Подражание Бэлле Ахмадулиной.
***
Мне встретился на тропочке кирпич,
Такой большой, неистовый, умытый.
Дождём?! Наверное, дождём,
А может быть росой осеннею прибитый.

Вот ты лежишь и смотришь на меня,
Моргает отблеск на холодной спинке,
Луч отлетает, липнет на ботинке
И в прошлое торопится, маня...

А в прошлом ты измучен и забит,
Истерзан плотью, как бичом суровым.
Из глины создан мастером безбровым
По имени Воскресный Еврипид.

И кто тебя вознёс на этот славный путь
Служения и отреченья воли?
Кто вывел букву "Л" из плесени и соли,
Блестящую, как пролитая ртуть?!

Кто вывернул твой бок, сияющий в ночи,
Кто обкусал кроваво-красный профиль?
Ответа не дождусь, хоть карандаш заточен,
Но молча пиво пьёт в трактире Мефистофель.
Дрожит его рука, шкворчит в печи картофель!

И вот лежишь в песке и смотришь на меня,
И я смотрю, моргая – гаснет лучик,
И тишина, мой преданный попутчик,
Как старый пёс, уснула у плетня.

Среда, 1 июля 2026 г.

00:00:22

Зебра

***

Мальчишка лет семи, в розовой беретке, прилип носом к прутьям клетки. В дальнем углу стояла зебра, лениво отмахиваясь хвостом от мух, и смотрела сквозь него — не на него, а сквозь, куда-то в точку между его макушкой и облачным небом над Ленинградским зоопарком.

— Зачем у тебя полоски? — спросил мальчишка.

Зебра перестала жевать. Челюсть замерла. Потом она медленно повернула тяжёлую голову и посмотрела на мальчика — прямо, жалостливо, как смотрят на тех, кто задаёт вопрос, на который не хочет знать ответа.

Она не всегда была зеброй.

Звали её Анна Моисеевна Фельдман. Родилась в Житомире, в семье приказчика. До двадцати второго года была человеком — с ногами, руками, паспортом, правом ходить по улице без охранного разрешения. Потом всё переменилось.

Их забирали ночью. Анна Моисеевна услышала стук в дверь — не в дверь, а в стену рядом с дверью, словно тот, кто стучал, не вполне разобрался, с какой стороны ручка. Потом стучать научились. Но в двадцать втором ещё нет.

Четверо в кожанках. Один — с красным кумачом на рукаве — вошёл первым и сразу сел на единственный стул, словно стул был трофеем. Двое других встали по бокам двери. Четвёртый остался в коридоре, курил и насвистывал — Анна Моисеевна потом запомнила: «Яблочко». Все четыре куплета. Он знал все четыре куплета.

— Анна Моисеевна, — сказал тот, что на стуле, и назвал её имя так, будто пробовал на вкус. — Вы, говорят, в Англию подкоп вели.

— В Англию? — переспросила она. — Из Житомира?

— Из Житомира, из Москвы, из Кривого Рога — не суть. Ведёте, гражданочка, подкоп. Ниточка, так сказать, тянется.

— Какая ниточка?

— В Англию, я же говорю. К англичанам. К буржуям заморским. Не прикидывайтесь дурочкой.

В камере было тринадцать женщин и одна кошка. Кошка жила здесь, по всей видимости, давно — имела свой угол, миску и непререкаемый авторитет. Женщины спали на нарах в два яруса, кошка — на самом верху у окна.

Анну Моисеевну посадили ближе к двери, где сквозило. Она не жаловалась. Среди тринадцати была Рахиль — портниха из Одессы, обвинённая в том, что «выкройкой саботировала пошив нательного белья для Красной Армии». Была Сарра — учительница музыки, обвинённая в «контрреволюционном исполнении Интернационала». Был ещё кто-то, но Анна Моисеевна не запомнила — не потому что не старалась, а потому что на третьи сутки перестала различать лица.

Допрашивали через день. Следователь — молодой, с рыжими усами и внимательными глазами — каждый раз открывал новую папку и зачитывал обвинение, будто меню в ресторане: сегодня — шпионаж в пользу Англии, завтра — вредительство в области животноводства, послезавтра — «неправильное происхождение».

— Анна Моисеевна, — сказал он однажды, — вы понимаете, что гороскоп у вас не тот?

— Какой гороскоп?

— По месяцу рождения — дева. А по году — тигр. Это, гражданочка, несовместимо. Значит, маскируетесь. Кто вы на самом деле — вопрос. А ответ — не в вашу пользу.

Она молчала. Она уже научилась молчать правильно — не высокомерно, не испуганно, а просто: рот закрыт, глаза открыты, тело расслаблено. Как спящая кошка на шкафу.

Били вербой.

Ивовые прутья — тонкие, гибкие, зелёные, пахнущие весной — приносили в кабинет в ведре, как свежие цветы. Следователь брал прут, примерял на вес, как дирижёр — палочку, и работал по спине, по бёдрам, по лодыжкам. Прут ломался — он брал новый.

— Для вашего же блага, — говорил он, переворачивая прут. — Признаетесь — перестанем. Не признаетесь — верба не кончится. А верба, Анна Моисеевна, дерево долговечное.

Она не призналась, потому что не в чем было. Но верба кончилась — не дерево, а палач: устал, вытер лоб, ушёл пить чай. Анна Моисеевна осталась сидеть на полу, прижавшись спиной к холодной стене. Спина горела. Полосы от прутьев — длинные, тёмно-красные, ровные — легли поперёк спины, как акккордеонные мехи.

Кирпичом ударили — один раз, сгоряча, когда она засмеялась. Засмеялась не от шутки — а от абсурда: следователь сказал ей, что она «мордой вышла кривовата». Анна Моисеевна — строгая, правильная, с прямым носом и симметричными бровями — засмеялась. Он схватил половинку кирпича с пола и ударил её по плечу. Кирпич рассыпался. Плечо посинело. Больше кирпичом не били — не потому что пожалели, а потому что кирпич кончился.

Через полгода её выпустили. Бумага — серая, типографская, с печатью — гласила: «Дело прекращено за отсутствием состава преступления. Реабилитирована». Анна Моисеевна сложила бумагу вчетверо, убрала в карман и вышла на улицу.

Верба цвела на берегу Мойки — жёлтые серёжки, пух, запах. Анна Моисеевна остановилась у дерева, положила ладонь на кору и долго стояла так. Ладонь — маленькая, с обломанным ногтем — на тёмной, морщинистой коре. Дерево не знало, что было орудием. Дерево вообще ничего не знало. Оно просто росло.

Дальше — просто. Анна Моисеевна не вернулась в Житомир, не вышла замуж. Устроилась работать в зоопарк — ухаживала за копытными. Кормила, чистила, убирала. Зебру привезли из Гамбурга в тридцатом — обмен на двух медвежат. Зебра была тощая, пугливая, с обломанным ухом. Анна Моисеевна принесла ей морковку, и зебра робко взяла её мягкими губами, как ребёнок берёт конфету.

Иногда, в тёплые вечера, когда зоопарк пустел и сторож дремал в своей будке, Анна Моисеевна садилась у клетки зебры на перевёрнутое ведро и рассказывала ей — негромко, полушёпотом — про вербу, про кирпич, про гороскоп, про тринадцать женщин и одну кошку. Зебра слушала. Она не понимала ни слова, но голос знала: этот голос приносит морковку.

Мальчишка в розовой беретке — семь лет, нос пуговкой, пальцы в варежках не по сезону — ждал ответа. Зебра молчала. Зебры вообще не разговаривают, но даже если бы могли — что бы она сказала? «Мальчик, у меня полоски не от природы. У меня полоски от вербы. Иди спроси вербу — она у Мойки растёт, жёлтыми серёжками цветёт. Она тебе не ответит. Она ничего не знает».

Мальчик подождал, вздохнул и пошёл к медведям. Розовая беретка мелькнула между жирафом и киоском с мороженым и пропала.

Анна Моисеевна — нет, зебра — стояла в клетке. Полоски — чёрные, белые, ровные, симметричные — полоски от прутьев, от вербы, от кирпича, от жизни — шли от холки до хвоста. Прохожие проходили, бросали взгляд, качали головой, шли дальше. Один мужчина в очках остановился, посмотрел долго и сказал басом: «Эх, как животное-то замучили!».

Зебра задумчиво жевала сено. Сено было свежее, сухое, пахло полем. В поле не было ни ЧК, ни красного кумача, ни следователя с рыжими усами. В поле росла трава и больше ничего. Зебра знала это, потому что Анна Моисеевна ей рассказала.
Прошло ещё несколько дней, и в зоопарке будто что-то сдвинулось. Не так и сильно — так, по мелочам: сторож стал оставлять у клетки зебры лишнюю морковку, будто знал, что её кто-то ждёт. А Анна Моисеевна всё чаще задерживалась у этой клетки, хотя работы хватало и у оленей, и у верблюда.

Однажды утром она пришла раньше обычного — ещё и ворота не открыли, а она уже стояла у забора, смотрела на пустую аллею, на серые крыши вольеров, на тонкую полоску рассвета над деревьями. И вдруг поняла: зебра ей снится. Каждую ночь — не как Анна Моисеевна, не как женщина с паспортом и прошлым, а как животное: тяжёлое, полосатое, с большими тёмными глазами, в которых отражается небо. И во сне она всё время хотела что-то сказать, но вместо слов получался только низкий, глухой звук, похожий на стон ветра в трубе.

В тот день Анна Моисеевна принесла зебре не просто морковку, а целую связку — ту, что ей дали на складе «для особо упрямых». Зебра взяла её осторожно, будто проверяя, не спрятан ли в овоще подвох. Потом подняла голову, посмотрела на Анну Моисеевну — и вдруг фыркнула. Не зло, не испуганно, а так, словно хотела сказать: «Ну, хватит уже грустить».

Анна Моисеевна рассмеялась — впервые за много лет по-настоящему, до слёз, до того, что в горле запершило. И тут же испугалась: вдруг кто-то услышит, подумает, что она сошла с ума. Но рядом никого не было — только воробьи прыгали по дорожке, да где-то далеко звенел колокольчик: это вели на прогулку пони.

А потом пришёл тот самый мальчишка — в той же розовой беретке, только теперь она была чуть помята, будто он спал в ней или надевал каждый день. Он снова встал у клетки, прижался носом к прутьям, посмотрел на зебру и тихо, почти шёпотом, сказал:

— Прости, что я тогда глупый вопрос задал. Про полоски. Я теперь понял: они не просто так.

Зебра наклонила голову. Анна Моисеевна стояла в стороне, делала вид, что чистит кормушку, но слушала так напряжённо, будто от этих слов зависело что-то очень важное.

— Мне папа вчера рассказал, — продолжал мальчишка, — что полоски бывают от того, что жизнь была трудная. У кого-то шрамы, у кого-то — вот такие полосы. И что их не надо стесняться.

Он протянул руку сквозь прутья — не чтобы потрогать, а просто так, ладонью вперёд, как будто хотел передать зебре немного своего тепла. Зебра потянулась к его руке, не дотронулась, но остановилась совсем близко — так, что мальчишка мог почувствовать её горячее дыхание.

И тут Анна Моисеевна поняла: она больше не слышит во сне этот стон. Вместо него теперь был тихий, ровный звук — как будто кто-то дышит рядом. Спокойно. Без страха.

Вечером, когда зоопарк закрылся и последние посетители ушли, Анна Моисеевна села на то самое перевёрнутое ведро у клетки. Зебра подошла, положила голову на верхний прут, и они так и сидели — женщина и зебра — глядя, как над городом зажигаются первые звёзды.

Анна Моисеевна не рассказывала сегодня про вербу, про кирпич, про гороскоп. Она просто сидела и думала о том, что, может быть, самое главное — не стереть прошлое, а научиться жить с ним так, чтобы оно не жгло каждый день, а просто было частью тебя. Как полоски.

А мальчишка, уходя домой, обернулся у самых ворот и помахал рукой — не кому-то конкретному, а просто в сторону вольеров. И Анна Моисеевна помахала ему в ответ, хотя он и не мог её видеть.

С тех пор он стал приходить каждую неделю. Приносил зебре яблоки — не по правилам, конечно, но сторож делал вид, что не замечает. А однажды мальчишка принёс книжку — про Африку, с яркими картинками. Сел на скамейку рядом с клеткой, открыл её и стал читать вслух: про саванны, про реки, про стада зебр, которые бегут по траве, и про то, что там, далеко, никто не спрашивает у них про подкоп в Англию и про гороскоп.

Анна Моисеевна слушала и улыбалась. И когда мальчишка закончил читать и поднял глаза, она сказала ему тихо, но твёрдо:

— Знаешь, иногда самое важное — просто дать кому-то услышать, что мир бывает другим. Не только тем, где бьют вербой. А тем, где бегут по траве и светит солнце.

Мальчишка кивнул, будто понял всё до последнего слова. И с тех пор, когда он приходил, они уже не только про зебру говорили. Он рассказывал про школу, про то, как поссорился с другом и как потом помирился. А Анна Моисеевна — не про ЧК, не про допросы, а про детство в Житомире: как бегала по двору босиком, как пекла с бабушкой пироги, как первый раз увидела море и подумала, что это небо упало на землю и осталось лежать.

И зебра слушала их обоих. И, может быть, ей казалось, что эти голоса — как трава, как ветер, как далёкая река, о которой говорилось в книжке. Что они смывают с её полос старую боль, не стирая их, а делая просто частью чего-то большего.

Так и пошло: дни складывались в недели, недели — в месяцы. И однажды, когда выпал первый снег и дорожки в зоопарке стали белыми, а клетки — будто нарисованными углём на бумаге, Анна Моисеевна вдруг поняла, что уже давно не просыпается от кошмаров. Что прошлое никуда не делось, но теперь оно лежало где-то глубоко, под слоями новых дней — как старое письмо в ящике, которое уже не нужно перечитывать каждый вечер.

А зебра всё так же стояла в клетке, и её полоски по-прежнему шли от холки до хвоста. Только теперь они казались не следами боли, а картой прожитой жизни — с поворотами, оврагами, холодными ночами и редкими, но такими важными моментами, когда кто-то просто садится рядом и говорит: «Я рядом, просто протяни руку!».

‎Пятница, ‎4 ‎сентября ‎2026 ‎г.

18:32:38

У Спасских ворот легла тишина,
Как тень от тяжёлой, немой печали.
По брусчатке шагают — и всё вдоль окна,
А стены всё помнили, хоть и молчали.

Вот Ленин идёт — чеканит покой,
Как будто он знает, чем всё обернётся.
Сталин шагает — над самой землёй
Вороном тень по брусчатке несётся.

А Троцкий — в порыве, в крике, в мечте,
Как птица, что ищет простор над равниной.
И кажется: в этой густой темноте
Опять рубят головы саблей старинной.


Народ у ограды — не шум, не набат,
А тихий, глухой, обречённый шёпот.
Как будто предчувствует каждый тот взгляд,
Что в вечность уйдёт, оставив лишь копоть…

И Кремль стоит, седой, величавый,
Храня в своих стенах истории боль.
Он видел века — суровый, и правый,
Он знает, что ветер гонит осенние листья вдоль!


‎Пятница, ‎25 ‎сентября ‎2026 ‎г.

18:07:41

Опять крадётся тишина
На перебитых лапках.
Она, как водится, одна,
Но в бабушкиных тапках.

Присела грузно на кровать,
Пружины скрип да скрип.
Мне стала уши бинтовать,
Качать мой детский всхлип.

Весь мир уснул, усну и я.
В ногах сопит коток.
Ну что, Господь, опять ничья?!
Всяк знает свой шесток.

четверг, 20 декабря 2018 г.

Прощай, Петрополь, город свят.
Уносит нас. Колючими песками
Уже засыпан розовый наш сад
И пахнет горько васильками.

Над перевёрнутой страницей-дождь и снег.
Чернеет плоть холодная могилы.
Висит на дереве какой-то человек.
И снять его желанья нет. И нет, по правде, силы.

Желтеет пятка-плавленый сургуч.
Набухли вены-навигатор верен.
И муравей прокладывает путь.
Прокладывает путь на дальний Север.

Как бубенцы костяшки! Стук да стук.
Колени, голени, запястья и уклоны.
Тяжёлый воздух пал из детских рук,
Знать в почве прорастут его дыханья клоны.

Из жирных глаз сукровица течёт
На редкий частокол ресничного забора.
Смешно, но и при жизни всё наперечёт.
А после смерти-не предмет для спора.

Все умерли, лишь тень одна жива,
Хоть пейсы завивай холёною рукою.
А солнце встанет-вспыхнет голова,
И пепел-облаком! Иль мошкой над рекою.

четверг, 20 декабря 2018 г.

Под корень лысины ты стригла себе косы,
А как работать, ведь нас ждут покосы.
Там клЕвера пупырчата головка,
За пятки нас кусает парень ловко.

Стегает солнца луч омыленные спины,
Меня любимого и девушки Кристины.
Как два столба её большие ноги,
О, помогите мне сдержаться, люди, Боги!

Мешает мне Святое Возбужденье,
В штанах стесненье, в голове круженье...
Плывёт над полем жар и пот простушки,
А у меня в ушах одни, друзья, частушки.

Тут жаворОнка свист прочистил мои уши.
И захотелось мне вина и с рыбкой суши.
Лежу в траве с красавицей Кристинкой,
Нам хорошо, но нет у нас резинки.

Лежу, как труп, желаньем неподвижным.
Жжёт эпидермис мой пот девицы Кристины,
Как будто конь летит по полю дикой пижмы.
А груди сладки, как в Марокко апельсины.

...ползёт над полем облаков желанная прохлада,
И тень скользит, как Boeinga глиссада.

суббота, 17 февраля 2018 г.

На коленях у бабы
толстый кот жрёт селёдки
и мечтает под закусь
о бутылочке водки.

А девчонка соседка,
скажем так-непоседка,
пьёт разбитым ебалом
золотое вино.

И блюёт очень метко,
и плюёт очень метко
на зарытое кем-то
средь деревни бревно.

2015.

Бреду по улицам, смотрю по сторонам.
Пришел декабрь, снег на кустах и елях.
Снежинок рой. А воздух чист и хмелен.
Работа краскам и карандашам.

Вороны хрипло каркают, увидя,
Как воробьи всё делят хлеба кус.
О жизни правда, ты горька на вкус
И профиль твой, как лампа грушевиден.

Вдохну тебя, пусть мне не повезло,
Но терпкий вкус мне искренне дороже,
Чем золото иль красота на роже
Моих знакомых принцев и козлов!
воскресенье 23 июля 2017 г.

Мимо меня пролетело Нечто.
Оно легкокрыло, светло, быстротечно.
Разрезая воздуха рыхлое тело,
Нечто пыхтело, хрипело, потело.

А я возносясь, равнодушно и смачно,
Схватил это Нечто. Пахнул аммиачно!
И дыма густые сухие колёса
Застрекотали в кустарнике дико-белёсо.

Тут молния свистнула голосом пьяным–
И мне по затылку влетело багряным.
А Нечто смотрело, сверкая очками,
То Лёва Бронштейн пролетел с гайдуками!

И горькою пахло еврейскою солью
В тумане медовом. Луна–жирандолью!
И тень извивалась медянкой по пыли,
И мысли лукавые плыли и плыли...

‎суббота, ‎3 ‎августа ‎2024 ‎г.

14:48:41

Шёл мальчишка по дорожке,
Видит чьи-то ноги.
Испугался мальчик шибко:
–Помогите, Боги!

Убежать хотел вприпрыжку:
Схватят вдруг за жопу!
Еле удержал отрыжку,
А ведь ел лишь сдобу.

–Неужели эти ноги
Откусили волки!
–Неужели эти ноги
Принесли в кошёлке!

–А быть может Чикатилло
Их ножом отрезал!
–А быть может англофила
Кей Джи Би убило?!

...Тут в кустах захрюкал кто-то
Голосом противным.
Заворочался престрашно
Слоником стосильным.

–Да ведь это дядя Вова
Наш сосед-сантехник.
И мычит он, как корова.
Заработал денег!

Шёл мальчишка по дороге,
Пел про счастье жизни.
В небесах смеялись боги
Жизни дешевизне!

пятница, 6 сентября 2024 г.

22:58:20

Весной, когда снег истекает
Холодной крахмальной водой,
Могилы натужно всплывают,
Качая седой головой.

Их много, их сотни, их тыщи...
Кто сможет их всех перечесть?
За смерть их кто праведно взыщет,
Качая небесную твердь?!

Кто кости их выложит рядом,
Кто вымоет лозунг рябой?
Кто вымолит родственным глазом
Их души на тихий постой?

Кто иглы мохнатые взвесит,
Роняя на выцветший край?
Кто там в отдалении дышит,
Как сломанный кем-то трамвай?

Их тени пустые, как пробка,
Взлетевшая в сумрачный рай,
Где вяло танцует селёдка,
Суровая, как самурай,

Не слышат, не видят, не знают,
Что времени больше уж нет.
Но всё же о чём-то мечтают,
Не зная, что времени НЕТ!

‎суббота, ‎7 ‎сентября ‎2024 ‎г.

19:52:41

Сыреет осенний прохожий,
Ногами большими зудя.
Он красен прескверною рожей,
Он чешет большие мудя.

А мимо над маковкой сизой
Кладбищенской церкви в натяг
Летает ботинок спесивый,
Огромный, как сом-вурдалак!

Кресты, как кривые сажени,
Ограда, как ворох ресниц.
Льёт дождь. Заливает колени.
И надпись слепая–Здесь Ленин!–
Костями сухими щемит.

И каждый довольный прохожий,
Ломая ограды редут,
О прошлое чешется кожей,
Как ношеный мячик надут.

Туман утекает холодный,
Кусая голодных собак.
И ветер, боец сумасбродный,
Уныло шагает в барак!

‎суббота, ‎7 ‎сентября ‎2024 ‎г.

19:34:35

О, школьные годы...Вы годы-уроды!
Там дети мотают "тюремный"свой срок.
А летом? А летом жара. И опять огороды!
Мы полем капусту-на лето урок.

Как лень нам вставать по утрам тёмно-синим,
Когда нас за горло кусает туман.
Молились тогда мы Христу и Богиням,
Чтоб только поспать. О, священный обман!

–Простыл я, мамуля! И в горле першение...
Пощупает лоб, поцелует легко.
Как было приятно её утешение.
На завтрак овсянка и да–молоко!

Отягивал руку портфель толстобокий.
А РАНЕЦ? О, ранец, тебя не забыть.
Тяжёл, неуклюж, как какой-то поганец.
Тебя все мечтали прибить и убить!

Звонок прозвенел, все сидят равнодушно.
Учителка входит, по классу-амбре.
CHANEL N°5? Тут стало так душно,
Как будто у Блока в гостях. Soiree!

Бубнит о Толстом, о наречиях странных,
О глупых глаголах и речи прямой.
Как всё надоело и хочется к маме
И к кошке любимой скорее домой.

За окнами солнце гуляет по крышам,
Смеётся в окно нам смешной воробей.
Он даже не серый, он кажется рыжим,
Как рыжий маслёнок. На попке-репей!

Но вот переменка! Бежим как мустанги,
Сшибая девчонок. Скорей бы за стол.
Котлета с подливкой. Сосисок вязанки.
В желудке томленье-я ем аллохол!

Жужжит, словно муха, учителки голос,
А нам захотелось поспать хоть часок.
Трясётся над носом коричневый волос,
Как маленький, странный, смешной ангелок.

Ура! Мы свободны. Скорей в раздевалку.
Срывая пальтишки-оравой во двор.
Блин, вот оно счастье-нашли зажигалку!
Устроим сегодня в овраге костёр.

Года пролетели, мы стали седыми.
Иные на кладбище молча лежат.
Вот вспомнил сейчас-все опять молодые
И ловим в канавах смешных лягушат...

О, школьные годы. Десятка-не шутка!
Обиды и боль, но улыбки и смех.
Как жизнь пролетела. Как будто минутка!
Я тост поднимаю сегодня за всех.

‎суббота, ‎22 ‎августа ‎2020 ‎г.

09:17:55

Меня положат в гроб фарфоровый
(Игорь Северянин)

***

Меня положат в ящик мраморный!
Конечно, нет. Картон для нас.
Мой липкий труп, в чулане сваленный,
Небрежно бросят на матрац.

Личинки, жадные до одури,
Туннели сделают в груди.
А яйца круглые, как лодыри...
Их, право слово–пруд пруди!

Крюком железным схватит за ногу
Мой обнажённый нежный труп
Какой-то брат. Я Балабанову
Всё расскажу, хоть он и груб.

Поставит фИльму он уверенно,
Талант-и там, друзья, талант.
Ну, а пока...Несут размеренно
Могильщики. Их ждёт стакан!

‎суббота, ‎8 ‎августа ‎2020 ‎г.
21:05:31

Нежным коснулась пальчиком,
розовым, как пион.
Тени–сплошные зайчики,
крайний–заговорён!

Тонкие губки–бантиком,
бабочкой на стекле.
Я же скажу: "Романтика!
Ты же навеселе!"

Смех твой по листьям катится,
падает на песок.
Жёлтый он, как акация,
лёгок, как лепесток!

Солнце за лесом спряталось.
Сыро уже в саду.
Вот и напрасно сваталась!
Поздно уже...Я пойду!

‎суббота, ‎8 ‎августа ‎2020 ‎г.

20:14:05

Пришли и молча сели в ряд,
Нежданные, как дождь и ветер.
Их профиль чёток, многоцветен,
А тени–тишину творят.

Я слышу, как подходит та,
Что была первой в этой жизни.
Глаза–мертвы! Но укоризнен
Тяжёлых губ букет цитат.

Коснулась рта-молчи! Молчу!
Всё сказано давно и верно.
Несказанное–палачу!
А может Ангелу? Наверно!

Вторая теребит рукав,
Рука, как плеть–тяжеловата.
В ушах тепло, в глазах темно,
А рот? В него набита вата!

Хочу сказать, мычу, верчу...
Язык распух, горчит. Небритый
Кадык, как персик неумытый.
Сейчас бы выпить первачу!

Но сухо в комнате моей,
Лишь моль летает. Безупречна
Её серебряная трель. Она
Сладка и скоротечна.

А третья, как осенний лист–
Дрожит, целуя ус колючий.
И поцелуй так маслянист,
Как след от бабочки. Колючек

В ней–не перечесть! Расчёт окончен?!
Право слово, я откажусь...
Но это честь! По правде–жесть!
Молчи! Молчу! Мой спор окончен!

‎суббота, ‎8 ‎августа ‎2020 ‎г.

18:32:08

Разбежался–и бултых!
Сена стог–мой гроб старинный.
Щукой в нем могу лежать
Стеариновой и длинной.

Нос забит сенной трухой,
Одуванчики лютуют.
Щас чихну! О, Боже мой,
Помоги, а то ведь вдуют!

Кулачок зажал во рту,
Глаз закрыл–распухли веки.
Пахнет вечностью в стогу,
Где–то бродят гомосеки!

Лучше в сене задохнусь,
Но не дамся в злые лапы.
Блин, чихнул! Взлетела гнусь
Над гнездом из бати шляпы!

‎пятница, ‎12 ‎июня ‎2020 ‎г.
18:19:39

Солнце светится в окне электрической булавкой.
Я сидел, скрестив ладонь, с городской невестой Клавкой.
Робко нюхал первачок в синей чашке с васильками,
А пирог смотрел на нас золотыми бугорками.

Громко чавкали Отец, мать и братья на скамейке.
Вечер лил свой синий цвет, как фонарик батарейкой.
И клеёнка сизый бок стеариново скользила.
Прихватило вдруг живот, истекла куда-то сила.

Вышел молча на крыльцо, по дороге гнали стадо.
Солнце ластилось в стекло, пахло шкуркой винограда.
Покурил, зажав в кулак, свой изысканный хабарик.
Хлынул дождь, за ним и град, в ледяных очках бухарик.

Молча шел я по стерне, боль кусала мои ноги.
Шёл и думал: "Помогите мне сейчас, мои пасмурные Боги!"
Вот и омут, камыши, смотрят ласково кувшинки...
Я плыву куда-то вдаль и не жмут уже ботинки.


И не жаль мне ничего, никого не жаль на свете.
Облака легли на дно, как тарелки на буфете.

‎пятница, ‎12 ‎июня ‎2020 ‎г.
17:51:20

Как хорошо, гуляя полем,
в обнимку с преданным бомжом,
пропахшим эрзац алкоголем
и привокзальным беляшом,

Споткнуться. И, упав на травы,
втянуть ноздрями сладкий дым:
любимой Родины подставы
и в Черном море жаркий Крым.

И закричать, роняя слёзы,
спугнув мушиный сытый рой
о труп, лежащий под берёзой,
с пробитой кем-то головой.

15 января 2015 г

ЭПИГРАФ
"дождь убаюкивает боль"
(марина цветаева)

***
Холодный дождь
на воспаленные глаза
стекает
и тает
засыпает боль
и каждый в это утро знает
ПРОПАЛ КОРОЛЬ
путь на восток
тяжел и долог
опасен путь
и не свернуть
пустыня море
далёк твой путь
но впереди
надежда слава
Ерусалим
ты не один
а значит с Богом
непобедим
Король вдохнул
холодный воздух
сел на коня
под лунным светом
как море летом
блестит броня
на фоне неба
Аддис Абеба
Король с копьём
захлопнулись
тугие двери
за Королём
капустница
сложила крылья
и ворожит
и лунный свет
по сухожилью
дрожа бежит
ночная тишь
спокойно дышит
на влаге крыш
герб Короля
луною вышит
а в поле мышь
окно распахнуто
туманы
седой волной
окутали
края и ямы
и скотный двор
дочь короля
не спит
и слышит
как через двор
крадётся
дышит
крестьянин-вор
молитва сковывает
сердце
весь замок спит
на сладко спящем
августинце
луна лежит
шуршит соломой
вол в амбаре
и тишина...
и снова
как в большом и малом
любовь одна.

О, моя Родина,
ты всегда со мной.
Ты небо над головой,
ты холодная вода
в маленькой речушке,
бьющейся, как венка,
в лесной чаще.
Ты вкус кислицы во рту
и сладкий аромат
земляники.
Это всё ты,
Родина!
Ты окружаешь меня
со всех сторон
берёзой и дубом,
елью и осиной.
Ветер, ветер,
ты дуешь,
а листья шелестят,
как страницы
в недописанной книге,
имя которой-
жизнь.

Перебил я немало на взлёте
Душных зим, липких солнечных дней.
Тушки их кувыркались в полёте,
Словно в детской раскраске Кащей.

А теперь я лежу на столе,
Доктор пьяный читает газету.
В морге тихо, лишь тянутся к свету
Две картошки в холодной золе.

На остывшей колючей щеке,
Муравей заплутавший, в испуге
Тянет зёрнышко к дальней фрамуге.
Солнца луч на ослепшем зрачке.

Я не знаю, зачем я живал.
Я не знаю, зачем умираем.
Но я знаю: смерть кажется Раем,
Если зубы до дёсен сжевал.

16 января 2015 г.

Горемычная наша житуха:
Небо блёкнет, и блёкнет Луна.
Глохнут наши упругие уши,
В январе за окошком-Весна.

Грязной жижей измажу колготки,
Перейдя Просвещения проспект,
И хрипят милицейские глотки.
Вам, друзья, персональный респект.

Ну, а вечером жар мне ломает
И суставы и кости, как лёд.
Мама, мама, рука твоя тает
На губах, словно яблочный мёд.

16 января 2015 г.