Ежевичная поляна,
За серебряной рекой,
Стебли дикого бурьяна,
Тучи мчатся далеко,

Ветром-странником гонимы,
В небе аист - вольный птах,
За ольховым гаем ливень,
Шелестит в густых кустах.

Синеватых молний блики,
Пёс укрылся в конуру,
Ягод спелой ежевики,
В горсть большую наберу.

Губы липкие измажу,
В кисло-сладкий фиолет,
Берег илистый облажу,
Обнаружив свежий след.

То рыбак его оставил,
Иль пастух, что гнал коров?
Гром раскатисто картавя,
Вновь ругнулся за бугром.

Ежевичная поляна,
Будто кромка островка,
Чудным светом осиянна,
Сквозь просветы в облаках.

Ещё вверху играют джаз,
Неоценённые таланты,
Снуют у столиков кружа,
Уставшие официанты.

Я в коньяке топлю печаль,
Октябрь принёс мотив рапсодий,
Вы говорили: "Мне так жаль,
Но мы друг другу не подходим..."

Ну не подходим, что с того?
Ведь Вы меня ничем не лучше,
Зеленоглазая Марго,
Я только временный попутчик.

Быть может я слегка смешон,
В своём желании напиться,
Быть нелюбимым - моветон,
На юг летите вольной птицей.

И словно выстрел грянул миг,
В обыкновенной пошлой драме,
Вы мне сказали:" Мон ами,
О, Серж - останемся друзьями".

Поцеловали и ушли,
Спустя минуту, словно шутка,
Как будто бы из-под земли,
Возникла рядом проститутка.

Забыв про прошлые грехи,
Вновь ощущая то, что гибну,
Я ей читал свои стихи,
И спьяну называл богиней...

Уйдя в вельветовую тьму,
Блуждал с зажжённой сигаретой,
Как много в мире разных муз,
Что души бередят поэтов.

В свете газовых фонарей,
Гулко бьётся тревожное сердце,
Отголоски стаккато и скерцо,
Дождь шуршит по ветвям тополей.

Поцелуй на сентябрьском ветру,
Влажных губ на щеке отпечаток,
След касания серых перчаток,
Ваших нежных и ласковых рук.

Золотое дыханье аллей,
Лунный свет отражается в лужах,
Листья медленно в воздухе кружат,­
В свете газовых фонарей.

Мы вдвоём на пустынной земле,
Лишь туман - запоздалый прохожий,
Пробирает обоих до дрожи,
Исчезая в сгустившейся мгле.

В сонном небе, как чьи-то дары,
Рассыпается звёздная лента,
Пахнет жгучим полынным абсентом,
Мимолётного счастья порыв.

Не буди во мне интеллигента,
Лучше зверя сразу пробуди,
Я создатель мрачного контента,
Потому и часто нелюдим.

Больше, чем зимой медведь в берлоге,
Удалён от дурости людской,
Боже! Как люблю твои я ноги,
Мне ногами душу успокой.

Но по ней ходить, прошу, не надо,
Вытерта, как пол, моя душа,
И стихи последняя отрада,
За душой нет даже и гроша.

Знаешь, я не ссучился, не сдался,
Только очень сильно загрубел,
Поплавком всё в проруби болтался,
Отрицая волей свой удел.

Разбуди во мне интеллигента,
Я тебе пионы подарю,
Не считай от прибыли проценты,
И не верь, прошу, календарю.

Ладно. Извини. Опять напился.
Но не сильно, только так, слегка,
Я б в тебя, наверное, влюбился,
Если б не природная тоска.

Ох, гоню тоску я, как волчицу,
А она, приблудная - назад,
Время снова бешеное мчится,
Не давя совсем на тормоза.

­Не буди во мне интеллигента,
Ведь любовь, сама ты знаешь - зла,
И прости, что в редкие моменты,
Маску надеваю я козла.

А я, видать, влюбился снова,
Дикаркой пылкой околдован,
Она мне голову вскружила,
Дурманом чар приворожила.

Её зовут цыганка Зара,
Звени струной, моя гитара,
Пусть лунный серп июньской ночи,
Сполна нам счастье напророчит.

Не нахожу себе покоя,
Одной ей сердце успокою,
Ведь стала воплощеньем лета,
Волшебноглазая брюнетка.

Твой стан руками обнимаю,
Что будет дальше я не знаю,
И жгут огнём любви, волнуя,
На грешном теле поцелуи.

За что судьбы мне эта кара?
Неподражаемая Зара,
Непродолжительное счастье,
Что смог у времени украсть я.

В порыве не сдержала слова,
Ты вскачь пустила вороного,
Мне за тобою не угнаться,
Знать час пришёл нам расставаться.

Когда-то стоял я на краю глубокого рва, поросшего по сторонам березняком, а на дне молодыми ольхами. Июльское солнце умиротворяло уставшее от блужданий по лесистым буграм тело, невольно клонило ко сну. Ноги сильно гудели, лукошко с боровиками и сыроежками примостилось рядом, утонув в высокой траве.
"Ого-го-го..." - зачем-то закричал я, приставив ладони к краям рта в надежде услышать эхо.
"Ку-ку, ку-ку, ку-ку..." - вместо эхо отозвалась на дальней берёзе кукушка.
"Сколько мне жить осталось?" - мысленно спросил я.
"Ку-ку, ку-ку, ку-ку..."- девять раз прокуковала кукушка.
"Неужели так мало годков впереди?" - удивился я в свои двенадцать лет.
Солнечный свет всё так же дарил безмятежность, ласковый ветерок гладил кожу, тяжёлый шмель завис над ромашкой и мерно жужжал. Я сел недалеко от муравейника, глядя на суету трудолюбивых насекомых.
"Что может произойти в моей жизни за оставшееся время? Смерть от болезни, аварии, войны?" - размышлял я сидя на краю рва и глядя по сторонам. В паре километров, на лугу, за просёлочной дорогой, мирно паслись коровы, за леском на поле грохотал трактор, изредка из деревни доносились крики голосистых петухов.
"Нет, это невозможно! Я проживу, как моя прабабушка, а ей уже в ту пору было девяносто три" - негодовало внутреннее самолюбие.
"Ку-ку, ку-ку, ку-ку..." - словно издеваясь снова напомнила о себе птица.
"Экая ты обманщица, кума" - с досады я сплюнул в муравейник. Хлопотливые муравьи недоумённо ползали рядом со слюной, будто презирая меня за этот некрасивый поступок. Невдалеке была воронка от снаряда, оставшаяся со времён Отечественной войны, поросшая травой с пробившимся посередине большим кустом дикой ежевики, называемой в наших местах "жавины". Встав с земли и взяв лукошко с грибами я подошёл к кусту и остановился, поедая водянистые, кисло-сладкие ягоды.
"Ку-ку..." - снова донеслись звуки за спиной.
"Какие же мы всё-таки дураки, верим в технопрогресс, Бога, приметы, во всё, что угодно, лишь бы избежать ответственности за собственную жизнь " - подумал я и спустившись по узкой тропинке с полным грибов лукошком уверенной походкой пошёл домой, невзирая на истошные крики взлетевшей с берёзы кукушки.

Как будто мёртвый ненюфар,
Что зацелован феей льда,
И жертвой стал незримых чар,
Несправедливого суда.

Узри мой образ на воде,
Он лепестки навек склонил,
Вы хуже тысячи Медей,
Зажёгших тёмные огни.

Хтоническая фея льда,
Под маской чьей сокрытый мрак,
Соединились навсегда,
Нам кобольды скрепили брак.

В высоком гроте под горой,
Дух заключён в хрустальный шар,
Я проигравший всё герой,
Как будто мёртвый ненюфар.

Низвергнутый в сырой гранит,
Недосягаем для любви,
Но память прежняя хранит,
Как изощрённо врали Вы.

Открыт был жизненным ветрам,
И вот теперь настал итог,
Вы в сердце осквернили храм,
Несчастный погубив цветок.

Тихий стон в холодной глубине,
Ночь оплавил яркий звездопад,
То грустит русалка обо мне,
Та, что знал я много лет назад.

Песня волн, как шёпот ведьмовской,
Кем я был, скажи мне, дочь воды?
Горький плач наполненный тоской,
Освещает лунный свет сады.

Но молчит угрюмая река,
Только выпь надрывно голосит,
И ползёт прозрачная рука,
Смутный призрак грезится вблизи.

Наважденье? Прочь, отродье тьмы!
Я свечу взволнованно зажёг,
А в окне, зла чары заклеймив,
Жёлтый месяц показал свой рог.

Слабый голос рёк: "Твоя вина,
Что восстала нежить из могил,
Я твоя законная жена,
Та, что ты когда-то утопил..."

Быть не может, врёшь, бесовский род,
Ты сама давно уже изгой!
Отвечал мне призрак: "Ночь зовёт,
Я пришла, мой милый, за тобой".

Били бабу молотом,
Чтобы стала золотом,
Стала баба стервой,
На деревне - первой.

Извела супруга,
Предала подругу,
Люду на потеху,
В ночь с купцом уехала.

В поле запорошенном,
Была баба брошена,
Купчик надругался,
В Вологду умчался.

Баба же, что кошка,
Вышла по дорожке,
Прижилася спьяну,
У писаря Демьяна.

Но жила недолго,
Писарь как-то в Волге,
Утонул бесследно,
Тёплым длинным летом.

Баба же, что птица,
Ластится куницей,
К приставу Игнату,
Хоть он стар, но рада.

Баба с ним гульнула,
Деньги утянула,
Пристав в ночь под месяцем,
На суку повесился.

Баба, что гусыня,
Воз стоит и ныне,
Выскочила замуж,
За кривого Зяму.

Умер он от колик,
Баба в чистом поле,
С узелком стояла,
Долю проклинала.

Ехал Прошка лесом,
То кузнец известный,
А минул как реку,
Бабу взял в телегу.

Он по кузне ходит,
Молотом молотит,
Баба избу драит,
Да порты стирает.

Рада баба крошке,
У хромого Прошки,
Есть весомый повод,
Закалённый молот.

Не лупите сдуру,
Женскую натуру,
Может пригодиться,
Если не влюбиться.

А влюбился коли,
Потеряешь волю,
И тоска загложет,
Молот не поможет.

Баба же у Прошки,
И надев кокошник,
Глазками стреляет,
Что-то замышляет.

Оплевали его в ночь весеннюю,
Били долго, со знанием дела,
Выла сука, как оглашенная,
А Луна мутным глазом глядела.

Был невзрачным он, нищим калекой,
Христа ради у изб побирался,
Но известно, что злы человеки,
Где бы ты по земле не скитался.

И приказчик, с дружками подвыпивший,
Покуражиться, видно, решили,
Затихали стоны под липами,
Клим сказал: "Ну доволе - пришибли."

За заставой играла гармоника,
Расторопная девка плясала,
Да страдальца душа не схоронена,
Против смерти позорной восстала.

В небе вышло белейшее облако,
Поглотив неприютный Архангельск,
Рать небесная там была собрана,
Ну а он - в ней вознёсшийся ангел.

"Бог простит... - произнёс он задумчиво,
"Много раз проходил это прежде...",
Силуэт удалился измученный,
И как будто исчезла надежда.

А я влюблён, увы, не в Вас,
В пустом кафе сижу за чаем,
Звучит меланхоличный джаз,
Стуча по крыше дождь скучает.

Не Вами болен я, увы,
А просто подхватил простуду,
Пятно пожухлое травы,
В окне виднеется отсюда.

Скулит промокший тощий пёс,
Под облетевшим старым клёном,
Я, как и он душой замёрз,
Устав по жизни быть влюблённым.

Непотопляемый баркас,
К воде опасно накренился,
Ах, если бы любил я Вас,
То непременно бы женился.

Но, впрочем, хватит этих бед,
Я полюбить уже не в силах,
Стекают капли по трубе,
Упав на землю, обессилев.

Как жаль не Вами мне болеть,
Я превратился в скальный камень,
А раньше бы сумел согреть,
Касаясь тёплыми руками.

Надписи на каменных плитах исчезнувшего континента Му рассказывают о некоем Эсхенари, рыбаке из маленькой деревушки, осмелившемся войти в запретное святилище. Блуждая по лестницам в полной темноте он попал в место называемое "Глаза Смотрящего". Думая, что здесь жилище Морского Бога, которому поклонялся его народ, он упал на колени и застыл в беззвучной молитве, раскаявшись в своём безрассудном поступке и прося указать путь обратно. Никто ему не ответил, лишь из ниши в стене подул холодный ветер. Войдя в нишу Эсхенари провалился в пространство без тверди, зависнув в воздухе и перемещаясь силой мысли. Перед ним возник шар невероятных размеров, возможно больше, чем сама Вселенная. Внутри шара переливалось разными цветами бесконечное количество других маленьких шаров. Присмотревшись Эсхенари узнал в одном из них свой мир: непредсказуемый океан, рыбацкую деревню, длинный пляж из белого песка. Его мир был бирюзово-жёлтым, а соседний иссяня-чёрным. Неведомые стальные птицы летали в небе, железные насекомые ползли по земле, сея смерть и разрушение. В розово-голубом мире армады непонятных студенистых существ шли друг на друга с оружием и погибали, все они были единокровными братьями. В пёстром мире родители приносили в жертву собственных детей ради Великой Идеи. В мире бронзовом уродливая Богиня-Мать кастрировала ритуальным серпом всё мужское население, в оранжевом мире сумасшедший старец по имени Единосущный для развлечения устраивал землетрясения, извержения вулканов и потопы, обрекая немногочисленных выживших на мучительную смерть.
Эсхенари осознал, что все эти шары есть одно существо, которое в его мире называли Морским Богом, а в иных мирах другим неисчислимым количеством имён. Не смотря на разницу все шары объединяло одно - везде насилие было поставлено на поток, жрецы у алтарей постоянно требовали жертв, умерший в одном мире мгновенно возрождался в другом, где муки были ещё изощрённее. Многоцветный шар мерцал, нависнув над Эсхенари зловещей глыбой.
"Я - твой Бог!" - запищал огромный шар.
"Мы все - твой Бог..." - зашипели разноцветные шары.
Эсхенари понял, что реальности всех миров являются одновременно и сознанием шара-монстра, они неразрывно связаны. Сознание творит реальность, реальность является сознанием. Объятый ужасом Эсхенари рванулся прочь от зла и оказался в запретном святилище. Что дальше - неизвестно. Континент Му поглотила вода.
Каменные плиты были обнаружены в тысяча девятьсот семьдесят втором году археологической экспедицией Сократиса Цистопулоса на Маркизских островах, некоторое время хранились в местном музее, а затем бесследно исчезли.

Ты откуда, крикливая чайка?
В сером небе над морем зависла,
И зовёшь кого-то печально,
Растревожив случайные мысли.

Может смерть косу точит до срока,
Чтоб исполнить обет нынче давний,
Спит маяк чужой и высокий,
Лижут волны холодные камни.

Пустота в одинокой Вселенной,
Ни любви, ни надежды, ни веры,
Словно вырвавшись в муках из плена,
Дух стремится за стратосферу.

Птица-чайка, судьбины вещунья,
Крик протяжный несносен и злобен,
Потому утром хмурым грущу я,
Что летать, как она не способен.

Лишь маяк вонзившийся в небо,
Как титан утративший память,
Оттеняет извечную небыль,
В облака упираясь руками.

Ты знаешь, я почти что всё сказал,
Мне нечего, наверное, добавить,
Замолк разочарованный вокзал,
Тень кошкой пробежала между нами.

Глядят глаза янтарных фонарей,
Как злые, полусонные таксисты,
Я потерял опору на земле,
Надеясь, что в любви найдётся пристань.

Прощай! Рука холодная легла,
На тонкое, дрожащее запястье,
Наш поезд затерялся во вчера,
Растратив по пути вагоны счастья.

Молчания нависшая стена,
И запах от коктейля "Маргарита",
Смеётся заплутавшая Луна,
А в сердце дверь на сто замков закрыта.

Товарняков басистый контрабас,
Гудков неблагозвучное сопрано,
Я покидаю несомненно Вас,
Дешёвым коньяком врачуя раны.

Примечание: термин «сопранист» употребляется в отношении мужского вокала — контратенора, в наиболее высокой его тесситуре.

В самой глуши, под раскидистым деревом,
Ходит на цыпочках скромная лапочка,
Юное тело объятое демоном,
Нет, не добра Красная Шапочка!

Волк заплутавший - голодный, измученный,
Спрятавшись сел под лесными кустами,
Красная Шапочка шепчет зверюге:
" Ну же, иди, угощу пирожками..."

Чувствует волк нюхом опасность,
Ветер злорадно кроны качает,
В дом зовёт девочка в шапочке красной:
"Бабушка ждёт, попотчует чаем."

И повязав волку на шею,
Тонкую ленту, волшебную ленту,
Тащит беднягу она за ошейник,
Филин пернатый ухает где-то.

Вот и домишко в глубоком овраге,
В бледных поганках прогнившая крыша,
В плесени стены, изъедены влагой,
Волк заскулил, просит девочка: "Тише..."

Бабушка та - старая ведьма,
Голос её хрипл и простужен,
Волку сказала:"Не бойся, мой бедный,
Будешь теперь Красной Шапочке мужем".

Так и сгубили несчастного волка,
Сердце его стало, как камень,
С Шапочкой Красной счастье недолго,
Если прельститесь её пирожками.

Когда-то я любил тебя коварную,
Шатенку с цветом глаз "цветущий лён",
Слагая подшофе стихи вульгарные,
Куражился что сил судьбе назло.

Не думая, что это наваждение,
Спешил на твой волнующий призыв,
Как часто жизнь в процессе обольщения,
Нам дарит бесполезные призы.

А поначалу кажется, что вот оно,
Что лучшей на всём белом свете нет,
Любовь из обоюдной страсти соткана,
И дыма тонких, мятных сигарет.

Но если разобраться и задуматься,
То это просто был судьбы каприз,
Шатенка в блузке и с вишнёвой сумочкой,
Ты мне случайно выпала, как приз.

И я тебе подарком был ниспосланным,
Ах, если бы ушла вся эта зыбь!
История банальна, даже пошлая,
Не подошли друг другу, как призы.

Ты из гарпий, коварных и злых,
Что летают и ищут потехи,
А последний законный жених,
Потерял в краткой битве доспехи.

Те мужья, кто достали мечи,
От мечей непременно погибли,
Есть извечная сущность причин,
И подтекст у Коранов и Библий.

Но не смей доверяться судьбе,
Обречённая женщина-птица,
Я порочный, надменный плебей,
Ну а ты - в жёстких перьях убийца.

Обольсти, влей в уста сладкий яд,
Позови на смертельное ложе,
Ты - Прокруст, Тиамат, ты - Пилат,
Крыса жалости разум не гложет.

Мглистым утром - устала, бледна,
Прилетела ко мне без причины,
Злая гарпия - выпьем вина,
Я дух снов, хоть похож на мужчину.

Излечу от вселенской тоски,
Стану вечной, блуждающей тенью,
Седина побелила виски,
Ты моё в зеркалах отраженье.

Пока горят огни притонов,
Развозят светских дам кареты,
А дождь играет монотонно,
На черепичных крышах где-то,

Я в пустоте ищу спасенье,
От безнадёжности немея,
И из зеркал, как наважденье,
Глядит абсентовая фея.

Случайный спутник мой с размахом,
Живёт, наверное, по праву,
Бросая обожжённый сахар,
В зеленоватую отраву.

Пусть дух не райский сад идиллий,
А облечённый в тело с кровью,
Мы оба фею полюбили,
Всепоглощающей любовью.

Ведь эта фея неустанно,
Освобождает ум из плена,
Была любовницей Сезанна,
Анри Матисса и Верлена.

Фонарь канаву освещает,
За гранью тротуарных линий,
Я губы феи ощущаю,
Со стойкой горечью полыни.

Мы все распяты на крестах,
На полумесяцах и звёздах,
В аду свободные места,
А в душах демоны вьют гнёзда.

Костёр любви успел дотлеть,
Мой дух, не дай мне умереть...

Не дай погаснуть в вечной тьме,
Огню, который первозданен,
И в колесе бегущих лет,
Стать тем, кто не избегнул дани.

Из рук жестоких вырву плеть,
Мой дух, не дай мне умереть...

Сомнений крепкая стена,
Разрушена тараном воли,
Змеиный яд испит до дна,
Разбит алтарь постылой боли.

Как сердцу разум одолеть?
Мой дух, не дай мне умереть...

Не телу, нет, к чему оно?
А сущности, что за пределом,
Я суть постиг - мы в мире снов,
Зачем тогда мне это тело?

Дух вечен, иллюзорна смерть,
О ней нет смысла сожалеть...

Сорвался снег с оцепеневшей крыши,
Замёрзший дворник ломом колет лёд,
Занесены дворов январских ниши,
Бродяга-ветер затрубил в фагот.

Вдали висит трепещущее солнце,
Отливом бледным город осветив,
Раскрасил иней зимнее оконце,
Угрюмый кот скучает взаперти.

Сверкает лёд соцветием узоров,
Как обронённый ценный адамант,
Застыв навек, смотря на мир с укором,
Край неба держит каменный гигант.

Печной трубы дымящаяся лента,
Взметнулась ввысь, как будто каланча,
У двух сердец, что затерялись где-то,
Горит любви неровная свеча.

Позёмка ведьмой шастает за домом,
Пух снежных птиц усыпал календарь,
Парк старый спит, в больной, тревожной коме,
Здесь безраздельно властвует январь.

Царь царей, в небе россыпь мерцающих звёзд,
Посмотри, им неведомы горести смертных,
Лунный серп проплывает у каменных гнёзд,
Как и люди, потерявшись в мирской круговерти.

Отодвинь - позолоченный полный кувшин,
В нём вино превратилось в стоячую воду,
Во дворце, в эту ночь прилетающий джинн,
В темноте среди комнат пустующих бродит.

Валтасар! Вавилон этой ночью падёт,
Разделён на потеху мидянам и персам,
Бог войны за воротами прочными ждёт,
Он привёл крови жаждущих вестников смерти.

Что молчишь, не поверив священным словам,
Видишь страх на испуганных лицах наложниц?
Власть твоя скоро станет навеки мертва,
Оттого и на сердце жестоком тревожно.

Пей вино, уж готовы для битвы мечи,
Ты падёшь и погибнешь на помощь зовущим,
Скорбный крик за полётом стрелы прозвучит,
Царь царей, зря себя посчитал всемогущим.

Ты сильная девочка - знаю,
И выплывешь в жизни, но всё же,
Хотелось, чтоб день догорая,
Печалью тебя не тревожил.

Судьба, да уймись, сколько можно,
Зачем селишь в душах усталость?
Любил тебя, помнишь - до дрожи,
Ты в сердце навечно осталась.

Мне жаль, что с тобою не рядом,
Когда ты в раздумьях немеешь,
Сказать чтоб заботливым взглядом,
Что вновь возродиться сумеешь.

Ты Феникс - свободная птица,
И сколько бы рок не тревожил,
В полёт снова дух твой стремится,
Ты Феникс и знаешь - я тоже.

Пусть будет прямою дорога,
Закроется горестей дверца,
Хочу передать тебе в строках,
Частицу горячего сердца.

Заснежен Гомель полусонный,
Явив озябнувшее утро,
Покрыты ветви перламутром,
Украсил иней свет оконный.

Троллейбусы едва крадутся,
За ленты проводов схватившись,
Пропало, в небе растворившись,
Луны разбившееся блюдце.

А солнца призрак бледно-жёлтый,
Над Новобелицей поднялся,
По крышам снежным повалялся,
И осветил проёмы комнат.

Вчера петарды, фейерверки,
Взрывались в праздничном экстазе,
Угаснув опадали наземь,
Сияли, а затем померкли.

Прохожий, мятый и опухший,
Считает отрешённо деньги,
Чтоб вылечить синдром похмельный,
Да оливье доесть на кухне.

И я болванчиком китайским,
Сижу на плюшевом диване,
Идти помыться что ли в ванной?
В хрусталь ли ром налить ямайский?

А солнце выше, снег искрится,
Природа словно обновилась,
Душа как будто вновь родилась,
И Лошадь Огненная мчится.

Уведи меня в ночь,
В царство вечных снегов,
Льдов индиговых дочь,
Я утратил любовь,
Уплывает луна в край замёрзших могил,
Я себя погубил, сам себя погубил...

Острых пиков ряды,
И молчание скал,
Перламутровый дым,
Отраженье зеркал,
Оплывает свеча, воск стекает на стол,
Затерялись следы в этом мире пустом.

Тлеет где-то очаг,
Герда спит сладким сном,
Я душою зачах,
Мне уже всё равно,
Вдалеке океан под тяжестью льдин,
В мир, где ждёт синева, Королева - веди...

Возле ратуши лишь,
Бледный светит фонарь,
Да безмолвная тишь,
Ткёт холсты у окна,
На постели в тепле Герде видится сон,
Королева к себе Кая в небе несёт.

Занесло в саду моём дорожку,
Нынче, знаешь, снежная зима,
Намело, насыпало к порожку,
Стылый ветер шастает впотьмах.

Он спешит и воет меж домами,
Вызвав скрип иссохших половиц,
Целовать синюшными губами,
На ветвях окоченевших птиц.

И собак попрятавшихся в будках,
Да случайных путников-людей,
Снег идёт уже вторые сутки,
Но просвета не видать нигде.

Закружила за сараем вьюга,
Твердь укрыла саваном из льда,
Наградив симптомами недуга,
Как мои прошедшие года.

Замело, да так, что не пробраться,
Вот с утра лопату в руки взял,
Эх, до счастья ею б докопаться,
Я б тогда душою не хворал.

Со стихией бьюсь вонзив лопату,
Папироской яростно пыхтя,
Снежный тюль - сердечная отрада,
Работёнка, право же - пустяк.

Отогреюсь дома крепким чаем,
Погляжу сквозь зимнее окно,
Я покой душевный привечаю,
Тот, который позабыл давно.

Увозили меня на погост,
Ветер русые кудри трепал,
А дьячок суховатый, рябой,
Вслед за гробом идя хохотал.

То ли спьяну, а то ли со зла,
Мне про то никогда не узнать,
Тень меж нами навеки легла,
И молитвой её не прогнать.

Положил он тогда на глаза,
Пару медных, потёртых монет,
Разыгралась шальная гроза,
Гром ругался подводе вослед.

Конь заржал, закрестился дьячок,
Уж не пряча ехидный оскал,
Из-под рясы дьячка вылез чёрт,
Да рукою мне вслед помахал.

Увозили меня на погост,
Но не вышел никто провожать,
Чёрт земли лишь на гроб кинул горсть,
И пустился к обедне бежать.

Я исчезну в пучине обесцененных лет,
Затерявшихся дней, перевёрнутых истин,
Пролетевших минут, светофорных огней,
Опадающих осенью ветром сорванных листьев.

И не буду жалеть, что недолог мой век.
Для страданий юдоль не назвать колыбелью,
Посмотри как смеётся мертвенный снег,
Птиц замёрзших укрыв погребальной постелью.

Ты запомни лицо, я уже не вернусь,
Только вязью из строк, словно иней на окнах,
На страницах стихов в полутьме распишусь,
При сиянии лунном, равнодушном и блёклом.

Паутина ролей, мелкий бисер из фраз,
Короли и герои в могилах истлели,
А разорванной нити нагретый вольфрам,
Занесут в феврале ледяные метели.

Посмотри на лицо, маски я не носил,
На руинах мирских зацветут анемоны,
Старый кукольник-шут мучит нас что есть сил,
Электрический ток укрощает нейроны.

Я теперь только тень за пыльным стеклом,
Абсолютный изгой, блуждающий призрак,
На планете кричит народившийся клон,
Принуждённый богами к имитации жизни.

Чудесный день...Как на душе светло,
Застывший мир заснеженных деревьев,
Лимоном солнце над землёй взошло,
Хрустальный воздух дребезжит в деревне.

Молочный снег, он холоден и чист,
Растаял флёр прошедшей тёмной ночи,
И дарит солнце бледные лучи,
Фотонов счастья расплескав клубочек.

Поёт душа в плену январских грёз,
Вдыхая радость утром на морозе,
Блестит искрясь природы серебро,
На стёклах иней кистью вывел розы.

Ушла печаль, что мучила вчера,
Замолк и ветер, что качал берёзы,
А свет лучистый посреди двора,
Из нитей жёлтых сотворил мимозы.

Укрыл сугроб просевший палисад,
Сирень упрятав в зимнюю одежду,
Безмолвно дремлет убелённый сад,
Чудесный день, дарующий надежду.

В сигаретном дыму больше нечем дышать,
Красит губы печаль тонкой, чёрной помадой,
Расторопный гарсон дверь открыл не спеша,
Зазывая на улице лысых демонов ада.

Вы сидите напротив с отрешённым лицом,
Оттеняя убранство позолоченных кресел,
Повторяя слова, словно видите сон:
”Умереть и воскреснуть, умереть и воскреснуть...”

Бестолково смеясь на парижский манер,
Увлечённый артист стих читает с эстрады,
Суматошные тени бегут по стене,
Растворяясь за окнами в царстве зимнего сада.

Дорогой портсигар на дубовом столе,
Ваш нелепый мундштук до молекул порочен,
Бродит призрак надежд в фиалковой мгле,
Обещая распутство наступающей ночи.

За соседним столом глаз не сводит он с Вас,
Юный ветреник, мот, лизоблюд и повеса,
И беззвучно кричит этот глупый анфас,
Как легко умереть и как трудно воскреснуть.

Да уж хватит, пойдёмте... Бросьте временный сплин,
Этикет ни к чему и законы нарушу,
Мне не надо, Мари, нынче плотской любви,
Я сегодня спасу Вашу бедную душу.

В попытке вернуть себя,
Бьюсь в стёкла ночным мотыльком,
В глухой тишине скорбя,
О ком? Ты скажи, о ком?

Скулю в голубых снегах,
Как будто бездомный щен,
А ветер приносит гарь,
Зачем? Объясни, зачем?

Угаснет, как свечка век,
Где люди уйдут во тьму,
И нужен ли человек?
Кому? Прошепчи, кому?

Нам врут, чтоб запутать след,
С амвонов, экранов, книг,
Растаяв в холодной мгле,
Погашены душ огни.

А может и правда жить,
Не чувствуя, не любя?
Натянута жизни нить,
В попытке вернуть себя.

Но не подведён итог,
Пусть даже успел устать,
Войной ополчусь на зло,
Чтоб дух снова смог летать.

В голове моей кукольник, кукольник,
Он за ниточки дёргает, дёргает,
Наполняя внезапными звуками,
Оскверняя стремление к гордости.

На душе моей чёрные, чёрные,
Тени длинные тянутся, тянутся,
А по воле направленной чёртовой,
Из зеркал смотрит вкрадчиво пьяница.

И с глазами томными, томными,
Да руками бледными, бледными.
На столе пляшет ведьма клеймёная,
Разливает вино в кубки медные.

Издевается: "Ну-ка же, ну-ка же,
Острый ножик выточи, выточи..."
Веселится чокнутый кукольник,
Растянув до предела все ниточки.

А я выточу ножичек, ножичек,
Перережу им линии, линии,
Зря смеёшься, безумная кошечка,
Я теперь называюсь по имени.

Не остаться чтоб с куклами, куклами,
Дни травиться ядами, ядами,
Ненавистен театрик обугленный,
Ухожу я туда, где рады мне.

Короткая зимняя оттепель,
Иллюзия близкой весны,
Сосульки нависшие гроздьями,
На крыше покатой видны.

Скрываются в утреннем мареве,
Застывшие сонно дома,
Согнулась рябина усталая,
На веточках снега кайма.

И жмутся озябшие голуби,
Друг к другу под низким ларьком,
Склонив озадаченно головы,
Что делать, удел их таков.

А мне ни минуты не верится,
В привычный природный обман,
Ведь завтра вернётся метелица,
Чтоб снова хлестать по домам.

Так в жизни случается оттепель,
Но завтра уж ждут холода,
Как будто судьба шепчет :"Вот тебе...",
Пласируя стразами льда.

Твои глаза - неровный лунный свет,
Он невесом, обманчив, тускл и бледен,
В альков любви, молю, спустись ко мне,
Небесных сфер непознанная леди.

Я позабыл слова и имена,
Миазмы боли отравили душу,
Каких богов ты блудная жена?
Пусть волчий вой постылый сон нарушит.

Но ты молчишь... Лишь бродит в вышине,
Белёсый диск, как лик бесплотной дамы,
Прозрачный свет на матовом окне,
Седой алхимик вылил амальгаму.

Царица-ночь, владычица миров,
Треножник твой горит огнём свинцовым,
И я растерян, словно бедный Ной,
Змеёй сомнений туго окольцован.

Покой нарушен смехом ледяным:
" О, глупый смертный, близок час расплаты,
Я не гожусь тебе на роль жены,
Прими забвение из рук Гекаты".

По морозцу в день январский,
Сани весело несли,
Заблестели Ваши глазки,
Глубиной к себе влекли.

Колокольчики-бубенчики,
Переливчато звенят,
Ну не будьте так застенчивы,
Поцелуйте же меня.

Институтка Лизавета,
Я, как мальчик в Вас влюблён,
Раздаётся песня ветра,
Обижаться - моветон.

Колокольчики-бубенчики,
Словно вестники судьбы,
На пути её изменчивом,
Верстовые ждут столбы.

А пока же мы так молоды,
А пока - так горячи,
Как, мой ангел, Вам не холодно?
Солнце миру шлёт лучи.

Колокольчики-бубенчики,
Сколько лет умчалось вдаль...
Вы с другим, увы, повенчаны,
А со мной живёт печаль.

Светофоры на перекрёстках,
Жрецы дорожного культа,
Столбов железных наросты,
Встречают хмурое утро.

Качает маятник жизни,
Рукой механической время,
Я - тень, потерянный призрак,
Идущий в пропасть со всеми.

Молчит оцифрованный разум,
Смирившись с ролью мишени,
Разбились осколками фразы,
В плену иных прегрешений.

Черёд людских поколений,
Утратил сомнений опоры,
Глазами быков на арене,
Краснеют вдали светофоры.

Гомункулы в хрупких ретортах,
Зеркальных нейронов отростки,
Стоят светофоров когорты,
На уличных перекрёстках.

Как будто это не со мной,
В водовороте канул год,
Смотрю в замёрзшее окно,
Вновь переменчив небосвод.

Привычен серебристый снег,
И веток занесённых голь,
Мерцая манит в вышине,
Звезда по имени Алголь.

Снежинок колкий алебастр,
Устлал поверхность у земли,
Где мириады зимних астр,
Из мелких льдинок расцвели.

А в небо просится душа,
Там мир зовёт к себе иной,
На йоту ближе быть, на шаг,
К той переменчивой, тройной.

Сосулек матовых нарост,
Меж двух реальностей межой,
Зачем влечёт свет дивных звёзд,
Такой далёкий и чужой?

В поле снежная стынет постель,
У зимы инеистые ткани,
А хохлатая свиристель,
Прилетела ко мне утром ранним.

Нет еды в занесённом лесу,
Гроздья ягод замёрзших - отрада,
Свиристель распушила красу,
На провисших ветвях винограда.

Как пуглива! Как зорко глядит!
Птичья жизнь, безусловно, не сказка,
Погоди улетать, обожди,
Нынче ягоды клюй без опаски.

Но судьба всем стремленьям назло,
Птице что-то, видать, нашептала,
Свиристель рванулась в стекло,
И ударившись сильно - упала.

Взял её я с холодной земли,
Отогрел в приветливом доме.
Отпустил - вот уж птица вдали,
Улетела. Вновь сад в зимней дрёме.

Может это людская душа,
Светлым утром приюта искала?
Чай остывший я пью не спеша,
Ведьма-вьюга кадриль заплясала.

В долгих думах застыл за столом,
Под мотив надоевшей метели,
Часто бьёмся мы в жизни в стекло,
Как наивные свиристели.

Вам - карета, мне - ломбард,
Проиграл судьбе я в карты,
Будь ты проклят, ранний март!
Как избегнуть вновь азарта?

Не мошенничай, судьба,
Здесь краплёная колода,
Вам, мой ангел, мил кабак,
А меня влечёт свобода.

Вам - монеты, мне - печаль,
Вам - грехи, а мне попытки,
Я любил Вас, очень жаль,
Ведь любовь сплошная пытка.

Вы смеётесь, ну и пусть,
Ваш удел - менять партнёров,
Ну а мне дороже грусть,
Да и та уймётся скоро.

Тот мужчина в цвете лет,
Вас одарит и полюбит,
Я непризнанный поэт,
Мне претят так Ваши клубы.

Вы торгуете собой,
Я бомжей веду согреться,
Дорогая - я изгой,
Но с огнём в озябшем сердце.

Вам - Мальдивы, мне - покой,
Поиграли, ну и хватит,
Вы по пляжу вновь нагой,
Ну а я хожу в халате.

Дочитала - так сожги,
Новых писем не отправлю,
Мы с тобою не враги,
Я тоску вином расплавлю.

Вам - играть, а мне - болеть,
Поболею и забуду,
Я - Весы, а Вы же - Лев,
В Вашем прайде я не буду.

Порычите на меня,
Укусите, мне не жалко,
Лишь саму себя виня,
Вам - моменты , мне - закалка.

Чей слабый доносится стон,
Прервав затаённые думы?
То ветер стучится в мой дом,
Настойчиво, скорбно, угрюмо.

"Бон-бон, бон-бон"...,
Во тьме дребезжит колокольчик,
На ликах истёртых икон,
Прошедшего времени росчерк.

Уймись же, постылый мотив,
Звонарь неизвестный - исчезни,
Ты ангел иль бес во плоти?
Звук этот - симптомы болезни.

"Бон-бон, бон-бон...",
Вдруг сердце забилось сильнее,
Смерть гладит иссохшей рукой,
Уснувшие грустно аллеи.

О, ветер, ответь, не томи!
Он, стылый, прошепчет несмело:
"Душа твоя медью звенит,
Как уголь она почернела."

"Бон-бон, бон-бон...",
Нет мочи терпеть, нет уж силы!!!
Смерть молвит: "Собой не прощён,
А я тебя жду и простила".

В море бурном крутит лодку,
Своры туч свинцом налиты,
Крики чаек в тёмном небе,
Волны бешено ревут,
Но рыбак бесстрашный Олаф,
Став скалой и монолитом,
В пятый раз закинул невод,
А русалки сети рвут.

И поют смертельным гимном,
Злые ведьмы из пучины,
Погубить его желая,
По воде хвостами бьют:
"Ты погибнешь, ты погибнешь!!!
Вызов бросивший мужчина,
Покорись, с судьбой играя,
Над тобой свершён уж суд..."

"Нет!" - смеётся громко Олаф,
Ветер рвёт, как спички вёсла,
Руки больше не удержат,
Разозлился водный бог,
Олаф молвит: " Успокойтесь,
Я вернусь обратно в Осло,
И напьюсь в харчевне первой,
Заказав глинтвейн и грог."

Кружит альбатрос над лодкой,
Словно дух из Преисподней,
Волн стена почти до неба,
Миг - и лодку поглотит,
Волк морской - людей порода,
Не страшны героям воды,
Полон рыбы прочный невод,
Олаф наш домой спешит.

Заказав в харчевне первой,
Грог с глинтвейном и закуску,
Заплатив блондинке кроны,
За короткую любовь,
Потрепала буря нервы,
Снова жизнь вернулась в русло,
Только тех лишь смерть не тронет,
Кто смеётся над судьбой.

Скоро грянет весна хороводом ручьёв,
Липкий снег измождённо под солнцем осядет,
Стайки вечно болтливых и худых воробьёв,
Пролетят над верхушками голого сада.

Я очнусь, как медведь, из берлоги уйду,
Прожигать свою жизнь и растрачивать время,
Сколько выбросил лет навсегда в пустоту,
Сколько лет мне осталось нести дальше бремя...

Или лучше навек раствориться в зиме?
Снова вишни цветеньем ранят бедное сердце,
Ты не тай, подожди - грязный мартовский снег,
Чтоб оставить покоя незакрытую дверцу.

Пусть за мудрость платил дорогою ценой,
Но нашёл свой приют, там, где время не властно,
Пятьдесят первый март засмеётся в окно,
С лиц землистых сорвав приросшие маски.

А пока есть ещё пара длинных недель,
Обманула чтоб ум иллюзия счастья,
Одинокий фонарь горит в темноте,
И рыдает душа, призывая ненастье.

Скоро сволочь-весна поцелует меня,
Черногубие рта скрыв зелёной помадой,
Я исчезну, как снег, тая день ото дня,
Зыбким стылым туманом над ветками сада.

Трава примята, ушёл вчерашний ливень,
Повисли капли на листочках у куста,
Вдаль облака бегут неторопливо,
Грозой измучена небесная верста.

Среди ветвей щебечет нудно птица,
Разбужен разум, вновь не смог уснуть,
Мир мнимых грёз в сознании клубится,
Как полуявь, как призрачная суть.

Цветущих лип взлохмаченные кроны,
Освящены святой водой дождя,
На проводах досужие вороны,
В глубины луж в молчании глядят.

Из никуда спешат и в ниоткуда,
Воздушных сфер крылатые ладьи,
Жасмин немой - природы хрупкой чудо,
Растёт у грубой крашеной скамьи.

Июньский день, запахло свежей мятой,
А на заборе виснет дикий хмель,
Умчался ливень и душа помята,
Как будто холостяцкая постель.

Покой и тишь. Укрылся где-то ветер,
В лучах зари свекольная ботва,
Плетёт паук в сарае ветхом сети,
Душистых трав в лугах разлит отвар.

Может нынче я устал?
Снятся мне кошмарики,
Президентом будто стал,
Полиграф, что Шариков.

Я то что? Я - ничего,
Власть - она от Бога,
Голосую за него,
Лишь меня не трогай.

Только сообщу о том,
( это между нами),
Бегал раньше кобелём,
Он промеж домами.

То побои, то тычки,
Пёс к тому приучен,
Как же это, мужики?
Президент? Вот случай.

Так вчера с утра включил,
Спьяну телевизор,
Глядь, а в кресле он сидит,
Прямо в лучшем виде.

Да и учит жить, подлец,
Мол, от рук отбились,
Я отставил холодец,
Где мы очутились?

Полиграф же всё бубнит,
Папироску курит:
"Изведём котов, как гнид,
Жить, как в масле будем".

Докатились, вот дела!
Разве кот повинен?
Трамп в Гренландии хотел,
Извести пингвинов.

А на улице везде,
Сплошь его плакаты,
В фрак там Шариков одет,
Хоть слегка поддатый.

И гундосит в микрофон,
Кланяйтесь, мол, в ноги,
А не то дождётесь вон,
Подниму налоги.

Ах ты сволочь! Ах ты мразь!
Раньше жрал из бака,
Да любил помои красть,
В образе собаки.

А теперь вот президент,
Кто избрал дебила?
Не подъедешь к нему, нет,
На хромой кобыле.

Не подумайте чего,
Власть - она от Бога,
За неё душой всей, вот,
Лишь меня не трогай.

Я за власть хоть счас умру,
И проголосую,
Только что-то не пойму,
Хоть и претендую.

Может просто не дорос,
Знать, ума не будет,
Отчего приблудный пёс,
Воду баламутит?

Впрочем это просто сон,
Перебрал портвейна,
Власть мы любим испокон,
И благоговейно.

У пристани Гавра крикливые чайки,
Врезаются в волны с туманных небес,
Скажи, капитан, а ведь не случайно,
Морскую дорогу ты выбрал в судьбе?

Зачем же тоску залил крепким ромом?
Ты скор на расправу, не быть бы беде,
Пусть нет у тебя приюта и дома,
Но не утони в этой пьяной воде.

Сколь миль исходил, сколь видел ты в свете,
Сколь бит был нещадно жестокой судьбой?
И только солёный, пронзающий ветер,
На время дарил на сердце покой.

На правой руке наколоты маки,
А в памяти след тропических бурь,
И профиль печальный той юной малайки,
Когда ты в ночи покидал Сингапур.

Назавтра вновь в путь, до далёкой Ямайки,
Ну пей же отраву, раз невмоготу,
­У пристани Гавра крикливые чайки,
А взгляд твой тяжёлый глядит в пустоту.

Время - лживая маска,
Время - пьяный сатир,
На кимвале играет,
В сладострастной улыбке,
Расползаются краски,
Мозаичных картин,
Разум грани стирает,
В ирреальности зыбкой.

И заносчивый Хронос,
Хаос древний призвав,
Душит жизни людские,
Чешуйчатым змеем,
Золочёные троны,
В кривых зеркалах,
Смоют волны стихии,
А душа онемеет.

Личный сумрачный Тартар,
Примет призраки тех,
Кто поверил в божественность,
Зла в этом мире,
Сдав краплёные карты,
Для грубых утех,
Смерть исполнит торжественно,
На разбитом клавире,

Какофонию страха,
Безнадёжности вальс,
Из глубин вызывая,
Первородного зверя,
Пусть тела станут прахом,
То фальшь естества,
Нет величия рая,
Как и ад - только двери.

Мир у времени узник,
Но оно лишь мираж,
От былых алтарей,
До фракийских святилищ,
Годы жизни не груз,
А чужая игра,
Где безмолвных людей,
Боги вновь не простили.

Мотыльки, мотыльки в синем сумраке,
Демон ночи напрягся от злости,
Обнимает за шею безумие,
Светят фосфором белые кости.

Обнажённые стёкла оконные,
Рвутся в сердце хрустальные струны,
Воспевают пять ведьм беззаконие,
Вырезая священные руны.

И обмякший, поникший, измученный,
Я взираю, укрывшись за шторой,
Пробирается кто-то за сучьями,
Чтоб настигнуть, наверное, скоро.

Не гони, не гони сердце к гибели,
Не царапай лицо, липкий страх,
До меня уже многие сгинули,
Силуэты сокрыв в зеркалах.

Никого, никого в синем сумраке,
Лишь вдали в отражении смутном,
Скорбный ангел, рассеян, как сумерки,
Словно бремя несёт миру утро.

В нашем доме прорвало трубы,
Под водою уже подвал,
А жильцы спьяну морщат губы,
Да считают уцелевший нал.

Чин чинарём, чин чинарём,
И без воды мы проживём,
Зачем сдалась нам та вода,
Когда винишко есть всегда?

В нашем доме сгорела крыша,
А пожарных всё не видать,
Да и дом то на ладан дышит,
Для жильцов же то не беда.

Чин чинарём, чин чинарём,
Ведь включен телевизор днём,
По нём расскажет Соловьёв,
Что крыша есть, она новьё.

В нашем доме вот рухнут стены,
И придавят собой тела,
Заливаются вдохновенно,
Вечевые колокола.

Чин чинарём, чин чинарём,
Пропахла вся страна ворьём,
Опять разводят дураков,
Видать удел уж их таков.

Ветром гонимые птицы,
Тени ушедшей войны,
Луж одиноких глазницы,
Страшный набат тишины.

Узким потерянным клином,
Стая парит над землёй,
В городе тлеют руины,
Пулей разбито окно.

Мамочка, м-а-м-о-ч-к-а, мама...
Крик оборвался и стих.
Трупы в дымящихся ямах,
Стойкий позыв тошноты.

Стой! Это призрак ребёнка,
Рядом убитая мать,
Яростный звон в перепонках,
Стелется серый туман.

Серным дождём проливаясь,
Ангел мятежный сошёл,
Нет, не из светлого рая,
Рай ведь никто не нашёл.

Птицы... Гонимые птицы,
Некуда больше лететь,
Жалкие, скорбные лица,
Стали уже каменеть.

Люди...Не люди, а тени,
Мёртв человеческий род,
Нем жуткий сонм привидений,
Ангел кровавый бредёт.

Омой дождём мои больные раны,
Приди сквозь стены гибнущих столетий,
Ревут вдали слепые океаны,
Былых богов оставленные дети.

В краю людей не стану я моложе,
Звук дивной флейты смолкнет позабытым,
Целуй сейчас - отчаянно, до дрожи,
Касаньем губ умножь любви молитву.

В долине грёз колышет вереск ветер,
Ты помнишь миг короткого заката?
Кричащий дрозд в саду на ветке встретит,
Всё это было на земле когда-то.

Цветок ночной, сиреневая фея,
Я одинок с рожденья во Вселенной,
И замираю, мрамором немея,
Смотря на образ, что восстал из тлена.

Люблю до дрожи, не боясь потери,
Тончайший тон лимонно-лунной кожи,
Мы - грань миров, лесов предвечных звери,
Я свой огонь принёс на твой треножник.

Февральский вечер подарил покой,
Но ненадолго, тяжелеют думы,
Пишу слова прерывисто рукой,
Воззвав к Луне - наперстнице угрюмой.

В чернильной тьме заснеженный лесок,
Вновь волчий вой из дальнего оврага,
Скрипят полозья, юрко мчит возок,
Куда твой путь и для чьего, брат, блага?

Эй, Аграфена, принеси свечу!
Да посвети в окошко мезонина,
Глядишь, жильё увидят по лучу,
Трещит мороз, в саду деревья стынут.

Да и душа наполнена тоской,
Потухла трубка и табак паршивый,
А за стеной, как шабаш ведьмовской,
Проклятой вьюги голосок плаксивый.

Ну что, свернули?! Вот потеха, эк,
И отчего им дома не сидится?
Для суеты назначен человек,
Неси настойку, гостю пригодится...

Он говорил в фойе у кресел,
Рукой касаясь Ваших чресел,
Курил и видно был невесел,
Узнав меня поклон отвесил:

”..ваш рай мне показался адом,
Вино водой, а губы ядом,
А может счастье не награда,
И флёр духов похож на ладан?

Как эти принцы, что в исподнем,
То ангелы из Преисподней,
У них нет ”завтра”, лишь ”сегодня”,
Да вечно в мыслях строят козни.

Зачем Вам этот хоровод,
Ведь жизнь и так полна невзгод,
Набит пирожным жадный рот,
Как не устать от их острот?

Нет, дорогая Маргарита,
Не красит королеву свита,
Комична глупая сюита,
Которая, как карта бита...”

А я сказал сквозь дыма клубы:
”Андре - Вы сами с нею в клубе,
В мечтах, что дама приголубит,
Оставьте! Вас она не любит.

Хоть здесь других Вы очерняли,
Но сами частью свиты стали,
Готовы будьте не юлить,
Со светом всем её делить.

Змея покорность - хитрая змея,
Вползает в души - тихо, незаметно,
Стирая ядом грани бытия,
На обречённых оставляя метки.

А коль покорен, значит умерщвлён,
Пусть даже кровь кипит в трусливом сердце,
Земная жизнь становится, как сон:
Субстрат из мемов, мыслей и инерций.

Условно жив или условно мёртв?
Людских пород удел неодинаков,
С утра внутри рогатый пляшет чёрт,
А через час спешит Святой Иаков.

Предвечной рыбе волны судеб мстят,
И без воды вдыхают воздух жабры,
Богач и бедный на чужих костях,
Исполнят рьяно ритуал макабра.

Коварный страх так губит естество,
Что позабыть заставил своё имя,
Истошно пляшут в круговерти войн,
В обнимку мёртвые с ещё живыми.

Макабр - погребальный танец, пляска смерти во времена Средневековья.

Из цепкой глотки немоты,
Я лез, свой кокон разорвав,
Смеялись мёртвые цветы,
У высохших осенних трав.

Печаль ждала в саду больном,
Срок не давая до весны,
Поила ягодным вином,
Из переспелой бузины.

А я смотрел на блеклый свет,
И полз, зубами скрежеща,
Сочился ядом бересклет,
Смешались тени у плюща.

Незримый кокон не давал,
Найти мне путь, надев узду,
Я исступлённо рвал и рвал,
Проклятых нитей череду.

Свинцовой тяжестью навис,
Тот кокон вниз что сил тянул,
Я мотыльком сорвался ввысь,
И вольно первый раз вдохнул.

Грязный снег, талый мартовский снег,
Приговор запоздалым надеждам,
Беглый взгляд из зашторенных век,
Как всегда в жизни я где-то между.

Не сдаваясь в свои пятьдесят,
Пусть уже догорает лампада,
Вдаль гляжу - просыпается сад,
Чтоб дарить чутким душам отраду.

На глазах умирает зима,
Смутно боль пульсирует в жилах,
Я сойду непременно с ума,
Если вновь не найду в себе силы.

Слышишь стон? Это мартовский снег,
Под лучами весеннего солнца,
Погибает в бесчувственном сне,
Испаряясь неспешно до донца.

У дороги чернеет вода,
По асфальту проносятся шины,
В лихорадке стучат поезда,
И истошно сигналят машины.

Заплятала на Купалле я вяночак,
Па рацэ пускала і шаптала:
"Падары каханне ціхай ноччу..."
Ды рака халодная маўчала.

Месяц поўны - асвяці дарогу,
Заблукаць так лёгка у чароце,
Дакраніся сваім вострым рогам,
Прагані тугу і адзіноту.

Толькі свечка хутка пацьмянела,
Злых русалак д'ябальскія чары,
Па зямлі туман падкраўся белы,
Стылы вецер наганяе хмары.

Патануў рамонкавы вяночак,
Не ўбачу крадзенага шчасця,
Расплятайся, бед маіх клубочак,
Загубілі ведзьмы сёння Насцю.

Што за цуд? Гарыць агонь чароўны,
Кветка-папараць выканае мары,
Выплывай з вады, вянок-вандроўнік,
Траў рачных я піць хачу адвары.

Каб была каханаму жаданай,
Я свой лёс у светлых снах чакала,
У празрыстых вод багіні Даны,
Заплятала я вяночак на Купалле.


Перевод с белорусского на русский (нерифмованный):

Заплетала на Купалье я веночек,
По реке пускала и шептала:
"Подари любовь тихой ночью..."
Да река холодная молчала.

Месяц полный - освети дорогу,
Заблудиться так легко в камышах,
Прикоснись своим острым рогом,
Прогони тоску и одиночество.

Только свеча быстро потускнела,
Злых русалок дьявольские чары,
По земле туман подкрался белый,
Стылый ветер нагоняет тучи.

Утонул ромашковый веночек,
Не увижу краденого счастья,
Расплетайся, бед моих клубочек,
Погубили ведьмы сегодня Настю.

Что за чудо? Горит огонь волшебный,
Цветок-папоротник исполнит мечты,
Выплывай из воды, венок-странник,
Трав речных я пить хочу отвары.

Чтоб была любимому желанной,
Я свою судьбу в светлых снах ждала,
У прозрачных вод богини Даны,
Заплетала я веночек на Купалье.

Мадам - отстаньте, я неадекват,
И в пятьдесят смотрю на Вас с усмешкой,
Другой конечно бы совсем сейчас не мешкал,
Сорвавшись глупо в любовный ад.

Зачем мне яд? Дешёвый карнавал,
Смотрите сколько вокруг паяцев,
Они признаться себе боятся,
Что жизни их разбит штурвал.

Да нет, ну что Вы, я не нигилист,
Люблю вино, футбол и Мураками,
И если сердце у меня, как камень,
То знать его согреть Вы не смогли.

Я закурю? А, впрочем, не хочу,
В душе ведь добрый, что не всем заметно,
Любил когда-то тоже безответно,
Теперь кагором марочным лечусь.

Лечусь ветрами, грустью и весной,
Неверной памятью, стихами Тракля,
Я в одиночестве себя обрёл до капли,
А Вам не надо уходить со мной.

Ну что ж, удачи, вот моя рука,
Не плюйте в спину - это неприлично,
Глотните дома стопку коньяка,
Вам нужен раб, а я же личность.

Почти что шах и непременный мат,
Стремится пешка стать ферзём на поле,
Ну и прощайте, разойдёмся, что ли?
Мадам, бегите - я неадекват.

Крик петуха разбудит на заре,
Короткий, хриплый и такой знакомый,
Ну что не спишь, пернатый ты пострел,
Зачем с утра на двор весь поднял гомон?

Уймись уже, чуток хоть кемарну,
Устал, как вол, сегодня ведь суббота,
В рассветной дымке подойду к окну,
И загрущу невольно отчего-то.

А он кричит, тревожа сонных кур,
Да алый гребень взбалмашно трясётся,
Ну погоди, куриный самодур!
Ещё едва над лесом встало солнце.

Воды холодной выпью из ведра,
Залезу снова я под одеяло,
Гудит в веранде нудно мошкара,
И пара мух жужжит в углу устало.

Эх, подремать бы парочку часов,
Шум тополей мне душу убаюкал,
Опять кричит, поганый пустослов,
Прутом, как встану, отхожу тебя, падлюка.

Да хрен с тобой, иди щипай траву,
Открыл курятник, прикурил от спички,
А над рябиной взмыли в синеву,
Пронырливые, бойкие синички.

Субботний день, а я с утра разбит,
Сварить бы суп из этого нахала,
Как вша, обида на душе свербит,
В сарай вошёл - бурёнка замычала.

Экспромт на стихотворение Людмилы Богдановой "Товар без бренда"

Исходник:

­Встала на рынке в ряду с овощами,
Смело достала свой штучный товар,
Чем я торгую? Известно, стихами!
Да не велик, к сожаленью, навар.

Жмётся народ: “А товар-то без бренда!”
Будто в мешке продаю им кота,
Жду я напрасно, растёт лишь аренда,
Кто-то процедит: “Нет, тема не та!”

Щупают нагло, к себе примеряют,
Кто-то зубами кусок отхватил,
К соседке подходят, хрен покупают,
Видно, народу он более мил.

Вот так и стоишь под солнцем палящим,
Люди проходят, спеша на обед,
Считают товар мой неподходящим,
Жаль, на стихи покупателя нет!

Экспромт Геннадия Верзина:

Что "Версаче" нам и "Гуччи",
Мы поэты от сохи,
И бумагу ручкой мучим,
Создаём на ней стихи.

Ни к чему нам ваши бренды,
Слишком узок окоём,
День и ночь кропаем бредни,
Да нетленку создаём.

Что с того, что нет навара?
Доедаем с хреном щи,
Раз поэт в одежде старой,
То талантлив - не взыщи.

Поэтессы же тем паче,
Носят туфли десять лет,
Что нам "Гуччи" и "Версаче",
Без стихов ведь жизни нет.

Мы без бренда Музой бредим,
Прочь "Лоран" и "Ив Роше",
Ложка дорога к обедне,
А стихи живут в душе.

На разбитом шарабане,
По булыжной мостовой,
Медь в потрёпанном кармане,
Да полжизни за спиной.

Ой, не страшно мне, не страшно,
Что бегут шальные дни,
Я влюбился бесшабашно,
Ты меня не обмани.

Как звучит твой чистый идиш!
И поёт моя душа,
Бейла - вновь покой похитишь,
Как улыбка хороша!

Мерно в даль несите, кони,
А с собою этим днём,
Мы захватим дядю Моню,
Тётю Фейгелэ возьмём.

И поедем и помчимся,
Даже хоть на край земли,
Если же беда случится,
Одолеть её б смогли.

Пусть бюджет наш нынче куцый,
Помнишь Беню? Нить порви!
Позавидует тот фуцин,
Нашей пламенной любви.

­На разбитом шарабане,
Сердце страстью оживлю,
Бейла, Бейла - дорогая,
Я всерьёз тебя люблю.

Заверну в шинок, красотка,
И к нему ты не ревнуй,
Чтоб запить изюмной водкой,
Твой горячий поцелуй.

Светает. Тени за окошком.
Тускнеет лунное кольцо,
В кровать мою залезла кошка,
И носом тычется в лицо.

Шкатулку снов рукой захлопнув,
Спешит в мир грёз седая ночь,
Срывая звёздные волокна,
Безмолвно удаляясь прочь.

Истома. Нега. Пробужденье.
Уютна тёплая постель,
Самозабвенно и без лени,
Звенит весенняя капель.

На длинной улице светает,
Куда-то растворилась мгла,
А капля света золотая,
На стол жемчужинкой легла.

Вставать не хочется, хоть тресни,
Погасли фонарей огни,
Ручей - весны короткой вестник,
Поёт про мартовские дни.