За гранью яви

Драконы парят над вершинами гор,
Где ветер шепчет старинный узор,
Где иней искрится на острых краях,
А утро роняет росу на краях.

Их крылья ловят рассвет золотой,
А в глазах - океан голубой,
Глубокий, как небо, чистый, как лёд,
В нём сказка живёт, в нём вечность поёт.

Они помнят время, когда мир был юн,
Когда звёзды спускались на тихий бутон,
Когда реки пели, а травы цвели,
И сны над землёй, как птицы, легли.

Их дыхание - ветер, их шёпот - весна,
Их пламя - не гибель, а света волна,
Тёплая, нежная, словно рассвет,
Дарит надежду, рассеивает след
Тьмы и печали, сомнений и бед.

Серебряной чешуёй играют в лучах,
Над долинами, реками, в облачных краях.
Хвосты оставляют следы из росы,
А песни их - музыка древней красы,

Мелодия звёзд, что слышна лишь в тиши,
Для тех, кто умеет в мечтах слышать души.
Если сердце открыто, если веришь в мечту,
Ты услышишь их песню в ночную пору.

Драконы - не стражи, не гнев,
А вечные странники, где светит звезда.
Они кружат в танце над краем земли,
Даря надежду тем, кто во тьме случайно нашли

Путь к свету, к мечте, к чистоте души,
Ведь драконы - это мечты, что дышать пришли.
Когда закат окрасит небо в пурпур и медь,
Подними глаза - ты сможешь успеть

Заметить вдали, где кончается даль,
Как драконы сплетают небесную даль,
Лучами рассвета, дыханьем весны,
Храня в своих крыльях все наши сны.

Из за края мира, где свет неземной,
Где рассвет соткан из песен седых,
Она спускается - не птица, не дух,
А воплощение грёз, что манят вовне.

Крылья - как грозовая полоса,
Перья мерцают в полуночной росе,
В них - отблески утраченных чудес,
Звёзд, что погасли ещё до небес.

Лицо словно лик из забытых снов,
Губы шепчут тайны без слов, без основ.
Взгляд - как бездна, где время стоит,
Кто посмотрит - навек будет забыт.

Она поёт и замирает дыханье,
Ветер ложится, смолкает журчанье,
Деревья склоняются в тихом поклоне,
Тени тают, как дым на ладони.

Звук - не звук, а прикосновенье к душе,
Как воспоминанье о том, что уже
Не вернуть, не сберечь,
Словно детство, что скрылось за дальнюю речь.

Кто услышит - забудет дорогу домой,
Забудет мать, дом, огонь за стеной,
Пойдёт за ней - сквозь туман и века,
Туда, где река течёт без конца.

Там, где тени не отбрасывают след,
Где луна - лишь отблеск давних побед,
Сирин сядет на ветвь из лунного света,
И споёт - но уже для кого то другого, где то.

А в лесу поутру найдут лишь следы,
Да в ветвях - перьев черных полосы,
Да в ушах - отзвук песни, что пел кто то давно,
То ли ветер, то ли Сирин, то ли само волшебство.

Когда ветер стихнет в лесной глуши,
И замрёт последний звук в тиши,
Он шагнёт - не зверь и не человек,
Властелин троп, где теряется век.

То вырастет выше елей в рост,
То скроется в мху - невидим, как мороз,
Глаза – словно два озера в тёмной глуши,
В них блестят тайны леса и души.

Он тропы путает - шаг влево, шаг вбок,
Кружит путника средь знакомых дорог.
Шепнёт за спиной и сосна застонет,
Хлопнет в ладоши - кукушка замолкнет.

Кто в лес войдёт без поклона,
Без дара лесного, без доброго зова,
Тот заблудится в трёх соснах навек,
Забудет дорогу, дом и рассвет.

А кто с почтеньем войдёт, попросит,
Хлеб положит на пень, в сердце не спросит,
Тому покажет тропу золотую,
Грибов - полные корзины, ягод - изобилие.

Он с ветром дружит, с медведем в ладу,
Водит зверей, охраняет звезду,
Что светит над чащей в безмолвной тиши,
Где корни древнее самой души.

Когда ж в полнолунье туман над болотом,
Слышишь - смеётся он где то, негромко,
Не бойся, но помни: в лесу своём он -
Не враг, а закон, словно давний сон.

Так кланяйся лесу, молви «здравствуй»,
Не рви без нужды, не гневи.
И если услышишь - вдали, за спиной -
Тихий шорох… иди без оглядки с доброй душой.

За каменкой сырой, во мгле густой,
Где время течёт, как пар над водой,
Он дремлет - не человек, не зверь,
Хозяин тьмы, хранитель дверей меж миров.

Шершавая борода из пара и веков,
Глаза - два уголька, в них отблеск снов,
Таких, что человеку не снились вовек:
Древние леса, где шепчет снег,
Реки без дна, где тени плывут,
Звёзды, что в пепел давно упадут.

Ступит босой и пол заскрипит,
Шепнёт - и веник сам задрожит,
А зеркало в бане вдруг станет мутным,
В нём промелькнёт лик давно минувших лет.

Кто в полночь баню затопит без спросу,
Тот услышит шёпот в гулком просторе:
«Не тронь мой жар, не лей мою воду,
Не мойся в срок, отведённый природе…»

Он знает все тайны, грехи, печали,
В пару читает, как в книге скрижали.
Капля со лба - это он подсмотрел,
Вздох у порога - его удел.
Видит сквозь кожу, сквозь мысли, сквозь сны,
Знает, какие в душе глубины.

Брось ему чёрный хлеб да горстку соли,
Поклонись низко, скажи: «Будь волен».
Иначе в пару - рука, да не твоя,
Обдаст кипятком, уведёт в забытье, друзья,
Туда, где туман стелется у ног,
Где эхо повторяет забытый слог,
Где тени прошлого шепчут в ответ,
Где выхода и спасения нет.

Так помни, путник: в час ночной
Банник следит - незримый, живой.
В тени каменки, в запахе дыма,
Он ждёт, когда нарушат его немые правила.
И если услышишь - за спиной, едва-едва -
Тихий смешок… беги, пока жива.

В сером пепле, в густой тени веков,
Где были забыты древние слова,
Просыпается темное пламя — не сон, не миф,
Алое крыло, судьба, прорыв.

Он не птица - он символ огня,
Что сгорает, чтоб вновь вознестись.
В каждом вздохе - только веков глубина,
В каждом взгляде - бессмертная мысль.

Крылья - зарницы, хвост - водопад,
Из искр сплетён его яркий наряд.
Там, где падает тень его на траву,
Семена пробуждаются… но к тьме наяву.

Сгорит дотла - не исчезнет,
Пепел станет отравой, а боль - рассветом.
Ветер воет: «Восстань, лети!»
Феникс - проклятие, что вечно в груди.

Он не ищет покоя, не ждёт наград,
Он - круговорот, беспощадный парад.
Если сердце в огне, если дух не слаб,
Ты увидишь его - сквозь туман и град.

В час, когда мир на краю стоит,
Феникс крылья над ним распростит.
Пламя - не его спасение,
Его пепел - печать, его крик - приговор.

Луна серебром рассыпает свет,
Корабль скользит по глади вод.
Вдали лишь неясный, призрачный след,
Где русалок хор уже поёт.

Их голоса - словно шёпот волн,
Как звон хрустальных колоколов,
Сладкий дурман в ночной тиши,
Манят моряков от родной суши.

Бледны лица, в глазах горит огонь,
Хвосты мерцают в глубине.
«Приди к нам, - шепчут, - останься со мной в глубине,
Забудь о доме, забудь о семье…»

Моряк у борта застыл в забытье,
Взор прикован к игре огней.
Он видит сны наяву свои:
Дворцы из кораллов, царство теней.

«Оставь свой страх, - поют опять, -
Здесь вечность, радость, здесь не надо страдать.
Вода укроет, от бед твоих спасёт,
В объятьях наших покой обретёт…»

Шаг вперёд и в миг за бортом он,
В пучину тёмную увлечён.
Волна сомкнулась над головой,
Пропал моряк, стал частью морской.

А русалки смеются, плывут в глубину,
В хороводе своём продолжают игру.
Их песни льются сквозь туман и тьму,
Манят новых путников в бездну свою.

На рассвете - лишь пена да след,
Да шёпот ветра: «Возврата нет…»
Корабль плывёт, но в сердцах - вопрос:
Кто следующий под их дурман попадёт всерьёз?

Ты приходил ко мне во снах с глубин котла,
Где тьма клубится, где время стёрло края,
Твой силуэт - как тень, что ночь принесла,
В глазах - огни, что душу обжигают.

Дыхание твоё - туман над водой,
Шаги - шёпот в заброшенной башне.
Ты шептал мне слова, но какой ценой?
Я проснулась, в груди всё ещё те же страсти.

Ты был мрак, ты был зов без лица,
Сквозь века пробивался ко мне.
«Не бойся, - шептал, - я не враг,
Я - эхо твоей же мечты в тишине».

Я закрыла глаза - ты опять предо мной,
Синь луны на плечах, в волосах - серебро.
«Это сон, - говорю, - это бред неземной»,
Но ты улыбаешься: «Я пришёл давно».

Ты показывал мне города из стекла,
Реки, что текут вспять, и звёзды вниз головой.
«Вот наш дом, - говорил, - где любовь не была,
Но теперь ты со мной - стань частью иной».

Я хотела проснуться, с хрипом закричать,
Но сон держал меня цепко, как древний закон.
Ты взял за руку - и стало не страшно,
Мир раскололся, а я - в глубине тех времён.

Утром лишь свет на окне, пустота,
Только память хранит твой неясный портрет.
Ты ушёл, но оставил след у виска,
И я жду: вдруг опять ты придёшь на рассвет.

Ты приходил ко мне во снах с глубин котла -
Может, это не сон? Может, правда была?

Когда луна - серебряный клинок,
Тени сходятся у старых домов.
Не слышны шаги, не виден покров,
Лишь взгляд - холоден и суров.

Они не носят плащей, не прячут клыки,
В толпе растворяются - не заметишь черты.
Взгляд скользнёт - и забудешь лицо,
А в груди уже легче, и сердце не бьётся легко.

Выходят не в полночь - выходят тогда,
Когда сумерки тают, но нет ещё льда.
В кафе у окна, в вагоне метро,
Где смех и огни, где тепло и светло.

Их сила - в молчанье, в улыбке косой,
Вопрос: «Ты в порядке?» - с особой нотой живой.
Ты начнёшь говорить - словно душой,
А они лишь кивают, дыханье храня собой.

Пьют не кровь, а тепло, что живёт в глубине,
Вдохновенье, надежду, свет на стене.
После встречи - усталость, как будто сто вёрст,
Будто вынули что то, оставив лишь хвост

Бледный отблеск да шёпот в виске:
«Где же радость, что была на лице?»
Но бойся не тех, кто в тени сидит,
А тех, кто рядом, кто в душу глядит,

Кто слушает долго, кто ловит твой взгляд,
Кто после - сияет, а ты - в миг угас.
Есть защита - не страх, а ясный твой ум,
Границы поставь, не отдай свой шум.

Скажи: «Довольно» - и тень отлетит,
Луна дрогнет и рухнет обман.
Они - дети сумрака, гости без имён,
Но свет не кончается, мир не пленён.
Когда понимаешь их бесшумный полёт,
Их власть иссякает. Рассвет настаёт.

Там, где паук плетёт узор ночной,
Где пыль веков лежит на половице,
Живёт незримый страж родной,
Домовой - в доме он царь.

Он незримо бродит по ночам,
Скрип половиц - его неслышный шаг.
Поправляет скатерть, шевелит огонь в печи,
Шепчет что‑то в щели от свечи.

То добро творит - ключи вернёт на место,
То шалит - спрячет ложку, сдвинет кресло.
Мурлычет коту на ухо тайный сказ,
Чтоб тот во сне не забывал про нас.

Если дом в порядке, чист и светел,
Домовой спокоен, ласков, приветлив.
А коли грязь, разлад и крик вокруг,
Он хмурит брови - жди недобрых вьюг.

Оставляет утром на окне росу,
Как знак: «Я рядом, я несу красу».
Молоко в блюдце - дань ему, особый поклон,
Чтоб был в обители мир и сон.

Он помнит всех, кто жил здесь до нас,
Их смех, их слёзы, тихий час.
Хранит тепло ушедших лет,
В стенах - их шёпот, в окнах - свет.

Когда луна взойдёт, как белый щит,
И ветер в трубе чуть‑чуть завыл,
Ты прислушайся - где‑то вдалеке
Домовой вздыхает в своем тайнике.

Он - дух дома, страж и чародей,
Не призрак злой, а друг давних дней.
Пока он здесь - в стенах покой,
Дом живой, совсем не пустой...

В час, когда мир уснёт во мгле,
Когда звёзды прячутся в вышине,
И время вязнет, как в смоле,
Пробуждаются демоны тьмы.

Их крылья - тени на стене,
Изломанные, в рваных краях.
Их шёпот - в ледяном окне,
В нём эхо забытых грехов и страстей.

Глаза горят, как угольки,
Но не теплом - ледяным огнём.
В них - вечность, боль и века тоски,
Отраженье миров, что сгинули днём.

Один смеётся - смех, как нож,
Скрип ржавых петель, последний вздох.
Он шепчет сладко: «Всё возьми -
Богатство, славу… лишь души не проси».

В голосе - звон разбитых зеркал,
В улыбке - пропасть, где свет пропал.
Другой молчит, но взгляд его
Прочтёт все тайны твоего всего:

Страхи детские, давний стыд,
Всё, что в сердце давно забыт,
Что спрятано под семью печатями,
Вырвется шёпотом между ночами.

Третий манит: «Дай мне шанс,
Отдай хоть каплю своих грёз и фантазий.
За это дам я власть и блеск,
Но душу заберу в последний рейс».

Его ладонь - как лунный лёд,
Обещание - вечный полёт… в пропасть.
Луна бледнеет, гаснет свет,
Им нужен след, им нужен след твоей души.

Они не спят, они всегда рядом -
В зеркале, в тени, за взглядом,
В шорохе листьев, в скрипе дверей,
В отблеске тьмы средь светлых дней.

Ветер воет, стонет дом,
Холод лезет в каждый проём.
Тени тянутся, множатся, ждут,
К жертве новой путь найдут.

По стенам ползут письмена,
Древние знаки - врата до дна.
Не зови их, не проси, не жди,
Не зажигай в ночи свечи.

Демоны знают твои мечты -
И ждут, когда падёшь ты.
В полночь смолкнут все часы,
Лишь они не знают тьмы.

Шепчут, манят, жгут огнём -
Лучше с ними не знакомься днём…
А если услышишь в тишине
Шаг за спиной — не верь.
Это не ветер, не сон и не бред —
Это они. Их визит. Их след.

В заброшенном театре, где пыль - как туман,
Где сцена в лохмотьях забытых декораций,
Звучит мелодия - призрак былых времён,
Без дирижёра, без струн, без вибраций.

Она вьётся тенями вдоль пустых лож,
Скользит по рядам, где давно нет гостей,
Вплетается в треск обветшалых опор,
В шорох осыпающейся штукатурки стен.

Рояль без клавиш её породил,
Или скрипка без струн - кто теперь разберёт?
Она не зовёт, не манит, не льстит,
А стонет, как дух, что свободу найдёт.

Звучат такты - но некому слушать их тут,
Ни аплодисментов, ни вздохов, ни слёз.
Лишь ветер ответит, в проёмах вздохнув,
Да тень занавеса качнётся всерьёз.

Вечно звучит - без начала, без слов,
Без надежды на слух, без мечты о руке.
Затерялась в руинах, в плену уголков,
В забытом театре на старом песке.

Здесь когда‑то блистали огни, голоса,
Шёл спектакль, лилась вдохновенная речь…
Теперь лишь сырость, да плесень, да мгла,
И мелодия - вечная, скорбная речь.

И если случайно ты войдёшь в этот зал,
Ты услышишь - и сердце замрёт на бегу:
Мелодия знает, что ты опоздал,
Что сцена пуста… и дверь за спиной - без замка.

У болота, где туман седой,
Где камыш качается волной,
В хатке ветхой, спрятанной в тени,
Живут чудные соседи одни.

Кикимора - в сарафане зелёном,
С волосами, спутанными, в клочьях тёмных.
Шепчет заклятья на заре, в полутьме ночной,
Путает тропы путникам с душой робкой и простой.

А Водяной - в тине, в ряске густой,
На коряге сидит, качает бородой.
«Эй, Кикимора! - кричит через тростник, -
Ну ка, спой мне, а я подыграю в миг!»

Она выглянет - глазки горят озорно,
«Ладно, дедушка, спою тебе,
Про русалок, что пляшут при луне,
Про огни болотные в глубине».

Он смеётся - вода забурлит, заиграет,
Рыбки стайкой вокруг замелькают.
Кикимора в пляс - мох под ногами цветёт,
Водяной ладошами хлопает - эхо поёт.

Но коль путник зайдёт, не зная тропы,
Заплутает в чару́х, в тёмной топи сырой,
Кикимора заманит, Водяной подхватит волной -
Кто не верит в сказки - тот пропадёт с головой.

А к утру - тишина, лишь камыш шелестит,
И туман над болотом, как призрак, лежит.
Там, в глубине, где луна серебром блестит,
Кикимора с Водяным снова чары творят -
Тайну хранят, сказку плетут,
В мир наш мистику из глубин несут.

Полночь. Луна — бледный диск в вышине,
Тени срастаются на стене.
Ветер в трубе — не просто стон,
А чей то забытый сон.

В углу, где стынет холодный свет,
Что то шевелится — тайны след.
Часы не бьют, не идут вперёд,
Время здесь — словно оборванный полёт.

Зеркало мутно, в нём нет лица,
Только отблески иного конца.
Кто то дышит за моей спиной,
Но оборачиваться — запрет немой.

Скрип половицы — не под ногой,
Шаги в прихожей… но дом — пустой.
Голос зовёт — не знакомый, не свой,
Зов из глубин, из тьмы неземной.

Свечи пламя дрогнет, мигнёт, погаснет,
В темноте что то ближе подкрадётся.
Шепчут стены: «Ты здесь не гость,
Ты — часть этого мира, где полночь — мост».

Рассвет не спешит, горизонт далёк,
Мир за окном — словно странный урок.
Я замираю, вслушиваюсь в тьму:
«Кто ты?» — тишина отвечает: «Я — ты».

На окраине, где фонари гаснут до срока,
Стоит дом тринадцатый — в тени, одиноко.
Цифру на воротах плющ полустёр,
А в окнах — ни света, ни жизни.

Но в полночь, когда город спит безмятежно,
В третьем окне загорается свечка небрежно.
И тень промелькнёт за узорной резьбой,
Кто видел — тот знает: не шутит покой.

Я шла мимо раз, шла другой — сердце сжалось,
Дверь сама приоткрылась, словно дождалась.
Шагнула через порог — и сразу поняла:
Здесь время течёт, но не так, как в школах.

В прихожей висят пальто — все по моде минувших лет,
На шляпной подставке — фетр, которому сотни нет.
Часы на стене бьют тринадцать раз подряд,
А зеркало шепчет: «Вернись назад…»

Поднимаюсь по лестнице — ступени считают шаги,
Каждый шаг — как год, каждый шаг — вопреки.
На втором этаже дверь с резным венком,
Ручка холодная, будто с зимним льдом.

За дверью — комната, где всё так знакомо:
Стол, кресло-качалка, камин, фото в раме.
На фото — сама я, но лет на двадцать моложе,
Рядом — женщина в платье, что давно уже сложено.

«Это память, — звучит голос, — не призрак, не бред.
Дом хранит то, что люди забыли на век.
Он не страшен тем, кто умеет прощать,
Он опасен лишь тем, кто боится терять».

Оборачиваюсь — а дом уже тает в тумане,
Фонари загораются, утро встаёт у окна.
Я иду прочь, но знаю наверняка:
Дом №13 ждёт — и помнит меня.

Он приходит, когда город спит,
В час, которого нет в расписании.
Фонари мерцают — то погаснут, то вспыхнут,
А рельсы ведут туда, где время расплылось в дымке.

Двери открываются — без скрипа, без звука,
Внутри — полумрак и сиденья из лунного света.
Пассажиры не платят, не держат билеты,
Их взгляды пусты, в них отблески света.

Я решаюсь войти — шаг, ещё шаг,
Вагоновожатый в плаще, без лица.
«Куда едем?» — шепчу. Он кивает вперёд:
«Туда, где забытое сердце поёт.

Туда, где вчера ещё рядом ты был,
Где смех не исчез, где рассвет не остыл».
Трамвай трогается — рельсы звенят,
За окном проплывают года, как туман.

Вот школа, крыльцо, первый школьный звонок,
Вот парк, где впервые почувствовал срок —
Срок счастья, что тает, как утренний иней,
Но в памяти светит, как знак сокровенный.

Мимо окон — лица, которых нет,
Голоса, что затихли много лет.
Я узнаю их — и сердце дрожит,
Время здесь дышит, а не бежит.

«Остановка „Надежда“», — звучит в тишине,
«Остановка „Прощанье“, „Улыбка в окне“».
Мы едем и едем — круг за кругом,
По петле воспоминаний, сквозь сумрак и гром.

А когда я очнусь — на пустой платформе стою,
Рельсы обрываются в утреннюю зарю.
Трамвая нет. Только ветер шепчет опять:
«Он вернётся в полночь. Ты должен ждать».

Туман клубится у ворот —
Дом стоит, где время спит.
В окнах — отблески давних лет,
Кто-то в зеркале давно глядит.

Ступеньки стонут — не ногой, не ветром,
В коридоре — шаги, но нет никого.
Часы застыли на безмолвном рассвете,
А маятник качается всё равно.

«Кто здесь?» — я выдохнула. Лишь эхо в ответ:
«Здесь были все… и тебя здесь нет».
Пальцы скользнули по раме резной —
Портрет оживает: взгляд ледяной.

В библиотеке — книги без букв,
Страницы шепчут, но не дают суть.
На полу — след, будто кто-то сидел,
Но стул отодвинут, и тени густы.

Из подвала доносятся давние песни,
Слов не разобрать — только дрожь по спине.
Свеча дрожит, гаснет в кромешной темени,
Кто‑то дышит за плечом — в тишине.

Я кинулась к двери — она не поддается,
Ручка тает в руке, как иней в реке.
Голос внутри: «Ты уже не спасёшься,
Ты теперь — часть этого дома, навек…»

Рассвет пробился сквозь ставни кривые,
Дом молчит, как молчал веками.
Я смотрю в зеркало — там не я,
А тот, кто когда‑то звал сюда… сам себя.