Я был ребёнком. Утро было ранним,
И день стоял, как нищий у дверей.
Мать вышла за казённым подаяньем,
За крупой, маслом, хлебом для детей.

А бабка пила кофе возле шкафа,
В халате, в тапках, с горечью во рту.
И мир ещё держался на булавках,
На старом газе, пыли и быту.

Я помню стол. И клеёнку с цветами.
И ложку, что стучала о стакан.
И Бога, что висел под образами,
Как мёртвый сторож, брошенный в чулан.

Потом ебнуло.
Так, что стены сели.
Так, что подъезд закашлял кирпичом.
Так, что во мне все ангелы сгорели,
Не успевая крикнуть ни о чём.

Не было неба. Было мясо звука.
Был белый рот у бабки на лице.
Она метнулась к двери, как старуха,
Которую уже несут к концу.

Но чашку не поставила. Держала.
Вцепилась так, что пальцы стали мел.
А в чашке чёрный кофе бился жалом,
Как маленький домашний беспредел.

Она кричала мне: «Обуйся, сука!»
Не зло. Не грубо. Просто страх был зверь.
И бегала по комнате по кругу,
Как будто смерть не находила дверь.

А смерть нашла.
Она вошла без стука.
Не в дом. Не в двор. Не в выбитое дно.
Она вошла в её седые руки,
Где кофе расплескалось, как говно.

Мы побежали вниз. Ступени выли.
Сосед тащил ребёнка и матрас.
И люди в пыли были не людьми,
А тем, что Бог не дописал про нас.

В подъезде пахло известью и потом,
Железом, псиной, страхом, кипятком.
А бабка всё несла свой чёртов кофе,
Как будто это был последний дом.

Не паспорт.
Не икону.
Не лекарство.
Не деньги.
Не кулёк сухих круп.
А чашку.
Маленькое государство
Из тёплой дряни, трещин, старых губ.

В подвале было тесно, как в могиле.
Свет бился где то сдохшей чешуёй.
И мы сидели там, пока лупили
По городу, по матери живой.

Я думал о ней.
Как она, наверно,
Стоит в толпе за сахаром и днём,
А сверху мир, огромный и неверный,
Крошит людей невидимым гвоздём.

А бабка села. Чашку не роняла.
Держала перед грудью, как свечу.
И в этом было столько чёрной правды,
Что я доныне спать от ней хочу.

Не от снарядов.
Нет.
Не от разрыва.
Не от стекла, летящего в глаза.
А от того, как жизнь, почти смешная,
Не хочет умирать и держит за

Кофейный край.
За ручку.
За привычку.
За утро, где ещё не стёрт порог.
За право быть не жертвой, не добычей,
А бабкой, что поставила бы срок

Картошке, каше, маленькому внуку,
Да выпила бы кофе у окна.
Но там наверху работала сука,
Которую история зовёт война.

С тех пор во мне живёт та чёрная чашка.
В ней стынет Бог.
В ней плавает подъезд.
И бабка, вся седая, как бумажка,
Бежит сквозь ад и кофе свой несёт.

А я стою внутри того ребёнка,
Где страх навек застрял под языком.
И слышу, как в бетонной глотке громко
Мир давится остывшим кипятком.

Я сосед.
Я курю у окна.
Не святой.
Не свидетель эпохи.
Просто занавеска темна,
а чужие квартиры неплохи.

У них лампа горит на столе.
Сын пришел.
Дочь пришла.
Зять с усами.
И отец их сидит в углу,
как предмет, не прошедший экзамен.
Он молчит.
Не мешает.
Не ест.
Только пальцы лежат на коленях.
Будто был он когда то отец,
а теперь стал вопросом семейным.

И пошло.

Гнев домашний.
Вилки.
Чашки.
Работяги.
Родня.
Соловьи.

И вопросы
на кухонной тяжбе:

Состоял ли
в ненужной любви?

Кто платил
за ремонт коридора?

Кто молчал,
когда мать умерла?

Кто теперь
возле старого шкафа
занимает
полтора угла?

Дочь сказала:
Ему бы в деревню.
Там спокойней.
Там воздух.
Трава.

Сын сказал:
Не вопрос.
Только денег
на дорогу
нет ни черта.

Зять сказал:
Надо все по закону.
Составляем уход.
График.
План.

А отец их смотрел на икону,
как смотрят
на старый экран.

Он не спорил.
Не бился.
Не плакал.
Не просил поднести ему чай.

Лишь под кожей
сухая собака
грызла кость
под названием
жаль.

Я смотрел.
Мне смешно было мерзко.
Так бывает,
когда не сбежать.

Вот семья.
Вот вечерняя пьеса.
Вот любовь,
разделенная в тетрадь.

Кому вторник.
Кому воскресенье.
Кому месяц.
Кому повезло.

Старость приняли
голосованием
и поставили
возле стекло.

А отец
все старел аккуратно,
не ругая
ни дочь,
ни сынка.

Как сервант,
что уже неприятен,
но в нем рюмка
от деда пока.

Он когда то
таскал им картошку,
штопал трубы,
терпел,
доставал.

А теперь
ему ставят тарелку,
как кладут
инструмент
В кладовую.

Не со зла.
Вот что страшно.
Не звери.
Не убийцы.
Обычный народ.

Просто каждый
привык к своей двери
и боится,
что старость войдет.

Сын зевнул.
Дочь поправила штору.
Зять полез
за бумагой опять.

И отец,
как тяжелую фору,
продолжал
свою смерть
выигрывать молчать.

Я сосед.
Я стоял у окна.
И подумал
почти без усмешки:

в каждом доме
есть эта стена,
где отцов
приравняли
к вешалке.

Завтра скажут:
Он трудный.
Он старый.
Он не слышит.
Он портит уют.

А сегодня
под лампой усталой
его тихо
еще не сдают.

И когда
у семейного света
все решили,
кому он мешал,

он поднялся
медленно,
ветхо

и впервые
за вечер
дышал.

Не сказал им:
Вы сволочи.
Поздно.

Не сказал:
Я вас всех поднимал.

Только взял
со стола
свою ложку

и обратно
в ящик
убрал.

Расскажу я вам тайну простую,
Да какая же тайна в ней есть?

Я хожу к одинокой могиле
Поговорить, да в ответ тишина.

Говорю ей про горе свое,
Про бессилие сердца живого,

Про всё то, что при жизни людской
Не сумело себя сберечь.

Но молчит эта бедная насыпь,
Молча крест потемневший стоит,

И всё то, что казалось мне страшным,
Перед этою тишиной никнет.

И я понял у этой могилы:
Не оттого, что мёртвые глухи,

А затем, что мы сами, живые,
До конца друг для друга немы.

А ты ничё под коньячок,
Когда печаль твоя светлеет
И твой насмешливый зрачок
Уже не ранит, а жалеет.

Ты пьешь легко, но в тишине
Так беззащитны эти плечи,
Что мне мерещится в вине
Не хмель, а горечь нашей встречи.

И мне бы взять твою ладонь
И все забыть, что было прежде,
Но слишком ровен этот огонь,
Чтоб в нем искать еще надежду.

Но разве я к тебе теперь
Вернуться смею хоть на слово?
Я сам себе постыл, поверь,
А ты для жалости сурова.

Так ночь идет, тоску множа.
Как мне тебя не разлюбить?
А ты ничё под коньячок,
И это мне не пережить.

А Вы и не догадываетесь,
что я давно привык к беде.
Во мне такие были трещины,
что Вам не сделать новых мне.
А Вы и не догадываетесь,
какой во мне стоит каркас.
Меня ломали не красавицы,
а время, голод и отказ.
А Вы и не догадываетесь,
что я скрываю под бронёй.
Я потому и стал насмешливым,
что слишком дорог мне покой.
А Вы и не догадываетесь,
как я учился не кричать.
Когда уходят, не прощаются,
и к этому нельзя привыкать.
А Вы и не догадываетесь,
что мне не страшно Ваше нет.
Ни одной женщине на свете
не стать концом моих побед.
А Вы и не догадываетесь.
И пусть не знаете пока.
Меня не сломит чья то нежность,
пока не дрогнула рука.

Люблю простых, люблю и сложных
Люблю уверенных, тревожных
Люблю шумных и молчаливых
Люблю правильных и кривых
Люблю успешных, люблю на мели
Люблю тех, кто вышел, и тех, кто не шли
Люблю серьёзных, люблю клоунов
Люблю тех, кто всё понял с поклоном
Люблю ночных и люблю дневных
Люблю чужих и почти родных
Люблю всех сразу, без лишних причин.
Но если честно, без лишних слов
Я просто не выбрал из всех никого.

Он подошёл к ларьку под самый вечер,
к стеклам, заплаканным от фонарей.
В ладонях стыл ноябрьский мелкий ветер,
и пахло мокрой зеленью с ветвей.

Она стояла рядом, выбирая
не спешный, белый, тонкий хризантем.
И было в ней такое, что словами
не называлось сразу и никем.

Он посмотрел и выдохнул,
Великолепно.
Она спросила тихо,
Что, простите.
И он смутился, словно стал нелепым,
и ложь сама спасла его, как щит.

Да нет, я так, о цветке. Он правда редкий.
Хороший цвет. Спокойный лепесток.
Она кивнула, взяла букет из белых,
ушла туда, где таял свет у строк

витрин, машин, промокшего проспекта.
А он остался, сжав в руке один
тяжёлый георгин, почти как сердце,
которому уже не стать живым.

Да, запретим. Запретим, и точка.
Пора кончать экранный этот бред.
А то у них ни почерка, ни почки,
Зато на всё имеется ответ.

Да, запретим. Пускай глядят на небо,
А не в чужой мигающий сортир.
Пускай поймут, что булка это хлеб,
А не картинка, рилс и стрёмный мир.

Мы им дадим обратно двор и лавку,
Холодный мяч, качели, турники,
Чтоб не листали жизнь свою вприсядку,
Как хилые, сонливые щенки.

Запретим им тиктоки и видосы,
Все эти чаты, мемы, суету.
А то сидят, как бледные матросы,
Уткнувшись лбом в карманную мечту.

Пускай опять ругаются вживую,
Краснеют, любят, спорят, бьют в лицо,
А не ведут истерику слепую
Под маскою, под ником, под словцом.

Да, запретим. Мы люди не плохие.
Мы просто помним, как шумел район,
Как были дни тяжелые, живые,
А не один бескровный электрон.

Но, если честно, скажем без фасона:
Едва отрубят первый интернет,
Мы сами взвоем хором у айфона
И побежим искать обратный свет.

Да, скуфы мы. Да, грозные до смеха.
Да, любим громкий правильный запрет.
Но нам страшней не наглость малолеток,
А мир, где нас уже как будто нет.

Бабушка милая, слышишь, родная,
я пишу тебе в стылую мглу.
Мне бы снова к крыльцу, дорогая,
да прижаться щекой к косяку.

Помню печь и горячие шаньги,
свет лампадки и шепот икон,
как ты гладила волосы, ангел,
и качался за окнами клен.

Нас война разнесла по чужому,
перекрыла мне путь,
Я тогда еще был мальчишкой,
я не понял большой беды.

Почему за полями поле,
за дорогой опять дорога,
а до милого мне дома
не пускают ни люди, ни боги.

Я писал тебе редко, Бабуля,
все берёг дорогой листок,
все надеялся, вот утихнет,
и приеду на твой порог.

Вот и стихло. Да поздно, родная.
Ты ушла, не дождавшись меня.
И теперь я как мальчик шептаю,
помяни перед Богом меня.

Я шёл через двор, где мартовский мусор
лежал, как остаток чужой суеты,
где окна над нами висели так глухо,
как будто и свет им давно не родня.
Под ними стояла сутулая старость,
в платке, в полупальто, в промокших сапогах,
и вдруг закричала в раскрытое небо
не просьбу, не помощь, а только одно.


МАМА...
МАААМА,
МАМА...

Не имя соседки, не слово о боли,
не воздух, не воду, не врач, не покой.
Она выкликала сквозь хрип и бессонье
то самое слово, в котором был дом.
Так дети кричат под чужими балконами,
когда потеряли ключ,
когда ещё знают, что стоит лишь крикнуть,
и сверху ответят, и сбросят, и ждут.

МАМА...
МАААМА,
МАМА...

Но здесь не упало на землю железо.
Ни ключ, ни записка, ни голос в окне.
И только летело над чёрным подъездом
её невозможное, детское, мам.
И стало так тихо, что слышно, как время
скребётся в коробках, в подвалах, в листве,
как двор, переживший рожденья и смерти,
стоит и не смеет вмешаться в судьбу.

Над крышей плыл берёзовый туман.
Под ним жила простая бедность мира.
Скамья, ведро, собака, старый чан.
И свет в окне, как жёлтая картина.

Я шёл на них с холодной высоты,
Где всё равно, кто стар, кто юн, кто нужен.
Мне снизу вслед смотрели две звезды
Из детских глаз, ещё не знавших ужин.

Потом земля качнулась и легла
В огонь, в обломки, в чёрную тревогу.
И банный дух, поднявшись из угла,
Пошёл наверх, как будто прямо к Богу.

Брат мой, брат мой,
я, наверно, неладно устроен.
Сам не знаю, откуда во мне эта прыть.
То ли ветер ночной
над железною кровлей так воет,
то ли кто то в виске
заставляет всё разом ловить.

Я сажусь за тетрадь.
На столе белизна, как в палате.
Надо слово поймать,
надо в строчку его усадить.
Но едва наклонюсь,
как уже на стакане, на двери
каждый блик норовит
о себе мне отдельно твердить.

Рябый мальчик,
рябый, рябый,
рябый мальчик
на комод ко мне тихо садится.
Рябый мальчик
пальцем ведёт по обоям сырым
и читает мне комнату,
будто бы это живая страница.

«Слушай, слушай,
зачем тебе строчка одна и задача.
Погляди, как в стакане
дрожит золотая игла.
Вон у крана свой такт,
у гардины своя передача,
вон по пыли идёт
золотая, слепая пчела.

Этот человек
жил среди расписаний и правил,
среди умных людей,
обожавших прямые углы.
Он хотел быть как все,
только мир ему знаки подставил,
и любая соринка
росла до отдельной скалы.

Он читал не урок,
а за окнами медленность клёна.
Он в чужой тишине
различал непонятный устав.
И за это его
называли пустым и бессонным,
ни черта не желая
в его торопливой беде понимать».

Я кричу ему:
хватит.
Не смей мне читать эту повесть.
Что мне до тех судов,
где приговор выносят за вид.
Он смеётся,
и в смехе такая липучая совесть,
будто я перед ним
сам себя не сумел оправдить.

Ночь густеет.
В окне ни души.
Только сад, как чернила.
На столе полтетради
и строчек обрушенный мост.
Я тянусь к лампе.
Свет осыпается тускло и стыло.
И в стекле, вместо гостя,
себя вижу, разбитого в рост.

И в каждом осколке
то взгляд, то морганье, то спешка.
И ни одному
до конца не достроить лица.

Ночь глядит из шкафа.
Лампа, как игла.
Что ж ты, муза шалая,
снова не пришла?

Не пришла ни к сроку,
ни под стук дождя.
Думаешь, я сдохну,
воздухом гремя?

Нет. Сижу и слышу,
как в костях, внутри,
будто кто то пишет
угольком миры.

Будто в череп лезет
не строка, а дым.
И не ангел, чёрт, а
кто то перед ним.

Кто то древний, злой,
с мордой без лица,
кто глядит сквозь слово
прямо в потроха.

Он не просит ласки,
не сулит венца.
Он сдирает маски
мясом с мертвеца.

Вот и всё искусство.
Вот и весь приход.
Или впустишь чувство,
или тьма сожрёт.

Утро светилось,
и двор, умытый дождём,
дышал тишиной.
Мама сказала,
сегодня до школы дойдёшь
сам.

И сразу подъезд
стал не подъездом,
а узким проливом.
За ним начинался
мой первый, ещё короткий,
но собственный путь.

Портфель за спиной
качнулся, как тёмный ковчег
для букв и тетрадей.
Асфальт под ногами
лежал, как чистый лист,
ещё без помарок.

Я шёл и молчал.
Во мне раздавался
не страх и не радость,
а тихий звон,
как будто в груди
хрупкое стекло
училось быть колоколом.

Дома по бокам
стояли спокойно,
как строгие свидетели.
И только мамино
тепло на ладони
ещё не остыло.

Школа вдали
светилась в листве,
как белый конверт.
И я понял тогда,
что человек вырастает
не сразу,
а с первого шага
без чужой руки.

Признаюсь, я всегда подозревал, что весна начинается не с календаря, не с капели и даже не с первого солнца на стекле, а с того мгновения, когда женская улыбка вдруг отменяет в мире всю вчерашнюю сырость и ненужную мрачность.

Посвящаю вашей женской красоте стих:

💐🌷🌹🌸🌺

Март на вашей стороне

Сегодня не праздник, а смена частот,
И город настроен на ваши орбиты,
И даже февральские старые плиты
Сдают под ногами свой серый оплот.

С Восьмым вас. Пусть нежность не станет виной,
Пусть сила не просит чужого устава,
Пусть ваша улыбка, как право и слава,
Встает над любою глухой тишиной.

Чтоб мир, этот шумный и нервный вокзал,
Не смел вам диктовать ни покорность, ни меры,
Чтоб вы открывали не двери, а сферы,
И март вам, как равный, навстречу шагал.

💐🌷🌹🌸🌺

С 8 марта!

Близ каменной управы
Молча глядим на кресты.
Пахнут чернила и правы
Те, кто не видит беды.

Сумерки липнут к афише,
Скрипнет пустой турникет.
Город становится тише,
Словно упрятал ответ.

Ангел сидит у ограды,
Крылья в дорожной пыли.
Пьёт он не раны и яды,
Пьёт он людские рубли.

Пьёт он из писем и жалоб,
Из протокольных страниц.
Сколько бы голос ни жалил,
Тонет он в мягкости лиц.

Пьёт он из тихого страха,
Из оправданий пустых.
И под церковною сажей
Свет его стал неземной.

Ты не боишься ничуть,
Шепчешь мне прямо, без зла:
Если молчанием жить,
Кровью становится мгла.

Сердце торопится биться,
Взгляд твой упрямо горяч.
Рад бы к тебе обратиться,
Только язык мой как плач.

Мы не про чудо просили,
Не про карающий гром.
Просто чтоб Ангела силы
Не подкармливал дом.

Есть во мне один тихий зал.
Без окна. Без людей. Без пыли.
Я туда никого не звал.
Да и сам не бывал отныне.

Там лежит то, чем был когда-то.
Без суда. Без имён. Без поз.
И смешно, что страшней утраты
не утрата - а рост замков.

Я днём иду - прямой, спокойный,
как будто выучил ответ.
Как будто мне давно не больно.
Как будто трещин в сердце нет.

Я говорю размерно, ровно,
держу лицо, держу рукав.
Но ночь приходит - и безмолвно
во мне встаёт мой личный страх.

И в этом, видно, вся порода
таких, как я, таких, как мы:
мы днём похожи на свободу,
а ночью просим темноты.

На чердаке ночует чернота.
Не та, что в книгах, — гуще и теплее.
Она садится рядом у стола
и смотрит, как рука моя стареет.

Я к ней привык. Она не гонит прочь,
не учит жить, не требует ответа.
Лишь иногда кладёт на строки ночь,
чтоб я не спутал темноту и светлость.

И потому, когда в окне рассвет,
я не спешу поверить в облегченье:
всё самое живое пишет свет,
но настоящее диктует тень.

Он возник там, где кровь была движеньем,
где дыхание стало рекой.
Не имея ни цели, ни имени,
он жил только чужой судьбой.
Он не знал ни труда, ни созиданья,
он не знал ни начала, ни снов.
Он был формой пустого питанья,
он был жаждой без собственных основ.
И когда иссякали истоки,
и когда обрывался поток,
он глотал тишину, как пророчество,
и исчез, не оставив дорог.

Ночь распласталась над хатами —
каждая крыша стонет,
словно под тяжестью невидимых шагов.
Собаки воют не на луну —
воют на пустоту,
давно поселившуюся в людях.
Колодец глядит в небо,
и в его горле булькает тьма,
как будто сама земля
давится несказанным.
Кресты на кладбище качаются от ветра,
но ветер здесь ни при чём.
Шевелятся души —
не дожили, не дотянули,
и теперь не знают, куда им лечь.
А в стороне
тень скользит по изгороди —
не птица, не зверь,
а память о том,
что человек всегда опаздывает
в собственную жизнь.

Букашка —
искрой в тишине,
шорохом против строя.

Она хотела быть слышимой —
и стала криком,
стала занозой,
стала провокацией.

Сапог навис —
но звук её
расколол молчание.

И даже в прахе
она звучала громче,
чем тысячи ртов,
согласных молчать.

Кто вспомнит имя, как золу,
Когда я кану в мёртвом сну?
Ворон каркнет — и в ответ
Лишь тень оставит мой портрет.
Мир пройдёт, как сон пустой,
И прах смешается с землёй.
Но в чёрной книге, меж страниц,
Останусь шёпотом гробниц.

— Мам, а папа всё не приходит…
— Он обещал вернуться. Значит, вернётся.
— Но я жду каждый день, а его нет.
— Я тоже жду, доченька. Мы ждём вместе.
— А вдруг он забыл про нас?
— Нет. Он носит нас в сердце, даже там, где тяжело.
— Я слышала его голос во сне… он звал меня.
— Это значит, он рядом. Даже если далеко.
— Мам, а почему он ушёл?
— Потому что иногда мужчины уходят туда, где нужно быть сильным.
— Но я хочу, чтобы он был с нами.
— Я тоже хочу. Каждый день.
— Мам, а если он не вернётся?
— Тогда мы будем ждать ещё дольше.
— А если ждать будет больно?
— Тогда будем держаться друг за друга. И верить.

Чернила стекают, как крови,
На пергамент холодных ночей.
И строки, рождённые в слове,
Становятся криком теней.

Скрипят подо мною ступени,
И дом отвечает в ответ.
В нём души, забытые, тени,
И каждый из них — мой поэт.

Ещё вчера я был ребёнком —
Смеялся ветру, верил в свет.
Сегодня — тень, и шаг неровный,
И в сердце — тысяча примет.
Я видел мир простым и ясным,
Но он обрушил свой обман.
И каждый взгляд стал чуть опасным,
И каждый друг — как тайный стан.
Вчера — игрушки, сны и сказки,
Сегодня — маски, шум и грех.
Я стал взрослеть не ради ласки,
А чтобы выжить средь утех.

Закат горит, как кровь небес,
В нём свет и тайна, шёпот лес.
Он дарит краски, дарит сны,
Но тьма в углах полна вины.
За алым светом — мрак встаёт,
И ночь свой холод принесёт.
Ты видишь блеск, но в нём — обман,
Ведь тьма рождает свой капкан.