых,
Обманчивых и в умысле прекрасных.
...Тишина. И крест мой бесполезный.

Машка всегда верила в приметы — вот сколько себя помнила, столько и несла в себе эту веру. Верила в классику, но с годами довела её до абсурда, подкрепляя свою веру любым подходящим случаем из жизни. Поэтому любая неудача, постигавшая её близких, неизменно сопровождалась её трагическим: «А я вам говорила!»

— Помнишь ту чёрную кошку? — начинала она, складывая руки крестом. — Нет, ты не смотри так, она не просто тебе дорогу перебежала, сам говорил, что именно слева направо! Вот если бы наоборот — отделался бы оторванной пуговицей, а так — я же тебе говорила!

Или, вздыхая, она могла вспомнить:
—Точно, я же в тот день соседку с пустым ведром встретила. Это же к неудаче, это каждый знает. Но она была ещё и в красном, а ведро — пластиковое, оранжевое — это всё, можно было и не начинать, всё коту под хвост.

За столом, если кто-то неловко ронял солонку, Машка не просто констатировала: «К ссоре». Она тут же находила уточнение, глядя на провинившегося с жалостью:
—Вот если бы собрал соль обратно в солонку правой рукой через левое плечо, то ссора могла бы быть пустяковой, а теперь уже и не знаю.

Особый ужас наводили на неё вороны. Увидев серую птицу на подоконнике, она мрачнела:
—Одна каркает — к сплетням, это ещё полбеды. А вот если начнёт стучать клювом в стекло — это уже не примета, это катастрофа!

Но классикой её фантазия не ограничивалась.
Дома её комментарии не прекращались.Обводя взглядом комнату, она могла заметить:
—Стулья крест-накрест стоят. К гостям нежданным, которые засидятся допоздна.
Или,застав кого-то из домочадцев растерянно смотрящим на холодный чайник, заключала:
—Что, воду налил, а включить забыл? У тебя что, мозг сегодня отдыхает? Любые решения, принятые в такой день, будут ошибочными. Лучше сразу ляг спать.
А утром,вглядываясь в свою чашку, Машка могла пробормотать:
—Кофе с пенкой в виде кольца — к нежданному визиту. Дырка посередине? Значит, ещё и с пустыми руками придут.

В общем, Машка была «повёрнутая», но такая постановка вопроса её совсем не смущала. Она чувствовала себя в своей тарелке. Житейская мудрость из неё так и сочилась. Поэтому её «А я вам говорила!» продолжало звучать направо и налево.

Как-то утром Машка немного проспала. Кофе пить не стала — время сильно поджимало. Начальство терпеть не могло опозданий, и Машка знала это как никто другой. Поэтому, натягивая на ходу юбку, она одной рукой включила утюг и принялась гладить блузку.

Схватив сумку, она выскочила из квартиры и побежала коротким путём к остановке. В арке между домами выясняли отношения два кота — рыжий и чёрный. «Вот же зараза!» — подумала Машка.

И стала обходить кошачью свару со стороны рыжего, который явно одерживал верх и наседал на оппонента с утробным кошачьим криком: «Мауууу!» Машка обходила их, почти не дыша, не глядя под ноги, и в этот момент наступила на сухую ветку. Та громко хрустнула, рыжий кот повернул голову и присел. Чёрный кот получил фору, которой не преминул воспользоваться...

Мимо Машки мелькнула рыжая, а затем чёрная кошачья спина, напрочь перечёркивая удачу. «Блин, я же не выключила утюг!» — догоняя котов, пронеслась мысль в Машкиной голове.

Машка, уже на взводе от собственной забывчивости, рванула обратно так, что ветер свистел в ушах. Все классические приметы, одна за другой, выстраивались в зловещий пазл: и проспала (плохая примета сама по себе), и кофе не выпила (оставила удачу в чашке), и чёрная кошка слева направо... Да это же не просто «к неудаче», это был полноценный знак свыше: «Стой, дальше идти опасно для жизни!»

Она влетела в свой подъезд, сердце колотилось где-то в горле. С лифтом, конечно, не сложилось — он застрял на другом этаже. «Ещё одна примета, — промелькнуло в голове, — техника виснет, когда судьба на волоске». Взбежав по лестнице, она с дрожащими руками сунула ключ в замочную скважину. Дверь открылась, и оттуда навстречу вывалился растерянный мужчина в спортивном костюме, сжимающий в руках её же ноутбук.

— А... я... это... — пробормотал он, увидев запыхавшуюся Машку.

Из квартиры донёсся испуганный возглас его напарника, который как раз пытался стащить со стены телевизор. Увидев вернувшуюся хозяйку, он в панике выпустил технику из рук, и та с глухим стуком рухнула на пол.

В этот самый момент в руках у Машки зазвонил телефон.

— Маш, ты где?! — кричала в трубку встревоженная коллега. — У нас тут потоп! Трубу прорвало прямо в коридоре, всё залило! Начальник, бледный как полотно, только что объявил, что всех по домам распускает! Прикинь? Ты представляешь, если бы ты сейчас была на своём месте? Тебя бы просто смыло этим потоком! Так что повезло вдвойне!

Машка медленно опустила телефон, глядя в пол перед собой. На её лице расплылась широкая, торжествующая улыбка. Ни капли сожаления о технике. Только чистая, ничем не омрачённая радость познания. Грабители, воспользовавшись ситуацией, незаметно скрылись, стараясь не тревожить Машкиных мыслей.

— Так вот оно что, — прошептала Машка с придыханием, — значит, вороны стучали клювом в стекло не просто так. И кошки... и пустое ведро у соседки вчера... Всё сходится.

Она достала из сумочки блокнот, куда аккуратно записывала и анализировала все знаки судьбы.

«Случай № 247, — вывела она каллиграфическим почерком. — Комплекс предзнаменований (утренние + дорожные) сработал на 100%. Позволил избежать: 1) увольнения за опоздание; 2) травмы на затопленном рабочем месте; 3) полной потери имущества (вспугнула воров). Утюг, оставленный включённым, сработал как триггер возвращения. Вывод: приметы не просто работают, они работают в системе».

И, закрыв блокнот, Машка с чувством глубокого удовлетворения принялась набирать номер полиции, и её взгляд говорил: «А я вам говорила!»

У меня в руке фонарик.
Луч по стенам пляшет — страшно.
Гонит тени света шарик,
Бьёт слепящий набалдашник.

Не уснуть. Болотной топью
Тащит глубже, в омут тянет.
Пёс неверья брешет злостью —
Сгнили зубы, страх не ранит.

Тычет мордой прямо в руку.
Про тепло забыл, бедняга.
Только тронь его — и тут же
Не отвяжется, дворняга.

У меня в руке фонарик
Плавится свинцовой каплей.
Словно солнца ртутный шарик
Не согреет, кровь озябла.

Я и пёс, с беззвучным лаем,
Держим строй в попутном марше.
Мы друг другу не мешаем —
Стали ближе, стали старше.

Лютый мороз вывел на стёклах хрустальные цветы — Захарка уже знал: этой ночью колдовал на улице дед Трескун. «Разукрашивать окна — его работа», — говорила баба Дуся, а она всё всегда знала. Была она старая, ворчливая, но для Захарки — самая умная. Со всеми своими «почему» он бежал к ней. А вопросов у него было без счёта. Баба Дуся кряхтела, но не отказывала — уж больно простодушны и искренни они были.

Ещё Захарка усвоил: красивые узоры на стёклах — не просто так. Значит, на улицу сегодня нос не совать — мороз щиплет до слёз. Он походил по избе под пристальным взглядом бабы Дуси, возившейся у печи. Позаглядывал через плечо деду Егору, читающему газету. Не нашёл ничего интересного и подтащил стул к раскрашенному узорами окошку.

Улицу за морозными цветами не было видно. Захарка приложил к стеклу большой палец и стал ждать. Хрустальный лепесток под его теплом оплыл слезой. Мальчик убрал палец, осторожно проскрёб ногтём проталинку размером с пятачок и припал глазом к холодному стеклу. Словно в калейдоскоп глядел. Только стёклышки в нём были не цветные, а матово-белые, и мир в окошечке был такой же — притихший, заворожённый.

Он разглядывал соседские избы, из труб которых валил густой дым, голые деревья. И подумал, что зимой они растут словно наоборот, корнями вверх. Обзор был мал. Но вдруг на ветке яблони мелькнуло что-то алое. Чудеса! Захарка снова поскрёб стекло и приник к проталине. Да это же птичка! С красной грудкой — снегирь!

— Ба, а почему у снегирей грудка красная? — спросил он.

Дед Егор отложил газету, с насмешливым хмыканием посмотрел на жену. Он обожал эти минуты, когда её ставили в тупик простейшими вопросами.

Евдокия Михайловна замерла, уставившись в потолок, будто выискивала ответ меж тёмных балок. Щёки её зарумянились.

— Почему, почему... — протянула она. — Ясно же — от рябины! Птицы эти наши, северные яблочки любят. Вот грудка у них к зиме и алеет, наливается, как спелая ягода. Птица добрая... А и рябина — дерево не простое. Раньше, как дом ставили, непременно рябинку сажали. От всякой нечисти оберегала. Многие птицы с ней неразлучны.

— А где они живут-то, снегири?

— Так знамо где! Где рябина, там и снегири.

Баба Дуся махнула рукой, с головой уйдя в стряпню. А Захарку вдруг пронзила мысль — так захотелось увидеть ту самую рябину, ту, на обледеневших ветках которой ютятся красногрудые птицы.

Захарка, подождав, пока баба Дуся скроется в чулане с картошкой, юркнул в сени, натянул куртку и выскользнул за дверь. Мороз сразу вцепился в щёки, но Захарке было не до того. Он пустился бежать к околице, где за последним забором начиналось поле, а за ним — лес, чёрный и тихий.

А мороз тем временем всё крепчал, становился злее, колючее. Он пробирался под одежду тонкими, хрупкими иглами, и дыхание застывало в воздухе белым пухом. Захарка уже не бежал, а шёл, с трудом переставляя валенки, и всё чаще останавливался, чтобы отдышаться и стукнуть варежкой о варежку, пытаясь вернуть чувство в онемевшие пальцы. Деревня скрылась за спиной. А до леса он всё ещё не добрался. Ноги стали ватными, веки слипались, и в голове поплыли странные, путаные мысли. Ему уже начало казаться, что он идёт не к рябине, а куда-то в самую гущу этого молчаливого, ледяного царства.

И вот тут ему показалось, что он увидел его. Из-за ствола замёрзшей берёзы, вся сотканная из синего морозного тумана и хрустального света, вышла высокая, костлявая фигура. Дед Трескун. Не сказочный, не из бабушкиных рассказов, а настоящий. Длинная борода из инея, глаза — две льдинки, а скрип раздавался не под ногами, а будто шёл от него самого, от каждого его движения. «Вот те на, — подумал Захарка. — На деда Егора похож».

Захарка уже хотел побежать. Но вдруг заметил, как там, впереди, на фоне тёмной еловой гущи, заалел огонёк. Рябина. Захарка поднял голову. На ветках над ним, точно красные фонарики, сидели снегири. Не стая, а несколько птиц. Клевали замёрзшие ягоды, перепархивали, роняя на снег алые брызги рябины. Они не боялись его, занятые своим делом.

Захарка разом забыл обо всём: и про деда Трескуна, и про мороз, и про то, как долго будет кричать на него баба Дуся. Он смотрел на ярких птиц с алыми грудками, в чёрных шапочках. Те перебирали лапками, поворачивали головами, клевали замёрзшие ягоды, и звучало тихое-тихое позвякивание, словно голос подавали хрустальные колокольчики.

Захарка не слышал, как скрипел снег под тяжёлыми шагами, не видел, как к нему подошёл человек с фонарём в руке. Он увидел только, как птицы разом вспорхнули, вспыхнув алым облаком на фоне синего неба, и услышал над головой знакомый, суровый и самый родной голос:

— Ну, Захарка… Насилу догнал. Ишь, чего удумал. По лесу бегать, в такой-то мороз. Птичек искал?

Дед Егор, посланный перепуганной бабкой, стоял перед ним, и на его замёрзших усах искрился иней. Но в глазах, суровых и усталых, светился не гнев, а такое огромное облегчение, что Захарке вдруг стало и стыдно, и так радостно, что он аж захлебнулся этими чувствами.

— Деда, а я их видел! — выдохнул он, и слова полетели белым паром. — Снегирей! Целую стаю! Прямо тут, на рябине! Красных-красных!

Дед Егор поднял фонарь, осветил ветви, теперь уже пустые.

— Верю, — тихо сказал он. — Видел, значит. Красиво, поди?

— Очень! — кивнул Захарка, и слёзы счастья застывали у него на ресницах.

Дед молча снял с себя большой тулуп, укутал им внука, прижал к своей широкой груди, пахнущей дымом и снегом.

— Ну, и ладно. Раз видел, значит, не зря мёрз. Теперь домой, а то бабка нас с тобой самих в снегирей превратит. Перепугал ты нас. Никогда так больше не делай.

И они пошли обратно, к далёким огонькам деревни, оставляя за спиной рябину-заступницу. А Захарка, живой и счастливый, крепко держался за дедову руку и всё оборачивался, надеясь ещё раз увидеть в сумерках красные фонарики снегириных грудок.

М–53 в то утро – не трасса, а призрачный тоннель. Туман заглатывает обочины, сосны на склонах, дальние холмы, оставляя только узкую ленту асфальта. Воздух влажный, прохладный, неподвижный, пахнет хвоей, мокрой землёй и горьковатой прохладой уходящей ночи.

Паха в кабине сорокатонного «Вольво» был один. Ему было непривычно тихо без ворчания напарника, без его вечного копания в рации. Его койка за спиной пустовала. Лёха, Пахин напарник и друг, свалился с температурой вчера в Красноярске, и Паха погнал один, решив не терять день. Груз ждать не может. Но, видно, вирус успел прихватить и его. Паху трясло. Поэтому он принял решение остановиться и перекимарить пару часов на пустой «зелёной стоянке», где тишина и усталость сомкнули ему веки покрепче стальных тисков. Проснулся Паха, когда уже начало светать. Весь график псу под хвост.

Стеклоочистители лениво взмахивали, слизывая росу, которую туман оставлял на стекле. В свете фар кружились мириады капель. Справа и слева из белёсой пелены на мгновение возникали и тут же тонули призрачные силуэты: одинокая берёза, километровый столб, знак «Обгон запрещён». Паха гнал. Расписание разорвано в клочья, диспетчер на рации, наверное, уже седой от неотвеченных вызовов.

Пашка вжимался в кресло, вглядываясь в белизну, пытаясь разглядеть хоть что-то. И в этот момент он увидел её. Фары её словно облепили, выхватив из тумана. Паха резко нажал на тормоз, большегруз повело.

Тишину заполнил скрежет шин. Сорок тонн металла и груза поползли вбок, не желая слушаться руля. Паха с перекошенным от усилия лицом впился в рулевое колесо, пытаясь выровнять махину, чувствуя, как спицы впиваются в ладони.

Он приготовился к глухому удару, крику, хрусту — всему, что предшествует аварии. Но ничего не произошло.

Когда «Вольво», фыркнув пневматикой, окончательно замер посреди дороги, Паха, обливаясь ледяным потом, высунулся в окно. Сзади — пусто. Спереди — пусто. Никакой девушки. Ни намёка на то, что кто-то вообще мог здесь быть.

«Галлюнация, — тут же пронеслось в его воспалённой голове. — Сказывается температура и недостаток сна».

Паха откинулся на сиденье, с силой выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали. Он потянулся за термосом с тёплым чаем, чтобы прогнать сухость во рту, и в этот момент взгляд его упал на правое боковое зеркало. В его мутной округлой глубине, в самом центре, чётко и ясно стояла она. Сбоку от грузовика, повернув голову в его сторону. И казалось, что её тёмные большие глаза смотрят прямо на него. Не сквозь туман и стекло, а прямо в него, внутрь, в самую душу.

Паха дёрнулся, обернулся к пассажирскому окну — ничего, кроме молочно-белой стены. Снова в зеркало — она всё так же стоит. Не приближается, не удаляется. Просто стоит. Паха нагнулся, вытащил из-под сиденья монтировку и открыл дверь. Оказавшись на дороге, он пошёл в ту сторону, где стояла она, но никого не увидел. Она пропала. Вслед за ней начал рваться на клочья и пропадать туман.

– Да что за чёрт? – мелькнуло в голове у Пашки, но вслух он крикнул: – Эй, полоумная! Тебе мама не говорила, что выскакивать перед быстродвижущейся фурой чревато? Эй, да где ты, чёрт побери?!

Пашка обошёл грузовик кругом, заглянул даже под колёса – никого. Он постоял с минуту, вглядываясь в тающий у дороги туман, но никто не появился, не отозвался. Считая, что ему всё померещилось, Пашка залез в кабину, дёрнул рычаг переключения передач и снова нажал на газ.

Приблизительно через неделю он увидел её снова. Она стояла неподвижно у обочины, словно придорожный столб, и смотрела куда-то вдаль. Тоненькая, светлая, в простеньком ситцевом платье в мелкий цветочек. Стоит на обочине с задумчивым видом. Не голосует. Странная.

Пашка инстинктивно сбросил газ, но не остановился. И лишь когда кабина поравнялась с ней, незнакомка медленно подняла на него глаза. «Точно она», – пронзительно щёлкнуло в сознании. – «Вот же дура, опять шляется у самой дороги!»

С той поры он стал её часто замечать. Под колёса она больше не кидалась. Ну, стоит и стоит. Мало ли, может, ждёт кого. А однажды он увидел, как она садилась в кабину остановившейся машины. «Неужто проститутка? А по виду и не скажешь. Слишком простенькая. Ну да, чужая душа — потёмки».

Где-то через две недели все Пахины планы полетели коту под хвост. У отца случился микроинфаркт. Врачи уверяли, что обошлось, но отлежаться в больнице, а потом дома было необходимо. Мать просила Пашку приехать, помочь, побыть рядом – отец нервничал и злился на свою беспомощность.

Паха отзвонился диспетчеру, отстрелялся матом за невыполненные рейсы и сломанные графики, но твердо сказал: "Не выйду. Мне на пару недель домой. Срочно".

Дима-диспетчер, он же Димон, вздохнул, поскрипел зубами и буркнул: «Ладно. Очередной груз в Красноярске, Лёха как раз оклемался. Он и повезёт. Ты уж потом, как решишь свои проблемы, бери что дадут. Разбирайся».

И Паха поехал разбираться, а Лёха выдвинулся под погрузку.

День был ясный, солнечный, никакого тумана. Лёха насвистывал что-то бодрое, под орущее дорожное радио. Он уже отъехал километров двести от Красноярска, когда заметил одинокую фигурку на обочине.

Девушка. Тоненькая, светловолосая. Стояла и смотрела куда-то вдаль, словно ждала кого-то. Рукой не голосовала, просто стояла.

«Странно», — мелькнуло у Лёхи. Он уже было проехал мимо, но в боковое зеркало увидел, как она обернулась и посмотрела ему вслед. Взгляд был таким пронзительным, даже на расстоянии, что Лёха невольно отпустил педаль газа. Почти безотчётно Лёха начал сбрасывать скорость, чиркая покрышками по асфальту. Остановился метров за пятьдесят. Включил «аварийку» и высунулся в окно.

— Эй, тебе куда? Подбросить?

Она не сразу подошла. Сначала посмотрела на него своими огромными глазами, словно оценивая. Потом медленно, очень плавно двинулась к машине. Так же молча взобралась в кабину, устроилась на сиденье и пристегнулась. Пахло от неё полем, травой и чем-то холодным.

— Спасибо, — её голос был тихим, безжизненным.

— Куда путь держишь? — бодро спросил Лёха, включая передачу и снимаясь с места.

— Вперёд, — просто сказала она и повернула голову к окну.

Больше она не произнесла ни слова. Лёха пытался завести разговор о погоде, о дороге, но в ответ получал лишь молчание. Он покосился на неё. Она сидела неподвижно, глядя перед собой, её лицо было абсолютно спокойным, почти неживым. Лёхе стало как-то не по себе. Он прибавил музыки, чтобы как–то сгладить пустоту и неловкость, с разговорами больше не лез.

Он не заметил, как набежали тучи и пошёл мелкий, противный дождь. Асфальт быстро потемнел и стал скользким. Лёха, раздосадованный молчанием спутницы, вёл машину резче обычного, вымещая непонятную нервозность на педалях.

Они въезжали в длинный поворот на спуске, когда из встречного потока вынырнул «КамАЗ» и начал обгон, пытаясь влезть на их полосу. Лёха ругнулся, резко затормозил и рванул руль вправо, на обочину. И вроде всё сделал правильно.

Но обочина после дождя была раскисшей грязью. Сорокатонная махина на мгновение застыла в нерешительности, а затем тяжело и неумолимо пошла в кювет, опрокидываясь на бок с оглушительным, животным скрежетом рвущегося металла.

Последнее, что увидел Лёха перед тем, как его мир поглотила тьма, — это её лицо. Она смотрела на него. И на её губах играла лёгкая, безмятежная улыбка.

Очнулся Лёха уже в больнице. Переломы, ушибы, сотрясение, но — живой. Чудом. Спасатели, прибывшие на место, только разводили руками: «Мужик, тебе повезло. Кабина смялась, но тебя не придавило. Как ты выжил — не ясно».

– Да что за чёрт,— думал Паха сидя в машине такси. Сначала батя, теперь вот Лёха. Словно сглазил кто. Пора завязывать с этой кочевой жизнью. Перебираться поближе к родителям. Осесть. Вот сейчас отработаю долги. И в новую жизнь. Хотя за груз придётся попахать. Лёха тяжело вздохнул.

— Паш… Тот рейс… — прохрипел Леха.
—Я знаю, я знаю, — Паха взял его за руку. — Главное, что живой. Всё остальное — наживное.
—Нет, ты не понял, — Лёха с усилием приподнялся на локте. — Со мной… в кабине… девушка была.

Паха замер. В груди похолодело.

— Какая девушка?

— Худенькая такая, светленькая. Подобрал её на трассе. Молчаливая, странная. И… — Лёха замолчал, глядя в одну точку, снова переживая тот момент.
—Она же… Перед аварией. Она улыбалась, Паш. Понимаешь? Машина переворачивается, а она сидит и улыбается. И… не кричит. Ничего.

Паха слушал, и волосы на его руках начали шевелиться. Он медленно опустился на табуретку рядом с койкой.

— И что с ней? Где она? — тихо спросил он, уже зная ответ.

— А хрен её знает, — Лёха выдохнул и откинулся на подушку.
—Спасатели говорили, что в кабине никого не было. Только я, пристёгнутый. Её и след простыл. Как сквозь землю провалилась. Они думают, я от удара с катушек слетел. Но я же её подобрал! Я её помню!

Паха сидел, не двигаясь, и смотрел в белую стену напротив. Это была она. Та самая.
Он сжал кулаки.
—Она реальная, Лёх, — тихо сказал Паха.
—Я её тоже видел.

Лёха устало посмотрел на него, и в его глазах читалось не недоверие, а облегчение. Значит, он не сошёл с ума.

— Ну и что это за тварь такая? — прошептал он.

Паха медленно покачал головой.
—Не знаю.Но попробую выяснить..

Паха включился в работу. Перегоны от пункта «А» до пункта «Б», погрузки, разгрузки и трасса. А на ней — Она. Пашка старался брать заказы так, чтобы маршрут пролегал мимо того места, где они с Лёхой повстречали Туманную деву. Это имя само собой приклеилось к таинственной незнакомке. Гнев кипел в Пахе, переполняя его до краёв, давая силы. Но, как на зло, он ни разу не встретил её снова.

Мысль о ней не отпускала. Он ловил себя на том, что специально притормаживал возле того места, где встретил её ночью.

Однажды, зарулив в диспетчерскую контору сдать путевой лист, он застыл у открытой двери кабинета Димона. Тот, хрипло крича в трубку, размахивал свободной рукой:

—Да что ж такое творится-то?! Второй за неделю! Под Городцем фура в кювет… Водила — молодой ещё пацан — не выжил. Говорят, на повороте его будто рукой развернуло… Да нет, один был! Следствие говорит, уснул за рулём… Чёрт!

У Пахи похолодело внутри. Он вошёл, не стучась.

—Димон, что случилось?

Тот, бросив трубку, вытер потный лоб.

—Да беда, Паш. Санёк, помнишь, с ЗИЛа? Вчера ночью перевернулся. Насмерть.
—Где именно?— голос Пахи стал тихим и хриплым.
—Да на том самом шпилёвском повороте, прямо напротив старого кладбища. Чёртово место.

Сердце Пахи ушло в пятки. Он резко развернулся и вышел, не слушая воплей диспетчера насчёт графика. Он сел в свою кабину, руки дрожали. Это не совпадение. Она не просто появлялась — она убивала. Лёхе просто повезло.

Пашка взял в руки рацию. Эфир был полон привычного ворчания, мата, вопросов о пробках.

Паха нажал кнопку. Его голос, низкий и чёткий, на мгновение заглушил всё.

«Всем, кто на пятьдесят третьем... Осторожнее на спуске у Городца. Там... девушка. Светленькая, худенькая. В белом платье. Не подбирайте».

Паха повторял это с интервалом, и каждый раз в ответ нажимались тангенты – кто-то коротко подтверждал, кто-то ворчал, мол и дураку понятно. Пока в эфире не прорезался хриплый от долгой дороги голос, без позывных и церемоний:

«На пятидесятом километре, минут десять назад. В серый «Вольво» с прицепом, борт номер такой-то, подсела пассажирка. Как раз в белом платье, вся промокшая. Под описание твоё подходит».

В динамике на секунду воцарилась тишина, густая и тяжёлая, будто все разом затаили дыхание. Потом щёлкнула тангента, и Паха сказал уже совсем другим, сжатым как пружина голосом:

"Понял. Спасибо. Всем..."

Он почти успел.

Паха видел впереди огни той фуры. Они шли ровно, потом вдруг резко качнулись, заплясали… И вдруг — ослепительная вспышка стоп-сигналов, грузовик дёрнулся вбок, переломился пополам и с оглушительным, страшным грохотом повалился на бок, сминая ограждение и утягивая за собой в темноту кювета сноп искр.

Паха, давя на тормоза, остановился в сотне метров. Он выскочил из кабины и побежал к месту аварии. Из-под искорёженного металла доносились стоны. Он рванулся было на помощь, но вдруг замер. Из развороченной двери кабины, белым туманом, выплыла она. Её платье не было испачкано кровью. Она медленно вышла на асфальт, не обернулась и пошла вдоль дороги.
Не убегала— шла, как прогуливалась. Прямо к чёрному силуэту старого кладбища.

Не думая о последствиях, забыв про водилу, Паха пошёл за ней. Он шёл, прячась за деревьями, чувствуя, как ледяной пот стекает по спине. Она вошла в калитку кладбища и скрылась в лабиринте памятников и крестов.

Паха перелез через низкий забор и пошёл по центральной аллее. В свете ущербной луны тени от памятников казались живыми. Он уже думал, что потерял её, но вдруг увидел в конце аллеи белую фигурку. Она стояла неподвижно перед одним из надгробий, сливаясь с ним. Потом просто растаяла в воздухе.

Паха подошёл, сердце готово было вырваться из груди. На старом, покосившемся гранитном камне была фотография. Красивое лицо, улыбка… Та самая девушка. И даты жизни. Она погибла пять лет назад. Паха наклонился ближе, чтобы прочитать имя, и в свете луны увидел надпись, выбитую ниже дат: «Погибла в ДТП. Вечная память».

А чуть ниже, острым гвоздём или ножом, была нацарапана свежая надпись: «Сбил дальнобойщик. Скрылся».

Золотой и пушистой лисицей торопится осень.
Мех искрится на солнце, янтарной и тёплой смолой.
Кверху задранный нос, лисий взгляд и лукав, и серьёзен.
Наблюдает, как падает лист пятипалой звездой.

Как взмывает качелями вверх и кидается оземь,
И опять подлетает, карабкаясь в самую высь!
В небе солнце плывёт, розовея, гигантским лососем.
Это рыжая осень. Её зоркого сердца коснись.

Где кукушка обронила голос — заросла дорога лебедой, да непроходимою бедой, где осоки острый режет колос. Там давно сплелись шатром навеса ветви ив, склоняясь до земли. Дочки старой ведьмы подросли в чёрной чаще девственного леса.

Так похорошели, что на диво, синих глаз сияющий баус, таял в спешке неразумный август, улыбаясь ветрено и лживо. Ведьмин круг разросся и окреп, почернел от времени и злобы, вырастал из дьявольской утробы новый мир — безумен и свиреп...

В чёрном лесу стояла избушка на курьих ножках, почерневшая от времени и колдовства. В ней жила старая ведьма, чьи годы тянулись с самого начала мира. Сила её угасала, перетекая в новое русло. И задумала она оставить после себя память. А что лучше всего хранит память о нас, как не наши дети?

Силой чёрной магии получила она желаемое — трёх прекрасных дочерей, не рождённых, а выпестованных из корней, опилок, лунного света и шёпота греховных мыслей, что подбирались к спящим. Их красота была холодной и совершенной, как лёд в середине зимы. Глаза не отражали свет, а поглощали его, затягивая взгляд, как в водоворот. Они не умели колдовать, их искусство было в другом. Достаточно было встретить их взгляд, чтобы твой разум начал тонуть в их синеве, а воля — растворяться, как сахар в чае.

Они звались Лесна, Власна и Самора. Их мать, старая Ведьма, готовила их не для жизни, а для господства. «Мир людей хрупок, — шептала она, — Они правят им с помощью законов и железа. Но тот, кто покорит их разум, будет править их миром».

И вот дочери вышли из чащи. Не по заросшей дороге, а словно прорастая из самой тени деревьев, пошли в мир. Они появлялись на праздниках, на рынках; их красота вызывала и восторг, и трепет. Мужчины, встретившие их взгляд, теряли волю. Они бросали семьи, работы, забывали имена и клятвы. Они становились тенями, тихо следующими за своими госпожами обратно в чащу. И пропадали, их больше никто не видел.

Сначала люди шептались. Потом начали говорить вслух. Потом — кричать от ужаса. Смельчаки, вооруженные вилами и серпами, уходили в лес по заросшей дороге, чтобы вернуть сыновей, мужей, отцов. Никто не возвращался.

Старая Ведьма наблюдала за этим из своей избушки и тихо смеялась. Её план работал. Её дочери были живым оружием, высасывающим не жизнь, а саму душу из мира людей.

Но в самой младшей, Саморе, чьи глаза были синее всех, жил не только искус подчинять. В неё, видимо, капнула та самая слеза, что обронила кукушка, предвещая беду. И в этой слезе была капля жалости. Ей было интересно не подчинять, а наблюдать. Она видела, как плакала мать, чей муж ушёл за бродячей арфисткой, и как смеялся ребёнок, запуская в небо бумажного змея. В её греховную природу просочилось что-то чужеродное — понимание.

Однажды в лес вошёл юноша по имени Иван. Он искал не сестёр, а своего отца, лучшего мельника в округе, который пропал месяц назад. Он не был воином. Он нёс с собой лишь горсть родной земли, чтобы не забыть дорогу домой, и свирель, чтобы не сойти с ума от тишины. И он не смотрел им в глаза.

Когда Лесна и Власна вышли к нему из-за деревьев, ослепляя своей красотой, он опустил взгляд и поднёс к губам свирель. Звук был тихий, простой, но он шёл от самого сердца. И этот звук, чистый и неуправляемый, причинял сёстрам боль. Он был хаосом для их упорядоченного, подчиняющего искусства.

Пока сёстры затыкали уши, вышла Самора. Она не пыталась поймать его взгляд. Она смотрела на его руки, сжимавшие свирель, на его бледное, решительное лицо.

— Ты ищешь того, кто уже стал частью леса, — сказал её голос, похожий на шелест листвы. — Его разум — это теперь почва для его корней.

— Тогда я верну ему его память, — ответил Иван, не поднимая глаз. — Я буду играть для него, пока он не вспомнит.

И он остался. Он сидел на краю поляны и играл. Он играл колыбельную, которую пела ему мать, песню, что пели жнецы в поле, мелодию родной реки. Сёстры не могли его тронуть — его музыка создавала невидимый барьер. А Самора... Самора слушала. И в её синих, бездонных глазах, созданных для подчинения, впервые появилась влага, похожая на человеческие слёзы.

Старая Ведьма поняла, что появилась угроза, которую она не предвидела. Не сила, а чистота. Не меч, а верность. Она призвала к себе всю мощь леса, чтобы затмить разум юноша тьмой, но было поздно.

Ибо тот, кто не смотрит в глаза искушению, и тот, в чьём сердце проросло семя сострадания, — они вдвоём могут переписать даже самую мрачную сказку...

Я знаю, где скрывается тоска
О днях былых, не ставших новой явью, —
Когда по тонкой нитке волоска
Ложится белый цвет густой вуалью.

Я вижу, как по штукатурке стен,
Как грим, сползает солнечное утро,
Попавшее в невольный серый плен
И осыпаясь на пол, словно пудра.

Как эхо ловит еле слышный смех,
Коверкая, играя с ним в гримасы,
И прячет жадно, утаив от всех, —
Свои пополнив скудные запасы.

Как тень, сгущаясь, тянет силуэт,
Размазывая чёрный, лезет в душу.
Я знаю, что единственный ответ —
Себя принять, но я привычно трушу.

Как страшно закрывать глаза. Цепляюсь за любой пустяк, за всякую мелочь, приклеиваюсь взглядом ко всему, о чём можно подумать, лишь бы не уснуть.

Но снова возвращаюсь к единственному и по-настоящему важному вопросу: почему выбрали меня? Я задавала его себе, наверное, уже тысячу раз. Ответа нет, потому что для происходящего со мной нет логического объяснения. А если отсутствует логика, то и ответ абсурден... просто потому что. И на этом всё. Тупик.

Господи, да почему всё-таки я? Как вышло, что меня вдруг разглядели какие-то неведомые высшие силы, наделённые невероятными, сумасшедшими полномочиями и при этом совершенно лишённые человеколюбия?

Мне явно кто-то хотел навредить. Выбрав для этого самую изощрённую пытку — лишая элементарного: сна. Зачем? Кто они или он? Нет ответа. Я, как и все люди, засыпала в надежде на отдых, дарованный каждому по праву рождения. Ну или почти каждому. А вот дальше – маленькая нестыковка. Я засыпала, но не спала. Я закрывала глаза и... Но начну по порядку.

Началось всё примерно месяц назад. Уснув, я во сне оказалась, как мне тогда показалось, на съёмочной площадке исторического фильма с погонями, интригами и заварушками. В одной из сцен меня убили. По-настоящему — без бутафории и крика: «Всё! Снято!» Я проснулась разбитая, и самое невероятное — у меня тянуло и ныло в боку. В том сне кто-то выпустил стрелу, которая вонзилась мне под ребро. От резкой боли я и проснулась. Тот сон запомнился до мельчайших подробностей.

Весь день я шаталась по квартире, держась за бок, но списала всё на повышенную эмоциональность и неудобный матрас. Следующей ночью меня снова вернули на то же место, где трагически закончилось моё вчерашнее приключение. В этот раз я была расторопнее, и стрела, взвизгнув, пролетела мимо.

Зато в таверне мне плеснули яда. И на следующее утро у меня жестоко болело горло и крутило живот. Вот тогда у меня стали закрадываться первые сомнения. А когда я заснула и очутилась в той же таверне, смеяться мне расхотелось окончательно. С той поры меня каждый раз возвращали туда, где обрывалась моя жизнь. История отматывалась немного назад и снова предоставляла мне право на ошибку.

Я словно Алиса падала в кроличью нору, пролетала в темноте, а потом решала, с какой стороны гриба кусать. Но то ли я двигалась слишком медленно, то ли кому-то хотелось более ярких эмоций, а не наблюдать за моим недоумевающим лицом, когда я «сгорала», не успев разгуляться. В игру решили поддать жара. Кто-то, посовещавшись или приняв решение самостоятельно, добавил новых участников. С их появлением поменялись и правила. «Игра» — так я стала называть свою жизнь. Это придавало мыслям несколько иное направление. Вместе с тем начали закрадываться сомнения о конечной цели. Любая игра рано или поздно завершается победой или поражением. В моём случае я ни в чём не была уверена, но считала, что третьего не дано. Или дано? Утешением оставалось лишь то, что если меня каждый раз воскрешали, значит, играть со мной кому-то пока не надоело. Уже что-то. Однако с каждой новой гибелью моё тело в реальном мире становилось всё менее жизнеспособным.

Так вот, о помощниках. По правилам игры, засыпая, я всегда открывала глаза в одном и том же странном месте. Это была просторная комната в старой избе, почти без мебели: две лавки и деревянный стол в углу. В комнате всегда царил полумрак. О смене сюжета я могла судить, посмотрев в окна этого загадочного дома. Их было два. Создавался оптический обман, иллюзия, словно я находилась не внутри, а заглядывала в окна с улицы. Мир за стеклом выглядел слишком ярко; возникала видимость работающего телевизора в тёмной комнате. Тот мир смотрел на меня пристально, светился, подрагивая на замершем кадре, предшествующем моему последнему трагическому появлению.

— Мяу, — звук прозвучал неожиданно и слишком громко. От испуга я на минуту закрыла глаза, напрочь позабыв, что нахожусь в необычном месте, лишённом связи с миром. Изолированном, если не считать волшебных глаз-экранов. Я почувствовала, как о мои ноги кто-то настойчиво трётся. Кошки. Две: одна рыжая, крупная, вторая — чуть меньше, трёхцветная, насколько я могла разглядеть в полумраке. Покрутившись у моих ног, они устроились так, чтобы мерцающий свет экранов осветил каждую, давая возможность рассмотреть и запомнить. А картинка, транслирующая мир за стеклом, моргнула и отреагировала словами: «Бонд и Рыся».

Так состоялось моё знакомство с помощниками, которых провидение решило подключить к игре. Картинка снова задрожала и вернулась к привычному пейзажу. Кот и кошка принялись кружить вокруг меня, настойчиво мяукая. Пора. Отсидеться не получится. Я уже пробовала в тот первый раз, когда к игре подключили дом. Попыталась проигнорировать приказ свыше и не выходить, но дом долго ждать не стал. Он словно выдавил меня наружу, лишив воздуха. Я вздохнула, наклонилась, чтобы погладить кошачьи спины, и потянула дверь на себя, впуская в душную комнату воздух осеннего леса.

— Ну что, поиграем, — скорее для себя, чем для хвостатых спутников, — произнесла я, и мы вышли на божий свет, или чей он там был.

Спрятавшись за кустом, я попыталась рассмотреть местность. Как я покинула игру накануне, не помнила, но утром сильно болела голова. Значит, игра закончилась ударом по затылку, и этот подлый убийца нанёс его сзади, без предупреждения.
Мне нужно быть готовой к любой неожиданности и почаще оглядываться.
Пока я вытягивала шею, силясь увидеть хоть что-то подозрительное, кошки пропали. Только что они сидели у моих ног в траве, и вот я уже одна. Ну и помощники. Ну и? Мне-то куда? Дом тоже растаял, словно мираж. Намёк на то, что направление движения выбирать мне самой. Дом лишь выпускал, давая старт; дальше — рассчитывай на себя.

— Мяу, — звук донёсся от ближайших деревьев. Я увидела, как над высокой травой мелькают два кошачьих хвоста, и направилась за ними. Минутная заминка меня и спасла. Ибо в следующее мгновение из кустов, где я только что стояла, с тихим шелестом выползла тень. Она смотрела мне в спину пустыми глазами охотника. В своей руке она сжимала нож. Это была не игра. Это была охота. И добычей была я.
Я рванула за кошками, не оглядываясь; спина горела от ожидания удара. Лес принял меня, ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду. Рыся и Бонд мелькали впереди, то пропадая в зарослях, то появляясь вновь. Наша троица неслась так, словно знала маршрут. Сердце колотилось, выбивая в висках один-единственный вопрос: «Кто? Кто она?» Но ответ я уже знала; чувствовала на уровне животного ужаса. Но такого не может быть и всё же. Та же форма лица, тот же разрез глаз, тот же силуэт. Выхолощенная, как будто из тела вынули всё человеческое и наполнили льдом и тишиной. Её цель мне была понятна — уничтожить.
Кошки вывели меня на узкую тропу, петляющую между скал. Я рискнула оглянуться. Никого. Тишина. Только шепот листьев под внезапно налетевшим ветром. Это затишье было страшнее погони.
— Что ей нужно? — прошептала я, обращаясь к Рысе, замершей на валуне.
Она лишь пристально смотрела на меня, а потом резко перевела взгляд куда-то вверх, по склону. Я последовала за её взглядом и застыла.
На обрыве, прямо над тропой, стояла Она. Ветер трепал её волосы — такие же, как у меня. На её лице не было и тени усталости или страха. Только холодная, безразличная концентрация. Она подняла руку, и солнечный луч упал на сталь зажатого в пальцах ножа. Это был не просто жест. Это был сигнал. Приветствие охотника своей дичи.
Я отпрянула, споткнулась о корень и кубарем скатилась с тропы вниз, в колючий кустарник. Шипы впились в ладони, но боль была какой-то далекой и неважной. Я поползла, цепляясь за землю, пытаясь забиться под какой-то навес из камней.
Игра снова изменилась. Раньше нужно было просто выжить в сценарии. Теперь нужно было бежать, прятаться.
Из-за камня донёсся тихий звук. Я замерла, ожидая увидеть её ботинки. Но это были кошки. Они подошли ко мне, и их поведение изменилось. Исчезла всякая игривость. Рыся ткнулась мокрым носом мне в щёку, а Бонд сел спиной ко мне, уставившись в сторону тропы, настороженный и готовый к атаке. Они больше не вели меня. Они защищали.
Они знали. Они всегда знали, что в игре появился новый игрок. Охотник. И теперь они выбирали сторону.
Со склона донёсся скрежет камня под чьей-то ногой. Она спускалась. Неторопливо, уверенно. Зная, что мне некуда бежать.
Я сжала в кулаке острый камень, чувствуя, как холодный ужас медленно сменяется ожесточённой яростью. Она — это я. Но я — это тоже я. И если это мой кошмар, то почему бы мне не попытаться дать отпор?
Я посмотрела на кошек, на их готовность к бою, и кивнула.
— Хорошо, — прошептала я в адрес приближающихся шагов. Я видела, как тень вертит головой, и когда она обернулась на звук, привлекший её внимание, я швырнула камень.

Заходится в белом дыму наступившая осень.
Рассыпала тонкую пронизь рябиновых бус.
И солнце цепляют вершины колючие сосен,
И горек напиток душистого чая на вкус.

Так хочется птицей сорваться свободною к югу
На маленький остров, без счётчика солнечных дней,
Чтоб пальмы листвою ласкали по крыше лачугу,
Чтоб вытерлась память, уставшая от октябрей.

И тёплый песок, а в песке сувениром ракушки,
И чайки играют с жемчужною пеной волны.
А где-то там холод, и стены гнетущей однушки,
И серое завтра и с ним равнозначные сны.

В истерику опять впадает утро,
Затягиваясь в алый, пухлый рот.
Не веселит дневная камасутра,
Хвалёная — скорей наоборот.
Орёт будильник утренней дилемой.
Ты в сонном опьяненьи вновь блажен
С иллюзией, не новою проблемой,
В кофейной пене — глупый манекен.
С безвременьем и чувством недосыпа,
Помятый, хоть и в новеньком пальто,
Забытый пропуск, с признаками гриппа,
Но смогший, пусть нерадостный, зато
Не сдавшийся, не выпитый до сути,
Оскалившийся, словно старый пёс,
Летящий в мир на рваном парашюте
Под стук незатихающих колёс.

Из белой ваты вылеплю слона
Весёлого, пузатого, простого.
Он хобот из забытого мной сна
Протянет, не из серого — цветного.

Протопает по смятой простыне,
Впитает шум дождя за пыльной шторой,
В громоздкой растворится тишине,
Давно ко мне прилипшей и матёрой.

И улетит туда, где яркий свет,
На выпас среди поля незабудок,
Где красит солнце серой шкуры цвет,
Покинув в спешке ватный мой рассудок.

Горбушкина выгнала из дома жена. Сонечка. Та, которую он ласково называл Кнопочкой. И та, что в ответ величала его Пусиком. И вот Пусик оказался на холодной скамейке у подъезда, в одной пижаме и тапочках на босу ногу. Всего минуту назад ничто не предвещало катастрофы, а теперь он с тоской смотрел на освещённое окно своей кухни на третьем этаже.

Внезапно дверь подъезда открылась, и на улицу с мусорным ведром вышёл сосед Олег.
— Серёга? Ты что ли? — оглядел он пижамный прикид.
— Опять на балконе курил?
— Она меня выгнала... — потерянно ответил Горбушкин. Олег, многодетный отец и ветеран супружеских ссор, понимающе вздохнул.
— Понятно. Ну что ж, сиди тут, не уходи.
И, оставив ведро рядом с понурым Горбушкиным, Олег скрылся в подъезде. Через пять минут он вернулся со старым свитером и стаканом чего-то крепкого.
— Рассказывай, — сказал он.
— Но для начала надень и выпей. Горбушкин с рассеянным видом натянул свитер, взял стакан и опрокинул его содержимое в себя. Ноль эффекта. Спустя десять минут молчания Олег снова нырнул в подъезд и вернулся с початой бутылкой, вторым стаканом и парой шоколадных конфет. Он молча наполнил стакан Серёгин и свой. Они чокнулись и залпом осушили.
— Знаешь, что сердцу натужно, то нафиг не нужно, — глубокомысленно изрёк Олег. Горбушкин как-то по-бабьи всхлипнул – и плотину прорвало.
— Она сказала, что я... что я не мужчина, а так... И что её розовый халат имеет больше решительности, чем я! Олег согласно кивал, разворачивая конфету.
— Халат, говоришь? А ты в чём был виноват-то? Опять про тёщу что-то ляпнул?
— Да нет, ну... — взвыл Горбушкин.
— Я сказал, что она суп переперчила. А она его по рецепту своей мамы варила! Олег задумался, размазывая шоколад по пальцам.
— Тэк... Это стратегическая ошибка. Критиковать мамин суп — это как на минном поле танцевать. Надо было действовать хитрее.
— Как? — уставился на него Горбушкин с надеждой пьяного человека, уверенного, что сосед сейчас откроет ему великую тайну мироздания.
— А ты бы сказал: «Сонечка, суп — огонь! Но может, добавим чуть-чуть водички, чтобы его мощь немножко укротить?» И всё. И вот тут ты бы уже не маму критиковал, а мощь супа укрощал. Горбушкин смотрел на Олега с благоговением.
— Олег... ты гений.
— Я знаю, — скромно ответил сосед, наливая ещё.
— У меня же трое детей и тёща в соседней комнате. Я тут как разведчик за линией фронта. Выживаю.

Вдруг лицо Горбушкина озарилось новой гениальной мыслью.
— Я тогда сейчас пойду её этим супом... укрощать? Олег поднял палец.
— Нет. Первое правило укротителя — не лезь к хищнице в клетку, когда она в гневе. И когда ты в свитере с оленями и от тебя пахнет как от самогонного аппарата. Второе — будь мужиком, покажи характер. С этими словами он потянулся за бутылкой, но не удержал равновесие и плавно съехал со скамейки на асфальт.

Горбушкин уставился на него сверху.
— Ты куда?
— Я? — изрёк Олег с асфальта.
— Я, брат, никуда. Я — на оперативный простор. Иди ко мне. Здесь, считай, штаб.
Горбушкин послушно сполз со скамейки и устроился рядом. Два друга, спиной к холодной земле, молча смотрели в ночное небо.
— Знаешь, — философски заметил Горбушкин — а звёзды-то красивые.
— Это не звёзды, — хмыкнул Олег.
— Это у тебя в глазах от перца двоится. — Всё равно красиво, — упёрся Горбушкин.
—Лучше, чем твой суп. И они оба захохотали так, что загорелся свет в окнах второго и третьего этажей.
–Олежа, мы тебя заждались, – голос с балкона второго этажа был ласковым, но безапелляционным. Олег дёрнулся, перекатился на живот и встал на четвереньки.
— Всё, Серёг, пора. Может, к нам?
— Олег...
— Не, спасибо, друг, я ещё немного посижу, полюбуюсь звёздами. А ты иди.

После этих слов Олег расслабился и повеселел. Он зацепился за скамейку, подтянулся и встал.
— Ты, Серёга, главное, не робей. Не прогибайся.
И он поспешил скрыться в подъезде, оставив ведро с мусором стоять у скамейки. Горбушкин перебрался на скамейку. Он лёг на спину и уставился вверх. Смотреть было особо не на что — кусок ночного неба да тёмные прямоугольники окон. И всё-таки звёзды были красивые. Одинокие, как он сам. «Не прогибайся…» — эхом отозвался в голове совет Олега. А как не прогибаться, когда внутри всё сжалось в комок? Он отметил, что свет на третьем погас. Окно стало чёрным и пустым. Горбушкину стало ещё тоскливее. В горле встал ком, и он злобно сморкнулся в сторону ведра. Закрыл глаза, пытаясь уснуть, но холодные доски скамейки леденили бок, да и обида не отпускала. Он снова уставился в небо. В эту секунду над крышей соседнего дома прочертила небо и погасла маленькая точка.
«Вот и всё», — с горькой усмешкой подумал Горбушкин. Но всё же зажмурился и загадал самое простое желание.

Тихо скрипнула дверь подъезда. Он не открыл глаз. «Олег, — подумал он, — про ведро вспомнил». Но шаги были лёгкими, не мужскими. Пахнуло чем-то знакомым, домашним — то ли гелем для душа, то ли чаем с лимоном.

Кто-то присел на край скамейки.
— Сережа, иди домой. Замёрзнешь, — тихо сказал голос. Горбушкин открыл глаза. На краешке скамейки сидела Соня. В любимом розовом халате, в тапочках на босу ногу. И больше всего на свете ему вдруг захотелось не спорить про суп, а просто чтобы она осталась.
— Я, может, и вправду переперчила, — сказала она, глядя куда-то в сторону.
— Да я сам дурак, — выдохнул он.
— Идиот, — она наклонилась и потрогала его щёку. — Весь холодный. Иди греться.
— Подожди, я сейчас. Горбушкин схватил ведро, оставленное Олегом, и сходил быстро выбросить мусор. "Разведчикам ошибаться нельзя" — мелькнула мысль.

Перламутровой ракУшкой
На скале белеет домик.
Смотрит выцветшей макушкой
Прямо в небо на изломе.

Сохнут сети, реют чайки.
Волны лижут соль на скалах.
Днищем кверху на лужайке
Лодка спит, забыв о шквалах.

Только древняя старуха
В чёрном платье с баракана
Смотрит вдаль и стонет глухо,
Молит волны океана:

— Отпустите мужа душу,
Дайте, милому, свободы!
Птицам небо — людям сушу,
Рыбам — голубые воды.

Стала жалобною птицей —
Одинокой, чёрной чайкой,
Безутешною вдовицей
Над закатною прохладой.

Сколько ей хватило силы,
Сколько голоса хватило —
Незарытые могилы
Криком чайки отмолила.

Отцветает мой сад —
Белым пеплом по ветру летят парашютики памяти.
Смолкли песни цикад —
Подустали под грузом страстей и невольной горячности.

Сброшен пышный наряд —
И сквозь ветви остывшее небо сползает туманами.
Застывающий взгляд —
А когда-то манил, необъятными звал океанами.

Опустелый чертог —
Отзвучал без возврата последними красками осени.
Тихим звуком пролог —
И в безмолвии лист соскользнул на прохладные простыни.


Сердца трепетный стук —
Замирает в предзимье, в его увядающем шёпоте.
Колыбельная вьюг —
Не загубит росток, что мечтой зеленеет на золоте.

Я помню свет багровой, яркой вспышки,
Я помню бездну пастью под собой,
И как кричали в ужасе мальчишки,
И страх, хлеставший через край волной...

Я вышел из Кейптаунского порта,
Ненужные оставив стапеля,
Подставив поцелуям бок фальшборта,
В корму смотрела бренная земля.

А я летел, облизывая брызги,
И ветер белоснежный гладил грот,
А в трюме моряки хлестали виски
С избытком и с изяществом щедрот.

И я скользил по глади океана,
Как шёлк спадает с обнажённых плеч,
И горько пахли прянности шафрана,
И песнею текла хмельная речь.

Затишье, сонный, предрассветный вестник.
Свирепый шторм был зол и очень лют.
Бурлила непроглядной ямой бездна
На страшный приглашая, Божий суд.

В чернильных жерновах рождались звуки,
Сплетались щупальца тугим клубком,
И выло всё и искажалось в муке,
Хлестало небо, море и содом.

И шло ко дну, окрасив всё шафраном,
Оставив остов, как гниющий труп,
Лазурью припадая к рваным ранам
И заползая рыбьей стаей вглубь.

Здесь спится очень крепко,
Здесь клонят ветви вязы,
Цепляют сучья веко,
Пуская метастазы.

Уснуть равно проститься,
Занозой в подсознаньи,
Эфир ночной струится,
Стирая яви грани.

Тупые, словно бритва,
Дороги Спрингвуд-Сити.
Возносится молитва:
Не спящих не судите.

Где заслонясь указом
Среди больных аллюзий
На улице из вязов
Уснёт, кто без раздумий.

Как мелочны вы стали, милый друг,
Сия черта, ваш лик, увы, не красит.
Из всех пороков худшая из худ,
Когда ваш «сильный» пол о чём-то плачет.

От жадности гуляют желваки,
Белеют пальцы, сжатые от злости.
Когда бы знали, как вы, мужики,
Собак напоминаете и кости.

И порослью восходит эгоизм,
Симпатий нежных пожирая всходы.
Ведь скупость — это тот же нарциссизм,
Когда любовь слабее, чем доходы.

Заснеженная выдалась зима,
Но на окне герань алела густо.
Да росписью на стёклах хохлома
Сурового морозного искусства.

В избе тепло, а толстый рыжий кот
Вечерней серенадой греет душу.
И он привык, спасаясь от невзгод,
Той песней согреваться в злую стужу.

Давно один, нелёгкая судьба,
Капризная завистливая прихоть.
Вот так и жил, не разгибал горба,
Один с котом — не весело и тихо.

Но как-то в дверь раздался лёгкий стук,
Ночная гостья в дом просилась робко.
И вьюги поутих скулящий звук,
Да снег не таял на платке из хлопка.

— Пусти же на порог, любовь свою, —
Промолвила вполголоса и грустно.
— Конечно, заходи.
— Нет, постою.
Уж больно жарко, не изба, а кузня.

— Давно один? — промолвила она.
— Давно. Уж позабыты бедам счёты.
— А ты одна?
— Да. Я всегда одна.
И кончились слова на горькой ноте.

Стояли двое между двух миров:
Он у себя в безрадостье одетый,
Она звала в долину вечных снов
В цветущий рай, её теплом согретый.

И он шагнул без страха вслед за ней,
Герань увяла от холодной стужи.
Его душа летела средь теней,
Оставив одиночество снаружи.

Мой милый друг, я знаю, вы не правы,
швырнув в лицо мне колкость ваших фраз.
Я верю, от обиды, не забавы,
вы защищались, получив отказ.

Не буду лицемерить, слишком долго
я ожидала милости от вас.
Возможно, это раненая гордость
взыграла, приумножив меткость фраз.

Да, гордость — это сущее кощунство,
огнём пылает свет любимых глаз
и точит, умирая от безумства,
то лезвие, смертельно ранив вас.

И нет спасенья от стального жала,
наотмашь бьёт безжалостный клинок,
и гибнут от кровавого кинжала
два сердца, получившие урок.

Почти дописана глава, остались мелочи.
За спасом спас опять спешит, выводит
трелями.
Медовый, в золото вобрал всё разнотравие,
Всю терпкость с сладостью отдал другим во здравие.

За ним и яблочный спешит, катИт по блюдечку,
Он снова, счастье ворожит под лета дудочку.
К порогу август подошел, смахнул слезиночку,
И для орехового сплёл шутя корзиночку.

Ну вот, дописана глава, из трав закладочка,
Все сердцу милые слова вместит тетрадочка
И яблок нежный аромат, и чай с малиною.
Уходит август, тянет песней журавлиною.

Она ползёт по белому,
Она скользит по чёрному
По миру очерствелому,
Пускай и чудотворному.

Спиральная конструкция,
Где жизнь за смерть с рождения,
Неспешная экскурсия
Не терпит мельтешения.

Застыло время домиком,
Сплелось высоким конусом,
Запечатлелось в созданном,
Теряясь в уничтоженном.

Давно ползёт, не мается,
Пускай и очень медленно,
А жизнь вокруг вращается,
Такая с виду светлая.

Внутри неё был скрытый дефект. Что-то нарушилось, когда смешивали кварц и полевой шпат. Её братья и сестры ушли в брак, а её проглядели. Покрыли слоем глазури и отправили с остальными, что были без изъяна, сначала на склад, а потом в гипермаркет.
И вот она стоит в отделе фарфора с другими такими же кофейными чашками и ждёт. Ждёт, когда начнётся её большое приключение. Внимательно наблюдает за всеми, кто проходит мимо. Другие не смотрят. Им всё равно. Им не интересно.
А Лилит нравилось фантазировать. Имя она выбрала себе сама, в то время как другие просто оставались белыми кофейными чашками. У них не было души, а у неё — была. Лёгкая, воздушная и немного своенравная.
Сначала она мечтала, чтобы её поскорее выбрали. Но вскоре поняла, что хочет сделать выбор сама. Ей не безразлично, чьи пальцы будут трогать её белое, полупрозрачное тело.
В ней была ещё одна редкость: Лилит умела читать мысли, и от этого ей становилось легко.
Женщина средних лет: светлые волосы, гладко зачесанные в аккуратный пучок. Взгляд у неё серьёзный, болезненный — таким можно выжечь дыру. От неё невольно отворачиваешь глаза. Рядом с ней неуютно и неспокойно. На её ладони видны мелкие шрамы.
Она смотрит на полку, где стоит Лилит. Опасность словно красная неоновая табличка моргает над головой незнакомки. Лилит видит кухню: пустую бутылку из-под вина, гору окурков в переполненной пепельнице и разбитый стакан на полу. Ей страшно. Она не готова закончить свою жизнь вот так, от рук психопатки.
Когда рука, готовая снять её с полки, уже почти касается её, Лилит выставляет свой изъян напоказ. Рука женщины замирает на мгновение и берёт соседнюю с Лилит кофейную пару.
Пожилая дама в серой одежде, с глубоко впавшими, но живыми глазами и, на удивление, крепкими пальцами, способными сильно сжать. Лилит складывает образы: чистая аккуратная кухня, белый воздушный тюль и голоса. Много, много голосов. Большая семья: дети, внуки. Нет, Лилит слишком хрупкая и воздушная. Простите, мадам, она не готова.
Ей около тридцати лет, с длинными волнистыми волосами и глубокими голубыми глазами с лёгким налётом грусти. Мягкое, воздушное платье пастельного оттенка лишь подчёркивает её хрупкость. В её улыбке есть нечто расплывчатое — смешение надежды и меланхолии.
Лилит всё видит. Вечера она проводит в уютном кафе, уткнувшись в тетрадь для записей, где аккуратно фиксирует свои мысли и мечты. Вокруг неё витает аромат сладкой выпечки и свежесваренного кофе, пропитанного одиночеством. И всё же Лилит чувствует тепло за лёгкой вуалью грусти. Она принимает решение. Её молочный бок ловит отражение света от люминесцентной лампы и светится, привлекая внимание. Тонкие пальцы аккуратно обхватывают её за ушко, поднимают, рассматривают и выбирают.
Лилит изучала свой новый дом. Квартира была небольшой и, судя по всему, находилась на верхнем этаже. Лилит помнила скрежет механизма старого лифта — такой натужный и вздыхающий.
А сейчас она стояла в центре круглого стола и видела краешек синего неба и крыши домов сквозь лёгкие занавески из воздушной ткани, которые колыхались от тёплых потоков воздуха, создавая игру теней на полу. Светлые пастельные тона стен отражали солнечный свет, проникающий через большое окно. Подоконник украшали цветы в ярких горшках, добавляя жизни в это пространство. Пол был покрыт светлым паркетом, который светился в лучах солнца. В углу комнаты стояло уютное кресло, обтянутое мягкой тканью. Лилит представляет, как хозяйка по утрам пьёт в нём кофе, как читает по вечерам книгу — одна. Весь этот маленький мир казался стерильным и сиротливым. И всё же Лилит поняла, что сделала правильный выбор. Вместе они будут счастливы. Она поможет.
Прошёл месяц с тех пор, как Лилит обрела дом. Каждое утро в комнате под крышей начиналось одинаково. Вивьен, так звали хозяйку Лилит, просыпалась и отправлялась на кухню варить кофе в маленькой медной турке. Лилит замирала от предвкушения. Сначала в воздухе начинал витать лёгкий аромат свежемолотых зёрен — такой отчаянно соблазнительный.
Вивьен ставит турку на огонь, аккуратно добавляет кофейную смесь в воду, и в этот момент вся вселенная замирает, как будто делает вдох.

Постепенно кофе начинает подниматься, и из него вырывается густой пар, обнимающий пространство вокруг. Лилит следит, как пена собирается нежными волнами, словно облака, которые она видит через танцующую вуаль на окне. Этот момент Лилит любит больше всего — когда аромат становится видимым.
Она ждёт, когда Вивьен снимет турку с огня и наполнит кофе её прохладное фарфоровое тело. Аккуратно переносит Лилит, придерживая за ушко, на маленький столик рядом с окном, и садится в кресло. Прижимаясь губами к краю чашки, Вивьен делает первый глоток. Мир внутри Лилит взрывается: вся прелесть жизни скрыта в одном лишь мгновении, когда горячий кофе пробуждает не только вкус, но и воспоминания, мечты и нежные чувства. И Лилит жадно пьёт их.

Когда кофе заканчивается, Вивьен долго держит чашку в руках, испытывая чувство радости и спокойствия. Затем она накрывает её блюдцем и переворачивает, ожидая, когда гуща остынет и подсохнет. И смотрит. А Лилит всегда показывает то, что хозяйка мечтает увидеть.
Лилит умная. Она знает, что Вивьен мечтает о любви, но Лилит слишком хорошо, чтобы делить это счастье на троих. И тему любви она умело обходит, переводя мысли на поэзию. Кофейный узор показывает птичье перо. Вивьен улыбается, её тонкие пальцы в задумчивости водят по ободку чашки. Белые паруса тюля танцуют от лёгкого ветра. А Лилит вдруг охватывает страх: что-то не складывается, не вяжется с этой лёгкостью и красотой летнего утра, что-то путает мысли.
Как-то незаметно пришла осень. Лилит наблюдала за переменами сквозь окно. И хотя она могла видеть лишь кусок неба и крыши, она с лёгкостью улавливала все изменения, которые происходили с природой. Небо не умело обманывать.

В одно субботнее утро, которые Лилит любила больше всего из-за отсутствия спешки и возможности долгого общения, она нарисовала кленовый лист. Он получился удивительно красивым и напоминал звезду с пятью глубокими выемками для особой элегантности.
Вивьен долго вертела чашку в руках.
– Всё так, – произнесла она. – Настало время для перемен.
Вечером она вернулась домой с букетом бордовых роз. Цветы никак не вязались с нежностью и хрупкостью девушки. Вивьен поставила их в вазу и, отодвинув Лилит в сторону, установила вазу в центре стола, лишив Лилит возможности любоваться ночным небом.
Утром Вивьен не варила кофе. Она быстро собралась и ушла. Вернулась через несколько часов с пакетами в руках и ещё одной чашкой — из тех, что обычные, без эмоций, без чувств. Но Лилит не нуждалась в компании, да и вряд ли Вивьен думала о ней. Поэтому оставалось только ждать.
Тишину осеннего вечера разорвал настойчивый звонок. Дверной колокольчик, давно утративший свой голос, вдруг ожил, наполняя пространство тревожным криком. Вивьен отложила книгу, пригладила волосы и, с лёгким волнением, пошла открывать дверь. Через минуту, вслед за ней, в комнату вошёл гость.
Лилит следила за ним стараясь запечатлеть каждую деталь. Его волосы, тёмные и слегка вьющиеся, обрамляли лицо, создавая эффект лёгкой небрежности, которая притягивала внимание. Глаза – карие, глубокие, как осеннее озеро. Он был одет в тёмно-синюю рубашку и лёгкие брюки, которые гармонично дополняли его облик. На лице молодого человека пряталась улыбка – обаятельная и располагающая, но в ней сквозила некая искусственность, почти натянутость. Лилит, проницательная и внимательная, мгновенно уловила эту фальшь.
Вивьен варит кофе для гостя. И в первый раз Лилит желает оказаться в чужих руках. В полутёмном свете квартиры она ощущает напряжение и обман, видит, как сверкают глаза хозяйки, когда та смотрит на гостя. Небеса слышат мольбы маленькой кофейной чашки. Вивьен первой наполняет её и с милой улыбкой протягивает гостю. Он что-то мило болтает, делает первый глоток. И Лилит пронзает обида и боль: какая же ты дурёха... но как же хороша. Этот взгляд, полный невинности и доверия, лишь провоцирует желание. Любовь? Нет, это игра, мгновение, за которым не будет ничего, кроме пустоты и тишины. Лилит видит холодное прощание и его мрачную улыбку, спешащую навсегда оставить хозяйку в сладком заблуждении. Она видит слёзы в глазах Вивьен и дождливую осень. Лилит выскальзывает из рук гостя, горячий кофе обжигает его грудь, пачкая светлые брюки. Лицо гостя темнеет от злобы, он роняет Лилит на пол. Красота и волшебство вечера тают. Гость хлопнув дверью, уходит.
Зима окутывает мир белым покрывалом, пряча под собой все следы осени. Хлопья снега плавно кружатся в воздухе, как лёгкие белые пёрышки, и, наконец, опускаются на крыши домов, образуя пушистые шапки. Лилит смотрит через просвет занавесок. Она стоит в центре стола: несмотря на отсутствие ушка, она — любимая чашка. Ей нравятся снежинки, медленно спускающиеся с неба, словно звёзды. И она знает, что покажет сегодня Вивьен.

Желтые глаза у чёрной ноченьки,
Как опалы в искорках огня,
Одиночеством вползает в форточки,
Безучастна, стерва, холодна.

Ночь шальная, властная, разгульная,
Ей бы глаз опалов отвести,
Спрятаться за кружевными тюлями
И спокойно в небе отцвести.

Щурится краса темноволосая,
Словно кошка песнь поёт свою,
А вопросы тлеют папиросами…
Снова руку ведьме подаю.

Желтые глаза у чёрной ноченьки,
Не мигают, тихо мысли пьют.
Снова мы невольные заложники,
Отпусти, найди другой приют.

Город готовился ко сну. Его пологие металлические крыши нежились в лучах заходящего солнца, впитывая последнее тепло. На одной из крыш, почти на самом её краю, сидел молодой человек, смотрел вниз и болтал ногами в такт своим мыслям. Надо было как-то скоротать время. Он посмотрел на небо и тут же виновато отвёл взгляд. Смотреть вниз было спокойнее. Как же похожи улицы на реки, — размышлял он, если взглянуть с высоты, чуть прищурив глаза, то машины напоминают рыб. Пузатых, разноцветных рыб, косяком плывущих куда-то. Он вздохнул. Время шло, автомобилей внизу становилось всё меньше, а мыслей появлялось всё больше. Молодой человек бросал взгляды на окно соседнего дома, которое светилось мягким, уютным светом.
— Засыпай, ну засыпай же, — тихо прошептал он. Но окно не закрывало глаз и продолжало наблюдать за миром золотистым зрачком. Молодой человек встал, чтобы размять ноги и свои крылья. Большие белоснежные крылья, что выступали из-за спины.

Он был новеньким. Ему ещё не успели выбрать имя, ранг и не определили род занятий. Он лишь начинал привыкать к самой мысли о том, что он — ангел. И ничего не помнил до того момента, когда открыл глаза в комнате с ярким голубым светом. Странно. Это было похоже на рождение, хотя как можно запомнить такое событие? И всё же эта мысль пришла первой, или, возможно, он это услышал. Место, в котором он находился, было наполнено звуками — такими осязаемыми и легкими. Они касались кожи, словно кто-то невидимый щекотал её пером. По лицу, по рукам, по груди. Он попытался встать и чуть не упал навзничь. Так было тяжело.

После второй попытки он смог сесть, поднял руки и, словно воин, тянущийся за двуручными мечами, ощупал свои плечи. Да, ему не показалось. Руки трогали птичьи перья. Там, где должны были быть лопатки, росли крылья.

Обрадованные голоса снова загалдели, одобрительно, словно он был малышом, который сделал свой первый шаг. Поддерживаемый звуками, он встал. Слегка покачнулся, но устоял. Следующим шагом предстояло понять, как эти штуки за спиной работают. Ему удалось расправить их, широко, словно раскидывая руки. Крылья складывались и снова расправлялись в стороны.
Какое же неземное и пьянящее чувство! Он попытался ускориться, так, кажется, делают птицы, когда хотят взлететь.
— Рано, — зашептали голоса.
Но желание полёта пересилило. Крылья легко подняли его вверх, но он не рассчитал их силы и больно ударился о светящуюся сферу. Комната только на вид не имела очертаний; потолок у неё был.

Анаэль — имя было чудное. Он повторял его про себя, словно примерял. Странно звучало, он не понимал почему, но слова странно и непривычно лезли в его мысли. Он посмотрел по сторонам. Пространство было заполнено людьми. Нет, не людьми — ангелами. Такими же, как он теперешний, может быть слегка бледными, но с крыльями за спиной, мужчинами и женщинами разного возраста, одетыми в белые одежды. Стереотипы, как в кино, — подумал Анаэль и продолжил не слушать. Остальные стояли неподвижно, опустив головы, находясь в трансе и слушали голос. Анаэль постарался сосредоточиться, но его надолго не хватило. Он снова принялся рассматривать белокрылых.
Наконец он смог уловить суть. Голос говорил о нём, ему был присвоен третий ранг, дано имя и определён род занятий. Имя он запомнил, а вот остальное... Решил, что узнает у кого-нибудь, остальные же продолжали слушать.

Анаэль шёл по длинному коридору. Надо же, подумал он, как здесь всё напоминает земную жизнь. Хотя, возможно, это и неплохо. По крайней мере, привычно и понятно. И двери в мир людей не закрыты. Его туда тянуло. Почему и зачем? Это он не мог вспомнить. За одной из дверей слышалось лёгкое жужжание. «Мойры» — гласила табличка. Любопытство пересилило, и Анаэль приоткрыл дверь, заглядывая внутрь.
— Обалдеть, — открывшийся перед ним вид впечатлял. Анаэль уже начинал привыкать к тому, что мир, скрывающийся за дверями, никогда не соответствовал представлениям. Но в этот раз зрелище оказалось настолько масштабным и величественным, что, забыв все инструкции, полученные от дежурного ангела, он перешагнул порог и принялся рассматривать бесконечные ряды светящихся нитей. А посмотреть было на что. Всё пространство, сколько хватало взгляда, занимали нити, которые, словно тонкие паучьи путы, расползались по всему пространству. Каждая из них переливалась разными оттенками. Свет некоторых был ярче, у других — тусклее. Нити струились из ниоткуда, тихо дрожали и гудели, ровными витками наматывались в клубки, переплетаясь с другими, создавая сложный узор судеб. Анаэль не мог оторвать взгляда, настолько завораживающим было то, что он наблюдал. Нити танцевали, как будто были живыми, откликаясь на волшебную флейту в руках факира. И, забыв об осторожности, Анаэль легко коснулся одной тонкой золотистой нити, чьё жужжание звучало мелодичнее остальных. Совсем чуть-чуть. Кончики пальцев обожгло, Анаэль дёрнулся, отдернув руку. И в тот же миг перед ним появились три незнакомки. — Ну молодец. Кто разрешил тебе совать свой длинный нос туда, куда не просят? Да ладно бы нос, так ты ещё и рукам волю даёшь. Знаешь ли ты, что натворил? — произнесла одна из них.
— Тише, сестра, не видишь разве, что он новенький? От него ещё пахнет человеком, — урезонила её другая, ведя крючковатым носом.
— Да, подумаешь, одним меньше, — прокряхтела третья.
Анаэль боялся произнести хоть слово. Слишком внушительно выглядели эти паучихи. Именно это сравнение первым пришло ему в голову. Богини, чьи цепкие руки держали нити судьбы всего человечества. Клото, Лахесис и Атропос склонились над той нитью, которой так опрометчиво коснулся Анаэль. Свет нити моргал, словно лампа накаливания, которой пришёл срок.
— Ну что же, дружок, похоже, ты выполнил мою работу, — произнесла Атропос, третья из сестёр, держащая в руках ножницы.
— Да, похоже на то... хотя, — задумчиво ответила Лахесис и почесала свитком висок.
— А сколько надежд на неё возлагали, — закончила Клото, — молоденькая же совсем.
Все трое уставились на Анаэля. Тот переминался с ноги на ногу и боялся поднять глаза. Но вдруг страх, который он испытывал, лопнул, словно мыльный пузырь.
— Вы сказали "она"? Молоденькая? Объясните мне, что я сделал? Я ведь только слегка коснулся.
— Ты, мой ангелок, вмешался в человеческую судьбу. — ответила Клото.
— И теперь из-за тебя и твоего небесного вмешательства должно произойти нечто ужасное. Девушка непременно погибнет. А потом скажут, что это "Божье провидение". А тут вот, на тебе, птенец, только что оперившийся, не утративший человеческих черт. Мойры развернулись и собрались уходить.
— Стойте! А могу я это как-то исправить? — Анаэль смотрел в спины богинь, которых его вопрос явно застал врасплох. Они встали в кружок и зашептались.
— Есть шанс, — наконец повернулась и неохотно ответила Клото.
— Да по силам ли тебе это будет?
— Я смогу, я справлюсь, — на выдохе произнёс Анаэль, — я должен. Ему хотелось заплакать, глаза предательски защипало. Он отвёл взгляд, чтобы снова не стать мишенью для насмешек. Слёзы — это признак человечности, уязвимости, способности к сопереживанию. Они не украшают ангелов, и Анаэль это почувствовал.
Паучихи подошли вплотную к молодому человеку и заговорили шёпотом. Все разом.
— Запомни... И Анаэль слушал. Слова кружились, словно листья.
— Тебя никто не видит. Никто. Запомни. В этом твоя сила. Никто, кроме неё, да, да. Ты тронул нить, оставил след, ты вплетён в орнамент её судьбы. Ты стал частью её. Запомни. Но она не должна тебя видеть — это приведёт к смерти... И паучихи дружно засмеялись. Они исчезли столь же внезапно, как и появились. Анаэль стоял у двери один и видел, как голодной серебряной птицей порхают ножницы, перерезая нити, срок которых истёк. Он перевёл взгляд на моргающую нить незнакомой ему девушки, судьба которой из-за его неиссякаемого любопытства оказалась в его руках.

Анаэль поёжился, хотя холода не ощущал, и сделал это скорее машинально. Он походил туда-сюда, чтобы размять ноги. Почти совсем стемнело. Город спал, за исключением проклятущего любопытного окна. Анаэль шагнул с карниза, и его крылья сработали автоматически, подхватив невесомое тело. Он подлетел к окну и с опаской заглянул внутрь. В комнате никого не оказалось. Анаэль увидел круглый стол, заваленный книгами. Он присмотрелся и прочитал слова: «педиатрия», «акушерство и гинекология». Он разглядел медицинские справочники. Одна из книг лежала перевёрнутой корешком вверх, как бывает, когда неожиданно отвлекаются, надеясь вскоре продолжить чтение.
— Так она студентка, хочет стать медиком и спасать жизни. Ну надо же, ну что я за болван! — подумал Анаэль и снова взлетел на крышу. Он подождал ещё минут десять и вновь подлетел к окну; обстановка в комнате не изменилась.
— Странно это, — он вдруг ощутил сильный страх. Это был даже не страх, а настоящий ужас, к которому присоединилась боль. Она нарастала. И тут Анаэль вспомнил слова одной из Мойр: «ты оставил отпечаток, ваши нити переплетены». Так значит, боль и страх испытывала сейчас она?
Анаэль отвернулся от окна и полетел, вглядываясь в черноту дворов. Белые крылья резали воздух с гулким свистом, он не успевал разглядеть, что было внизу. Ориентиром ему служила боль: она то накатывала с новой силой, то стремительно утихала. И тогда Анаэль делал разворот и начинал поиски в другом направлении. Вдруг боль вцепилась в него с такой силой, что Анаэль полетел вниз, едва успев затормозить у самой земли.
— Давай деньги, сука, сколько раз я буду тебе повторять? — раздались слова из подворотни, и боль увлекла Анаэля туда.
— Я вам снова повторяю, у меня ничего нет, я вышла в магазин за хлебом... — голос девушки срывался на плач.
— Заткнись, заткнись, я сказал! — Анаэль вновь почувствовал волну боли, она была столь невыносимой, что, забыв о предосторожности, он выскочил туда, где слышался шум и сдавленный плач. На асфальте лежала девушка, грабитель сидел на ней верхом, стараясь перехватить её руки, которыми она пыталась защищаться. Лицо незнакомки было разбито в кровь. Анаэль увидел, как грабитель сорвал с тонкой шеи серебряный крестик и поднял его вверх, рассматривая свою добычу. Расстроившись, он снова поднял руку для удара.
В этот момент невидимая сила перехватила её и вывернула с такой мощью, что раздался хруст в плечевом суставе. Ничего не понимая, грабитель вскочил и стал озираться по сторонам, выставляя руки вперёд, стараясь понять, что происходит. Словно во сне, Катя смотрела на человека, который появился, как будто из ниоткуда. Его лицо показалось ей знакомым — оно напомнило молодого парня, которого привезли в больницу неделю назад. Сильный ожог, 50 процентов тела, несовместимый с жизнью. Она ухаживала за ним, пыталась помочь. Говорили, что он кого-то спас на пожаре. Не выжил. И вот теперь она видела его здесь. Это не могло быть ошибкой. Она кое-как поднялась и прислонилась к стене. Глаза грабителя налились злобой; кроме хрупкой девушки, стоящей на нетвёрдых ногах у стены, он не видел никого.
— Ах ты, сука, — в его руке сверкнул нож, и он бросился к Кате. Анаэль тоже узнал незнакомку — эти голубые глаза, что смотрели на него тогда с заботой и состраданием, с решимостью, а потом с болью под белой медицинской шапочкой. Анаэль отвлёкся и не заметил ножа. Он успел лишь закрыть её своим телом. Белые перья окрасились в красный, живой цвет.
«Надо же», — мелькнуло в голове, — «ангелам тоже бывает больно». Из последних сил он обхватил грабителя руками и взлетел. Он летел столько, сколько мог, на сколько хватило сил. Дальше, как можно дальше от неё. Падение было жёстким, но с человеком всё было в порядке. Ангелы умирают, но убивать они не умеют.

Он был новеньким... Ангел второго ранга Анаэль.

Поломалось сердце Буратино,
Только с виду выглядело крепко.
Хрустнуло от боли, словно щепка,
Но он выжил, сердце ведь мякина.
Вновь пошло под дозой эндорфина.

Стал чурбан, бездушный и отбитый,
А улыбка — частокол из брёвен.
Необструган где-то и неровен,
Смотрит зверем, страшный и небритый.
В общем, не дразните — ядовитый.

Всё как в жизни, сердце не игрушка,
С ним нельзя так, поиграл да бросил.
Болью, если чувства ты занозил,
Доброта слетает, словно стружка.
Серый мир внутри, чулан, клетушка.

Луна белобокая катится низко,
И ель под окном надорвалась до визга.
Он шел чуть дыша, в кровь изранены ноги,
Болела душа, мир казался убогим.

Таким недалёким и несправедливым,
Приветливым был, но на деле – фальшивым.
Был честен, открыт и без всяких извилин,
За что ж так к нему ты, холодный и лживый?

Катилась слеза по щеке, холодила,
Он помнил, как тихо она уходила.
В глаза не смотрела и долго молчала,
А сердце разбитое громко стучало.
Но гордо молчал он, ни взгляда, ни просьбы,
Она уходила в озябшую осень.

Он друга обнять был готов, поделиться,
О жизни своей горемычной открыться.
Но некогда другу, проблемы, работа,
Не хочется душу марать о заботы.
Да ладно б свои, а то ведь чужие,
И лопнул вдруг мир, почернел, опостылел.

Из мягкого, белого — жёсткий и серый.
И рядом Луна и скрипучие ели.
Он плечи расправил, шагнул к горизонту,
Туда, где свобода, где яркое солнце.

Он лежал в пыли такой ненужный,
Серый, словно день с дождём – унылый.
Из-под рыб, с названием горбуша,
Целлофан, с душою, но бескрылый.

Разорили, надорвали грубо,
И в утиль, кому какое дело,
Что внутри ещё живого трупа
Огоньком желанье тихо тлело.

О полёте, в голубое небо,
Что манило и звало украдкой,
Только в мусор из-под ширпотреба
Полетел, не стиранный, с достатка.

И затих, с мечтой уже расстался,
Небо сверху обронило слёзы.
Только ветер грубо надругался,
По асфальту протащил и бросил.

Побродил, потом опять вернулся,
До краёв наполненный мечтою
Вдруг взлетел пакет, не обернулся,
Заиграл на солнце белизною.

Парусов, что заменяли крылья,
Оторвался от земного сора.
Выше, выше в теле сила птичья,
Смешанная с грацией танцора

Он лежал на полу кухни такой тусклый и невзрачный. Это был уже не тот бриллиант, который ослеплял; сейчас он больше походил на бутылочное стекло. Поза его напоминала фасолину: коленки плотно прижаты к животу, руки связаны. Я полюбовалась своей работой: связать ему руки и ноги так, чтобы он не смог освободиться и сбежать, оказалось не так уж легко в отсутствие практики. На полу он съежился и продолжал бы скулить, если бы я предусмотрительно не заткнула ему рот галстуком — его любимым галстуком в синюю полоску.

С Иннокентием я познакомилась на просторах Интернета. Какой-то литературный сайт, название которого я опущу. Иногда я бродила по таким ресурсам, чтобы бездушно убить время. Регистрируясь всегда под одним и тем же ником — Одуванчик. Сайтов много, и все их не упомнишь; да и к чему это мне, ведь я не писатель, просто время от времени читаю, оставляю пару комментариев и улетаю — легкая и независимая. Очень удобно, никакой путаницы.
Тогда всё это казалось мне крайне забавным: внедриться в сборище писак — людей начитанных и умных, не лишённых красоты восприятия, на которую я так падка. Без церемоний влезть, выдать что-то несуразное лишь для того, чтобы посмотреть на их реакцию и сбежать. А они пусть бурлят.
Так вот, просматривая главную страницу сайта, я наткнулась на броский заголовок, который привлек моё внимание, и тут же включилась в процесс; точнее, влетела в общий срач (или, если говорить на литературном языке, присоединилась к обсуждению).
Тема оказалась мне знакома. Тёрли за жизнь. Обычно я стесняюсь выносить на суд публики поток своих сумбурных мыслей, предпочитая читать чужие, но не в тот злополучный раз. Да и совпало так: настроение плюс время. Почувствовав себя, как говорится, «в своей стихии», я без промедлений влетела в комментарии.
— Ты что такое? Мужик или девочка? — загалдели все.
Я хрустнула пальцами, закатила глаза и хотела выдать что-то вроде: «Вам что за печаль, господа хорошие?» Но вдруг задумалась... Одуванчик ведь действительно бесполый. В связи с этим у меня открывалась свобода выбора, кем я хочу предстать перед многоуважаемой публикой. И тут моё внимание привлёк комментарий некоего Иннокентия, чей до безобразия слащавый аватар манил взгляды. «Вот же пижон», — подумала я и долго оценивающе всматривалась в его греческий профиль. Его снисходительная реплика коренным образом отличалась от мусора, который выдавали остальные. Подчёркнуто вежливый, он призвал всех набраться терпения и не наседать. Включил, что называется, рыцаря, видимо, считал мою эмоциональную окраску и безошибочно угадал половую принадлежность.
Быстро пробежавшись по ленте, я выхватывала его ответы. Умён, это не отнять, но вот высокомерие…
Тяжёлый случай. А что мне терять? Тем более приятным будет приз. Я вновь хрустнула пальцами и с энтузиазмом застучала по клавиатуре.
Через месяц оживлённой переписки мы уже считались друзьями. Правда, чтобы закрепиться на сайте, мне пришлось опубликовать пару текстов, которые попали на главную и подверглись всеобщей критике. Я благополучно снесла её, во многом благодаря тому же Иннокентию, который галантно прикрывал меня своей грудью от плевков. Когда первые страсти утихли и всем стало понятно, что я ничем от них не отличаюсь и при этом не составляю конкуренции, меня оставили в покое, дав возможность свободно нести пургу, именуемую самомнением, и флиртовать с Кешей. Да, именно флиртовать; мне удалось, как мне казалось, вызвать ответный интерес. В общем, Иннокентий с лёгкостью согласился стать Кешей. И я буквально кормила его с руки. Или, может, мне так только казалось. В жизни часто бывает, что когда что-то нарушает привычный, откопированный образ жизни и один день начинает напоминать другой, достаточно лишь помусолить палец, чтобы перевернуть страницу.
А Кеша оказался крупной купюрой, спрятанной среди страниц. Неожиданный праздник. В общем, тогда мне показалось, что это моя судьба. И я потерялась: в чувствах, во времени, в мыслях. А они у меня появились, и всё благодаря Иннокентию. То, что это были не мои мысли, меня не беспокоило. Он так красиво умел убеждать, а я — верить.
Вот она, родная душа.
Я была готова целовать монитор и без конца благодарить. Глупа до святости, так, кажется, говорят. Я хотела летать; так легко мне было, как бабочке. Но!
И вот ты, вся такая красивая, сидишь на ладоне, крылья раскинула и переливаешься; ждёшь… думаешь, что любоваться тобой будут… Блестишь вся от счастья, подставляя взгляду всю красоту расцветки и замысловатость узора, стараясь порадовать, запомниться, запечатлиться.

И вот тут кто-то кулачок хоп — и сожмёт… И всё. Всё в смятку: ты, мечты твои, да и надежды до кучи туда же. Как долго ты потом будешь лечить свои крылья? Может, вообще никогда не сможешь летать, только ползать… и это при хорошем раскладе. Может случиться так, что от тебя только пыльца и останется. Сдуют её, оботрут руки — и всё... пустота... Хотите такой судьбы? Вот и я решила не рисковать. Пусть я и не махаон какой-нибудь, но и капустнице своих крыльев жаль.
Они же для полёта. Ради него мы и живём. И я решила завести клона, чтобы проверить чувства, так сказать. Не свои. В своих я была уверена. А вот Кеша — слишком он был хорош. И от этого внутри меня взыграло что-то. Есть у людей такая особенность — сомневаться. Особенно когда всё хорошо. Все эти мысли: «За что это мне? Чем я заслужила?» Привыкли мы считать себя недостойными, за всё бороться, вырывая у жизни ошмётки мяса с кровью. Нам тогда спокойно, когда с борьбой. А так — нет, только сомнения и муки.
Вот и я, среди полного безветрия, почувствовала лёгкий запах гнильцы. И всё; от этой мысли уже невозможно было отмахнуться. И на сайте появилась Забава — румяная, с грудастой аватаркой и текстом.

Я решила зайти с козырей, явиться этакой образованной и рассудительной мадам. С текстом пришлось попыхтеть, но общение с Кешей не прошло даром. Немного дрожали руки, и сосало под ложечкой от мысли, что всё как-то неправильно. Зачем? А вдруг? Даже хотела передумать. А что потом? Вечные муки? Нет, была не была. Палец щёлкнул по кнопке — текст улетел на модерацию.
А я пошла заварить кофейку, чтобы скоротать время ожидания и успокоить разгулявшиеся нервишки. А потом тишина. Тягостная и оглушающая тишина под аккомпанемент взволнованного сердца. Час, два — и хоп! В правом верхнем углу загорелся значок публикации. Удар, ещё удар — сердце отбивает зажигательную чечётку.
«Не пиши, не пиши», — шепчу я. Он написал. Не мне — ей. Этой грудастой улыбающейся дуре. Я её уже ненавижу, и его ненавижу тоже. Вроде бы и нет ничего в этом его приветствии с кучей улыбающихся смайликов. Но мне неприятно. Пытаюсь успокоить сердечный ритм и обдумываю ответ.

— Привет, — слово застывает и молчит, вопрошающе смотрит на меня, ждёт. Ему одному неуютно, оно словно голое, и я добавляю к нему улыбающийся смайлик. Отправить.
— Рады новому автору. Такой красивой девушке — слова, словно сушёный горох, больно и метко бьют прямо в цель. Одуванчик трясётся и качается, и вот один за другим срываются с места и летят белые парашютики, оставляя проплешины. Пустоту. Кажется, что слащавая аватарка Иннокентия улыбается, и я улыбаюсь. Но улыбка эта не добрая. Кажется, я стала походить на конченную истеричку. Сама заварила эту кашу и сама же понаделала нелепейших выводов. Мой Кеша не такой. Но руки тряслись.
Я переключилась на аватар с Одуванчиком и попыталась влезть в диалог. При этом я избрала тактику нападения. Стоит ли говорить, что первым на защиту дамы пришёл именно Иннокентий? Вот тогда мы в первый раз с ним поссорились. И я замолчала. Вырубив комп, отправилась побродить по вечернему городу. Надо было успокоиться и поразмышлять.
Когда я вернулась, меня ждало ещё большее разочарование: красными пузырями мигали сообщения для Одуванчика и Забавы — 5:1, Забава лидировала. И потянулись дни. Они напоминали квест, где я ставила задачу и смотрела, как борются за главный приз (благосклонность Иннокентия) две потерявшие разум клонихи. И чем дольше они соревновались, тем больше я забывала, что они выдумка, фикция. А я — это я. Но было поздно. Игра полностью захватила мой разум, и я решила похитить Иннокентия. Я чувствовала себя Карандышевым с его: «Так не доставайся же ты никому».
Мне кажется, я слышала внутри себя голоса, они визжали и шипели, острыми ногтями пытаясь выцарапать глаза друг другу. А страдала я. И на закланье была отправлена Забава, имеющая больше шансов на успех. Я решила брать напором и доступностью. Какая теперь разница, важна была цель, а он явно получал удовольствие от лести, что так щедро расточала грудастая аватарка. Так что не прошло и недели, как обманутое тело Иннокентия заняло пол моей кухни. Я смотрела на него и думала: а что дальше? Что мне с ним делать? В моих планах ничего такого не было, ну не убивать же его в самом деле. Наверное, в этот момент Кеша что-то такое увидел в моих глазах. На какое-то мгновение он перестал скулить и сделал попытку отползти. Но вышло как-то нелепо и особенно жалко. Я сделала шаг назад, затем обошла его и взяла из ящика стола большой нож. Медленно провела пальцем по холодному лезвию, благо оно было тупым. Но Иннокентий об этом не догадывался. В его глазах плескался животный ужас, он сделал попытку закричать, но подавился и стал бледнеть.
— Что, страшно тебе, страшно, сволочь? — и я ударила его ногой в живот. И... ничего. Мне вдруг стало противно. Что со мной? Мой милый и лёгкий Одуванчик...

Я нагнулась и перерезала верёвки, точнее, перепилила, освобождая от пут обмякшее и находившееся в глубоком обмороке тело. Затем, схватив его за ноги, выволокла на лестничную площадку. Присев рядом на корточки, поправила упавшие на глаза волосы и вложила в руку галстук, встала и захлопнула дверь. В тот мир, который был не настоящий.

За тобой, в непроглядную тьму
И в прожорливый ад, если надо.
Прозвучало как будто цитата...
В общем, всё без вопросов приму.

Этот долгий, насмешливый взгляд...
Ты смеёшься? Откуда неверье?
Это к слову, простое поверье.
Сам не хочешь в пылающий ад?

Как же мне доказать, что не лгу?
Нет, не будет сомнений, не струшу,
Если надо, в заклад даже душу,
Для тебя я её берегу.

Почему ты отводишь глаза?
Непосильная тяжкая ноша?
На кого говоришь не похожа?
Как же жжёт... а всего лишь слеза.

Не долго думая, без лишних вопросов и метаний, я решила украсить отпуск 2025 года поездкой на курорт органов движения. Ну а почему бы и нет? Прихватив молоденькую компаньонку, две барышни отправились в санаторий города Старая Русса, и началось...

1 день

Телодвижения отдыхающих на курорте начинаются с посещения врача, который, повертев вашу санаторно-курортную карту и смерив вас профессиональным взглядом, начинает заполнять лист назначений. Вот тут и возникает нюанс: в санатории действуют различные лечебные программы, каждую из которых сопровождают фиксированные процедуры. Однако природа человека такова, что после определенного срока эксплуатации, даже если вы проходили техническое обслуживание, заменяли масло, использовали только бензин 95, всё равно начинаешь "сыпаться". В этот момент врач произносит фразу, знакомую многим: "Ну что ж, это возраст". После этих слов просыпается непреодолимое желание жить вечно. Ты, словно утопающий, хватаешься за спасительную соломинку и с надеждой вопрошаешь: "А можно мне ещё?" Я про процедуры. Врач оживает и отвечает: "Конечно".

И понеслась… Предложения, как спасти ситуацию. Чем подмазать, полить или смазать. А ты только сидишь и киваешь, почти не слушая. Через розовые мечты, где-то на другом конце вселенной, пробивается клацанье компьютерной мышки, сопровождаемое словами: «Так, и сюда добавим, и вот тут ещё есть место».

В гипнотическом трансе ты шепчешь: «И добавьте ещё массажик». Потом, регистратура… К сумме доплаты добавляется осознание, что оставшаяся жизнь, возможно, и будет вечной, но будет унылой, а ещё и голодной. А затем накрывает ещё одной волной счастья… Как всё успеть? Но ты отмахиваешься от всех мыслей, что не во благо, и нажимаешь на газ.

Забыла сказать, процедуры делаются не в одном месте — всё раскидано по разным корпусам. Здесь начинается квест с названием «Да как бл...?!» И вот уже замелькали: грязелечебница, водолечебница, корпус №9, бассейн и спа-центр. В общем, отдыхать некогда…

День 2
Опуская некоторые детали первого дня, ибо вспоминается он с большим трудом по причине быстрой смены локаций, перехожу ко дню второму. День отдыхающих в санатории начинается примерно в 7:00. Тут вам, граждане, не Дубаи какие-то, здесь куётся здоровье нашего, советского (зачёркнуто), российского гражданина. А это, знаете, — обязывает. Так вот, поскрипев и поохав, ты кидаешь в сумку купальник, шапочку, тапочки, карту отдыхающего, бутылку для воды (это отдельная тема), книгу, пелёнку и маленькую собачонку. И лёгкой походкой выходишь из корпуса, чтобы напиться из источника молодости и затем отправиться завтракать. Источник молодости — это питьевая галерея, где ты наполняешь прихваченный с собой сосуд целебной водой из крана с № 11 или № 12, это уж что вам доктор прописал. Вода течёт холодная и тёплая, пьёшь ту, что нужна. Некоторые припадают к источнику жадно, и это понятно. Все наставления врача проходят у многих мимо ушей, мы же думаем о процедурах, зачем нам напрягаться. А вот тут и сюрприз. Водичка-то непростая, она очень даже рабочая, обладает послабляющим и мочегонным эффектом, ну и... сами понимаете, слова доктора о паре глотков многие вспоминают погодя, а вспоминают все, уж поверьте. Наблюдала одного мужичка с 1,5-литровой бутылкой (салага), который, наполнив оную с горкой, бодро из неё прихлёбывал. Нууу, земля тебе пухом, гражданин хороший. Мы-то второй день на водах, плавали — знаем. Два глотка и ни каплей больше...
Питание — это отдельная тема. В санатории работает шведский стол, здесь мы их Дубаи переплёвываем на раз-два. Иными словами, обжиралово полное, от пуза. И выбор тоже вполне себе на любой вкус. Рыба, мясо, салаты (наше родное оливье, курица с ананасами), ананасы печёные, варёные, селёдка, супы-пюре, выпечка. Ну, в общем, на любой вкус и цвет, голодным не останешься, а если переел, ну... выпей не два глотка чудо-водички, а четыре, и вуаля... ты снова лёгкий, словно пушинка. Ну а потом начинается оно — путешествие в мир здоровья... Пристегнулись? Поехали...
Всевозможные фонофорезы опущу, так как прогреваниями никого не удивишь, эти штуки с нами с детства. ЛФК — тоже вещь знакомая, и многие на неё с лёгким сердцем забивают. Я же стойко отмахала с палкой и мячом уже целых два раза, чувствую прилив сил и большой синяк на руке, но поставила его я себе сама, немного переусердствовав. Забыла сказать, что нами была выбрана программа "Антистресс"... вроде работает, третий день – полёт нормальный. Глаз уже почти не дёргается...)) Кстати, примелькавшись, ты вполне себе начинаешь располагать народ на задушевные беседы и понимать, что дал маху в выборе. Мимо тебя проходит много интересного, например, орошение кишечника. Само название манит, не? Ну не знаю, тут оно манит многих. Люди выходят с просветлёнными лицами... если ещё раз доведётся посетить это благословенное место, чем чёрт не шутит, наверное, возьму...

День 3 или 4 (сбилась)
Вообще, программа оздоровления очень разнообразна, иной раз, чтобы понять, о чём речь, какой орган попадёт под оздоровление, приходится гуглить. Завсегдатаи (а тут полно и таких) знают всё. Это как с кулинарными пристрастиями: есть гурманы, а есть мы) те, у кого при таком изобилии "яств" разбегаются глаза и хочется попробовать всё. А мы тем временем идём на процедуру под названием "Трансаир". Помните фильм "Любовь и голуби" и Раису Захаровну? "Да, какой-то электросон, я вам скажу, ну, прямо… Как каменный век. Понимаете? По сравнению с этой восточной медициной." Ну так вот, трансаир — это электросон. Он входит в программу "Антистресс". У кого есть проблемы с памятью, говорят, очень помогает, но я, может, иногда и подтормаживаю, но пока держусь.) А молоденькая компаньонка так и вообще сказала, что ничего не поняла. Меня же немного штормило и щипало лоб, зато потом такая ясность мысли появилась, что хотелось заложить два пальца за лацкан и декламировать что-нибудь из прекрасного. Вообще, когда смотришь на старые фотографии курорта, сразу представляешь, как тут гуляли и флиртовали дамы с кавалерами, попивая минеральную водичку, смущённо прикрывая лица веерами. Красота... Много здесь связано с этой самой минеральной водой. Её применяют и внутрь, и, конечно, очень много водных процедур. Это циркулярные души (это когда прошёл в кабинку, залез на табуретку, и тебя со всех сторон множество струй начинает поливать, да с такой силой, что ты начинаешь крутиться, подставляя менее уязвимые части тела). Далее жемчужные ванны — вот где лепота и кайф. Тебя укладывают в ванну с минеральной водой, и всё начинает бурлить и щекотать. Сотни пузырей и пузырьков носятся в воде и несут здоровье. Все водные процедуры, я напоминаю, делаются с минеральной водой. Бассейн мы выбрали тоже минеральный, ну а что в простом брязгаться? В простом мы и дома занырнём. Температура воды в таком бассейне 30-33 градуса. Он хоть и большой, но кролем и брасом там плавать не принято. Там все покачиваются, как поплавки в тихой заводи, над водой только яркие плавательные шапочки кайфуют. Для активных и брутальных есть другой бассейн — пресный, с горками и развлекухами, по типу аквапарка.

Переходим к ещё одной интересной процедуре под названием ГРЯЗИ. Это я вам скажу, просто пипец. Но вещь мощная, и я бы даже сказала — убойная! Грязи есть всякие (очищенные и нет). Очищенные и протёртые пихают во все входные и выходные отверстия, вводят на тампонах, лечат десна, в общем, на любой вкус и цвет. Где грязи очищенные, там полный гламур и эйфория. Мне же достались грязи — так грязи, чёрные, жирные, а зааапах... Его вы не забудете ещё очень долго, он влезет в каждую пору и ложбинку, забьётся под ногти и отпечатается в памяти. Так пахнут топи болот в аду. Сероводородом. Так что ложись и привыкай... Сама процедура забавная, ты снова расстаёшься со всей одеждой, на тебе только шапочка. Вообще, с трусами на курорте ты расстаёшься легко и непринуждённо, ибо почти везде тебя тут привечают без них. И вот "приспешница" Вельзевула приглашает тебя принять "муки". На кушетку, застеленную клеёнкой, выливается ведро чернющей, вонючей грязи, жирной как мазут. Её размазывают по всей длине кушетки и приглашают прилечь. Температура грязи 40 градусов, ты ложишься, на тебя сверху выкладывают ещё одно ведро с грязью и закатывают в полиэтилен и одеяло. Мама дорогая, ты лежишь и топишь сало, коптишься. Дамы, про маникюр и педикюр можно забыть. Кстати, стразы на педикюре слетели ещё в первой жемчужной ванне. Красотки с "грязи" сказали, что у них есть ещё один профессиональный праздник — день шахтёра. Ногти потом словно ты из забоя вышел, дав две нормы. И вот ты лежишь в этой жиже и шваркаешь в ней руками, чем-то надо себя занимать. Хорошо, что субстанция по фракции залипательная: то камешки, то травинки, веточки тоже попадаются. И ты это всё потихоньку щупаешь и угадываешь. Ну а встать со стола и не навернуться, не прилипнув ко всему вокруг, тоже тема. Затем в душ с той же минеральной водой, только ей можно смывать, без всяких средств. Для гольной пользы. И потом ты ходишь и источаешь ароматы, и слава богу, что вокруг все такие же. А работники грязелечебницы святые люди. Ведро-то почитай 10 кг весит, а за смену таких вёдер ого-го сколько они тягают, до 1,5 тонны выходит, как мне сказали... Поклон вам, девчули.

День 4, 5, 6, 7... (скоро домой, репортаж подходит к концу)
В общем, дорогие мои, мы втянулись. По территории ходим с лицами Self-confidence. Как-никак, погоняли нас тут, поглумились, всё, ранг наш повысился, равно как и баллы. Для тех, кто "прошаренный", не составит труда установить на телефон программу от сети отелей AMAKS, там начисляются баллы за твоё пребывание и находится напоминалка о всех процедурах по дням и их местоположению. Очень удобно. Это чтобы не сверяться без конца с бумажным талмудом, который после нескольких дней постоянного использования становится ветхим и хлипким, в отличие от нас. А программу открыл, глянул и пошёл. Опять же, память тренируешь, так как интернет работает только рядом с койко-местом и в ресторане, в остальных местах он теряется. Глушат. Вот здесь выручает бумажный носитель.

Сегодня у нас целиком водный день, кажется, начинают формироваться жабры. Из интересного. Утром была на процедуре с названием ФЛОАТИНГ. Звучит? Звучит. Рассказываю. Процедура относится к релаксу. Снова расстаёшься с трусами — выдадут одноразовые, также дадут беруши, тапочки и надувную подушку на шею. Я, как человек, вообще не умеющий плавать, забилась в панике. Раз выдают надувное плавсредство, значит, будут топить. И вот ты в одноразовых трусах (тьфу, да Олечка, забываю всегда, надо же по-красоте) трусиках, в ярких оранжевых берушах и с надувным хомутом на шее направляешься в комнату релакса. Такой мини-бассейн, глубиной примерно 40 сантиметров, с ОЧЕНЬ солёной водой. Ложишься и паришь, соль держит на поверхности, а подушка держит голову, чтобы не попало в глаза. Выест нафиг. Играет музыка, светятся огоньки, и ты в одноразовых стрингах в позе морской звезды. И так 45 минут. Правда, волосы потом напоминают сталагмиты, ничем не уложить, а да и пофиг, впереди ещё бассейн и жемчужные ванны с пузырьками, там и отмокнут. Вот такие чудеса. Всё полезно, что в рот полезло. Ещё забыла сказать, что за день по территории санатория короткими перебежками наматывается примерно от 15000 до 20000 шагов бонусом. Всем здоровья, бодрости духа, хорошего настроения и долгих счастливых лет! Обняла—поцеловала.

От него убегаешь ступенями вверх,
На стенах, что распятие — солнечный луч,
Мнимым спасением и желанная дверь,
Только он не спешит и в руках его ключ.

Глупая девочка, злой и опасный зверь,
Не наигрался и голод пока молчит.
Прячет улыбку слабеющий Люцифер,
На доброту он давно исчерпал лимит.

Красное платье разорвано на груди,
Маковым цветом плывёт по ступеням вниз.
Смотрят глаза за отчаяньем с темноты
Серых снующих повсюду бездомных крыс.

Ты и сама поняла и почти сдалась,
Видно, проспорила смерть в ад твою судьбу.
Вот и пришёл за тобой злополучный час,
Кривит в улыбке разбитую в кровь губу.

Вверх по ступеням ползёт непроглядный мрак,
Скоро сожрёт свет прекрасных оленьих глаз.
Стоном напьётся влюблённый в тебя маньяк,
Ты по ступеням вверх, но опять сорвалась...

Маринка с нетерпением ждала лета. В томительном предвкушении дни тянулись особенно долго. Чтобы разделить это ощущение с кем-то, она начала думать, что солнце, уже по-летнему жаркое, тоже считает дни вместе с ней, оставляя на её носу отметины в виде веснушек. Такой своеобразный солнечный календарь: новый день — новая веснушка. И вот, наконец, когда все веснушки заняли свои места, начались долгожданные каникулы.
До деревни добирались на машине. Маринка прижимала лоб к холодному стеклу и рисовала на нем пальцем. На запотевшем стекле одно за другим появлялись сердечки, в центре которых возникала загадочная буква «П». Полюбовавшись на свои творения, она быстро стирала их, улыбалась и начинала что-то тихо напевать. За этими приятными размышлениями время пролетело незаметно. Она очнулась, когда машина остановилась рядом с домом бабушки. После разгрузки вещей и обстоятельных расспросов о том, как она закончила учебный год, Маринка наконец-то вырвалась на свободу и побежала на окраину деревни, к старому заброшенному дому — тому самому месту, где в прошлом году собиралась их компания. Её друзья тоже приезжали в деревню на каникулы из разных уголков. И вот, Маринка встретила там Витальку, Катю, языкастую Лерочку и Женю. Петьки не оказалось.
— О, привет! — радостно загалдели все.
— А где Петя? — неожиданно для себя выпалила Маринка и в тот же миг ощутила, как её лицо вспыхнуло. «Ну что за дура?» — подумала она, — «Как так сразу?».
— Вот, год не виделись, а она сразу про Петьку, — рассмеялась Катя. — Да приехал он, дома, огород поливает. Его бабушка сразу в оборот взяла. Вечером придёт к костру.
Все заговорили, каждый старался вспомнить самое интересное, что с ним произошло за год. Маринка улыбалась, делая вид, что слушает: кивала, но сердце бешено стучало, напоминая об её ошибке и предвкушая встречу с Петей.
— Ну, тогда до восьми? — услышала она голос Леры и с облегчением выдохнула.
Темнота в деревне — это нечто особенное, не то что в городе. Она тихо подкрадывается сзади и закрывает глаза своими огромными руками. «Кто? Попробуй, угадай». В это время одновременно и страшно, и интересно. Маринка бежала по дороге, её сердце бешено колотилось. Живя в городе, она забыла, как бывает темно в деревне вечерами, а ещё очень торопилась увидеть Петю.
Вот он — последний дом на краю деревни, смотрящий тяжело, прямо в самую душу. Стекла выбиты, и он стоит, как слепой. Этот дом они выбрали ещё прошлым летом. Костёр не видно с деревни, а значит, можно спокойно слушать истории и не бояться, что их обнаружат и устроят нагоняй. Когда Маринка подошла, вся компания уже собралась на месте.
— Ну вот и она! А вымахала-то, правда, Петь? — подала свой голос Лера.
— А мы хотели уже начинать без тебя, — заметил Женька.
Маринка на секунду замерла, улыбнулась и вышла на освещенное место.
— Привет, Марин! — сказал Петька.
Повисла неловкая пауза, но на выручку пришла Катя.
— Ну, раз все в сборе, давайте начинать, а то всё учеба да учёба — скучища. Вываливайте всё, что интересного было у вас за год. Ничего же ни про кого не знаем.
Все разом заговорили, стараясь первыми рассказать, что произошло с ними за то время, что они не виделись. Молчала только Маринка, бросая осторожные взгляды на Петьку. Он за год стал ещё красивее, вытянулся, а новая стрижка лишь подчеркивала его привлекательность. Челку, даже умелые руки парикмахера не смогли укротить. Одна из прядок гордо топорщилась, нарушая все правила укладки.
— Ну а ты, Марин, как твой год? — услышала она.
Все смотрели на неё и улыбались.
— Да нормально, теперь ещё и в музыкалку хожу. Сказали, что слух у меня исключительный.
— Так это же здорово! У нас будет своя артистка, — засмеялась Лерочка.
— А ты, Петь, что у тебя нового? — спросила Катя.
— Да у меня без изменений, год на тройки. Всё, как всегда, — ответил Петька, бросив быстрый взгляд на Маринку и тут же отвёл глаза.
— А вы слышали, что в этом доме видели домового? Говорят, что когда бабка Настасья умерла, он вроде как пропал, перебрался на новое место, да не нашёл там себе дома и вернулся обратно. А потом в деревне началось что-то странное. Куры перестали нестись, и кошки стали пропадать, — сказал Петька.
Наступила тишина, ребята сидели, глядя на огонь, но было как-то неуютно; очарование места разом ушло. Хотя никто и не хотел признавать этого, рядом со старым домом стало как-то страшно. Все смотрели на пустые, кое-где заколоченные досками окна, и каждому казалось, что из самой черноты кто-то на них смотрит.
— Да это ерунда! — попытался разрядить обстановку Женя. Однако ребята его не поддержали.
Тишина стала невыносимо давить, и все поспешно начали собираться домой.
Солнечные лучи весело пробирались по комнате. Маринка приоткрыла глаза и вспомнила о вчерашнем вечере. Вспомнила и о домовом. Немного полежав, она встала умываться и завтракать. Бабушка копалась на огороде, а на столе стоял кувшин с молоком и на тарелке горка ещё теплых блинов. Девочка налила молоко в стакан, и вдруг ей пришла в голову, как ей показалось, отличная идея. Она отлила немного молока в банку и вышла из дома.
Бабушка говорила, что раньше домовых задабривали подношениями, чтобы в хозяйстве был порядок и чтобы они не озорничали. Маринка решила, что днём домовой спит, а значит, подойти к дому будет вполне безопасно. Сказано — сделано. Днём дом выглядел совершенно обычно: старый, заросший крапивой и лопухами, одинокий и пустой. Пустой, — успокаивала себя Маринка.
Она поднялась на крыльцо и поставила банку с молоком у двери. Затем, поспешно спустившись со ступенек, побежала к друзьям на речку. Там она быстро выбросила все страшные мысли из головы и переключила их на Петьку.
Она не стала никому рассказывать о своём утреннем приключении и желании задобрить домового ради блага всей компании. Так у неё появилась своя маленькая тайна. Каждое утро она стала ставить молоко на крыльцо пустующего дома.
Через две недели произошло одно неприятное событие, которому Маринка не придала большого значения. Пропала их кошка Муська. Бабушка сказала, что, наверное, её утащили лисы — в тот год их развелось много.
На следующее утро, когда все довольные и счастливые лежали на песке у речки, Женька вдруг произнёс:
— А у нас кот пропал.
Ребята один за другим уставились на него.
— А у нас кошка. Бабушка говорит, что лис в этом году много. Они могли утащить.
— Да ладно, лисы! Кур-то не таскают. А вдруг это домовой?
И все засмеялись.
На следующее утро Маринка долго не могла решить, стоит ли ей продолжать кормить домового или уже бросить это дело. После долгих раздумий она всё же решила, что оставлять начатое на половине — это не серьёзно. Налив молока, она направилась угощать домового. На улице было облачно, и даже начал накрапывать дождь.
Проходя мимо дома, Маринке показалось, что она заметила какое-то движение. Что-то качнуло лопухи. Она остановилась: сердце бешено заколотилось, ноги стали ватными. Захотелось убежать, но сил бежать не было.
Маринка стояла перед крыльцом страшного дома, дверь которого была приоткрыта. Когда страх немного отступил, она начала потихоньку пятиться назад. Тихо, шаг за шагом, она отодвигалась от чёрной, пугающей пустоты, не сводя внимательных глаз с приоткрытой двери. И вдруг на крыльцо из лопухов выскочил полосатый кот.
Банка с молоком, которую она прижимала к себе, грохнулась об землю. Молоко разлилось. До Маринки дошло, что кошек, совершающих свой ежедневный обход территории, привлекало молоко, которое она оставляла на крыльце. Эта мысль ещё не успела полностью сформироваться, как вдруг из дверного проёма с молниеносной быстротой высунулась когтистая рука и схватила животное. Кот успел только жалобно мяукнуть.
Маринка рванула от дома с такой скоростью, какую тщетно пытался извлечь из неё её учитель физкультуры. Она неслась к речке, горло от крика саднило, а воздух жёг лёгкие.
К счастью, ребята были на месте. Не хватало только Петьки.
— Где Петя? — прохрипела Марина.
— Кота ищет, — ответила Катя.
— А ты чего такая? За тобой кто-то гнался?
Марина перебила её на полуслове.
— Какого кота?
— Ну, своего, большого и полосатого. Не вернулся домой вчера, вот Петька и пошёл искать.
Внутри Маринки всё сжалось. Господи, Петька, её Петя. Она резко развернулась и помчалась обратно к страшному дому. В ушах звучало жалобное мяуканье. Этому забегу по деревне позавидовал бы любой легкоатлет. Небо, наконец, определилось с погодой, и дождь из редких капель превратился в настоящий ливень.
Тем временем Петька потерял кота из виду, когда тот скрылся в зарослях лопухов. Он ясно услышал кошачий крик и обежал дом вокруг, заметив приоткрытую дверь.
— Кыс-кыс! — позвал он, но тихо.
Вдруг внутри дома ему показалось, будто что-то шевельнулось. Он приоткрыл дверь пошире и шагнул внутрь. Запах тухлятины и чего-то сладковато-приторного ударил ему в нос. Петька сделал пару нерешительных шагов, и вдруг его кожу словно обожгло огнём: дикая боль впилась ему в ногу, как будто в неё вонзились острые когти. Эти же когти рванули его на себя. Петька попытался вырваться, но сильные руки потянули его в черноту дома. Он упал, ударившись головой о порог, и потерял сознание.
Маринка, всхлипывая и поправляя намокшую челку, стояла около крыльца.
— Петя, Петь, ты здесь? — крикнула она, стараясь перекричать шум дождя.
Ответа не последовало. На дрожащих ногах она поднялась на крыльцо и, прислушиваясь к окружающему, не сразу заметила кровь; дождь щадил её чувства, смывая следы. Но когда она перешагнула порог, мир вокруг стал страшным.
Внутри комнаты находилось нечто, напоминающее человека: лохматое, покрытое седой шерстью с длинными руками и острыми когтями. Сгорбившись, оно рвало зубами тело — его тело. Существо подняло голову и уставилось на неё горящими красными глазами, оскалившись. Маринка поняла, что оно не собиралось нападать; похоже, оно уже было сыто. Существо издало звук, который напоминал человеческую речь. Ей послышалось слово "хозяйка".
Это был домовой. И как каждый порядочный домовой, к сердцу которого был найден подход, он ревностно охранял того, кто был к нему уважителен и добр — своего хозяина.

Связующей ниткой, стальными стежками,

Где поезд, как слайдер, бегущий по змейке,

Нас вяжут дороги, сцепив сторонами,

Где новые лица в отснятом ремейке.

Порой не простые судьбы пируэты—

От станции «встреча» к перрону «разлука».

Не вспомнятся лица, одни силуэты,
И множится вновь безысходная скука.

И с ней прорастает сквозь жизнь неизбежность —

Работа, проблемы, да горя бутылка.
И где-то в пути мы теряем безгрешность,
И снова дорога… судьбы пересылка.

Прячет в тумане улицы город,
Топит безжалостно, словно котят.
Душит петлёй асфальт Арчер-Роуд,
Натужным дыханьем звуки хрипят.

В пьяном Чикаго, с взглядом провидца,
Бедная Мэри поправит наряд,
Пышных оборок платья из ситца,
В цвете бургунди танцует закат.

Бархатный голос блюзовой Бесси,
Жаркие танцы «О,генри Болрум» —
Слово за словом, болью в порезе
Вспыхнул раздором убийственный шум.

Прочь по ступеням лёгкою тенью
Кинулась Мэри от пристальных глаз.
Яркою вспышкой, вздох удивленья
Долго хрипел под назойливый джаз.

Не оглянулся — сбежал за огнями
Чьих-то кроваво- губительных фар.
Обезобразив тело когтями,
Смерть танцевала, отведав нектар

Маленькой жизни белого платья,
И, опьянев, наигравшись с душой,
Поцеловала и ядом проклятья,
Сделала призраком, верной слугой.

Сонная, воем разбужена, выйдет луна,
Засеребрится морская чернильная гладь,
Дверцу темницы ключом отомкнёт
Сатана,
Белую деву на берег позвав танцевать.

Ступни босые без ласки оставит песок,
Не прикоснётся и не воскресит их тепла.
Тень безголосая, держит кровавый цветок —
Воспоминаньем о том, что когда-то жила.

Берег ведёт к той прибрежной отвесной скале,
Где в тишине оборвалась телесная боль
И раскололась. Беспомощно бродит во мгле,
Мается смертью душа - потеряла контроль.

Шепчет из бездны: «Верните мне солнечный свет!»
Слёзы бессильные льют из тускнеющих глаз.
Счастье забытое, горький оставшийся след,
Заупокойную волны поют - παραστάς.

Выбросит в море ключи, охладев, Сатана.
Жалость бездонною ночью испив всю до дна,
Шёпотом тихим: «я снова живу, я —волна.»
Белою пеной морской поплывёт—прощена.

Фонарик китайский из тонкого шёлка,
В потоке воздушном кружился свободно,
Пунцовый, как пламя, — и жизнь беззаботна,
Болтался под крышей без цели и толка.

Качался от ветра, разбрызгивал блики,
Когда над террасой вдруг запах парфюма,
Едва уловимый, пленяя разумность,
Поплыл опьяняя, как запах клубники.

Увидел, как дева в свободных одеждах
Свой танец толпе за гроши продавала,
И также, как он, в нём летая, пылала
И вся растворялась в напрасных надеждах.

И он трепетал от игривого взмаха,
Кружился от счастья, с пленительной гейшей,
Всё в мире померкло, и целью важнейшей
Вдруг стала любовь, до могильного праха.

Он ждал этих встреч и горел, что есть силы,
От каждого взмаха порхал вдохновенно,
Светился от страсти и сам постепенно
В любви умирал, его дни уходили.

Рассеивал мрак, фитилёк, словно сердце,
Под кожей из тонкого нежного шёлка,
Вдруг вспыхнул огнём, только страсть не умолкла,
Продолжила жить по закону инерций.

И лишь разлетелась, как искры по ветру,
Алмазною пылью, в последнем дыханье,
Цветами ложилась к ногам на прощанье
В сон погружалась, не услышав ответа.

Далеко-далеко, там где высокие сосны подпирают своими колючими головами небо, чтобы оно не упало под тяжестью звёзд. Где в реках такая прозрачная вода, что через неё видно, как стаи серебряных рыбок, больших и поменьше, шныряют туда-сюда. На пригорке располагалось село, название которого никто теперь уже и не вспомнит. Жили там люди разные: работящие и праздные, кто землю обрабатывал, кто торговлей занимался, кто скот пас, а кто и груши околачивал. Хорошо жили. Ближе всего к лесу стоял дом мельника. И как водится, было у того мельника трое сыновей: Илья, Потап и Иван. Илья с Потапом помогали отцу на мельнице, а Ванюша был приставлен к коровам, хвосты крутить, да следить, чтобы волки не озорничали и бурёнок не таскали.
Текла жизнь мирно, катилась словно солнце по небу, привечая теплом и светом. Но на каждый лакомый кусок всегда найдется тот, кто откроет свой ненасытный рот. Появились в тех краях разбойнички, стали озорничать, нападать на честных людей, да грабить, а кого и жизни лишать. Вот и старому мельнику довелось встретиться с этими душегубами. Он вернулся домой с раной в боку, едва живой. Позвал сыновей, чтобы наказать им свою последнюю отцовскую волю.
— Помираю я. Когда меня не станет, вы, сыны мои, живите в мире, любите и цените друг друга. Что же касается наследства, то поделите всё по совести.
Промолвил это и скончался. Погоревали сыны, да стали наследство делить. Илья взял мельницу, Потапу достался дом, а Ивану, который был не шибко умен, отдали телёнка и оставили при коровах пастухом. Семья всё же.
Иван, хоть и дурак, но смекнул, что телёнок ему только в обузу, да решил его продать. Накинул верёвку на шею телка и повёл его в город на базар. Дорога в город шла через лес. Идёт Иван, насвистывает, по сторонам глядит, ворон считает; до города далеко, устал Ванюша, да и телёнок притомился — ноги заплетаются. Решил Иван сделать привал. Чуть поодаль от дороги видит огромное старое дерево, вот там и решил дать ногам отдых. Сидит, краюшку хлеба жуёт, а дерево вдруг заскрипело. И почудилось Ивану, что оно вроде как с ним разговаривает.
— Да не хочешь ли ты у меня телёнка купить? — спрашивает Иван. А дерево в ответ: скрип да скрип.
— Так плати деньги, всё как полагается, — снова Иван за своё.
Скрип, скрип, скрип.
— Ладно. Завтра так завтра. Но смотри у меня: обманешь — разговор у меня короткий, срублю под корень.
Привязал Иван телёнка к нижней ветке, а сам, домой довольный, пошёл. Рад, что в город идти не надо и телёнка продал.
А дома над ним братья давай потешаться:
— Ну и дурак же ты у нас! В кого ты такой уродился?
Посмеялись и спать пошли, и Иван пошёл, чтобы с рассветом доказать братьям, что и он не «пальцем делан» и в коммерции разбирается.
Как только первые солнечные лучи подрумянили крыши домов, Иван, прихватив топор, отправился к дереву в лес — за расчётом. Телёнка на месте не оказалось. Ванюша обошёл дерево вокруг и никого не нашёл, впрочем, как и денег.
— Так ты думаешь, платить или за нос меня водишь? — произнёс Иван, стараясь говорить как можно сердитее, и показал дереву топор. Ничего. Дерево продолжало поскрипывать и вздыхать.
— Ну тогда не взыщи! — Иван размахнулся и ударил по стволу топором. Дерево треснуло, и из образовавшейся дыры на землю посыпались золотые монеты.
— То-то же! — обрадовался Иван, набил полные карманы монетами, да пошёл похваляться своим везением перед братьями. А у тех от жадности лица стали красными, как клюква на болоте. Усадив Ивана в телегу, все трое отправились в лес к волшебному дереву. Да только не ведали братья, что волшебства-то никакого и не было. В старом дереве было огромное дупло, в котором прятали свою добычу разбойники.
Золотых монет в дупле оказалось без счёта, Илья и Потап успели вспотеть, пока носили золото в телегу; та от веса аж просела. Затем дождались вечера, чтобы по темноте к дому подъехать, от лишних любопытных глаз, покатили. Ваньке за нежданное богатство дали калач сахарный и отправили к дьякону за меркой. Решили, не откладывая в долгий ящик, золото пересчитать и припрятать до поры до времени.
А дьяк, жаден был, да умом Бог не обидел; сразу смекнул неладное: кто же на ночь глядя будет зерно считать? Он донышко с обратной стороны воском обкапал. «Посмотрим, — думает, — что там мельниковы сыны в ночи пересчитывать удумали». Всю ночь Илья с Потапом золото считали; от усталости и не заметили, что к донышку монетка прилипла. Утром Иван отнёс мерку дьякону назад, да калачей впридачу за услугу, и пошёл на поле коров пасти. А дьяк, как увидел золотую монету, так руки от жадности и затряслись. Подхватил рясу и прямиком в лес к разбойникам — давно он с ними дружбу водил, докладывал, кто, куда и зачем.
Сидит Ванька на лугу, травинку посасывает, смотрит: дьякон бежит к лесу, двумя руками рясу поддерживает. Торопится. Иван, хоть и дурак, но и ему такая спешка странной показалась. Решил он за ним проследить. Снова его дорога к волшебному дереву привела. А там уже разбойнички про пропажу свою узнали, сидят, горюют. Спрятался Иван за кустом, наблюдает. Смотрит, как дьякон оживлённо машет руками и в сторону их села кивает. Понял Ваня, в какую передрягу они с братьями попали, и поспешил назад, чтобы рассказать им, что узнал.
Испугались братья, решили бежать, набрали золота, кто сколько сможет унести, остальное в огороде припрятали, ведь жизнь она всяко повернуть может, да решили в город уходить. Иван покрутился, по сторонам поглядел, жалко ему дом родной покидать, да и решил, что-нибудь на память о нём взять. Но ничего умного в голову не пришло, как снять створку двери с петель. Взвалил её на спину и тащит, благо что силен да удал вымахал.
А разбойники по следам гружёной телеги уже вышли к дому мельника, да не тут-то было. В доме пусто, да и золота не нашли. Разозлились пуще прежнего и кинулись в погоню.
Бегут братья, вот только Ванька их тормозит.
— Да брось ты эту дверь! — кричат. — На кой она тебе сдалась?
— Не брошу! — уперся Иван, — дом родной, как-никак.
Да разве с такой ношей далеко убежишь? Догонят, как есть догонят.
Решили братья спрятаться, время поджимает, разбойники близко. И выбрали они на дерево залезть, что повыше да покрепче. И снова перед ними — то самое волшебное дерево. Полезли наверх, а Ванька за собой дверь тянет. А куда её, не бросить же, приметно. Кое-как забрались. Сидят, да Бога молят, чтобы разбойники их не заметили.
А разбойники до дерева добежали, головами крутят, понять не могут, куда добыча подевалась. А на лес ночь опустилась, разбойники костёр под деревом развели и ужинать сели, погоню до утра решили отложить. Илья и Потап ни живы ни мертвы сидят, молятся, чтобы душегубы головы к небу не задрали. Иван сидит, потеет: тяжело дверь держать, и есть хочется.
А разбойники, тем временем, в котелке кашу варят, густую, душистую, аромат к верху идёт, нюх дразнит. Иван, чтобы отвлечься, решил звёзды считать, считал, считал, да и заснул, руки то и разжал, да дверь и уронил, хорошо сам не свалился. Дверь вниз полетела, да с такой-то высоты, разбойников насмерть и прибила. Слезли братья с дерева и вернулись домой. Ивану за его смелость выделили его часть наследства, чтобы всё было по совести, но от коров не освободили. Семья всё-таки. Так-то.

Задумчива, изящна и легка
Скользила ножка по паркетной глади,
И фероньерка в рамке волоска,
Оборок кипень шёлковых в наряде,

Всё говорило: ныне первый бал.
И первый танец — вальс, а может полька,
И неуклюжий реверанс, скандал,
И краска щёк от грязного намёка.

На пояске висит карне де баль,
И каждый волен пожирать глазами,
Не замечать безмерную печаль,
Всё мерить совершёнными грехами.

Отпить от юности для ностальжи,
Скрывая ажитацию за веер,
И снова станцевать былую жизнь,
Смущаясь и бесхитростно робея.

Нелёгкий вечер, ярмарка невест.
Вальсирует и гордо держит спину,
Внутри неё — пылающий протест,
Но руку подаёт, смеясь, блондину.

Где с бездонного колодца воду пьёт журавль скрипучий,

Где туман, укутав травы наговором, для забавы

Прячет тропы, топит звуки, и плодит
ужасных тварей,

Где кровавые закаты — лес из снов
сожрёт, дремучий.

Там есть дерево желаний, с кожей тёплой — кожей змия,

Ядовитый плющ зелёный льнёт к его
ветвям колючим.

Ни пожар, ни дождь, ни ветер — разъярённая стихия

Для него давно не страшны, жизни нет в стволе могучем.
Раз в году на старых ветках из цветов, как пепел розы

Вырастают десять яблок, не простые —
золотые.

И текут по тонким жилам к ним беспомощные слёзы,

Наполняя ярким светом, зреют мысли в них дурные.
Потаенные желанья, что манят и губят души,

Тех, кто в сердце держит алчность и безмерное величье.

Всё внутри у спелых яблок, сверху только равнодушье

К тем, кто вздумал их похитить и не видит их двуличье.


А вокруг белеют кости тех, кто сказкой
сей прельстился…

Кошка на окошке любовалась птичкой,
Жёлтою синичкой, с головою спичкой,
Два зелёных глаза не мигали вечность,
Так заворожила глупая беспечность.

А синица крошки под окном искала,
Туповатым носом листья поднимала,
Веселилось чудо в ярком оперенье,
Для кого-то радость, а кому мученье.

Кошка на окошке порвала все нервы,
Бушевало пламя в полосатой стерве,
И не знала птица о кипевшей страсти,
Для кого-то счастье, а кому напасти.

Семён никак не мог набраться смелости подойти к начальнику с просьбой о предоставлении отпуска. Листок с заявлением лежал в верхнем ящике стола, на самом видном месте, и терпеливо ждал. Сам же Семён покачивался на стуле и мечтательно закатывал глаза, представляя себя укротителем, входящим в клетку к разъярённому льву. Мечтать у Семёна получалось мастерски. Из-за нерешительного характера он был напрочь лишён жизненных ништяков, получая всё по остаточному принципу.
Но в его сегодняшней фантазии начальник представлялся в образе грозного льва, который вставал на задние лапы и становился добрее котёнка, а затем размашистым почерком ставил визу: «Согласовано». Фантазии и существуют для таких людей, как он, думал Семён; они облегчают жизнь. Но наяву листок по-прежнему оставался не подписанным и лежал в верхнем ящике рабочего стола. В общем, Семён был несмелым человеком, именуемым в простонародье ссыклом. Но, к слову сказать, ссыклом, родившимся под счастливой звездой. Именно таким и благоволит господин случай, как и произошло в отношении Семёна.
Сёма, как всегда, переминался с ноги на ногу в кабинете начальника, пока Николай Васильевич, мешая слова со слюной, ставил задачи на предстоящую неделю. Но тут его пламенная речь была прервана звонком мобильного телефона. Бросив взгляд на дисплей, Николай Васильевич осунулся и погрустнел, но на звонок ответил быстро.
— Да, пусечка, — засопел Николай Васильевич.
— Конечно, понимаю, — важность дела определяла испарина на его лысине.
— Да кого же я могу отправить? Помилуй, солнышко. У меня же сейчас ответственная… — но договорить ему не удалось: дисплей телефона погас и свёл на нет все возражения Николая Васильевича. Его тело грузно осело на стул, и Николай Васильевич уставился в пол.
Семён продолжал переминаться с ноги на ногу, желая лишь одного: побыстрее улизнуть, так как начальник слишком быстро менял «гнев на милость» и наоборот. Вот здесь-то в игру и вступил тот самый азартный господин: Семёну даже послышалось, как в режущей ухо тишине падают игральные кости.
— Послушай, Петров, ты давно в отпуске не был?
От неожиданности и каверзности вопроса Семён вздрогнул.
— Да, Николай Васильевич, я как раз собирался…
— Да понятно, понятно… А если я тебе дам отпуск на пару недель, ты смог бы сделать мне небольшое одолжение и доставить посылку для моей тёщи? Она живёт в деревне под Тулой. Ну что, сделаешь?
Семён даже не стал думать. Мысль об отпуске настолько вскружила ему голову, да и Тула лежала по пути следования — от пункта «безнадёга» до пункта «заветная мечта». Поэтому Семён только и смог, что с благодарностью кивнуть.
Деревня Грязнуха Тульской области никак не находилась в навигаторе. Именно этот пункт был указан для доставки посылки горячо любимой тёще Николая Васильевича. Но даже эти, на первый взгляд, неудобства меркли на фоне мечты о тёплом юге, чешском пиве и длинноногих наядах, ждущих прибытия Семёна. Поэтому Сёма решил, что будет гнать машину до Тульской области, а там, волею случая, кто-нибудь да укажет путь до Грязнухи.
Посылка оказалась тяжёлой и сравнительно большой. Кроме того, внутри что-то шуршало — так, по крайней мере, показалось Семёну. Но так как он не получил от начальника никаких особых инструкций, Семён постарался отбросить все подозрения. Усевшись в машину, он постучал по коробке, лежащей на пассажирском сиденье, послушал, поводил носом, и, не услышав ничего подозрительного, нажал на педаль газа.
Ехать предстояло долго, но все сомнения тонули в мечтах, омываемых волнами тёплого Чёрного моря, которые мягко, но настойчиво шептали о предстоящем счастье. Семёну слышались крики чаек, сквозь птичьи голоса пробивался грудной женский голос навигатора, предупреждавший о перестройке маршрута и пытавшийся подстроиться под мечты Семёна. Шуршали волны, облизывающие песчаный берег, оставляя после себя сладкую вату белой пены и шептали, шептали…
Стоп! Сёма явственно услышал, как что-то шуршало внутри коробки. В этот раз звук был настолько чётким, что ошибка была исключена. Он выбрал место для парковки и остановил машину. Снова прислушался. Тишина. Тогда он приложил ухо к коробке и тихонько постучал. Ничего. Да что же это за бесовщина, пронеслось в его голове? Ладно, главное — побыстрее добраться до деревни, отдать эту чёртову посылку, а дальше — к морю.
В этот момент коробка снова зашуршала и даже завибрировала; там явно находилось что-то живое — что-то, о чём Николай Васильевич не счёл нужным рассказать. В довершение ко всему навигатор издал пищащий звук, и женский голос, вдруг ставший до омерзения неприятным, изрёк, что маршрут до деревни Грязнуха построен. Семён испуганно уставился на мигающую коробочку, но, так как деваться уже было некуда, он решил, что чем быстрее выполнит возложенную на него миссию, тем скорее окажется подальше от всей этой чертовщины. Сделав музыку погромче, Семён нажал на педаль газа, и машина рванула с места.
Женский голос продолжал давать указания: повернуть направо, потом налево. Через какое-то время одно из таких указаний — налево — увело машину с трассы на неприметную проселочную дорогу. Ещё километров тридцать, и Семён отдаст пугающую коробку тёще Николая Васильевича.
Сёма даже подготовил речь о том, как сильно спешит и не может остаться даже попить чаю. Вроде бы всё, на первый взгляд, выглядело логично: он тут по работе, курьер. Так вот, получите и распишитесь. Дорога свернула в лес.
Семён гнал машину и думал, как в такой дыре его многоуважаемый начальник смог найти себе супругу, да к тому же, как говорили, ещё и красавицу. Пейзаж не по-детски пугал. Машина с рыком ныряла в ямы, но дорогу держала. Неприятный женский голос из маленькой коробочки навигатора продолжал плести интригу, обещая скорый конец пути через пять, три, два, один километр.
Машина, сделав последний рывок, выскочила из леса, и произошла смена пейзажа: вокруг замелькали колосья, вперемешку с васильками и ромашками. Сёма увидел, как вдали зачернел силуэт деревни. «Всё, закончилось моё мучение», — мелькнула мысль, и лицо обдало лёгким ветерком предстоящей свободы. Семён даже попытался улыбнуться. Так, какой там дом на коробке указан? Тринадцатый. Отдать Глафире Ильиничне Шабаш. Ну и фамилия! — мелькнула мысль и, до кучи, упала к остальным загадкам. Коробка, словно услышав мысли Семёна, зашуршала сильнее.
А вот и дом с номером тринадцать. В окне злополучного дома горел свет — Семёна явно ждали. Он остановил машину и стал доставать коробку. Внутри, кроме шуршания, явственно слышалось шипение.
— Доброго вечерочка! — раздался над ухом бодрый женский голос.
Сёма от неожиданности подпрыгнул, чуть не уронив коробку.
— А я уже заждалась! Да ты не стой, милок, проходи, я потчевать тебя сейчас буду.
Вся заранее заготовленная речь застряла у Семёна где-то глубоко внутри, так и не успев обрести свободу. Сёма вцепился в коробку и обречённо зашагал к дому за покачивавшей бёдрами Глафирой Ильиничной.
Внутри дом выглядел вполне обычно, даже, как успел отметить Семён, уютно. В углу тихо работал телевизор, а перед ним в кресле нализывал свои яйца огромный чёрный котяра. Больше в доме, кроме кота и Глафиры Ильиничны, никого не наблюдалось. На столе стоял пузатый самовар, а на тарелках лежала разная снедь, источая аппетитные запахи. Семён сглотнул слюну: долгий путь давал о себе знать, его живот предательски заурчал. Глафира Ильинична, понимая это, улыбнулась и принялась потчевать гостя.
— Да ты не стесняйся, проходи, садись, да поставь ты эту коробку вон хоть туда, — и она мотнула головой в сторону печи. — И давай, садись, угощайся!
Хозяйка заботливо наполнила рюмку чем-то прозрачным. Семён, памятуя о своём желании быстрее распрощаться, открыл было рот для возражений, но почувствовал, как руки Глафиры Ильиничны мягко, но настойчиво надавили ему на плечи, усаживая. Очнулся Сёма, когда обжигающая жидкость уже растеклась по его телу. Осознание того, что сегодня за руль уже нельзя, привело к тому, что он самолично, своей собственной рукой, наполнил вторую стопку.
— Эх, — сказал себе Сёма, — ладно, завтра встану пораньше и в путь.
После второй стопки голова Семёна отяжелела, и он провалился в сон.
Сёма спал; во сне ему чудился нежный женский смех, лёгкие прикосновения озорных рук, крик чаек над волнами и, конечно, море — ласковое, как кошка, с тихим шипением белой морской пены.
Глафира Ильинична приглушила свет, бросила оценивающий взгляд на Семёна, удостоверилась, что он спит, и подошла к коробке.
— Сейчас, сейчас, моя дорогая, — зашептала она, разрезая ножом скотч, который охранял содержимое коробки от любопытных глаз. Внутри что-то зашипело и зашуршало. Глафира Ильинична опустила руки в освобождённое нутро коробки, и оттуда, поблескивая лаковой чешуёй, выползла большая чёрная змея с зелеными глазами.
— Поленька моя, — обрадовалась женщина и поцеловала змеиную голову.
Сёма просыпался тяжело; голова гудела, будто от сильного похмелья. За окном ярко светило солнце, из чего следовало, что утро давно наступило.
— Проснулся! — раздался голос. — Ну и горазд же ты спать!
Семён повернул голову на голос и обомлел. Перед ним стояла пышногрудая молодая особа с яркими изумрудными глазами и чёрными, как смоль, волосами.
— Полина, — проворковала она.
Сёма, потерявший дар речи, просто таращился на девушку. Он мог поклясться, что вчера, кроме него, Глафиры Ильиничны и чёрного яйцелиза, в доме никого не было. И такой поворот! Под пристальным взглядом зелёных глаз мысли Семёна ещё больше запутались. Но в этот момент в комнату вошла Глафира Ильинична.
— Уже познакомились? Полюшка, потчуй гостя, у него же отпуск! — и Глафира Ильинична засмеялась неприятным вульгарным смехом.
Семён хотел что-то возразить, но, словно муха в паутине, забился и обмяк под взглядом зелёных глаз Полины. Руки Глафиры Ильиничны наполнили стопку Семёна. Словно под гипнозом, Сёма залпом опрокинул её в себя, и в тот же момент всё поплыло перед его глазами — он отключился.
— И где твой благоверный находит таких слабаков? — с сожалением произнесла Глафира Ильинична, глядя на Семёна, который уже сладко посапывал. Затем она перевела взгляд на Полину и нахмурилась. Её дочь не отличалась особым умом и, к тому же, была влюбчива. Вот и сейчас Глафира Ильинична цепким материнским взглядом отметила, как её дорогое чадо с интересом смотрит на Семёна.
— Поля, не вздумай! — Глафира Ильинична подошла к Полине, схватила её за плечи и рывком развернула девушку к себе лицом. Для убедительности она ещё и тряхнула её. Полина резко вскинула голову и зашипела.
— Прости, мама, я ещё не отошла, — тихо произнесла она и сбросила материнские руки со своих плеч.
Глафира Ильинична покачала головой и принялась убирать со стола.
Сквозь сон Семён слышал, как кто-то ругался. Или это был не сон — настолько всё было явственно.
Все ощущения: движения воздуха, запахи… Голоса сменялись шипением, столь громким и страшным, что тело покрывалось липким потом, сердце стремительно летело вниз, а затем снова рвалось вверх. И снова слышалось шипение и визг, словно рядом с ним дрались две обезумевшие кошки.
— Ты что, не понимаешь, что время уходит? — шипел более грубый голос.
— Я всё понимаю, но не могу больше терпеть его рядом с собой, — пытался доказывать другой, более мелодичный.
— Мой!
— Нет, мой!
Семён чувствовал, как что-то обхватило его тело тугими кольцами. Стало тяжело дышать, руки и ноги, лишённые притока крови, начали покалывать. Дышать… Семёну нечем было дышать. Он почувствовал, как теряет сознание. «А можно потерять сознание во сне?» — мелькнула мысль и тут же потухла. Затем пришла ещё одна: что напишут о нём газеты? «Умер во сне?» — и эта мысль, словно спичка, чиркнула и зашипела, потухнув, оставив запах серы.

— Я попал в ад, — эта мысль последней пришла к Семёну. Затем его куда-то потащили, он упал со стула и ударился головой об пол. Прежде чем отключиться, ему показалось, что он слышит знакомую уверенную поступь и стук игральных кубиков.
Сначала не было ничего, болела голова. Семён, не разлепляя глаз, поднял руку и пощупал огромную шишку у себя на затылке. Накатила тошнота, и пришлось приложить немало усилий, чтобы приоткрыть глаза. В комнате царил полумрак. Из лежачего положения, в котором находился Семён, обзор комнаты был невелик. Он попытался повернуть голову и наткнулся на остекленевший взгляд Глафиры Ильиничны.
Она лежала на полу недалеко от Семёна. Одна рука застыла, простёртая в направлении того места, где лежал он, пальцы скрючились, словно они до последнего пытались дотянуться до вожделенного. Вторая рука держалась за горло, между безымянным и средним пальцами подсыхала полоска крови. Семён отметил неестественный цвет лица Глафиры Ильиничны. Лицо было синюшного оттенка, словно от удушья.
Сёма попытался встать: слишком неприятным для него было соседство с мёртвым телом. А то, что Глафира Ильинична мертва — в этом у Семёна не было ни малейших сомнений. После нескольких неудачных попыток и ещё одного приступа тошноты, Семён встал на ноги. Полина! Вот о ком он забыл, что с ней? Семён обвёл комнату глазами и вдруг услышал шипение. Рядом с печью лежала большая чёрная змея. Она не проявляла к Семёну никакого интереса.
Тело змеи извивалось и медленно вращалось, словно поток воды, обвивающий камни; с треском цеплялись друг о друга чешуйки, змея пыталась сбросить старую кожу, исполняя древний ритуальный танец. Семён заворожённо смотрел, как кожа на голове змеи лопнула, повиснув лоскутами. В этот самый момент она повернула к нему голову, и Семён вздрогнул. Он увидел два изумрудных глаза, которые совсем недавно так его очаровали. Сейчас в них не было ничего осознанного; змея была занята линькой. Собрав все силы, Семён рванул к выходу. Он слышал, как трещала змеиная кожа, как истошно орал кот. Семён залез в машину и нажал на педаль газа.
Полина отшвырнула старую змеиную кожу и почувствовала, как прекрасно она себя ощущает. Кажется, она стала ещё моложе и красивее. Она подошла к лежащему телу и тяжело вздохнула. Нет, такого исхода она не планировала. Эх, мама, мама, а всё ваша жадность. Она перевела взгляд на валявшийся на полу стул. Сбежал. Ну что же, Полина улыбнулась. Пусть побегает; сначала нужно разобраться со своим благоверным. Она уже сделала свой выбор, остальное — дело времени…

Вновь ясноглазый день идёт к концу,
Сумбурных мыслей намотав клубок.
Задумчивость кому-то и к лицу,
Но не ему — он светлый, как пророк.

Ботинки снимет, сядет у реки,
Испив её вечернюю печаль.
Руками помассирует виски
И солнце, уплывающее вдаль

Задует, повертев в руках моток,
Уснёт — тот упадёт к другим, в траву.
Его укроет ночь, поспи, сынок,
Сняв груз с души, распустит бечеву.