Уходи же, злая боль,
Я искал себе любовь,
Между мёртвых и живых,
В мире ангелов немых,
У людей, дриад и фей,
Средь эфира вышних сфер.

Боль ответила моя,
В глубине души таясь:
"Я прошла эльфийский лес,
В ледяной бродила мгле,
В сердце гор, в краю лавин,
Нет нигде твоей любви,

Я была на дне морском,
Там чужих страстей альков,
Под землёй и на песке,
Притворялась я никем,
Прочитала книгу лет,
Но любви твоей там нет,

Рок жестокий не виня,
Полюби тогда меня,
Ведь без боли жизни нет,
Род людской погряз во тьме,
В губы поцелуй, пленясь,
Раб погасшего огня".

­Те, кто хлопают в первых рядах,
Слово "подлость" в закон возвели,
Говоря:" Это всё ерунда,
Будешь ты без неё на мели".

Те, кто учат идти на войну,
Никогда на неё не пойдут,
Потому что просрали страну,
Те, кто хлопают в первом ряду.

На галёрках скопилось ворьё:
Куму кум, кент кенту, брату брат,
Что мечтает и ночью и днём,
Жирный зад посадить в первый ряд.

Но к кормушке той путь непростой,
Извивайся, как уж иль змея,
И однажды посадит с собой,
В кресло рядом другая свинья.

Чтоб в корыто по пузо залезть,
Даже с Бога потребовав мзду,
Не элита - народа болезнь,
Те, кто хлопают в первом ряду.

Будто жук ползёт автобус,
Что есть сил пыхтит мотор,
Натянув сову на глобус,
Сквозь стекло гляжу в упор.

Еду к деду, еду к деду,
Да подарочки везу,
Дожидайся, дед к обеду,
Лёжа в сене на возу.

Дед Евстафий - выпьем кваса,
После кислого вина,
С детства слыл я лоботрясом,
Но не в том моя вина.

Еду к деду, еду к деду,
В отдалённое село,
Деда волосы уж седы,
Сколько лет с тех пор прошло.

Покалякаем маленько,
На некрашеной скамье,
Люди в мире любят деньги,
Как же им не надоест?

Еду к деду, еду к деду,
Душу рваную лечить,
Чтоб вернуть себе надежду,
Отогреться на печи.

Мне б причалить к пустынному брегу,
Одинокой полоске земли,
Занесённой мартовским снегом,
Обречённо зовущим вдали.

Укрываясь от колкого ветра,
На суровые камни взойти,
Вынимая рыбацкие сети,
Мелких рыб в моря гладь отпустить.

Сильфов песня в разрушенном замке,
Отзовётся в озябшей душе,
Всех созвездий вселенские знаки,
Величаво горят в темноте.

Надпись стёрта, язык неизвестен,
На разбитой могильной плите,
В человеческом мире, как вестник,
Бесприютно снуёт моя тень.

Мне б во фьордах вовек затеряться,
Шумом ветра остаться у скал,
Надоело по свету скитаться,
Я любовь не нашёл, хоть искал.

Ты груба, беспричинно груба,
И не только со мной, но со всеми,
Может это порочное семя,
Или просто натура-гульба?

Хорошо, что во мне нет любви,
От неё спасает прививка,
Вкус вина с недокуренной сигой,
Понапрасну душа не болит.

Ролью мужа твой пошлый спектакль,
Я украсить, увы, не сумею,
Беспричинно надежду лелея,
Растопить в сердцем мёртвом металл.

Ты мила, бесконечно мила,
Если хочешь добиться успеха,
Словно нимфа беспечная Эхо,
Что Нарцисса сберечь не смогла.

Потому закусив удила,
Ты беснуешься с видом богини,
Видно, сбой где-то матричных линий,
Что в такого влюбилась козла.

Стихотворение посвящено моей прабабушке Анисье Федотовне и её дочерям, Татьяне и Марии

­­Таня, Маня и Анисья,
Три тяжёлые судьбы,
С веток сорванные листья,
Да на кладбище гробы.

Отпоёт обедню ветер,
Покосился старый дом,
Вы теперь в долине смерти,
Я приду туда потом.

А пока живу на свете,
Небо серое копчу,
Навещают часто черти,
Я их род любви учу.

И тропинки милой с детства,
Возле хаты не найти,
Тётку Любу по соседству,
Тоже больше не спасти.

Колобродит только крёстный,
В доме низком без икон,
О спасении не просит,
День киряет самогон.

Таня, Маня и Анисья,
Будто призраки стоят,
У сарая коромысло,
И метёлка не моя.

Тополей тех нет высоких,
Сгнил скворечник уж давно,
Лишь берёзы плачут соком,
Позаброшено гумно.

Горьких слёз уже не пряча,
Фото пыльное смотрю,
Если б жизнь переиначить...
Выйду лучше. Покурю...

Не беснуйся, погода спесивая,
Грусть разгонит янтарный коньяк,
До чего же ты всё же красивая,
В свете звёзд, баловница моя.

Я по грязи шагал, чтобы встретиться,
Крепкий ветер в овраге бузил,
Рог слоёного, жёлтого месяца,
Над осиной качался вблизи.

А теперь обнимаю за талию,
Гладь целую пунцовых ланит,
Ах, моя дорогая Наталия,
За задержку меня извини.

Ты в манящей сиреневой кофточке,
Я к груди твоей нежно приник,
Белокурая, милая кошечка,
Я такой же, как ты, баловник.

Потуши сигаретку зажжённую,
В небе грубо ругается гром,
Ты зазноба моя наречённая,
Ведь любовь не назвать баловством.

Наливай же в хрустальные рюмочки,
Чтобы ночью тебя заласкал,
Хорошо, что в одном переулочке,
Счастье в жизни своё отыскал.

Не верь же небу, о рождённый на земле,
Она одна тебя в объятья примет,
Сотрётся в памяти утраченное имя,
А тело будет под плитой могильной тлеть.

Твердят священники и с ними мудрецы,
Что в небесах есть райское блаженство,
Я им отвечу: "Стадные глупцы,
Приют в земле - немое совершенство".

Там, за чертогом, у летящих сфер,
Другие ангелы и демоны иные,
Чужое солнце в вековечной тьме,
Лучи роняет медленно больные.

Обманет небо, вылившись дождём,
Огнём комета выжжет все посевы,
В священных рощах человека дом,
Исток любви - родительское чрево.

Не верь же небу, смертный, верь земле,
Остатки плоти прорастут травою,
А дух бессмертен - разум успокою,
Так пусть белеет в глине мой скелет.

Отринуть мир, как звон пустой монет,
Духовный путь не требует награды,
Не будет счастья людям на земле,
Пока эдемские смущают душу гады.

И сам властитель сада недалёк,
От той змеи, что соблазнила Еву,
Вот только людям многим невдомёк,
Что райский сад ничем не лучше хлева.

Извечный страх надежду потерять,
Им не даёт в свет истины поверить,
Цари на тронах будут убивать,
Во имя Бога за величие империй.

И как лунатик избранный народ,
Пойдёт на плаху жертвоприношений,
Измажут кровью агнца вновь добро,
Авансом для грядущих прегрешений.

Порочный круг не в силах разорвать,
Глядят в тоске на небо кроманьонцы,
Идя к тому, кто может лишь карать,
Пред кем застыли в длительном поклоне.

Цепенеет душа, злобный цербер войны,
Рвёт отчаянно плоть с окровавленной мордой,
Направляются в бой Лангедока сыны,
Пусть Прованс невелик, но свободный и гордый.

Римский Папа - гиена, сердце папы - змея,
Войско Папы шакалы и бродячие волки,
Страстность многих молитв не спасёт от копья,
От написанных булл нет особого толку.

Ненасытный наёмник с плащом на кресте,
До монет золотых, что алчен и падок,
Псам войны не простят нанесённый ущерб,
Отворятся врата личного ада.

Еретик на костре, то услада для глаз,
Глаз свинячьих, больных, тех, что носят святоши,
Изнасиловав сущность слепого добра,
Палачи на ветру жгут отступникам кожу.

Убивая детей, не успевших грешить,
Видят в женщинах ведьм, отрезают им груди,
Где-то там в Ватикане, в священной тиши,
Совесть Римского Папы вулкан не разбудит.

Но стоит Лангедок, духом правды сплочён,
А надменная спесь крестоносцев остыла,
Тот, кто грабить пришёл с крестом и мечом,
В долгих битвах узнал, что на силу есть сила.


Альбигойский крестовый поход (также известный как Альбигойские войны или Катарский крестовый поход) — серия военных кампаний, инициированных Римской католической церковью в 1209–1229 годах с целью искоренения катаров в исторической области Лангедок на территории современной Франции, закончившийся массовым геноцидом местного населения, зверствами и разрушениями.

Был у меня сегодня дома Бог,
Он спотыкался спьяну о порог,
И я жалея Бога приютил,
Бог оказался демон во плоти.

Была Любовь намедни у меня,
Я с нею пил разбавленный коньяк,
Она со мной сначала не легла,
Но за пятак желанное дала.

Был человек, как будто лучший друг,
Да острый нож воткнул мне в спину вдруг,
А я успел спросить его: "За что?",
Он помахал серебряным крестом.

Зашёл в субботу утром старый чёрт,
И я спросил:" Ну а тебе-то чё?",
А он давай нести какой-то бред,
Что уж святых не стало на земле.

С ним выпил водки, позже в морду дал,
Чёрт на метле куда-то ускакал,
Так и сижу я, словно ангелок,
А надо чёрту было дать и в лоб.

Плюют соседи в спину мне со зла,
А я горжусь, что родственник козла,
Они твердят:" Отступник - поделом",
Я наслаждаюсь честным быть козлом.

Когда в стране твоей фашизм,
Народ молчит, воды набравши,
То не всемирный катаклизм,
А просто это эра фальши.

Неверных нот утробный звук,
Под колокольный звон манящий,
А просто это эра сук,
Стал человек, как звероящер.

А кто такой тот человек?
Убогий предок обезьяны,
Нет, виноват не пошлый век,
То хромосом видны изъяны.

Мы все по сущности зверьё,
Мы все духовные калеки,
Нас пичкают галиматьёй,
Нет тварей хуже человека.

Себе он выдумал божков,
Чтоб обелить грехи былые,
Удел безмозглых дураков,
По суициду ностальгия.

Кто оптимист, тот и подлец,
Слуга властей, то злая сволочь,
Людскому роду на земле,
Милы одни законы волчьи.

Законы пишут подлецы,
Рабы законы исполняют,
Не говорите про нацизм,
Душонки у самих воняют.

Крестом забьёте иль мечом,
Не к месту белая ворона,
А совесть выскочит прыщом,
Хоть на челе блестит корона.

Но телевизор в голове,
На время совесть успокоит,
Ты думаешь ты человек?
О, нет - с рождения покойник!

Но слишком к этому привык,
Глаза зашил, заклеил уши,
Из кожи шьют себе ремни,
Те бесы, что сжирают души.

Себя молитвой успокой,
Палёной водки выпей с грусти,
Нет правды в кротости икон,
Судьба любого не отпустит.

Поскольку висельники мы,
И пропасть ближе, а не дальше,
Лик света - отраженье тьмы,
Реальность состоит из фальши.

Не клевали глаза чтобы во́роны,
Обмывала водой ведьма мёртвой,
Разлетелись они сразу в стороны,
На пороге уселись у чёрта.

Воротилась былая чтоб силушка,
Обмывала водою живою,
Горевала в посаде Аксиньюшка,
Наклонившись плакучей травою.

Мать-землица отторгла покойника,
Оттого, что срок не закончен,
Ворожила колдунья у донника,
Рысью хищной спустившейся ночью.

Он лежал да в холщовой рубашечке,
К роднику припадая губами,
Говорила ему ведьма страшная,
Мол душа обращается в камень.

Потому я помочь тебе вызвалась,
Белокудрый, безусый соколик,
Что уж смертушка, знать, где-то близкая,
Переходит заросшее поле.

Исцелила для дела для бранного,
Отходила в глубокой пещере,
Аль погубишь ты гостя незванного,
В Навь прогонишь злодея-Кощея?

Волховала ведьма́чка под утречко,
Вкусом горькой полыни горчило,
Богатырь выпивал зелье мутное,
Меч булатный Яги́ня вручила.

­­­­Девчоночка пела на паперти,
У церкви в торговом селе,
Пред ней, словно яства на скатерти,
Лежал на земле чёрствый хлеб.

И писарь в тот день проходивший,
Погладил бродяжку рукой,
А поп крестом осенивший,
Сказал: "Как тебе нелегко..."

Купец кинул меди монету,
Пред Богом теперь будет чист,
Дождями стреножилось лето,
Кричали на липах грачи.

Усатый прошёл полицмейстер,
Сурово смотря на неё,
Как будто замешанный клейстер,
Пролился до самых краёв.

Девчоночка смяла платочек,
В поклоне застыла немом,
А может она ваша дочка,
Что тронулась чутким умом?

Ну нет, вы конечно святые,
Куда мне до ваших высот,
Решётки у церкви литые,
Излишек убогих красот.

Девчоночка хлеб надкусила,
Слезинка упала на хлеб,
Уж если родился в России,
Лучиной сподобишься тлеть.

Родню всю её погубили,
Ей нечего больше терять,
Девчоночка - предал Мессия,
Ты веришь предателю зря.

Не плачь, молодая девчонка,
Стенания здесь не поймут,
А Бог с мордой крашеной чёрта,
Родиться - для духа хомут.

Так пой, моя чистая детка,
У демонов ангельский лик,
Святые рождаются редко,
На проклятом чреве земли.

Стал я волком в обличье людском,
Быстро понял, что это обман,
В горле стынет невидимый ком,
Прилипает паскудство к рукам.

Хищник - жертва, кем выбор тот дан?
Или - или, иначе беда,
Мой последний уехал дружбан,
Не увижусь я с ним никогда.

Нет, ребята, не стоит игра,
Золочёных, пылающих свеч,
Волку дом, то сырая нора,
Я же дух смог нетленный сберечь.

Волки в стае, там личностей нет,
Если воет, уже не поёт,
Мы живём в обесцененном сне,
Прожигая все дни напролёт.

Кореш Мишка намного честней,
Сердцем чистый, хоть водку и пьёт,
Волк иль заяц - вы оба на дне,
Или - или, оно не моё.

Что ж тогда, прогибаться под мир?
Нет, конечно, сорочий в том толк,
Оставайтесь вы всё же людьми,
Человек - он не заяц, не волк.

Свод небесный промок от протяжных дождей,
Гуттаперчевый ветер кривляется в матовых окнах,
Непрестанная ода пленяющей разум воде,
Обречённо текущей по призрачным, вогнутым стёклам.

Зов ундины иль чьей-то погибшей души,
На дорогах смеются голодные ведьмы,
В сердце раненом прятать огонь не спеши,
Баньши крик оглушит невидимой плетью.

Феи прокляты, словно безумный наш мир,
Мертвецы из курганов глядят безутешно,
Ветер в комнате тёмной хлопнул дверьми,
Завывая, как будто отъявленный грешник.

Всхлип ребёнка иль волка раздавшийся вой,
Девы-вестницы знают грядущие годы,
То зелёных холмов древнее волшебство,
В час блуждающих духов, затяжной непогоды.

Капли падают, тухнет уставший камин,
Плоть бескровная баньши у терновника бродит,
Привидение я меж другими людьми,
Что себя потеряло и никак не находит.

Отболело. Сентябрьской росой отлегло,
Мне любить, всё равно, что той чайке на камни,
Повело, снова влево чертями меня повело,
А родник превратился в болотные плавни.

Ты из сук, что привыкли желанное брать,
Я изгой, крепким дубом стою на погосте,
Не предать мне вовек в ночь источник добра,
Мир людей, то на дереве гнутом наросты.

Ищешь Бога, к священнику ходишь тайком,
Чтоб грехи отмолить, но их не отмолишь,
В горле стынет обид нарастающих ком,
Не смеюсь, а жалею, скажи - эти игры доколе?

Снова демоны сердце тревожат твоё?
Говоришь, что меня беззаветно ты любишь,
Только в душу нацелено злое копьё,
Так себя ни за что в бурной схватке погубишь.

Ты актриса, бульварных комических драм,
Ряд шутов для спектакля готовят подмостки,
Не ведись, жизнь по факту одна мишура,
И любовь непохожа на фальши наросты.

Каркал ворон в час ночной,
Вещевал напасти,
Мне давно уж всё равно,
Чьей кобыла масти.

Будь хоть пегой, хоть рябой,
Жеребцу то любо,
Ты качалась надо мной,
Сердцем приголубил.

Только ворон пел не зря,
Набежали тучи,
Свет небрежный фонаря,
Душу всю измучил.

Велеока, блажь моя,
Жрица Белобога,
А любовь всего лишь яд,
Тёмного чертога.

Чары выбрось за мостом,
Страсти вся отдайся,
Подари глубокий стон,
Ни за что не кайся.

Был я раньше мудрый волхв,
Да сошёл с дороги,
С той поры порос уж мох,
На родном пороге.

Велеока, дивный сон,
Не хочу проснуться,
Мне б лицо умыть росой,
Снова встрепенуться.

Каркал ворон поутру,
Прочь, чужая сила!
Я сегодня не умру,
Жрица б не простила.

На вокзале малолюдно,
Липкий глаз открыло утро,
Уезжают-провожают,
Поезд душный нудно ждут,
У перрона разговоры,
Надоедливые споры,
Горстью в рань слова бросают,
Будто молотый кунжут.

Пересуды, пересуды,
Как немытая посуда,
На бульваре предосеннем,
Стервенеют пятна луж,
Обсуждают цены злые,
По Союзу ностальгия,
Вдаль глядит поэт Есенин,
Барельефом на углу.

Я стою с бутылкой пива,
Все утратив перспективы,
Никуда давно не еду,
Не встречаю, не зову,
Так к чему дурные сплетни?
Нежелательный наследник,
В кулаке немного меди,
На условном рандеву.

Пересуды, пересуды,
Не утратить бы рассудок,
И похмелье, как паскуда,
Давит сильно на виски,
Голубей слетелась стая,
Крошки хлеба собирая,
Спиртом вновь лечу простуду,
Чтоб не сдохнуть от тоски.

Плыл на корабле я с негасимой Верой,
Вера погасила рученькой огонь,
Выбрала Достаток новым кавалером,
И сказала Вера - ты меня не тронь.

Выплыл я на камни, взмокший и продрогший,
Там была Надежда в купальнике сплошном,
Зря она решила, будто бы усопший,
Попросил водицы - стало ей смешно.

Прыгнул снова в реку, берег принял мёртвый,
Исцарапал тело, несомненно, в кровь,
На песке табличка:" Здесь приют для гордых",
А под елью старой - голая Любовь.

Вроде сексуальна, но глядит лукаво,
Чувствую всей кожей чудовищный обман,
Врёт Любовь невинно: "На тебя запала,
Поплывём же вместе в обширный океан..."

Я обратно в реку, да на дно ныряю,
Там Судьба-русалка смеётся и грозит,
Ни кого же, ведьмы, из вас не выбираю,
Познаются грёзы дальние вблизи.

Где славяне? Друг с другом воюете снова?
Крест Иудин - по сути то крест от Христа,
Почему нам веками, славяне, хреново?
Отчего в сердце гордом опять пустота?

Мы дрова, что горят синим пламенем в печке,
На коленях приучены с детства стоять,
Лучший раб, несомненно, который беспечный,
Что обучен за властную мразь умирать.

Не ищите защиты в Свароге и Роде,
Не рядитесь в дары приносящих волхвов,
Вами Дух Изначальный губителям продан,
Отмечаете чужеродное нам Рождество.

Проститутками бывают народы и Боги,
Вы не знали? Скорее уж делали вид,
Так читайте на ваших детей некрологи,
Кто не умер, тот рабской вакциной привит.

Где славяне? Легли под ислам, словно шлюхи,
Христианство - яд для сердца, позор для души,
Сапоги у китайцев вам нравится нюхать?
Нет славян, а от слова остался лишь пшик.

Не медный колокол звонит к полуночи,
А надрывается отшельник-гром,
При свете месяца плачь, семиструнная,
Плачь-выворачивай ты мне нутро.

Я пьян, Настасьюшка, в умат, наверное,
Тебя, голубушка одну люблю,
Дарил бы розочки, да колют тернии,
Свою я душеньку, видать, сгублю.

Иль это во́роны клюют покойника?
Иль мне мерещится судьба в окне?
Вдаль тучи тянутся, как те колодники,
И едет смертушка, да на коне.

"Игнат - опомнися!" - Настасья вскрикнула,
"Покайся Господу, простит грехи",
Как надрывается гитара хриплая,
Люби, Настасьюшка меня таким.

"Люблю, Игнатушка!" - шептала Настенька,
Мелькали молнии в окне пустом,
Сирень цветастая всё к клёну ластилась,
А смерть смеялась безгубым ртом.

Чертовка-ноченька, дождём намочена,
Струна гитарная, как жизни нить,
Душой я ласковый, да сердце волчье,
Меня, Настасьюшка, не изменить.

Испить водицы бы, погасим свечечку,
Младенец духом я и сердцем чист,
С тобою, горлица, судьбою мечены,
Две птицы белые в хмельной ночи́.

Усни, страдалица - зла не изведаешь,
Ведь ад ношу в себе который век,
На дальнем острове есть жрица вещая,
Но остров каменный сокрыл уж снег.

Укрыл зазнобушку крылом израненным,
Светили в небе сыром огни,
Когда-то, Настенька, был бедным ангелом,
Меня, лебёдушка, не изменить.

В душной горнице в ночь ненастную,
Тухнет свечечка у икон,
Видно смертушка рядом шастает,
Бледной тянется в дверь рукой.

Ветром тронута верба старая,
Плачет, милая и скрипит,
Но безмолствует небо хмарное,
Сердце каплями окропив.

Ночь безлунная, ночь разбойная,
Бирюком глядит цельный дуб,
Эх, судьба моя - песнь запойная,
Улетучилась в пустоту.

Тьма суконная, тьма кромешная,
Упокойники вышли в ряд,
Буйный норовом и помешанный,
Прочь бегу я в ночь со двора.

А в окошечке малом свечечка,
Разгорелась вновь тьме назло,
Души падшие и увечные,
Собрались за ветхим столом.

То ли снится мне? То ли чудится?
Скоро свечечка догорит,
Разум травленный в яме нудится,
Доживу ль до ясной зари...

В светлой горнице ранью бронзовой,
Обессилевший я лежал,
Ночь блуждал вокруг да без роздыху,
Свечку в рученьке крепко сжал.

Рыжеют листья на каштанах,
Туман сентябрьский стынет утром,
И стаи туч из перламутра,
Спешат на юг в нарядах рваных.

С копной волос червлёно-русых,
Шуршащий шлейф небрежно носит,
У края леса бродит осень,
Надев рябиновые бусы,

Как девка к свадьбе нарядилась,
Горчит слегка вода в колодце,
Звезда холодная на донце,
Из мира снов сюда спустилась.

С далёким криком журавлиным,
Воспоминания проснутся,
В былые годы не вернуться,
Где у избы росли осины.

Куница-осень золотая,
Стоит у шаткого порога,
Упёрся месяц бледным рогом,
В заранке медленно скитаясь.

Вмазавшись самбукой и борясь со скукой,
А борюсь со скукой не жалея сил,
Я с какой-то сукой, я с какой-то сукой,
Я с какой-то сукой ночью в бар ходил.

Не с британской сукой королевской крови,
А с обычной сукой, в общем - неплохой,
Островами Кука чуть прельстилась сука,
Я её погладил ласковой рукой.

Сука, сука, сука - я напьюсь до трупа,
Сука, сука, сука - ты богиня всё ж,
Сука, сука, сука - не теряй же друга,
Сука лицемерная - сердце не тревожь.

И сказала сука: " Сам ты сучий потрох,
Ссучился самбукой и мартини тож,
Я в тебя влюбилась, потому что гордый..."
И достала сука заострённый нож.

Сука та не сука, а видать - волчица,
Славная охота ночью предстоит,
А Луна позорная в небе тёмном мчится,
Сука - сладким воем зверя позови.

Сука, сука, сука - поцелуй же, ну-ка,
Сука, сука, сука - древняя змея,
Сука, сука, сука - не страшна мне мука,
Сука, сука, сука - епитимья.

Защищал свою я Совесть,
Узловатым кулаком,
Люди-звери, люди-помесь,
Словословили тайком.

Но напор не ослабляли,
Ждали, чтоб душой ослаб,
Дух невинный оскопляли,
Нужен им смиренный раб.

Предлагали повиниться,
И поставить честь на кон,
Разудалые девицы,
Накачавшись коньяком.

А богатые мажоры,
Говорили:" Дурачок!
Совесть выведи в офшоры,
Дивидент возьми ещё".

Да попы с амвона пели,
Будто гордость - это зло,
Я плевал на все их трели,
Далеко послав козлов.

Жирный, весь в прыщах чинуша,
Про какой-то долг трандел,
Сам же, сволочь, бил баклуши,
В кабинете день потел.

Я теперь почти что нищий,
И презрев любой закон,
Бьюсь за Совесть вновь с толпищей,
Узловатым кулаком.

Обложили, видать, по-серьёзному,
На дороге ржавеют капканы,
Я живу без покоя, без роздыху,
Тянут черти с отравой стаканы.

Хоть кричи - ничего не изменится,
Волком вой - унесёт голос ветер,
Как же любит судьба канителиться,
И тянуть с благом истинным смерти.

В тупике, как в болоте воняющем,
Захлебнуться боюсь мокрой гнилью,
Из надежд деревенское кладбище,
Где любовь никогда не ценили.

Беспробудная морось осенняя,
Даже летом тяжёлые тучи,
Молчаливым я стал и рассеянным,
Сам себя стал болезненно мучить.

Ружья грянут, картечь срикошетила,
Да охотники вновь промахнулись,
Но упал недостреленный тетерев,
Мне была предназначена пуля.

Ну а он на траве трепыхается,
Смотрит мимо стеклянного неба,
Бог на небе привычно не кается,
Так с чего-то каяться мне бы?

Окружили, прижали, опутали,
Их ловушки - острые колья,
Пью глотками зелье я мутное,
Душу временно чтоб успокоить.

Не смиряйся, смирение худшее зло,
Кротость агнца для волка тем паче желанна,
На алтарь приводили для жертвы козлов,
В храмах-рощах богини охоты Дианы.

И Баалу бросали невинных детей,
Карфаген до сих пор в головах не разрушен,
Древний Рим притаился в ночной темноте,
Слышишь песнь? Это стонут растлённые души.

От Нимрода к Дионису тянется нить,
От Христа до Аллаха, Мамонны и Будды,
Там, где рай - персонального ада огни,
На иконах богиня карибского вуду.

Государства придуманы только затем,
Чтоб делить неделимого духа сиянье,
Не смиряйся, иначе глубокая тень,
Призовёт к унизительному покаянью.

Им удобно, чтобы чувствовал вечно вину,
Им комфортно, чтобы в страхе всегда находился,
Не бывает ни Бога ни Сатаны,
Ты свободным в мирах бесконечных родился.

Не смиряйся - преступна любая война,
Не смиряйся - нет наций и рас и религий,
Жизнь, лишь грань чужеродно-сумбурного сна,
А смирившись ты станешь навечно БЕЗЛИКИМ.

Интеллектом растерзана старая Вечность,
Задушевность отправлена вовсе в утиль,
Высший грех - демонстрировать явно беспечность,
А соцсети заменят любовь и интим.

И иду я среди подзабытых названий,
Вспоминаю, но вспомнить никак не могу,
Радость встреч и холодную боль расставаний,
Да про яблоки, что замёрзли на белом снегу.

Никогда. Никогда не признаю я деньги,
Главной ценностью и мерилом успеха людей,
Вы не люди, а чьи-то размытые тени,
А ваш Бог - несомненно кровавый злодей.

Всё искусственно - от еды до носимой одежды,
Улыбайся, иначе объявят врагом,
Власть имеют сплошные лжецы и невежды,
И давно на метле не летает Марго.

Кот Чеширский привит неизвестной вакциной,
Объявили, что будто бы это ковид,
Бородатость зачем-то явили мужчины,
Обезьян словно это неназванный вид.

Снова войны, позорные, глупые войны,
Я б все флаги собрал и немедленно сжёг,
Что тут скажешь? Вы сами тиранов достойны,
Бережёного приснившийся чёрт бережёт.

Любил я женщину одну,
Что воплощённая богиня,
И с ней решил пойду ко дну,
Растанусь если, сразу сгину.

Она чертовски хороша,
Она так ангельски прекрасна,
Она почти моя душа,
Всё было, знаю, не напрасно.

Одна она - моя струна,
А без струны немая скрипка,
Звезда упала у окна,
И не спасённая погибла.

А я любовь свою сберёг,
Она вид сделала, что тоже,
Вся суть, конечно, между строк,
Но ревность-зверь меня не гложет.

Да и с чего бы? Сам я зверь,
Давно со смертью обручённый,
Любовь былая к сердцу дверь,
Дороги каменной, мощёной.

С тех пор я умер и воскрес,
Познал, что полюбил я навку,
Нас обручил лукавый бес,
Но я люблю её, однако.

Так значит смерть нам не указ,
Я сонмы ведьм сжигал в кострищах,
Она одна мне дорога,
На жизни голом пепелище.

Не хочешь проиграть - так не играй,
Предательства боишься - не люби,
Я знаю - обернётся адом рай,
Поэтому себя не загуби.

Контрданс - вполне невинный поцелуй,
Потом объятья и иллюзий плен,
Контрданс - меня в последний раз взволнуй,
В когда-то так любимом сентябре.

Ландо непредсказуемых разлук,
Зачем-то у парадного стоит,
Мадам, я так устал от этих мук,
Пожалуй больше, чем от терпких вин.

Но всё же, пусть отравленный кинжал,
Пронзит уже стареющую плоть,
Вы знаете, мне умереть не жаль,
А жаль в себе свободу побороть.

Контрданс - грядущих мук аперитив,
Куда подмешан яд гремучих змей,
И пусть Лилит иль Хель ты во плоти,
Поспорить никогда со мной не смей.

Шучу! Конечно спорь, хоть до темна,
И тьма моя поярче, чем Ваш свет,
Другому ты женой наречена,
А я лишь призрак в сумрачном окне.

Контрданс - когда вдвоём лицом к лицу,
Я худший из возможных женихов,
Доверься же богатому лжецу,
А я в терновник облеку альков.

Мы здесь чужие, как на той земле,
Куда уже не суждено вернуться,
С парадной формы сорван эполет,
С судьбой, увы, теперь не разминуться.

Покинул Крым последний пароход,
Случайный выстрел грянул на прощанье,
Лишь пару лет там жизнь была другой,
А мы того, мой брат, не замечали.

Простим друг друга, больше не виня,
Нас ели вши в затопленных окопах,
В бараке тёмном пьяная ругня,
И нам с тобой не рад Константинополь.

Как много дам, торгующих собой,
А есть полковники, что грузчиками стали,
За пару лир короткая любовь,
На дно людское безнадёжно пали.

У эмигрантской доли горек вкус,
В краю высоких белых минаретов,
Ардалион - "анисовкой" напьюсь,
И ты меня, прошу, прости за это.

Ты поставила в укор,
Что я пью "Мадам Клико",
На концерты всё хожу,
И подруг к себе вожу.

Я обиделся слегка,
И сказал тебе: "Пока...",
В Монте-Карло еду я,
В воскресенье без тебя.

­В Монте-Карло не с тобой,
В Монте-Карло не с тобой,
А с Наташей заводной,
Дяди Мишиной женой.

Да хоть с ведьмой именной,
Что колдует надо мной,
В Монте-Карло не с тобой,
Еду в этот выходной.

Ты в ответ сказала :"Фи..."
Мол - пиши свои стихи,
Да кому они нужны,
Деньги в жизни лишь важны.

Я взатяжку закурил,
Виолетта - не дури,
В Монте-Карло без тебя,
Проживу я не скорбя.

В Монте-Карло не с тобой,
В Монте-Карло не с тобой,
Хоть с кондукторшей любой,
Пусть подарит мне любовь.

Хоть с кикиморой лесной,
Хоть с русалкой водяной,
В Монте-Карло за вином,
Проведу я выходной.

Грустит заблудившийся Воланд,
Бродящий на Патриарших,
У лип обесчещенно-голых,
Ветра негодуют на марше.

­Ветви, как длинные спицы,
Лиловое небо проткнули,
Лимфа на землю сочится,
В которой дни утонули.­

Смешались неверные даты,
Летают внутри непрестанно,
Чувств ледяных стратостаты,
И мыслей аэропланы.

Не бьётся латунное сердце,
Ни в вышних мирах, ни в подземных,
Гондолы в каналах Венеций,
Застыли на водах осенних.

Ветви сплетаются в небе,
В замысловатых узорах,
Словно в кандальные цепи,
Кто-то сковал хмурый город.

В соавторстве с Еленой Птичкиной

­­Из нитей весенних дождей
Соткал я однажды мечту,
От капель круги на воде,
Смеялись в мою пустоту.

В рассветных жила облаках,
Заветная эта мечта,
Пусть всё же была далека,
Но краски я взял для холста.

Свою соткала я мечту
Из утренних робких лучей,
Впустила её в темноту
Лежащих на сердце камней.

Дрожит её сущность стеклом,
Невинностью света маня,
И в сердце живёт очагом
Нежнейших разливов огня.

А если возьмём две мечты,
Как руки, что ищут тепло,
Я знаю, что где-то есть ты,
А значит двоим повезло.

Ты веришь, что есть в мире я,
И это уже неспроста,
Манящий любви океан
Для тех, у кого есть мечта.

А если начнут две мечты
Светиться безбрежностью Лун,
Они донесут с высоты,
Что дух наш прекрасен и юн.

Как вечен весны аромат
В Эдема цветущем саду,
Где небо, рисуя закат,
Роняет красиво звезду.

Мы сцепились корнями, нитью веток сплелись,
Опоздавшей листвой зеленеем на кронах,
Учащённо дыша на ладони земли,
Возрождаясь монадами в обретённых эонах.

Импульсивное время, как чужой кровоток,
Лодки жизни бросает на острые камни,
Золотая моя, фея странных цветов,
За приливом морей мы срослись берегами.

Близнецами сиамскими, ставя родственность душ,
Безусловным мерилом для интимной молитвы,
Ты моя каравелла в далёком порту,
Нам с тобой суждено стать сплошным монолитом.

Негасимыми звёздами, что на Млечном Пути,
Иероглифов вязью на каменных стенах,
Учащённого пульса обозначен пунктир,
Эликсир пряных трав расплескался по венам.

Мы друг в друга вросли, оставаясь собой,
Стали вдвое сильнее и душою богаче,
Я с рожденья смеюсь над злосчастной судьбой,
Да и ты амазонка и никак не иначе.

Всех встать прошу, а Вы сидите,
Поскольку суд над Вами, Карл,
Пусть скажет слово обвинитель,
Защита помолчит пока.

Со слов Буртоликовой Клары,
К ней Карл ворвался ночью в дом,
И сразу утащил кораллы,
Ни слова не сказав притом.

Добавил толстый обвинитель,
Повисла в зале тишина:
" Ущерб для Клары оцените,
Здесь Карла явная вина!"

Защита плюнула с досады,
Адвокатесса Ева Хмарь,
Сказала:" Все вы ретрограды,
А Карл, он истинный бунтарь!"

Свидетель Яков Неповинный,
Что с Кларой связь давно имел,
Знакомый с перегаром винным,
Бледнел, бедняга, будто мел.

Свидетель Эдгар Донжуанов,
( он Клары был девятый муж),
Кричал:" Ату его, смутьяна!"
И в общем нёс сплошную чушь.

Ещё с десяток кавалеров,
Вещали с ангельским лицом,
Что Карл для общества потерян,
И обзывали подлецом.

Одна лишь Клара улыбалась,
Кораллы заложив в ломбард,
А Карлу что ещё осталось?
Ну лишь надеяться на фарт.

На скатёрке льняной крынку утром поставлю,
Чтоб парным молоком обелить в сердце грусть,
А под Яблочный Спас ветер дёргает ставни,
Петли вздорно скрипят: "Я вернусь, я вернусь..."

Только знаю давно, что уже не вернётся,
Та былая пора, где считал я деньки,
Молодая рябина неприкаянно гнётся,
За мостком обветшавшим у текущей реки.

А под Яблочный Спас снятся мама и детство,
Занавески на окнах да с кукушкой часы,
От себя самого никуда мне не деться,
Не попасть в эти годы, сколь судьбу б не просил.

Оттрезвонят дожди по покатистым крышам,
Застрекочет сорока на ольхе у межи,
Кошкой рыжей рассвет руку нежно полижет,
Голубой василёк улыбнётся во ржи.

А под Яблочный Спас тополя зашумели,
Растревожили душу, у неё не спросив,
Ветер в поле не пой в этот день про потери,
Яблок спелых собрал и обиды простил.

Ангорской кошкой мурлычет ночь,
Скребя когтями о мостовые,
Мотив минорных сентябрьских нот,
Разбудит в сердце ностальгию.

Свернись клубочком, опавший лист,
О лете грезить уже нет смысла,
Туч чёрно-сизых корабли,
Над спящим городом нависли.

Аккордом блюзовым прошепчет дождь,
О днях растраченных, увы, впустую,
Звезда далёкая, ты где-то ждёшь,
Спускайся, милая, я поцелую.

Воскресни всё же, в последний раз,
Звук саксофона вдвойне печален,
Ведь ты то знаешь, что жизнь игра,
Ещё ты знаешь, что я отчаян.

Мурлычет кошка сентябрьский блюз,
Мы манекены в чужой витрине,
Не сомневайся, что я люблю,
В аду твой образ я не отрину.

Сугубо отрицай меня,
Не признаваясь в том, что любишь,
Ты душу так свою погубишь,
Одни условности виня.

Ночами часто делай вид,
Что обо мне ты не мечтаешь,
Паря, как птица золотая,
У края палевой земли.

Себе самой привычно ври,
Что парой нам не стать вовеки,
И будто не влекомы реки,
А утром гаснут фонари.

Гори! Звезда моя, гори!
В огне сожгу тебя до пепла,
Чтоб с новым днём опять воскресла,
При свете розовой зари.

Посмей, губами прикоснись,
В короткий миг испей блаженство,
Я знаю от разлуки средство,
Не отстраняйся, обернись...

А может к лучшему, моя звезда,
Что мы с тобой не встретились в реале?
Ведь вместе жить смогли б тогда едва ли,
Растратив глупо многие года.

И потому, возможно - не беда,
Любить мираж - особое искусство,
На пустяки не надо тратить чувства,
Их не остудят злые холода.

Моя звезда, сияй же в вышине,
Как свет надежды и мечта безумца,
К себе былому больше не вернуться,
Дари лучи в обманчивом окне.

Знакомых ламий долгий поцелуй,
Их кожа пахнет диким розмарином,
А ты одна блуждаешь над долиной,
Где Млечный Путь в потоке чистых струй.

Прошу тебя - по-прежнему волнуй,
Я сберегу от чёрных дыр твой образ,
Была ко мне когда-то очень доброй,
Прими за то горячий поцелуй.

Воин Рагнар:

Бог Один - песнь мечи поют,
И больше мне уже не встать,
Вальхалла для убийц приют,
Но не хотел я убивать.

К тому судьбою принуждён,
Низвергнут буду я Нифльхейм,
Иль целовать мне мёртвых трон,
Где восседает ведьма Хель?

Валькирия:

Небо моё - земля,
Сердце - разящая сталь,
Кровью залиты поля,
Фенрир зловещий восстал.

Чтоб отпустить твою боль,
Надо войти внутрь,
Через края снегов,
Скозь всех болот муть.

­Воин Рагнар:

О, Дева битвы, я устал!
Топор дрожит в немой руке,
И волком сам невольно стал,
Вой часто слышу вдалеке.

Отец и брат врагов сразив,
Попали в царственный чертог,
А я поверженный в грязи,
Пусть не тревожит дух мой бог.

Валькирия:

Змеи - твои слова,
Жалость - глупцов удел,
Глянь, за холмом у рва,
Кладбище мёртвых тел.

Каждый из павших рад,
В вечной Вальхалле быть,
Одина прочен храм,
Жизнь человека - нить.

Воин Рагнар:

Совсем не слышишь ты меня,
Я убивал не для него,
Пусть будет новая война,
Но я не воин, а изгой.

Мне Йотунхейма близок лёд,
Оставь, прошу, в стране теней,
Свободный дух же не умрёт,
Ведь воля почестей важней.

Валькирия:

Меркнет рассудок твой,
Вечность отринуть - риск,
Если уж ты изгой,
Не избежать земли.

Тело растащут псы,
Ворон глаза склюёт,
Локи - обмана сын,
Душу твою возьмёт.

Воин Рагнар:

Не отступлю, сколь не проси,
Пойти решил я до конца,
Оставлю в сердце моря синь,
И верный голос жеребца.

Биргитты любопытный взгляд,
Костра ночного едкий дым,
Валькирия - лети назад,
В жестокости нет правоты.

Тебе построят зиккурат,
Меня в безвестности забудут,
Планета - кроличья нора,
На ней живут слепые люди.

Героев любят восхвалять,
Но больше чествуют тиранов,
Сжимает мёртвая петля,
Реальность полную обмана.

Забудут Будду и Христа,
Как звать самих себя забудут,
А их сердца чугун и сталь,
Не слышат слов глухие люди.

Внимают взрывам от ракет,
Врагов в других годами ищут,
И словно дети верят в бред,
Что в рай войдёт лишь духом нищий.

Незримый Молох правит бал,
Ломая мириады судеб,
Но нескончаем карнавал,
Ведь здесь живут немые люди.

На зорьке ноченька растает,
Скатёрку звёздную свернув,
Вороной сонной улетая,
К ладоням вечности прильнув.

Голубкой утро постучится,
Открою в горнице окно,
Погожий день навстречу мчится,
Подводы едут на гумно.

Водицу пьют из луж синички,
Прозрачный воздух чист и свеж,
Мечта подкрасила реснички,
Надев косынку цвета беж,

Шмели ревниво зажужжали,
Над низким клевером кружась,
За речкой пламенеют дали,
Рассвета рдеющий пожар,

Угаснет скоро, будто свечка,
Гогочет в пуне важный гусь,
Я выйду тихо на крылечко,
И глаз прищурив улыбнусь.

Голубой венок лебединых снов,
Обнимись со мной, я дитя цветов,
Васильковых рощ, луговых лесов,
Выйди, Леля дочь, за тобой пришёл.

По густой траве уведу в туман,
Ты в слияньи тел всё поймёшь сама,
Где кувшинок храм, там родился я,
К внеземным мирам поплывёт ладья.

Расчешу власа дивным гребешком,
Белая роса, словно молоко,
Пряных трав отвар исцелит недуг,
Сквозь парной туман я к тебе иду.

Чтоб в тени ракит целовать в уста,
Взяв за гладь руки - час любви настал,
Заплети венок, у крыльца повесь,
Зацветёт вьюнок, счастье всё же есть.

По дороге той, по просёлочной
Мне б пройти ещё хоть разок,
Надрывается медный колокол,
Оттого-то я сильно зол.

Злюсь на годики, что растрачены,
На себя гневлюсь и на жизнь,
Прадед Сталиным раскулаченный,
Дед на кладбище у межи.

А отец давно похороненный,
На чужой, далёкой земле,
Видно счастье мы проворонили,
Не смогли судьбу одолеть.

Но дороженька, пусть заросшая,
Вьётся ленточкой за лужком,
Сердце бедное запорошено,
В горле раненом стынет ком.

И не вылечить душу водкою,
Папиросочкой не увлечь,
Эх, душа моя, с детства кроткая,
Стала лютой ты, словно меч.

Не укрыться мне в церкви с маковкой,
На погосте слёз не пускать,
Всё теперь уже одинаково,
Знать, пора пришла помирать.

Уж готова у парадного карета,
Вечер кутает резные клёны в шаль,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Разгони так надоевшую печаль.

Барком парусным причалю у буфета,
Чтобы залпом выпить рюмку коньяка,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Улетучится осенняя тоска.

А на сцене всё артистки из балета,
И танцуют очарованно кан-кан,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Как искусство остаётся на века.

Эсмеральда и Жоржетта и Жанетта,
Лихо скачут не жалея длинных ног,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Я влюбился, дайте маленький бинокль!

Я ценю их, как артисток, но при этом,
Как же хочется с одной из них кутнуть,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Мне б в шампанском вместе с нею утонуть.

Счастье в радости, а вовсе не в монетах,
Это знаю я, поверьте, как никто,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Ранней ночи элегантное манто.

Ах, оставьте же ненужные советы,
Я любитель ярких дам и терпких вин,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Ностальгия по несбывшейся любви.

Каменеют октябрьские листья,
В полусумрачных, узких дворах,
Отраженье рябиновой кисти,
Донца луж - старых ведьм зеркала.

В них глядится луна золотая,
Зазвенев, словно арфа, струной,
Стая птиц долетит до Китая,
Чтоб вернуться весною домой.

Онемело холодное сердце,
Фонари провоцируют тьму,
Вышних сфер зачарованный герцог,
Красит кисточкой небо в сурьму.

В донцах луж ухмыляются ведьмы,
Оголяя беззубые рты,
Дребезжат поезда зыбкой медью,
На просторах слепой черноты.

Дама-вамп в кокаиновом пледе,
За покровом багряных портьер,
А любовь о потерянном бредит,
Примостившись на гладкой скамье.

Ночь блуждая по каменным листьям,
Я иду в надоевший притон,
Там беру облюбованный рислинг,
Что приносит усталый гарсон.

Звуки джаза становятся ближе,
Навевая безмерную грусть,
Я цежу бледно-жёлтую жижу,
И сквозь зубы протяжно смеюсь.

Леди с грацией мраморных статуй,
Пригубила бордовый кларет,
Диких звёзд кровяные стигматы,
Будто листья в хмельном октябре.

Фонари на монахов похожи,
В отсранённости тихих молитв,
Я люблю эту осень до дрожи,
Будто Галу великий Дали.

В октябре стынут утром туманы,
С мимолётностью тающих дней,
Растворяются птиц караваны,
Как от рислинга капля на дне.

Зажжёный августа фонарь,
Глядит в мой дом через окошко,
Луны забронзовела плошка,
Полна что звёздного вина.

Испить бы зелье в эту ночь,
Губами свет её целуя,
Селены песня дух волнует,
В мелькании бессвязных снов.

Созревших яблок аромат,
Дурманит разум возбуждённый,
Как вкус любви неразделённой,
А всё же славно, что есть сад.

Волшебник-август щедр всегда,
На урожай и вдохновенье,
Истому, негу и томленье,
Нам дарит тёплая звезда.

Ты говоришь, что я недобрый,
Да разве дело в доброте?
А саквояж с утра уж собран,
Ждёт фаворит тебя, как тень.

Вагоны поезда причалят,
Кондуктор, словно гондольер,
Уйди же ведьма, я в печали,
Театр закрылся до премьер.

Зачем мне длинные вериги,
Зачем колпак тот шутовской,
И хлеба чёрствого коврига,
Что злой преломлена рукой?

Бери крикливую болонку,
И в клетке кенаря возьми,
Растрёпан белокурый локон,
Прощай, подобие любви.

Но если всё же я недобрый,
То вспомни лет своих провал,
Я полюбил фальшивый образ,
Тебя от грязи отмывал.

Ну что ты клянчишь снова денег?
Отдай извозчику медяк,
Мне рыжий кот тебя заменит,
Весь фарс разыгранный - пустяк.

Я не терплю любовниц и собак,
Они всегда приносят беспокойство,
Предаться хаосу - постыдное геройство,
А я лишённый чувства хвастовства.

Есть паучиха - "чёрная вдова",
Она вот так же просится на руки,
И изнывая день и ночь от скуки,
Слюнявит ядом лживые слова.

Куда глядите, глупые мужья?
Которым дали имя рогоносцев,
Ведь даже крупных бриллиантов россыпь,
Не сможет в даме явный скрыть изъян.

Собачьей свадьбы пошлый хоровод,
Как в жизни всё, со временем наскучит,
Моя пантера, Вас другой окучит,
А я беру, увы, самоотвод.

Я не терплю, когда Вы не в себе,
Когда в себе, я не люблю тем паче,
Пусть приютит Вас тот безусый мальчик,
Который верит книгам и судьбе.

Пожалуй всё, осточертел Ваш пыл,
С которым Вы меняете партнёров,
Замену мне найдёте тоже скоро,
Смакуя вкус агавовых текил.

Покидая серебряный неф,
Непреклонно смотря в тишину,
( не оставит сородичей эльф),
Мой народ уходил на войну.

Беспокойно гремели щиты,
Копья жаждали крови врагов,
(медный диск над равниной остыл),
Эльфы верят в эгиду богов.

У подножья заснеженных гор,
Словно устланных белым руном,
Им навстречу шли сотни когорт,
( ценит острый топор каждый гном).

Войско гномов вкус знало побед,
На земле, снова ставшей ничьей,
( так угодно капризной судьбе),
Топоры против грозных мечей.

Затрубил оглушительно рог,
С мрачных скал покатился обвал,
( беспощадная битва миров),
Первый раненый сев - застонал.

Пили кубками свежую кровь,
( гномьи боги не знают любовь),
С ними тешили злое нутро,
Сонмы древних эльфийских богов.

Мой народ возвращался с войны,
Потеряв половину в бою,
( Победили лесные сыны),
Боги вместе кровь чёрную пьют.

Почему мне так больно? Или мало вина?
Золочёные кольца подогнал Сатана,
Вы почти что миледи,
Я закрою глаза,
В бар сегодня поедем?
Вы не против? Я - за!

Малахольная нимфа на колени садись,
Зло обычно сокрыто, а сегодня вблизи,
Посмотри в эти морды,
Ценник поданный сбрось,
Дорогая - я гордый,
Если против, то врозь.

Я держать Вас не буду,
За воздушный шифон,
Уподобтесь же чуду,
Честь поставьте на кон,
Мне сейчас нелегко,
Кукла вздорная вуду.

Ах, давайте закурим,
Обожжёт поцелуй,
Вы из созданных фурий,
Я, кто спит на углу,
Не считайте проценты,
Обратимся в золу.

Почему мне не больно?
Фея ночи, скажи,
Вижу я - ты довольна,
И меня не держи,
Миражи, виражи,
Что ж, зароем ножи.

Ослеплённое утро,
Я грядущее знал,
Ты моя Брахмапутра,
Превращённая в нал,
Я тебе не соврал,
Ты б ей быть не смогла.

Любовь закопана под голым вязом,
Листву что сбросил давным-давно,
Ко мне приходит одна зараза,
С которой часто я пью вино.

Пусть сволочь-осень кропит дождями,
Я к ней привычен, её ценю,
Ах, что же будет скажи мне с нами?
В вине невинном я утону.

Тебя с собою возьму, конечно,
Царицей станешь морских глубин,
Крутись воронкой, моя черешня,
Плывёт к воронке речной дельфин.

Одна зараза - полюбишь сразу,
Не эмпатична, но грудь - отпад,
К чему любые слова и фразы,
Когда два хода и сразу мат.

Других не надо, пусть есть получше,
В твоей воронке спираль времён,
Уже не верю, что это случай,
Не проигравший не побеждён.

А мы играем напрополую,
Кидай монеты на шаткий стол,
Субботним утром зацелую,
С одной заразой я в раж вошёл.

Племя ибиса, дети Тота,
Храм в Эшмунене в полдень полон,
Воды Нила даруют волны,
Прах безумцев сжигает солнце,
Песнь забвения, год от года.

Лик священный, хранящий мудрость,
Лунный посох подняв для битвы,
Открывая Канал Владыки,
Чужестранцам готов некрополь,
О, рождённый из ниоткуда...

Белокрылый, молитве внемли:
В землях юга стоят нубийцы,
Вновь посмели с войной явиться,
Бесконечные колесницы,
Смерть приносят чужие стрелы.

Себек хищный, что с тьмой сразится,
Одолеет посланцев Сета,
Защищая богатый Мемфис,
Фараону добыв победу,
Не обманет священный ибис.

Птичий клин летит на юг,
Как надежда непокорный,
У деревьев на краю,
Прорастают в небо корни.

На клочке сухой земли,
Если почва камениста,
Только небо исцелит,
И вернёт былую пристань.

Корни в небо, сердце ввысь,
Тесен мир, как будто клетка,
Дух свободный воспарит,
С гибнущей сорвавшись ветки.

Там волшебную траву,
Раскурю из узкой трубки,
Жрицу-мамбо позову,
Смуглые целуя руки.

Тросниковая вода,
Жажду давнюю прогонит,
А пропавшая звезда,
Заблестит на небосклоне.

Улыбаются вдали,
На верблюдах туареги,
Корни в небо проросли,
Под мотив вселенский регги.

Ухожу в декаданс от нахальных ворон,
От мелькающих дней, от ненужных событий,
Незнакомая ведьма бросит карты Таро,
Грудь слегка обнажит и прошепчет: "Любите..."

...милый мальчик, ну что же? Прикоснитесь рукой",
Я в лицо засмеюсь, а она в злобе сплюнет,
Ей отвечу: "Мадам! Я родился с тоской,
Приживётся моряк в Вашем маленьком трюме".

Вот ещё человек, руку тянет вперёд:
"Сколько лет, сколько зим! Как дела, вновь женился?"
Я угрюмо молчу ( ну и глупый народ),
Отвечаю:" Прости...Нет жилья...В общем - спился!"

Он брезгливо посмотрит и дальше пойдёт,
Облегчённо вздохнув я куплю сигареты,
Кто-то груз социальный до могилы блюдёт,
Ну а мне наплевать, безусловно, на это.

­Ухожу в декаданс и уже не вернусь,
Пятьдесят пошлых лет пробежали минутой,
Надоевший коньяк разбавляет вновь грусть,
Но другого пути не хочу почему-то.

Служанка, милая Кларисса,
С корзиной ирисов весенних,
Спешащая с улыбкой томной,
Стоит у булочной бездомный,
Каштан навис размытой тенью,
Свисает пыльный плющ с карниза.

В очаровательной головке,
Сумбурные роятся мысли:
Зайти к знакомой белошвейке,
В квартиру с жёлтой канарейкой,
Дороги от дождей раскисли,
И добираться ей неловко.

А вечером, встречаясь с Жаном,
Привычно строить недотрогу,
Но впрочем поцелуй уместен,
Когда вдвоём в уютном кресле,
Луна в окне желтеет рогом,
Бедняга! Юношу так жалко...

Ещё молочницу бы встретить,
Поговорить с ней о погоде,
В костёл зайти, грехов хоть мало,
Уснув в ночи под одеялом,
В тот час Морфей по крышам бродит,
В свой дальний путь летят кометы.

Пятнадцать су отдать Луизе,
И франк немецкому портному,
Купить к обеду марципаны,
Помыться в белоснежной ванне,
Поведать сплетни экономке,
В день театральных бенефисов.

”Здесь ничего не осталось, никаких следов...” - тот, которого называли Индиговый Сумрак внимательно всматривался в край ледяной пустыни.
”Оно всех уничтожило, как и в других мирах” - отозвался тот, которого называли Идущий Сквозь Страх.
Два бесплотных Духа, Хранители Храма Первозданного Огня блуждали по планетоиду, но Разрушитель и на этот раз их опередил.
”Давай спустимся под землю, может что-нибудь отыщется в пещерах” - Идущий Сквозь Страх указал на темнеющие вдали низкие горы.
”Что ж, поищем остатки цивилизации, изредка от них остаются артефакты” - согласился Индиговый Сумрак.
Белое светило восходило на линии горизонта, освещая мёртвые камни и нетронутый снег. Когда-то здесь зеленели деревья, текли реки и пастухи гнали к водопою огромные стада. Города манили резными башнями, существа влюблялись и плодились, новые поколения так же, как и их предки воспевали белую звезду. Пока не пришёл Разрушитель.
”Каким именем он называл себя в этом мире?” - спросил Индиговый Сумрак.
”В этом мире он называл себя Бог-Творец”- Идущий Сквозь Страх рассыпался на мельчайшие частицы и спустя несколько мгновений материализовался у на вершине унылой горы. Немного помедлив Индиговый Сумрак закрутился вихрем, превратился в ледяную звезду и скрылся за линией горизонта. В оглушающей тишине послышался еле уловимый звон каменных колокольчиков, постепенно нарастая и превращаясь в слова странной погребальной песни...

До вас здесь уже были многие,
Утратив им данную сущность,
Властитель скалистых отрогов,
Взял в плен лебединые души.

Кристаллы рождённые в Вечности,
Для сумрачных духов сокрыты,
Цена вопиющей беспечности,
Надгробий могильные плиты.

Услышьте же нас, Первозданные!
Пришедшие в мир утомлённый,
Пещеры с постыдными тайнами,
Хранят непрестанные стоны.

Владыка, спустившись из космоса,
Внушающий через пророков,
Елеем змеиного голоса,
Что всюду незримое око.

От стал нам тираном-правителем,
Весь род поклонялся Плеядам,
Огонь негасимый похитили,
В наш разум заползшие гады.

До вас здесь уже были многие,
Бегите...Хотя уже поздно,
Когда-то здесь жили двуногие,
Поверив обманчивым звёздам.

В чёрной пропасти неба пролетела комета. Песня прекратилась, звон колокольчиков умолк. Очертания хрустального города возникли призрачным миражом, заколебались и исчезли. Идущий Сквозь Страх и Индиговый Сумрак стояли на вершине горы перед разбитым алтарём разрушенного храма.
”Он сделал Жизнь Смертью, а Смерть неизбежностью” - из глаз Хранителя полился светло-зелёный свет.
”Мы найдём его и сожжём в Изначальном Огне” - Идущий Сквозь Страх долго смотрел на яркие звёзды, нависшие над планетоидом и в его взляде отражалась непоколебимость, во взляде, никогда не ведающем, что такое страх.
Два духа-андрогина заиграли на хризолитовых флейтах и Осколок СветоТьмы, именуемый Разрушителем в одном из захваченных им миров уловил своим искусственным сознанием неизмеримо древнюю, ни на что не похожую, но неизбежно гибельную для него мелодию.

Я не согласен с ролью терпилы,
Не принимаю метку скота,
Интеллигентность в массах убили,
Ищет мишени себе гопота.

Сворой верёвку набросив на шею,
Пичкают разум рекламой одной,
Мы для крысиной элиты мишени,
Что ополчилась гражданской войной.

Жалкий гомункул, программой прошитый,
Выгоден власти, как вечный ресурс,
В тюрьмы посажены космополиты,
На деградацию держится курс.

Лодка трухлявая скоро затонет,
В ядерном пепле планета сгорит,
Если не варвары всё же, то кто мы?
Куклы, с пустою душою внутри.

Альфа - самцы рьяно машут дубиной,
Самки ведут щепетильный отбор,
Интеллигентность в массах убили,
Неандертальцев отъявленный хор.

В криптовалюте майнят проценты,
Банят за правду "белых ворон",
Нелюдей тайные эксперименты,
Перепрошит человеческий клон.