Над крышей плыл берёзовый туман.
Под ним жила простая бедность мира.
Скамья, ведро, собака, старый чан.
И свет в окне, как жёлтая картина.

Я шёл на них с холодной высоты,
Где всё равно, кто стар, кто юн, кто нужен.
Мне снизу вслед смотрели две звезды
Из детских глаз, ещё не знавших ужин.

Потом земля качнулась и легла
В огонь, в обломки, в чёрную тревогу.
И банный дух, поднявшись из угла,
Пошёл наверх, как будто прямо к Богу.

Брат мой, брат мой,
я, наверно, неладно устроен.
Сам не знаю, откуда во мне эта прыть.
То ли ветер ночной
над железною кровлей так воет,
то ли кто то в виске
заставляет всё разом ловить.

Я сажусь за тетрадь.
На столе белизна, как в палате.
Надо слово поймать,
надо в строчку его усадить.
Но едва наклонюсь,
как уже на стакане, на двери
каждый блик норовит
о себе мне отдельно твердить.

Рябый мальчик,
рябый, рябый,
рябый мальчик
на комод ко мне тихо садится.
Рябый мальчик
пальцем ведёт по обоям сырым
и читает мне комнату,
будто бы это живая страница.

«Слушай, слушай,
зачем тебе строчка одна и задача.
Погляди, как в стакане
дрожит золотая игла.
Вон у крана свой такт,
у гардины своя передача,
вон по пыли идёт
золотая, слепая пчела.

Этот человек
жил среди расписаний и правил,
среди умных людей,
обожавших прямые углы.
Он хотел быть как все,
только мир ему знаки подставил,
и любая соринка
росла до отдельной скалы.

Он читал не урок,
а за окнами медленность клёна.
Он в чужой тишине
различал непонятный устав.
И за это его
называли пустым и бессонным,
ни черта не желая
в его торопливой беде понимать».

Я кричу ему:
хватит.
Не смей мне читать эту повесть.
Что мне до тех судов,
где приговор выносят за вид.
Он смеётся,
и в смехе такая липучая совесть,
будто я перед ним
сам себя не сумел оправдить.

Ночь густеет.
В окне ни души.
Только сад, как чернила.
На столе полтетради
и строчек обрушенный мост.
Я тянусь к лампе.
Свет осыпается тускло и стыло.
И в стекле, вместо гостя,
себя вижу, разбитого в рост.

И в каждом осколке
то взгляд, то морганье, то спешка.
И ни одному
до конца не достроить лица.

Ночь глядит из шкафа.
Лампа, как игла.
Что ж ты, муза шалая,
снова не пришла?

Не пришла ни к сроку,
ни под стук дождя.
Думаешь, я сдохну,
воздухом гремя?

Нет. Сижу и слышу,
как в костях, внутри,
будто кто то пишет
угольком миры.

Будто в череп лезет
не строка, а дым.
И не ангел, чёрт, а
кто то перед ним.

Кто то древний, злой,
с мордой без лица,
кто глядит сквозь слово
прямо в потроха.

Он не просит ласки,
не сулит венца.
Он сдирает маски
мясом с мертвеца.

Вот и всё искусство.
Вот и весь приход.
Или впустишь чувство,
или тьма сожрёт.

Утро светилось,
и двор, умытый дождём,
дышал тишиной.
Мама сказала,
сегодня до школы дойдёшь
сам.

И сразу подъезд
стал не подъездом,
а узким проливом.
За ним начинался
мой первый, ещё короткий,
но собственный путь.

Портфель за спиной
качнулся, как тёмный ковчег
для букв и тетрадей.
Асфальт под ногами
лежал, как чистый лист,
ещё без помарок.

Я шёл и молчал.
Во мне раздавался
не страх и не радость,
а тихий звон,
как будто в груди
хрупкое стекло
училось быть колоколом.

Дома по бокам
стояли спокойно,
как строгие свидетели.
И только мамино
тепло на ладони
ещё не остыло.

Школа вдали
светилась в листве,
как белый конверт.
И я понял тогда,
что человек вырастает
не сразу,
а с первого шага
без чужой руки.

Признаюсь, я всегда подозревал, что весна начинается не с календаря, не с капели и даже не с первого солнца на стекле, а с того мгновения, когда женская улыбка вдруг отменяет в мире всю вчерашнюю сырость и ненужную мрачность.

Посвящаю вашей женской красоте стих:

💐🌷🌹🌸🌺

Март на вашей стороне

Сегодня не праздник, а смена частот,
И город настроен на ваши орбиты,
И даже февральские старые плиты
Сдают под ногами свой серый оплот.

С Восьмым вас. Пусть нежность не станет виной,
Пусть сила не просит чужого устава,
Пусть ваша улыбка, как право и слава,
Встает над любою глухой тишиной.

Чтоб мир, этот шумный и нервный вокзал,
Не смел вам диктовать ни покорность, ни меры,
Чтоб вы открывали не двери, а сферы,
И март вам, как равный, навстречу шагал.

💐🌷🌹🌸🌺

С 8 марта!

Близ каменной управы
Молча глядим на кресты.
Пахнут чернила и правы
Те, кто не видит беды.

Сумерки липнут к афише,
Скрипнет пустой турникет.
Город становится тише,
Словно упрятал ответ.

Ангел сидит у ограды,
Крылья в дорожной пыли.
Пьёт он не раны и яды,
Пьёт он людские рубли.

Пьёт он из писем и жалоб,
Из протокольных страниц.
Сколько бы голос ни жалил,
Тонет он в мягкости лиц.

Пьёт он из тихого страха,
Из оправданий пустых.
И под церковною сажей
Свет его стал неземной.

Ты не боишься ничуть,
Шепчешь мне прямо, без зла:
Если молчанием жить,
Кровью становится мгла.

Сердце торопится биться,
Взгляд твой упрямо горяч.
Рад бы к тебе обратиться,
Только язык мой как плач.

Мы не про чудо просили,
Не про карающий гром.
Просто чтоб Ангела силы
Не подкармливал дом.

Есть во мне один тихий зал.
Без окна. Без людей. Без пыли.
Я туда никого не звал.
Да и сам не бывал отныне.

Там лежит то, чем был когда-то.
Без суда. Без имён. Без поз.
И смешно, что страшней утраты
не утрата - а рост замков.

Я днём иду - прямой, спокойный,
как будто выучил ответ.
Как будто мне давно не больно.
Как будто трещин в сердце нет.

Я говорю размерно, ровно,
держу лицо, держу рукав.
Но ночь приходит - и безмолвно
во мне встаёт мой личный страх.

И в этом, видно, вся порода
таких, как я, таких, как мы:
мы днём похожи на свободу,
а ночью просим темноты.

На чердаке ночует чернота.
Не та, что в книгах, — гуще и теплее.
Она садится рядом у стола
и смотрит, как рука моя стареет.

Я к ней привык. Она не гонит прочь,
не учит жить, не требует ответа.
Лишь иногда кладёт на строки ночь,
чтоб я не спутал темноту и светлость.

И потому, когда в окне рассвет,
я не спешу поверить в облегченье:
всё самое живое пишет свет,
но настоящее диктует тень.

Он возник там, где кровь была движеньем,
где дыхание стало рекой.
Не имея ни цели, ни имени,
он жил только чужой судьбой.
Он не знал ни труда, ни созиданья,
он не знал ни начала, ни снов.
Он был формой пустого питанья,
он был жаждой без собственных основ.
И когда иссякали истоки,
и когда обрывался поток,
он глотал тишину, как пророчество,
и исчез, не оставив дорог.

Ночь распласталась над хатами —
каждая крыша стонет,
словно под тяжестью невидимых шагов.
Собаки воют не на луну —
воют на пустоту,
давно поселившуюся в людях.
Колодец глядит в небо,
и в его горле булькает тьма,
как будто сама земля
давится несказанным.
Кресты на кладбище качаются от ветра,
но ветер здесь ни при чём.
Шевелятся души —
не дожили, не дотянули,
и теперь не знают, куда им лечь.
А в стороне
тень скользит по изгороди —
не птица, не зверь,
а память о том,
что человек всегда опаздывает
в собственную жизнь.

Букашка —
искрой в тишине,
шорохом против строя.

Она хотела быть слышимой —
и стала криком,
стала занозой,
стала провокацией.

Сапог навис —
но звук её
расколол молчание.

И даже в прахе
она звучала громче,
чем тысячи ртов,
согласных молчать.

Кто вспомнит имя, как золу,
Когда я кану в мёртвом сну?
Ворон каркнет — и в ответ
Лишь тень оставит мой портрет.
Мир пройдёт, как сон пустой,
И прах смешается с землёй.
Но в чёрной книге, меж страниц,
Останусь шёпотом гробниц.

— Мам, а папа всё не приходит…
— Он обещал вернуться. Значит, вернётся.
— Но я жду каждый день, а его нет.
— Я тоже жду, доченька. Мы ждём вместе.
— А вдруг он забыл про нас?
— Нет. Он носит нас в сердце, даже там, где тяжело.
— Я слышала его голос во сне… он звал меня.
— Это значит, он рядом. Даже если далеко.
— Мам, а почему он ушёл?
— Потому что иногда мужчины уходят туда, где нужно быть сильным.
— Но я хочу, чтобы он был с нами.
— Я тоже хочу. Каждый день.
— Мам, а если он не вернётся?
— Тогда мы будем ждать ещё дольше.
— А если ждать будет больно?
— Тогда будем держаться друг за друга. И верить.

Чернила стекают, как крови,
На пергамент холодных ночей.
И строки, рождённые в слове,
Становятся криком теней.

Скрипят подо мною ступени,
И дом отвечает в ответ.
В нём души, забытые, тени,
И каждый из них — мой поэт.

Ещё вчера я был ребёнком —
Смеялся ветру, верил в свет.
Сегодня — тень, и шаг неровный,
И в сердце — тысяча примет.
Я видел мир простым и ясным,
Но он обрушил свой обман.
И каждый взгляд стал чуть опасным,
И каждый друг — как тайный стан.
Вчера — игрушки, сны и сказки,
Сегодня — маски, шум и грех.
Я стал взрослеть не ради ласки,
А чтобы выжить средь утех.

Закат горит, как кровь небес,
В нём свет и тайна, шёпот лес.
Он дарит краски, дарит сны,
Но тьма в углах полна вины.
За алым светом — мрак встаёт,
И ночь свой холод принесёт.
Ты видишь блеск, но в нём — обман,
Ведь тьма рождает свой капкан.