­Километры чужой пустоты,
В душах-гнёздах стальные сердца,
А в одном дышишь медленно ты,
Пряча в зеркале абрис лица.

В отраженьях ночных фонарей,
Бликах сотен отравленных лун,
Между нищих, воров и царей,
Поклонившихся древнему злу.

Сердце-сталь, сердце-блуд, сердце-нож,
Как блеснувший дамасский клинок,
Путь в долине обманчивых снов,
Где наградой терновый венок.

Гнёзда-клетки от боли хранят,
К доброте позабыты мосты,
Сталь холодная - собственный яд,
Для избравших престол пустоты.

Пробуждаясь от крепких оков,
Рукотворный разбей пьедестал,
Враз смахнув паутину веков,
Растопи безразличия сталь.

В колодец смотри и сброшу скорбя,
Былое забудешь, как имя своё,
Никчемная жизнь вползёт не любя,
В приют колыбели опасной змеёй.

"Постой!..." Но уж разум окутала тьма,
Я падал на дно, стал вечностью миг,
Что сделал ты Страж, не сойти бы с ума!
Но сразу раздался младенческий крик.

Дитём беззащитным в пелёнках лежал,
А новая мать давала мне грудь,
Рассвет студенистый безвольно дрожал,
Как будто распяли вселенскую суть.

О, Страж беспощадный, уже ль снова круг?!
Рождение - Смерть. И так без конца...
За что погружаешь в земную нору,
Где в хаосе бьются немые сердца?

Я жил, восходящему солнцу не рад,
Унылая старость так быстро пришла,
А страж лицемерный, как Понтий Пилат,
Стоял на пути воплощением зла.

"Ты помнишь меня? В колодец смотри..."
Ну нет! В этот раз продолженья нет сну,
По тёмной воде пошли пузыри,
Я Стража схватил, в колодец столкнув.

И небо разверзлось, на землю упав,
Протяжные стоны неслись в пустоту,
Архангелобесов стояла толпа,
Уже не скрывая свою слепоту.

Безносая Смерть не видя врага,
Небрежно сняла погребальный покров,
По звёздной дороге я вдаль зашагал,
Для освобождения бренных миров.

Поутихли звоны колокольные,
Зажжены в домах под вечер свечи,
Нагоняет ветер тучи тёмные,
Волчий вой донёсся издалече.

За столом накрыто угощение,
Для покойных душенек пришедших,
Чтобы призрак не хотел отмщения,
На свечу искусный знахарь шепчет:

"Не ходите затемно на улицу,
Колдовством поменяны дороги,
Велес-бог в еловой чаще хмурится,
И медведем бродит у порога,

Не знакомтесь с чужаком назойливым,
Духом злым он может оказаться,
Не жалейте, если просят золото,
Им от Нави легче отвязаться,

В эту ночь гадания правдивые,
Про судьбу и прошлые потери,
Огоньки в оконце перед сливами,
Вот идут, откройте душам двери..."

Говорили люди да вполголоса,
Всласть заснули дети на полати,
В бликах звёзд Марены чёрной волосы,
Велес-бог корову в хлеве гладит.

В шестом кругу земного ада,
В стране, величием больной,
Где правил глупый император,
Жил муж по имени Изгой.

Среди построенных в колонны,
Не в ногу с детства он шагал,
А люди всё несли иконы,
Клеймя незримого врага.

И вот однажды на параде,
( привычно что для тех краёв,
где ценят силу и дукаты),
В толпе увидел он Её.

Почти аморфная блондинка,
А в волосах зелёный бант,
Она представилась: "Снежинка",
То имя лучшей из инфант.

И улыбнулась инфантильно,
Поправив локоны рукой,
Изгой влюбился очень сильно,
Но нужен он кому такой?

Ей подарил цветок дорожный,
Вслух прочитав любовный стих,
Она сказала:" Мне б пирожных...",
Невинно глазки опустив.

Изгой ей говорил про войны,
Что мир безумный наш прогнил,
А та хихикала фривольно:
"Зачем всё это сочинил?

Повеселил то как, глупышка,
Уже смеяться и не в мочь,
Ещё зовут меня Пустышка,
Ведь императора я дочь".

Стоял Изгой, в душе оплёван,
Да теребил камзола кант,
Пустышка - есть такое слово,
То имя злейшей из инфант.

Изгоя в клетку посадили,
На площадь выставив её,
Не верьте лживости идиллий,
В стране, где каждый предаёт.

Сидит на троне император,
И всяк ему готовый льстить,
В стране, где правда виновата,
Лишь в том, что смеет ею быть.

Тавтограмма — литературная форма, при которой все слова текста начинаются с одной и той же буквы

Хрюндель хорохорился хрипато,
Хрюкая хреновым холуём,
Хлева хромоногие хорваты,
Хиленький хрустальный хоровод.

Храма хризолитовый хранитель,
Хаял хлопотливо хлам,
Хоббит хромосомовый хулитель,
Хохотал хитиновый Хайям.

Хрупкий хмурился храмовник,
Хныкал ханжески хамон,
Хулиганил хлыщ храмовный,
Хорошел хмельной халвой.

Хлябь холодная хитрела,
Хромом хвойного хвоща,
Хмарь хтонически хирела,
Хрустом хлипкого хряща.

Как горшочек упал с подоконника,
Ветер хлопает ветхими ставнями,
Из могил вылезают покойники,
Веселись да гуляй, православные!

На алтын поразменяна душенька,
У верёвки края укорочены,
Чьи следы у тропинки под грушами?
То медвежьи, лисьи и волчие.

Отчего с невесёлыми лицами,
Али песня моя не по нраву вам?
Шёл я пьяным с гармонью до Питера,
Да упал и лежу меж канавами.

Пейте водку, а коли непьющие,
На четыре шагайте вы стороны,
В Судный день небо стянуто тучами,
А на мне и порты́ то разорваны.

Погодите спускаться, архангелы,
В рыло дам я бесу острожиной,
Поглумлюсь над отродием Каина:
"Отдавайка полтинник одолженный".

Эй, поповна, Авдотья Лукьяновна,
Штоф налей босяку ты по милости,
У соседа, купца Мартемьянова,
Злато всё в черепки превратилося.

Во царёв то портрет плюну смачно я,
И припомню обидушки давние,
Дашка пляшет, за ласки уплачено,
Веселись да гуляй, православные!

Кличут во́роны меня,
К огненному капищу,
Утром запрягу коня,
Ехать через кладбище.

Во лощине встал туман,
Филин глухо ухает,
Дуб стоит ветлу обняв,
Выдра воздух нюхает.

Я ж в рубахе, да льняной,
Пояском подвязанной,
А туман сплошной стеной,
По кустам размазанный.

Ох и боязно то мне,
Где вы, братцы-во́роны?
Знать, привиделись во сне,
Разлетелись в стороны.

Нет, гляжу - один сидит,
Сгорблен по-старушечьи,
Наважденье - уходи!
Ой, не мучай душеньку.

Обратился ворон тот,
В старика плешивого,
Пригляделся - это чёрт,
Ух, ну и паршиво же.

То не чёрт, а злой ведун,
Племя Чернобогово,
Знать, гореть и мне в аду,
Где всей Нави логово.

Только свистнула с куста,
Сойка-белоярочка,
И Ярило в небе встал,
Как большая кара им.

Мара в юбке шерстяной,
Вышла: "Вот и свиделись,
Это разум твой больной,
Всё тебе привиделось..."

Знаков более не жду,
Духа непокорного,
То, ребята, на беду,
Коли кличут во́роны .

­Когда-то слушал Розенбаума,
Я с подполковником одним,
И из магнитофона старого,
Звучал навязчивый мотив.

Мы пили водку с ним не чокаясь,
Он говорил мне про Афган,
Что братство было их сплочённое,
А сам уж был довольно пьян.

Звучала песня хриплым голосом,
Где про конфеты "Ананас",
Мы догонялись пивом - "Колосом",
Куря у пыльного окна.

Тогда мне было только двадцать,
Ему уже под сорок пять,
Но за годами не угнаться,
Ведь смысла нет их догонять.

Обуреваем ностальгией,
Хоть это, впрочем, моветон,
Я вспоминаю дни былые,
Под песню ту про вальс-бостон.

Колокольчики звенят, в гриву заплетённые,
Резвая лошадушка убыстряет бег,
А дороженька моя неизбежно торная,
Печь грустит остывшая в родительской избе.

Обнимаю ль де́вицу - всё одно нет радости,
Иль сижу за чаркой в питейном кабаке,
Видно черти мерзкие - отомстили, сглазили,
Вожжи вырываются в ослабленной руке.

Сглазили, постылые, чтоб удачи не было,
Хоть пашу я в поле плугом день-деньской,
И живу воробышком, ничего не требуя,
В доме покосившемся за узенькой рекой.

Как ходил намедни я к бабке Филимонихе,
Оказалась ведьмой только бабка та,
Да внушала мысли мне ведьма лишь греховные,
Потому что сызмальства не ношу креста.

Сглазили, ребятушки, дал попу целковый я,
Чтобы поп молитвой сердце излечил,
Эх, моя лошадка, та что не подкована,
За хорошей долюшкой в даль по тракту мчи.

Не ходил он по воде и её не превращал,
Ни в заморское вино, ни в целебный эликсир,
Нанесённых же обид никому, брат, не прощал,
Да слова мне раз сказал, мол, не бойся, не проси.

Сам себе судья и Бог, жил, как будто смерти нет,
На душе висит замок и не сыщешь в ней ответ,
Сорок восемь долгих лет, сорок восемь мёрзлых зим,
Он купил в плацкарт билет, поезд друга увозил.

А потом прислал письмо из далёких, гиблых мест,
Где витает шлейф дымов от костров в чернильной тьме,
Он писал, что здесь нашёл от людей земной приют,
Полон скарба чей мешок, честь за деньги что сдают.

Я завидовал ему, порывался ехать сам,
Не сложилось...Почему? В камень врезалась коса,
После письма уж не шли, на мои - не отвечал,
Сердце ноет и болит, ты куда, мой друг, пропал?

Я рванул к нему туда, где закат багряный встал,
Не надеясь повстречать, но к несчастью всё ж нашёл,
Там глядела на меня лишь могильная плита,
Ты прости, мой давний друг, что так поздно я пришёл.

И пусть разрушен Камелот,
Могильным камнем стали стены,
Уже не скачет Ланселот,
Сразиться чтоб с драконом древним.

Но звук эльфийского рожка,
Ещё звучит в густом тумане,
Всё так же мчатся облака,
Как символ прошлых расставаний.

Закрыт от смертных Авалон,
Ключом ирландского монаха,
Кер-Педриван портал миров,
Для тех, кто стать не хочет прахом.

На всех, не в силах кто уйти,
Надеты матричные цепи,
Жизнь - обозначенный пунктир,
В круг превращённый в тесном склепе.

Чужие боги правят здесь,
Привив искусственные гены,
Сокрыт от нас волшебный лес,
Под страхом огненной геенны.

Мой призрак ждёт Арианвенн,
С распущенными волосами,
Где феи шепчутся в траве,
При тайне трепетных касаний.

Рукой усталой потерев,
Ремня серебряную пряжку,
Вновь воплощаюсь на земле,
Пройдя невидимую стражу.

Быть вне мира, в мире живя,
Без любви, без надежды, без веры,
Провоцируя страха химеры,
На алтарь голубого огня.

Нивелируя чувство вины,
Вырубая под корень покорность,
А змеёю бывает и совесть,
Что не может никак без войны.

Ну и разум - отъявленный лжец,
Хоть и первым считается другом,
Он твердит постоянно с испугом,
Что помилует добрый Творец.

Дальше - чувства, лианы души,
Оплетают и яд выделяют,
Обречённое тело пленяют,
Чтобы воли остатков лишить.

Быть вне мира, отвергнув весь мир,
Социальность - искусство быть мёртвым,
Если дух неспособен быть гордым,
Станешь тем, кто зовутся людьми.

­­­Я теперь почти что святой,
Состою из камней и металла,
В жаркий август над чёрной рекой,
Занималась гроза. Грохотало.

Громыхало. По небу неслись,
Все четыре всадника смерти,
И на ветках согнувшихся слив,
Песнь горланили пьяные черти.

Вспышки молний сверкали вблизи,
Ты стояла совсем обнажённой,
Начиная несносно дерзить,
Как дерзят лишь неверные жёны.

Розмариновый запах духов,
Растворялся в текучем пространстве,
В мёртвых розах любовный альков,
Словно склеп в погребальном убранстве.

Ты смотрела, как дикая лань,
Насмехалась, как ведьма из ада,
Нож калёный я взял со стола,
Ты в испуге сказала:" Не надо!"

Бросив в угол ненужный мне нож,
Напевая мотив южный танго,
Я в раскрытое прыгнул окно,
Вознесясь, как оставленный ангел.

Ты по лестнице вышла к чертям,
Соблазняя изящной фигурой,
Связь пленительна с дамой, хотя,
Ядом смазаны стрелы Амура.

Он ядрёный курил самосад,
С забинтованной правой рукой,
Поседевший, угрюмый солдат,
В эту бойню ввязался на кой?

"Воевать не пойду за царя",
Смачно плюнув промолвил солдат,
Поп ответил: "Ну это, брат, зря..."
И ногой получил в толстый зад.

Я с улыбкой к нему подошёл,
Из кармана цигарку достал,
Ранний поезд на запад ушёл,
А солдат тот добавил: "Устал..."

Я сказал:" Душу даром не рви,
Лучше двинем со мной, решено?
Собирает отряды свои,
Там, на юге, Нестор Махно,

Где такие ж, как мы - голытьба,
За свободушку будут стоять,
Чтоб изжить в нашем сердце раба,
Не за тварей пойдём воевать",

Тот солдат поглядел на меня,
И по матери власть помянул,
Николашку Второго браня,
Отвечал:" Я давно то смекнул".

Мы прошли с ним пять сотен боёв,
Чтоб анархии встала заря,
Государева власть для ослов,
Не ходи воевать за царя.

В город розовых башен,
Фонтанов и лебедей,
Хитрый приехал торгаш,
Сзывая на площадь людей.

Быстро открыл он ларец,
Полный блестящих монет,
Чтобы святой иль глупец,
Жил, избежав многих бед.

Важно внушая у стен:
"Ждёт впереди вас успех,
Только за это взамен,
Я покупаю ваш смех".

В городе крашеных крыш,
И неиспорченных душ,
Зла зажигались огни,
Чтобы сорвать знатный куш.

Продали люди свой смех,
Ночью уехал торгаш,
Счастья не стало у всех,
Деньги всего лишь мираж.

­Белый улун,
Красный дракон,
Марево лун,
Свет далеко,
Гибкий бамбук,
Тёплая ночь,
Тающий звук,
Спящая дочь.

Бледный рассвет,
Горный поток,
Духи в листве,
Поздний цветок,
Пагод навес,
Старый монах,
Город невест,
Красок тона.

Флейты мотив,
Чаша с водой,
Мост впереди,
Мир молодой,
Высший закон,
Династия Сун,
Красный дракон,
Белый улун.

Грустный Митя у сквера стоит на ветру,
Рот слюнявый, глаза непрерывно слезятся,
Скоро солнце залезет назад в конуру,
Чтобы утром свечой на востоке заняться.

День уходит, как нищий с зашитой сумой,
Спотыкаясь о корни потёртых акаций,
Свет янтарный стекает по крышам домов,
Образуя родимые пятна из глянца.

Бедный мальчик, ты жизни ещё не узнал,
Но уже стариковскую чувствуешь долю,
И под глазом полученный в драке фингал,
Как предвестник терзающей в будущем боли.

Ты вернёшься в приют на седьмом этаже,
Съешь на ужин привычно невкусную кашу,
Лунных фей, что летают в ночи в неглиже,
Впустишь в дверь, а они путь к паденью укажут.

На кровати свернёшься ежовым клубком,
Завтра в школу, которая так ненавистна,
Камнем в горле застыл непрожёванный ком,
Юный разум терзают недетские мысли.

Ты знаешь - космос нарисован,
Нет звёзд, туманностей, комет,
Есть люди с лишней хромосомой,
А рая с адом тоже нет.

У края Солнечной системы,
Включает лампу сонный Бог,
Он раб блуждающих мистерий,
И веры проданной итог.

Земля - ненужная игрушка,
А люди - кукольный театр,
Бросайте же монеты в кружку,
Все те, спектакль кто видеть рад.

Во тьме планеты Прозерпины,
Не брезжит розовый рассвет,
О нет, я создан не из глины!
Родящей глины в мире нет.

Ты знаешь - разум наш неверен,
Он лжёт и чувства явно лгут,
Ключ спрятан и закрыты двери,
Следов не видно на снегу.

Быть хорошим для всех - значит вовсе не быть,
Быть лояльным чему-то - значит сущность утратить,
На дороге в грязи верстовые столбы,
Обречённо торчат, поклоняясь Гекате.

Что им светит в ночи одноглазой луной,
Беспощадной и хитрой, как древняя злоба,
От селений людских я иду стороной,
В бесконечную ночь по высоким сугробам.

Пластилиновый мир наспех слеплен во тьме,
Сумасшедший гончар в нём смешал элементы,
Чья колышется тень на кирпичной стене?
Это ДьяволоБог, что ослеп от абсента.

Внеземная любовь - отраженье земной,
Где Вселенская Глупость, как высшая мантра,
От змеиной любви я иду стороной,
Сквозь шальную метель в лебединых пуантах.

Быть - Не Быть? Бедный Гамлет, твой разум усох,
Гильденстерн с Розенкранцем плюются с досады,
Я иду, под ногами холодный песок,
И мерцающий свет ненавистной Гекаты.

Ручейком струится время,
Позаброшены дела,
В день июньский кошка Эмма,
В зале на комод легла.

Притомилась и уснула,
От кошачьих, важных дел,
На минуту прикорнула,
Сон внезапно налетел.

Ей мерещится, как будто,
Каравелла мчится вдаль,
Неба свод из перламутра,
Солнца жёлтая медаль.

И стоит на вахте Эмма,
В лапах у неё штурвал,
Злой тайфун ревёт, как демон,
Синих волн девятый вал.

Эмма борется отважно,
Чтоб корабль не затонул,
Ветер в парусах бумажных,
Нет спасенья от акул.

Эмма крепкий ром хлебает,
Непрерывно матерясь,
Непогода отступает,
С волей Эмминой смирясь.

Закурив сигару Эмма,
К берегам корабль ведёт,
В Порт-Ройале непременно,
Ждёт её любимый кот...

Скоро Эммочка проснётся,
Выпьет в блюдце молоко,
А дельфин ей улыбнётся,
Где-то в море далеко.


Посвящаю кошке Эмме, с безграничной любовью.

Что ж ты вновь, волчица рыскаешь,
У избы моей бревенчатой,
Где растёт рябина низкая?
Я мужик и деревенщина.

Ты такая вся дебёлая,
Словно шавочка заносчива,
А моё хозяйство квёлое,
И коровка тоже тощая.

Кошка рыжая некормлена,
Месяц горница не убрана,
А дорога тоже торная,
В ней копейки, а не рублики.

И рубаха незашитая,
И портянки поизношены,
Харя наглая пропитая,
Как у тех, кто рано брошены.

Как у тех, кто жил во горести,
Позабыв былые радости,
Эпилог печальной повести,
Где все главы - просто гадости.

Я к работе попривыкнувши,
Да ручонки не изнежены,
Хоть бываю часто выпивши,
А добро люблю по-прежнему.

Так что девка, раздевайся-ка,
Отлюблю тебя по-полному,
Чёрту с Богом я не каюся,
Не склонить лихую голову.

Не волчица ты, шалавушка,
Просто раненая утушка,
Обниму твой стан на лавочке,
Пожалею стылым утречком.

Не сойдёмся мы, красивая,
Я не волк, не стать мне хищником,
Ты манерами спесивая,
Да душою только нищая.

Уходи от неудачника,
Доля чья, ох, невесёлая,
И постель у нас не брачная,
А всего лишь пристань голая.

Ай, повоем-ка на парочку,
Про любовь на миг уверуем,
Опрокинем, Насть, по чарочке,
Не буди лихого зверя ты.

Вновь вернёшься - кожей чувствую,
Хоть побью тебя, хоть выгоню,
Оставайся, ведьма грустная,
Знать сроднимся вместе иглами.

Ой же, мысли шалые, как вода весенняя,
Чёрные вы лебеди, чувства то мои,
У моста дубового долюшка потеряна,
Обронились ключики к терему любви.

По текущей реченьке прочь плывите горести,
Заплутала лодочка в низком камыше,
Научили сызмальства, чтобы жил по совести,
Потому богачества не скопить уже.

Да и бес с ним, с золотом, на копейку медную,
Я без подаяния славно проживу,
Во хоромах прячутся те духовно бедные,
Кто сменил на выгоду неба синеву.

На родимой реченьке, где кубышки жёлтые,
У затона тёмного крутятся язи,
Тучи непокорные тянет ветер волоком,
Жить коль не по правдушке, то зачем - скажи?

На вино зелёное не молюсь в трактирах я,
Церкви златоглавые мимо обхожу,
Глупо ухмыляются в спину люди сирые,
А со страха Божьего пьют для куражу.

Ой же ты голубушка, молодая горлица,
Свей в садочке гнёздышко, радовать чтоб глаз,
Пол полынным веником подмету я в горнице,
Чтоб беда по реченьке к морю утекла.

Там обширный остров есть, где Моревна Марьюшка,
Во чертоге яшмовом сладостно живёт,
Подарю я Марьюшке голубое платьюшко,
А она мне вынесет в чистом кубке мёд.

Вейся речка ленточкой, будто веретеница,
Разбивайся брызгами у далёких скал,
Во субботу с Марьюшкой поутру поженимся,
Чтоб стихов я грустных больше не писал.

Черти коль коварные в сердце влезут ноченькой,
Харалуг отточенный я сожму в руке,
Для чертей вернувшихся быстро пир закончится,
Утоплю их племечко в северной реке.

Воспоём же, братушки, трудную дороженьку,
Что ведёт к прозрению, даже если слеп,
Зоренька червлёная сядет у порожека,
Отбелить чтоб душеньки, что живут во зле.

Он стоял и курил привезённый табак,
Из черешневой, маленькой трубки,
Шрамов сеть на лице растянула судьба,
Затряслись непокорные руки.

Капитан Клиффорд Нэш, не смотри же на юг,
Настигает с годами расплата,
Может слышатся крики раненых юнг,
На подбитых французских фрегатах?

Или это мулаток проклятья в ночи,
Что насиловал ты на Гаити?
Словно шлюха портовая совесть молчит,
Теребя прошлой памяти нити.

Помнишь беглых рабов, как бросал их за борт?
Там уж ждали морские акулы,
Стэнли Кларк, обезумевший мичман рябой,
Вставил в рот пистолетное дуло.

Ромом выжгло за годы до стенок нутро,
Поседели лохматые пряди,
Капитан Клиффорд Нэш - на руках твоих кровь,
И печаль в вопрошающем взгляде.

Ты стоишь на развилке солёных ветров,
Дальше жить не осталось причины,
Упади, будто небо забывший орёл,
Со скалы в водяную пучину.

Не лямур у нас с тобой, моя душа,
Я тебя моей душою называю,
Ты коньяк пьёшь крепкий не спеша,
Отворить ногой пытаясь двери рая.

Веришь власти денег и молвы,
А меня считаешь ретроградом,
И в постели я с тобой на Вы,
Непростая ведьмочка из ада.

Не зови на пламенный костёр,
Где сожгла любовников ты кучу,
Мой язык, как ушлый ум остёр,
Клятву я вовеки не нарушу.

Ты из тех заносчивых натур,
Что желают сцапать мир в охапку,
И хитёр, как дьявол я хитёр,
Превратиться не хочу я в тряпку.

Уделю тебе всего лишь ночь,
А потом расстанемся мы утром,
Потому - другого не дано,
Вкус помады, стойкий лак и пудра.

Не лямур, ни разу не лямур,
Просто страсть, которая с изъяном,
Для двоих затянутый абсурд,
Эта связь семейной обезьяны.

Передай-ка мужу ты привет,
Подлецом меня пускай считает,
Мне же ближе дым от сигарет,
И подруга-осень золотая.

Я поздно понял, что быть лучше одному,
Но лучше так, чем жизнь виня уйти в могилу,
Ярчайший свет в немую обратился тьму,
А тьма меня за что-то невзлюбила.

Со светом тоже как-то не срослось,
Он на поверку оказался тьмою,
Крутилась праздно вновь земная ось,
Смывая Ноев шалою водою.

И на горе, что называлась Арарат,
Один из Ноев свой ковчег оставил,
А первым выполз из него Эдемский гад,
И в обновлённом мире грязно правил.

Я поздно понял, что жена моя Лилит,
Была сестрой единокровной Евы,
У них обеих между ног болит,
С тех пор претят мне больше королевы.

Был братом Каин, Авель братом был,
С ума сошли от этой жизни оба,
Их схоронил, а после долго пил,
Виновны оба, любовь до гроба.

Я понял поздно, большинство же не поймёт,
Что жизнь мираж, в котором сны больные,
Теперь я камень, вековечный лёд,
Но по Эдему скрыта ностальгия,

Где я бродил - безумен, гол и бос,
Вкусить не смея яблоко познанья,
А вот теперь до Бога я дорос,
Чтоб подорвать основы мирозданья.

И подорву, сомненья в этом нет,
Оно прогнило волей простодушных,
Я поздно понял - счастья нет в вине,
И на костре дотла свою сжёг душу.

Как оказалось, можно без души,
Лишь только б дух был истинно свободен,
Мой стих для тех, чей страхом рот зашит,
Чтоб звёзды их зажглись на небосводе.

Мёрзнут астры, ведь скоро ноябрь,
Непогода вовсю разыгралась,
В окнах луж колышется рябь,
На душе ледяная усталость.

От работы и прошлых обид,
От вина, сигарет и любовниц,
Стерва-совесть занозой свербит,
Будто я непрестанный виновник.

Врёшь ты, совесть, моей нет вины,
Ни в грехах, ни в паскудной погоде,
Просто это осенние сны,
Разум-чёрт с бодуна колобродит.

Только астр увядающих жаль,
И кота с разорванным ухом,
Что сидит, являя печаль,
Подвело голодное брюхо.

Жизни пошлой нехитрый сюжет,
Листьев жёлтых неспешное танго,
Бомж в пальто не по росту одет,
Как седой, опустившийся ангел.

Мёрзнут астры и их не спасти,
Потому что жестока природа,
На работу вновь надо идти,
Козырей не осталось в колоде.

­­Та, что живёт у моста
С детства не видит добра,
Тут, под мостом её дом,
Ходят где люди с утра.

Мёрзнет пушистый комок,
Голодом сводит живот,
Где же кошачий есть Бог,
Тот, что спасать не идёт?

Своры бродячих собак,
В клочья готовы порвать,
В лужах смеётся судьба,
Люди хотят запинать.

Люди похуже собак,
В спину воткнут другу нож,
Рядом, ютясь у столба,
Пьяным лежит вшивый бомж.

Суть человеческих стад,
В том, чтобы чувствовать плеть,
Мир наш - потерянный ад,
Где милосердия нет.

Та, что живёт у моста,
В жизнь для страданий пришла,
Мир наш - холодная сталь,
Сердце его из стекла.

­Рубль последний на кабак,
С босяка не будет спроса,
Пейка-ка водку, голытьба,
Да кури же папиросы.

В душу плюнуть не спеши,
За характер мой кургузый,
Напиваюсь за гроши,
И домой ползу на пузе.

Отчего пропил я крест?
Почему опять страдаю?
Я живу один, как перст,
Словно снег весною таю.

Оттого, что сиротой,
Рос с младенчества на свете,
В дырах жизни решето,
Добрым словом кто б приветил.

Хоть якшаюсь меж людей,
Но брожу, как в той пустыне,
Катька, водочки налей,
Человеческой скотине.

Примечание: Слово «босяк» имеет разговорный, пренебрежительный оттенок. Хотя в основе слова лежит корень «-бос-» (босой), на практике босяком могли называть человека, который не обязательно ходил без обуви, но выглядел оборванцем и не имел определённого занятия.

Тает ноченька до срока,
О грядущем ведьмы ведают,
Неба чёрная утроба,
Гнутся, гнутся звёзды медные.

Отступает мгла туманная,
В ней волчицы призрак рыскает,
Бродят навки окаянные,
Похищают души чистые.

Вейся, дымка тусклым оловом,
Выходи, отродье Виево,
Там кузнец живёт за городом,
Отрави его, отрави его.

За слова, что не исполнены,
Зря отверг любовь он ведьмину,
Пусть лежит разбитым колокол,
Станет ночь ему последняя.

А душа его несчастная,
Будет в ельнике упрятана,
Не взошло коль солнце красное,
Изведу кузнеца проклятого.

Только зло людей изведает,
Что творится с сердцем каменным,
Осыпались звёзды медные,
Сам кузнец был колдун отъявленный.

Во ненастный день на зореньке,
Умерла молодая ведьмочка,
А кузнец тоже стал покойником,
Насмехались звёзды медные.

Ах, мадам, Ваша осень настала так рано,
Не берусь я за это жестоко судить,
Улетают пленительных птиц караваны,
Плачут в парке над оставленной аркой дожди.

Шум авто у ступенек знакомой кофейни,
Юный бармен привычно мешает коктейль,
Вы, мадам, за столом, как печальная фея,
В Вашем сердце затяжная бушует метель.

Ах, мадам, я бы Вас пожалел на прощанье,
Только Вы не оцените этот мой жест,
Кроны лип налетающий ветер качает,
Будто платья опоздавших на свадьбы невест.

Где тот шут, называли которого мужем?
Где Ваш сеттер, что лаял всегда невпопад?
Саксофон в этот вечер сентябрьский простужен,
Ах, мадам, вальс танцует шальной листопад.

Скоро ночь разбросает созвездий гирлянды,
И луна чуть подсветит земной абажур,
Мы пройдёмся вдвоём у закрытой кальянной,
В раз последний до дома я Вас провожу.

Я родился полвека назад,
Даже больше, немного больше,
Краска высохла на образах,
Где же кони? Эй, извозчик!

Но уехать, увы, не дано,
Скачут кони, бег по кругу,
Тянут черти на самое дно,
Куролесят, рвут подпругу.

Пропадать задарма не с руки,
Я чертей на каурых катаю,
Зеленеют в аду огоньки,
Пропадаю, пропадаю!

И зазноба бесовских кровей,
Путь мой праведный ей ненавистен,
Бью по спинам я спьяну чертей,
Коромыслом, коромыслом.

Я родился в эпоху вождей,
Что народы ведут в мясорубку,
Был в обиде поэт-грамотей,
Ведь ему не пожал как-то руку.

Вновь при встрече её не пожму,
Дуракам не прощаю обиду,
Тот поэт живёт по уму,
Я по совести...Разные виды.

Эй, извозчик! Проспался уже?
На дворе рыже-красная осень,
Пусть потратил я дни в кураже,
Крыльев ангельских всё же не сбросил.

Сошёл с ума на троне царь,
И с ним поспорить не моги,
Бубнит, как пьяный пономарь:
"Кругом враги, кругом враги..."

Враги, конечно, за бугром,
Затеять смуту норовят,
В том царстве так уж повелось,
Поскольку царь дегенерат.

Вскочил недавно крупный прыщ,
На лбу у этого царя,
И если в мыслях не юлить,
То всё врагам благодаря.

Нагнало тучи над страной,
Одни враги виновны в том,
Царь, несомненно, тот больной,
Не царство, а сплошной дурдом.

Молчащий в тряпочку народ,
Хоть и приученный до драк,
Царя другого не имёт,
Поскольку сам себе он враг.

Пепел сгоревшей луны,
С низкого неба упал,
Жёлтый погасший опал,
Ярко когда-то сверкал,
Сея тревожные сны.

Что ж, соберу я в ладонь,
Символ ненужных надежд,
Зыбь отражений в воде,
Зеркало книжных невежд,
Мира ушедшего хтонь.

В небе исчезла луна,
Но не заметил никто,
Если случится потоп,
Скажут, что это не то,
Хоть неизбежна волна.

Тёмная, долгая ночь,
Словно вселенская кара,
Ветер шумит в вербе старой,
Сиплый предтеча кошмара,
Силясь незримо помочь.

Как же теперь без луны?
Близко не видно дороги,
Ведьма бранится у стога,
Звёзды закрылись в чертогах,
Дни для людей сочтены.

Приходили утром берегини,
Что хранят с рождения меня,
Отвратив грядущую погибель,
Вырывали душу из огня.

Усмехались девки-однодневки,
Змей зелёный хмурился в вине,
Говоря, что защитить, мол, некем,
Берегини всё ж пришли ко мне.

Со стола в ведро сгребли окурки,
Подмели осевшее крыльцо,
И бежали прочь дрянные шкуры,
Обозвав зачем-то подлецом.

Змей зелёный уползал из дома,
Чёрт хромой пустился наутёк,
Наступила сладкая истома,
Под дождём осенним пусть промок.

Ничего, зато на сердце рваном,
Тот покой, что выше всяких благ,
На помойку выбросил стаканы,
От вина проклятого ослаб.

Пели тихо берегини песни,
Кот довольный радостно мурчал,
А октябрьский странник дождь-кудесник,
По стеклу размеренно стучал.

­Не хорони же все мои мечты,
Всё дело в том, что я ведь не мужчина,
И это, знаешь, важная причина,
Я ангел...А скажи мне, кто есть ты?

Твои друзья, любовники-кенты,
Театр актёров прошлогодней пьесы,
Средь них есть моты, снобы и повесы,
И как узнал я даже есть менты.

Они кидают тухлые понты,
Как фрукт просроченный в заштатном магазине,
А ты живёшь в объятьях пустоты,
Да жизнь догнать пытаясь на дрезине.

Ну так и быть, на час сыграю роль,
Ещё любовник из меня приличный,
Но отыщи две тысячи отличий,
Бывает нищий круче, чем король.

Потанцевали вместе и легли,
Сыграли роль, как будто не играли,
Я не виню недальновидность крали,
Ведь и пастушек любят короли.

Вышел из системы,
За это кара,
Я всегда не в теме,
Играю с кармой.

Боги и сансара,
Соврут и бросят,
Тёртый я волчара,
Люблю лишь осень.

Крепкие напитки,
Вино в фужерах,
А любовь, то пытка,
Иная эра.

Ведьмы поцелуи,
Касанье тела,
Больше не волнует,
Уже не в теме.

Матричные чары,
Песок ушедший,
Я играю с кармой,
Значит - сумасшедший.

Я Лилит не пара,
Еве не подарок,
Берегись, змей старый,
Ведь играю с кармой.

Вырванные ночи,
Возвратить сумею,
Много многоточий,
В ушлом чреве змея.

Не старайтесь, боги,
В битве вновь не струшу,
Мир я ваш убогий,
Всё равно разрушу.

Учили волки зверем быть меня,
Цепные псы учили быть собакой,
Темнеет город в краденых огнях,
Он не Эдем - обычная клоака.

Перемолол в муку немало душ,
Сердец разбил бессчисленные сонмы,
Огонь любви умчался в черноту,
Здесь каждый житель ждёт знаменье - омен.

Святых отцов грехи не знают мер,
А верных жён не сыщешь во кварталах,
Больная квинтэссенция омерт,
Иллюзия, реальностью что стала.

Учили овцы быть покорным злу,
И на войну с собой бараны звали,
Вакханке поклонявшейся козлу,
Бог Пан дал сердце жадное из стали.

Ведь славный голем - смертный человек,
Лишь алгоритм, игрушка ануннаков,
И я иду среди закрытых век,
Не принимая написанье знака,

Что нанесён штрих-кодом на умы,
В угоду дел кармической рулетки,
Светлейший ангел - брат отродью тьмы,
Поскольку общие у них обоих предки.

Учили боги пылью быть земной,
Стать механизмом в глотке государства,
Нет, не елей течёт, а смрадный гной,
И в том игры змеиное коварство.

Клеймёный неуч, двоечник сплошной,
Тюрьмы сансары вечный второгодник,
Я ополчился на неё войной,
Ведь той же жертвой может стать охотник.

В свои капканы сдуру угодив,
Поскольку был слегка самоуверен,
И потому стареют лица див,
И ждёт крушение величие империй.

Омен (лат. ōmen) в Древнем Риме — это благоприятное или неблагоприятное знамение
Омерта - мафиозный кодекс, основным положением которого является запрет на разглашение сведений о любой преступной деятельности

­Выходил один я на дорогу,
На которой по колено грязь,
Не просил ни чёрта и ни Бога,
А в ту грязь свалился я смеясь.

Проходили люди у дороги,
Потешались, видно, надо мной,
Что возьмёшь с уверенно-убогих,
Балалайка, вдарь тугой струной!

Я в грязи лежу на перекрёстке,
Плюйте, люди с золотым крестом,
Встал бы братцы, только в том загвоздка,
Что они с рожденья не при чём.

Их бы святость да на лик иконы,
Их бы глупость да на царский трон,
Все в рубахах, тканых и посконных,
В них здесь ходят люди испокон.

Я в такой же, как они рубахе,
Но всегда считался чужаком,
Воют громко драные собаки,
У меня от боли в горле ком.

Ничего, хлебну вонючей водки,
И ямщик ударит по плечу,
Улетают рано зимородки,
Я ж как перст в грязи опять торчу.

Ладно, встал - с досады смачно плюнул,
В морду дал ближайшему дьячку,
Балалайка, не жалей же струны,
Я в грязи жить больше не хочу.

Хохотали люди у дороги,
Словно свиньи повалились в грязь,
Не просил ни чёрта я, ни Бога,
Чтоб душа невинная рвалась.

­Выходил один я, весь измазан,
Уходил от правильных людей,
Жизнь моя накрылась медным тазом,
Написали вилы на воде.

Пусть в грязи моя косоворотка,
Не кричите на ольхе грачи,
Но ни Бога не боюсь, ни чёрта,
Потому что сердцем светлым чист.

В день ненастный в таверне, на краю позабытой земли,
Я увидел его, он сидел на скамье у камина,
И на каменный пол слёзы горькие вкрадчиво лил,
Я проникся сочувствием и с глинтвейном кувшин пододвинул:

"Пей, обманутый Вертер, раб несбывшихся, глупых надежд,
Знал и я твою Лотту и поверь, что она не невинна,
Страсть входила всегда в лексикон недалёких невежд,
Тех, кто ей проиграв после строят нуднейшую мину,

Пей же кружками, Вертер, погасить чтоб любовную боль,
Демон пьяный смеётся над твоею наивностью пылкой,
Мефистофель придумал для падших персон алкоголь,
Пей отраву, мой брат, всё равно не избегнуть могилы".

Он взглянул ошалело, схватился за крепкую трость,
Передумав мгновенно, за дверь в сумрак мартовский вышел,
Пёс в углу отощавший грыз неистово белую кость,
Вертер взвёл пистолет, прозвучал оборвавшийся выстрел.

Уходи же, злая боль,
Я искал себе любовь,
Между мёртвых и живых,
В мире ангелов немых,
У людей, дриад и фей,
Средь эфира вышних сфер.

Боль ответила моя,
В глубине души таясь:
"Я прошла эльфийский лес,
В ледяной бродила мгле,
В сердце гор, в краю лавин,
Нет нигде твоей любви,

Я была на дне морском,
Там чужих страстей альков,
Под землёй и на песке,
Притворялась я никем,
Прочитала книгу лет,
Но любви твоей там нет,

Рок жестокий не виня,
Полюби тогда меня,
Ведь без боли жизни нет,
Род людской погряз во тьме,
В губы поцелуй, пленясь,
Раб погасшего огня".

­Те, кто хлопают в первых рядах,
Слово "подлость" в закон возвели,
Говоря:" Это всё ерунда,
Будешь ты без неё на мели".

Те, кто учат идти на войну,
Никогда на неё не пойдут,
Потому что просрали страну,
Те, кто хлопают в первом ряду.

На галёрках скопилось ворьё:
Куму кум, кент кенту, брату брат,
Что мечтает и ночью и днём,
Жирный зад посадить в первый ряд.

Но к кормушке той путь непростой,
Извивайся, как уж иль змея,
И однажды посадит с собой,
В кресло рядом другая свинья.

Чтоб в корыто по пузо залезть,
Даже с Бога потребовав мзду,
Не элита - народа болезнь,
Те, кто хлопают в первом ряду.

Будто жук ползёт автобус,
Что есть сил пыхтит мотор,
Натянув сову на глобус,
Сквозь стекло гляжу в упор.

Еду к деду, еду к деду,
Да подарочки везу,
Дожидайся, дед к обеду,
Лёжа в сене на возу.

Дед Евстафий - выпьем кваса,
После кислого вина,
С детства слыл я лоботрясом,
Но не в том моя вина.

Еду к деду, еду к деду,
В отдалённое село,
Деда волосы уж седы,
Сколько лет с тех пор прошло.

Покалякаем маленько,
На некрашеной скамье,
Люди в мире любят деньги,
Как же им не надоест?

Еду к деду, еду к деду,
Душу рваную лечить,
Чтоб вернуть себе надежду,
Отогреться на печи.

Мне б причалить к пустынному брегу,
Одинокой полоске земли,
Занесённой мартовским снегом,
Обречённо зовущим вдали.

Укрываясь от колкого ветра,
На суровые камни взойти,
Вынимая рыбацкие сети,
Мелких рыб в моря гладь отпустить.

Сильфов песня в разрушенном замке,
Отзовётся в озябшей душе,
Всех созвездий вселенские знаки,
Величаво горят в темноте.

Надпись стёрта, язык неизвестен,
На разбитой могильной плите,
В человеческом мире, как вестник,
Бесприютно снуёт моя тень.

Мне б во фьордах вовек затеряться,
Шумом ветра остаться у скал,
Надоело по свету скитаться,
Я любовь не нашёл, хоть искал.

Ты груба, беспричинно груба,
И не только со мной, но со всеми,
Может это порочное семя,
Или просто натура-гульба?

Хорошо, что во мне нет любви,
От неё спасает прививка,
Вкус вина с недокуренной сигой,
Понапрасну душа не болит.

Ролью мужа твой пошлый спектакль,
Я украсить, увы, не сумею,
Беспричинно надежду лелея,
Растопить в сердцем мёртвом металл.

Ты мила, бесконечно мила,
Если хочешь добиться успеха,
Словно нимфа беспечная Эхо,
Что Нарцисса сберечь не смогла.

Потому закусив удила,
Ты беснуешься с видом богини,
Видно, сбой где-то матричных линий,
Что в такого влюбилась козла.

Стихотворение посвящено моей прабабушке Анисье Федотовне и её дочерям, Татьяне и Марии

­­Таня, Маня и Анисья,
Три тяжёлые судьбы,
С веток сорванные листья,
Да на кладбище гробы.

Отпоёт обедню ветер,
Покосился старый дом,
Вы теперь в долине смерти,
Я приду туда потом.

А пока живу на свете,
Небо серое копчу,
Навещают часто черти,
Я их род любви учу.

И тропинки милой с детства,
Возле хаты не найти,
Тётку Любу по соседству,
Тоже больше не спасти.

Колобродит только крёстный,
В доме низком без икон,
О спасении не просит,
День киряет самогон.

Таня, Маня и Анисья,
Будто призраки стоят,
У сарая коромысло,
И метёлка не моя.

Тополей тех нет высоких,
Сгнил скворечник уж давно,
Лишь берёзы плачут соком,
Позаброшено гумно.

Горьких слёз уже не пряча,
Фото пыльное смотрю,
Если б жизнь переиначить...
Выйду лучше. Покурю...

Не беснуйся, погода спесивая,
Грусть разгонит янтарный коньяк,
До чего же ты всё же красивая,
В свете звёзд, баловница моя.

Я по грязи шагал, чтобы встретиться,
Крепкий ветер в овраге бузил,
Рог слоёного, жёлтого месяца,
Над осиной качался вблизи.

А теперь обнимаю за талию,
Гладь целую пунцовых ланит,
Ах, моя дорогая Наталия,
За задержку меня извини.

Ты в манящей сиреневой кофточке,
Я к груди твоей нежно приник,
Белокурая, милая кошечка,
Я такой же, как ты, баловник.

Потуши сигаретку зажжённую,
В небе грубо ругается гром,
Ты зазноба моя наречённая,
Ведь любовь не назвать баловством.

Наливай же в хрустальные рюмочки,
Чтобы ночью тебя заласкал,
Хорошо, что в одном переулочке,
Счастье в жизни своё отыскал.

Не верь же небу, о рождённый на земле,
Она одна тебя в объятья примет,
Сотрётся в памяти утраченное имя,
А тело будет под плитой могильной тлеть.

Твердят священники и с ними мудрецы,
Что в небесах есть райское блаженство,
Я им отвечу: "Стадные глупцы,
Приют в земле - немое совершенство".

Там, за чертогом, у летящих сфер,
Другие ангелы и демоны иные,
Чужое солнце в вековечной тьме,
Лучи роняет медленно больные.

Обманет небо, вылившись дождём,
Огнём комета выжжет все посевы,
В священных рощах человека дом,
Исток любви - родительское чрево.

Не верь же небу, смертный, верь земле,
Остатки плоти прорастут травою,
А дух бессмертен - разум успокою,
Так пусть белеет в глине мой скелет.

Отринуть мир, как звон пустой монет,
Духовный путь не требует награды,
Не будет счастья людям на земле,
Пока эдемские смущают душу гады.

И сам властитель сада недалёк,
От той змеи, что соблазнила Еву,
Вот только людям многим невдомёк,
Что райский сад ничем не лучше хлева.

Извечный страх надежду потерять,
Им не даёт в свет истины поверить,
Цари на тронах будут убивать,
Во имя Бога за величие империй.

И как лунатик избранный народ,
Пойдёт на плаху жертвоприношений,
Измажут кровью агнца вновь добро,
Авансом для грядущих прегрешений.

Порочный круг не в силах разорвать,
Глядят в тоске на небо кроманьонцы,
Идя к тому, кто может лишь карать,
Пред кем застыли в длительном поклоне.

Цепенеет душа, злобный цербер войны,
Рвёт отчаянно плоть с окровавленной мордой,
Направляются в бой Лангедока сыны,
Пусть Прованс невелик, но свободный и гордый.

Римский Папа - гиена, сердце папы - змея,
Войско Папы шакалы и бродячие волки,
Страстность многих молитв не спасёт от копья,
От написанных булл нет особого толку.

Ненасытный наёмник с плащом на кресте,
До монет золотых, что алчен и падок,
Псам войны не простят нанесённый ущерб,
Отворятся врата личного ада.

Еретик на костре, то услада для глаз,
Глаз свинячьих, больных, тех, что носят святоши,
Изнасиловав сущность слепого добра,
Палачи на ветру жгут отступникам кожу.

Убивая детей, не успевших грешить,
Видят в женщинах ведьм, отрезают им груди,
Где-то там в Ватикане, в священной тиши,
Совесть Римского Папы вулкан не разбудит.

Но стоит Лангедок, духом правды сплочён,
А надменная спесь крестоносцев остыла,
Тот, кто грабить пришёл с крестом и мечом,
В долгих битвах узнал, что на силу есть сила.


Альбигойский крестовый поход (также известный как Альбигойские войны или Катарский крестовый поход) — серия военных кампаний, инициированных Римской католической церковью в 1209–1229 годах с целью искоренения катаров в исторической области Лангедок на территории современной Франции, закончившийся массовым геноцидом местного населения, зверствами и разрушениями.

Был у меня сегодня дома Бог,
Он спотыкался спьяну о порог,
И я жалея Бога приютил,
Бог оказался демон во плоти.

Была Любовь намедни у меня,
Я с нею пил разбавленный коньяк,
Она со мной сначала не легла,
Но за пятак желанное дала.

Был человек, как будто лучший друг,
Да острый нож воткнул мне в спину вдруг,
А я успел спросить его: "За что?",
Он помахал серебряным крестом.

Зашёл в субботу утром старый чёрт,
И я спросил:" Ну а тебе-то чё?",
А он давай нести какой-то бред,
Что уж святых не стало на земле.

С ним выпил водки, позже в морду дал,
Чёрт на метле куда-то ускакал,
Так и сижу я, словно ангелок,
А надо чёрту было дать и в лоб.

Плюют соседи в спину мне со зла,
А я горжусь, что родственник козла,
Они твердят:" Отступник - поделом",
Я наслаждаюсь честным быть козлом.

Когда в стране твоей фашизм,
Народ молчит, воды набравши,
То не всемирный катаклизм,
А просто это эра фальши.

Неверных нот утробный звук,
Под колокольный звон манящий,
А просто это эра сук,
Стал человек, как звероящер.

А кто такой тот человек?
Убогий предок обезьяны,
Нет, виноват не пошлый век,
То хромосом видны изъяны.

Мы все по сущности зверьё,
Мы все духовные калеки,
Нас пичкают галиматьёй,
Нет тварей хуже человека.

Себе он выдумал божков,
Чтоб обелить грехи былые,
Удел безмозглых дураков,
По суициду ностальгия.

Кто оптимист, тот и подлец,
Слуга властей, то злая сволочь,
Людскому роду на земле,
Милы одни законы волчьи.

Законы пишут подлецы,
Рабы законы исполняют,
Не говорите про нацизм,
Душонки у самих воняют.

Крестом забьёте иль мечом,
Не к месту белая ворона,
А совесть выскочит прыщом,
Хоть на челе блестит корона.

Но телевизор в голове,
На время совесть успокоит,
Ты думаешь ты человек?
О, нет - с рождения покойник!

Но слишком к этому привык,
Глаза зашил, заклеил уши,
Из кожи шьют себе ремни,
Те бесы, что сжирают души.

Себя молитвой успокой,
Палёной водки выпей с грусти,
Нет правды в кротости икон,
Судьба любого не отпустит.

Поскольку висельники мы,
И пропасть ближе, а не дальше,
Лик света - отраженье тьмы,
Реальность состоит из фальши.

Не клевали глаза чтобы во́роны,
Обмывала водой ведьма мёртвой,
Разлетелись они сразу в стороны,
На пороге уселись у чёрта.

Воротилась былая чтоб силушка,
Обмывала водою живою,
Горевала в посаде Аксиньюшка,
Наклонившись плакучей травою.

Мать-землица отторгла покойника,
Оттого, что срок не закончен,
Ворожила колдунья у донника,
Рысью хищной спустившейся ночью.

Он лежал да в холщовой рубашечке,
К роднику припадая губами,
Говорила ему ведьма страшная,
Мол душа обращается в камень.

Потому я помочь тебе вызвалась,
Белокудрый, безусый соколик,
Что уж смертушка, знать, где-то близкая,
Переходит заросшее поле.

Исцелила для дела для бранного,
Отходила в глубокой пещере,
Аль погубишь ты гостя незванного,
В Навь прогонишь злодея-Кощея?

Волховала ведьма́чка под утречко,
Вкусом горькой полыни горчило,
Богатырь выпивал зелье мутное,
Меч булатный Яги́ня вручила.

­­­­Девчоночка пела на паперти,
У церкви в торговом селе,
Пред ней, словно яства на скатерти,
Лежал на земле чёрствый хлеб.

И писарь в тот день проходивший,
Погладил бродяжку рукой,
А поп крестом осенивший,
Сказал: "Как тебе нелегко..."

Купец кинул меди монету,
Пред Богом теперь будет чист,
Дождями стреножилось лето,
Кричали на липах грачи.

Усатый прошёл полицмейстер,
Сурово смотря на неё,
Как будто замешанный клейстер,
Пролился до самых краёв.

Девчоночка смяла платочек,
В поклоне застыла немом,
А может она ваша дочка,
Что тронулась чутким умом?

Ну нет, вы конечно святые,
Куда мне до ваших высот,
Решётки у церкви литые,
Излишек убогих красот.

Девчоночка хлеб надкусила,
Слезинка упала на хлеб,
Уж если родился в России,
Лучиной сподобишься тлеть.

Родню всю её погубили,
Ей нечего больше терять,
Девчоночка - предал Мессия,
Ты веришь предателю зря.

Не плачь, молодая девчонка,
Стенания здесь не поймут,
А Бог с мордой крашеной чёрта,
Родиться - для духа хомут.

Так пой, моя чистая детка,
У демонов ангельский лик,
Святые рождаются редко,
На проклятом чреве земли.

Стал я волком в обличье людском,
Быстро понял, что это обман,
В горле стынет невидимый ком,
Прилипает паскудство к рукам.

Хищник - жертва, кем выбор тот дан?
Или - или, иначе беда,
Мой последний уехал дружбан,
Не увижусь я с ним никогда.

Нет, ребята, не стоит игра,
Золочёных, пылающих свеч,
Волку дом, то сырая нора,
Я же дух смог нетленный сберечь.

Волки в стае, там личностей нет,
Если воет, уже не поёт,
Мы живём в обесцененном сне,
Прожигая все дни напролёт.

Кореш Мишка намного честней,
Сердцем чистый, хоть водку и пьёт,
Волк иль заяц - вы оба на дне,
Или - или, оно не моё.

Что ж тогда, прогибаться под мир?
Нет, конечно, сорочий в том толк,
Оставайтесь вы всё же людьми,
Человек - он не заяц, не волк.

Свод небесный промок от протяжных дождей,
Гуттаперчевый ветер кривляется в матовых окнах,
Непрестанная ода пленяющей разум воде,
Обречённо текущей по призрачным, вогнутым стёклам.

Зов ундины иль чьей-то погибшей души,
На дорогах смеются голодные ведьмы,
В сердце раненом прятать огонь не спеши,
Баньши крик оглушит невидимой плетью.

Феи прокляты, словно безумный наш мир,
Мертвецы из курганов глядят безутешно,
Ветер в комнате тёмной хлопнул дверьми,
Завывая, как будто отъявленный грешник.

Всхлип ребёнка иль волка раздавшийся вой,
Девы-вестницы знают грядущие годы,
То зелёных холмов древнее волшебство,
В час блуждающих духов, затяжной непогоды.

Капли падают, тухнет уставший камин,
Плоть бескровная баньши у терновника бродит,
Привидение я меж другими людьми,
Что себя потеряло и никак не находит.

Отболело. Сентябрьской росой отлегло,
Мне любить, всё равно, что той чайке на камни,
Повело, снова влево чертями меня повело,
А родник превратился в болотные плавни.

Ты из сук, что привыкли желанное брать,
Я изгой, крепким дубом стою на погосте,
Не предать мне вовек в ночь источник добра,
Мир людей, то на дереве гнутом наросты.

Ищешь Бога, к священнику ходишь тайком,
Чтоб грехи отмолить, но их не отмолишь,
В горле стынет обид нарастающих ком,
Не смеюсь, а жалею, скажи - эти игры доколе?

Снова демоны сердце тревожат твоё?
Говоришь, что меня беззаветно ты любишь,
Только в душу нацелено злое копьё,
Так себя ни за что в бурной схватке погубишь.

Ты актриса, бульварных комических драм,
Ряд шутов для спектакля готовят подмостки,
Не ведись, жизнь по факту одна мишура,
И любовь непохожа на фальши наросты.

Каркал ворон в час ночной,
Вещевал напасти,
Мне давно уж всё равно,
Чьей кобыла масти.

Будь хоть пегой, хоть рябой,
Жеребцу то любо,
Ты качалась надо мной,
Сердцем приголубил.

Только ворон пел не зря,
Набежали тучи,
Свет небрежный фонаря,
Душу всю измучил.

Велеока, блажь моя,
Жрица Белобога,
А любовь всего лишь яд,
Тёмного чертога.

Чары выбрось за мостом,
Страсти вся отдайся,
Подари глубокий стон,
Ни за что не кайся.

Был я раньше мудрый волхв,
Да сошёл с дороги,
С той поры порос уж мох,
На родном пороге.

Велеока, дивный сон,
Не хочу проснуться,
Мне б лицо умыть росой,
Снова встрепенуться.

Каркал ворон поутру,
Прочь, чужая сила!
Я сегодня не умру,
Жрица б не простила.

На вокзале малолюдно,
Липкий глаз открыло утро,
Уезжают-провожают,
Поезд душный нудно ждут,
У перрона разговоры,
Надоедливые споры,
Горстью в рань слова бросают,
Будто молотый кунжут.

Пересуды, пересуды,
Как немытая посуда,
На бульваре предосеннем,
Стервенеют пятна луж,
Обсуждают цены злые,
По Союзу ностальгия,
Вдаль глядит поэт Есенин,
Барельефом на углу.

Я стою с бутылкой пива,
Все утратив перспективы,
Никуда давно не еду,
Не встречаю, не зову,
Так к чему дурные сплетни?
Нежелательный наследник,
В кулаке немного меди,
На условном рандеву.

Пересуды, пересуды,
Не утратить бы рассудок,
И похмелье, как паскуда,
Давит сильно на виски,
Голубей слетелась стая,
Крошки хлеба собирая,
Спиртом вновь лечу простуду,
Чтоб не сдохнуть от тоски.

Плыл на корабле я с негасимой Верой,
Вера погасила рученькой огонь,
Выбрала Достаток новым кавалером,
И сказала Вера - ты меня не тронь.

Выплыл я на камни, взмокший и продрогший,
Там была Надежда в купальнике сплошном,
Зря она решила, будто бы усопший,
Попросил водицы - стало ей смешно.

Прыгнул снова в реку, берег принял мёртвый,
Исцарапал тело, несомненно, в кровь,
На песке табличка:" Здесь приют для гордых",
А под елью старой - голая Любовь.

Вроде сексуальна, но глядит лукаво,
Чувствую всей кожей чудовищный обман,
Врёт Любовь невинно: "На тебя запала,
Поплывём же вместе в обширный океан..."

Я обратно в реку, да на дно ныряю,
Там Судьба-русалка смеётся и грозит,
Ни кого же, ведьмы, из вас не выбираю,
Познаются грёзы дальние вблизи.

Где славяне? Друг с другом воюете снова?
Крест Иудин - по сути то крест от Христа,
Почему нам веками, славяне, хреново?
Отчего в сердце гордом опять пустота?

Мы дрова, что горят синим пламенем в печке,
На коленях приучены с детства стоять,
Лучший раб, несомненно, который беспечный,
Что обучен за властную мразь умирать.

Не ищите защиты в Свароге и Роде,
Не рядитесь в дары приносящих волхвов,
Вами Дух Изначальный губителям продан,
Отмечаете чужеродное нам Рождество.

Проститутками бывают народы и Боги,
Вы не знали? Скорее уж делали вид,
Так читайте на ваших детей некрологи,
Кто не умер, тот рабской вакциной привит.

Где славяне? Легли под ислам, словно шлюхи,
Христианство - яд для сердца, позор для души,
Сапоги у китайцев вам нравится нюхать?
Нет славян, а от слова остался лишь пшик.