Февральский вечер подарил покой,
Но ненадолго, тяжелеют думы,
Пишу слова прерывисто рукой,
Воззвав к Луне - наперстнице угрюмой.

В чернильной тьме заснеженный лесок,
Вновь волчий вой из дальнего оврага,
Скрипят полозья, юрко мчит возок,
Куда твой путь и для чьего, брат, блага?

Эй, Аграфена, принеси свечу!
Да посвети в окошко мезонина,
Глядишь, жильё увидят по лучу,
Трещит мороз, в саду деревья стынут.

Да и душа наполнена тоской,
Потухла трубка и табак паршивый,
А за стеной, как шабаш ведьмовской,
Проклятой вьюги голосок плаксивый.

Ну что, свернули?! Вот потеха, эк,
И отчего им дома не сидится?
Для суеты назначен человек,
Неси настойку, гостю пригодится...

Он говорил в фойе у кресел,
Рукой касаясь Ваших чресел,
Курил и видно был невесел,
Узнав меня поклон отвесил:

”..ваш рай мне показался адом,
Вино водой, а губы ядом,
А может счастье не награда,
И флёр духов похож на ладан?

Как эти принцы, что в исподнем,
То ангелы из Преисподней,
У них нет ”завтра”, лишь ”сегодня”,
Да вечно в мыслях строят козни.

Зачем Вам этот хоровод,
Ведь жизнь и так полна невзгод,
Набит пирожным жадный рот,
Как не устать от их острот?

Нет, дорогая Маргарита,
Не красит королеву свита,
Комична глупая сюита,
Которая, как карта бита...”

А я сказал сквозь дыма клубы:
”Андре - Вы сами с нею в клубе,
В мечтах, что дама приголубит,
Оставьте! Вас она не любит.

Хоть здесь других Вы очерняли,
Но сами частью свиты стали,
Готовы будьте не юлить,
Со светом всем её делить.

Змея покорность - хитрая змея,
Вползает в души - тихо, незаметно,
Стирая ядом грани бытия,
На обречённых оставляя метки.

А коль покорен, значит умерщвлён,
Пусть даже кровь кипит в трусливом сердце,
Земная жизнь становится, как сон:
Субстрат из мемов, мыслей и инерций.

Условно жив или условно мёртв?
Людских пород удел неодинаков,
С утра внутри рогатый пляшет чёрт,
А через час спешит Святой Иаков.

Предвечной рыбе волны судеб мстят,
И без воды вдыхают воздух жабры,
Богач и бедный на чужих костях,
Исполнят рьяно ритуал макабра.

Коварный страх так губит естество,
Что позабыть заставил своё имя,
Истошно пляшут в круговерти войн,
В обнимку мёртвые с ещё живыми.

Макабр - погребальный танец, пляска смерти во времена Средневековья.

Из цепкой глотки немоты,
Я лез, свой кокон разорвав,
Смеялись мёртвые цветы,
У высохших осенних трав.

Печаль ждала в саду больном,
Срок не давая до весны,
Поила ягодным вином,
Из переспелой бузины.

А я смотрел на блеклый свет,
И полз, зубами скрежеща,
Сочился ядом бересклет,
Смешались тени у плюща.

Незримый кокон не давал,
Найти мне путь, надев узду,
Я исступлённо рвал и рвал,
Проклятых нитей череду.

Свинцовой тяжестью навис,
Тот кокон вниз что сил тянул,
Я мотыльком сорвался ввысь,
И вольно первый раз вдохнул.

Грязный снег, талый мартовский снег,
Приговор запоздалым надеждам,
Беглый взгляд из зашторенных век,
Как всегда в жизни я где-то между.

Не сдаваясь в свои пятьдесят,
Пусть уже догорает лампада,
Вдаль гляжу - просыпается сад,
Чтоб дарить чутким душам отраду.

На глазах умирает зима,
Смутно боль пульсирует в жилах,
Я сойду непременно с ума,
Если вновь не найду в себе силы.

Слышишь стон? Это мартовский снег,
Под лучами весеннего солнца,
Погибает в бесчувственном сне,
Испаряясь неспешно до донца.

У дороги чернеет вода,
По асфальту проносятся шины,
В лихорадке стучат поезда,
И истошно сигналят машины.

Заплятала на Купалле я вяночак,
Па рацэ пускала і шаптала:
"Падары каханне ціхай ноччу..."
Ды рака халодная маўчала.

Месяц поўны - асвяці дарогу,
Заблукаць так лёгка у чароце,
Дакраніся сваім вострым рогам,
Прагані тугу і адзіноту.

Толькі свечка хутка пацьмянела,
Злых русалак д'ябальскія чары,
Па зямлі туман падкраўся белы,
Стылы вецер наганяе хмары.

Патануў рамонкавы вяночак,
Не ўбачу крадзенага шчасця,
Расплятайся, бед маіх клубочак,
Загубілі ведзьмы сёння Насцю.

Што за цуд? Гарыць агонь чароўны,
Кветка-папараць выканае мары,
Выплывай з вады, вянок-вандроўнік,
Траў рачных я піць хачу адвары.

Каб была каханаму жаданай,
Я свой лёс у светлых снах чакала,
У празрыстых вод багіні Даны,
Заплятала я вяночак на Купалле.


Перевод с белорусского на русский (нерифмованный):

Заплетала на Купалье я веночек,
По реке пускала и шептала:
"Подари любовь тихой ночью..."
Да река холодная молчала.

Месяц полный - освети дорогу,
Заблудиться так легко в камышах,
Прикоснись своим острым рогом,
Прогони тоску и одиночество.

Только свеча быстро потускнела,
Злых русалок дьявольские чары,
По земле туман подкрался белый,
Стылый ветер нагоняет тучи.

Утонул ромашковый веночек,
Не увижу краденого счастья,
Расплетайся, бед моих клубочек,
Погубили ведьмы сегодня Настю.

Что за чудо? Горит огонь волшебный,
Цветок-папоротник исполнит мечты,
Выплывай из воды, венок-странник,
Трав речных я пить хочу отвары.

Чтоб была любимому желанной,
Я свою судьбу в светлых снах ждала,
У прозрачных вод богини Даны,
Заплетала я веночек на Купалье.

Мадам - отстаньте, я неадекват,
И в пятьдесят смотрю на Вас с усмешкой,
Другой конечно бы совсем сейчас не мешкал,
Сорвавшись глупо в любовный ад.

Зачем мне яд? Дешёвый карнавал,
Смотрите сколько вокруг паяцев,
Они признаться себе боятся,
Что жизни их разбит штурвал.

Да нет, ну что Вы, я не нигилист,
Люблю вино, футбол и Мураками,
И если сердце у меня, как камень,
То знать его согреть Вы не смогли.

Я закурю? А, впрочем, не хочу,
В душе ведь добрый, что не всем заметно,
Любил когда-то тоже безответно,
Теперь кагором марочным лечусь.

Лечусь ветрами, грустью и весной,
Неверной памятью, стихами Тракля,
Я в одиночестве себя обрёл до капли,
А Вам не надо уходить со мной.

Ну что ж, удачи, вот моя рука,
Не плюйте в спину - это неприлично,
Глотните дома стопку коньяка,
Вам нужен раб, а я же личность.

Почти что шах и непременный мат,
Стремится пешка стать ферзём на поле,
Ну и прощайте, разойдёмся, что ли?
Мадам, бегите - я неадекват.

Крик петуха разбудит на заре,
Короткий, хриплый и такой знакомый,
Ну что не спишь, пернатый ты пострел,
Зачем с утра на двор весь поднял гомон?

Уймись уже, чуток хоть кемарну,
Устал, как вол, сегодня ведь суббота,
В рассветной дымке подойду к окну,
И загрущу невольно отчего-то.

А он кричит, тревожа сонных кур,
Да алый гребень взбалмашно трясётся,
Ну погоди, куриный самодур!
Ещё едва над лесом встало солнце.

Воды холодной выпью из ведра,
Залезу снова я под одеяло,
Гудит в веранде нудно мошкара,
И пара мух жужжит в углу устало.

Эх, подремать бы парочку часов,
Шум тополей мне душу убаюкал,
Опять кричит, поганый пустослов,
Прутом, как встану, отхожу тебя, падлюка.

Да хрен с тобой, иди щипай траву,
Открыл курятник, прикурил от спички,
А над рябиной взмыли в синеву,
Пронырливые, бойкие синички.

Субботний день, а я с утра разбит,
Сварить бы суп из этого нахала,
Как вша, обида на душе свербит,
В сарай вошёл - бурёнка замычала.

Экспромт на стихотворение Людмилы Богдановой "Товар без бренда"

Исходник:

­Встала на рынке в ряду с овощами,
Смело достала свой штучный товар,
Чем я торгую? Известно, стихами!
Да не велик, к сожаленью, навар.

Жмётся народ: “А товар-то без бренда!”
Будто в мешке продаю им кота,
Жду я напрасно, растёт лишь аренда,
Кто-то процедит: “Нет, тема не та!”

Щупают нагло, к себе примеряют,
Кто-то зубами кусок отхватил,
К соседке подходят, хрен покупают,
Видно, народу он более мил.

Вот так и стоишь под солнцем палящим,
Люди проходят, спеша на обед,
Считают товар мой неподходящим,
Жаль, на стихи покупателя нет!

Экспромт Геннадия Верзина:

Что "Версаче" нам и "Гуччи",
Мы поэты от сохи,
И бумагу ручкой мучим,
Создаём на ней стихи.

Ни к чему нам ваши бренды,
Слишком узок окоём,
День и ночь кропаем бредни,
Да нетленку создаём.

Что с того, что нет навара?
Доедаем с хреном щи,
Раз поэт в одежде старой,
То талантлив - не взыщи.

Поэтессы же тем паче,
Носят туфли десять лет,
Что нам "Гуччи" и "Версаче",
Без стихов ведь жизни нет.

Мы без бренда Музой бредим,
Прочь "Лоран" и "Ив Роше",
Ложка дорога к обедне,
А стихи живут в душе.

На разбитом шарабане,
По булыжной мостовой,
Медь в потрёпанном кармане,
Да полжизни за спиной.

Ой, не страшно мне, не страшно,
Что бегут шальные дни,
Я влюбился бесшабашно,
Ты меня не обмани.

Как звучит твой чистый идиш!
И поёт моя душа,
Бейла - вновь покой похитишь,
Как улыбка хороша!

Мерно в даль несите, кони,
А с собою этим днём,
Мы захватим дядю Моню,
Тётю Фейгелэ возьмём.

И поедем и помчимся,
Даже хоть на край земли,
Если же беда случится,
Одолеть её б смогли.

Пусть бюджет наш нынче куцый,
Помнишь Беню? Нить порви!
Позавидует тот фуцин,
Нашей пламенной любви.

­На разбитом шарабане,
Сердце страстью оживлю,
Бейла, Бейла - дорогая,
Я всерьёз тебя люблю.

Заверну в шинок, красотка,
И к нему ты не ревнуй,
Чтоб запить изюмной водкой,
Твой горячий поцелуй.

Светает. Тени за окошком.
Тускнеет лунное кольцо,
В кровать мою залезла кошка,
И носом тычется в лицо.

Шкатулку снов рукой захлопнув,
Спешит в мир грёз седая ночь,
Срывая звёздные волокна,
Безмолвно удаляясь прочь.

Истома. Нега. Пробужденье.
Уютна тёплая постель,
Самозабвенно и без лени,
Звенит весенняя капель.

На длинной улице светает,
Куда-то растворилась мгла,
А капля света золотая,
На стол жемчужинкой легла.

Вставать не хочется, хоть тресни,
Погасли фонарей огни,
Ручей - весны короткой вестник,
Поёт про мартовские дни.

Умирала зима на коленях весны,
Плача гибнущим снегом и рыдая ручьями,
Обречённо меняя неизбежность на миг,
Днём покой потеряв под слепыми лучами.

Что же держит меня в этом мире больном,
Может тоже уйти отщепенцем распятым?
Но ещё недопито всё густое вино,
И свой срок не нашли календарные даты.

Я ещё не сказал напоследок:" Люблю...",
Хоть давно не любил и любви не желаю,
Непременно хвалу воздаю ноябрю,
Да в депрессию часто без причины впадаю.

Выпадаю. Из жизни. Из сфер бытия.
Чтобы чиркать рукой корявые строки,
Будто куча ненужного и гнилого тряпья,
На душе не даёт пробудиться потоку.

Умирала зима, с долей скорбной смирясь,
Я медведем сижу в опостылевшем доме,
Месят чьи-то ботинки непролазную грязь,
А мой разум застыл в затянувшейся коме.

Растопи мой снег,
Раскроши мой лёд,
Я живу во сне,
В мире тёмных вод.

И ушёл на дно,
Не надеясь всплыть,
Кем-то решено,
Волку надо выть.

Для чего всю жизнь,
Острым быть мечом?
Миражи из лжи,
Им всё нипочём.

Я рубить устал ,
И устал колоть,
Рухнул пьедестал,
Обнажая плоть.

А она давно,
В язвах и прыщах,
Кем-то решено,
Сдохнуть сообща.

Решено не мной,
Но надет ярлык,
Мой звериный вой,
Перешёл на рык.

Как души нарыв,
Вальтасаров пир,
Божие дары,
В виде чёрных дыр.

Только тот святой,
Кто для всех изгой,
С ратью иль ордой,
Я готов на бой.

Падший херувим,
Отравил вино,
Вновь сошлись полки,
Кем-то решено.

Я отброшу меч,
Первым из людей,
На ничьей войне,
Адовых идей.

Это воля жить,
Воздухом дышать,
Право в мире лжи,
Самому решать.

Быть частью чего-то - чудовищный грех,
В толпе затеряться - удел самых слабых,
Поверивший нормам утонет во мгле,
Где дух пожирают болотные жабы.

Там логово Зверя, он стар и хитёр,
Пробравшись в наш мир под видом мессии,
И тем, кто захвачен, он память затёр,
Сонм жертв в паутине свисает бессильно.

Зверь верит, что сила - единственный путь,
А слабость считает законной мишенью,
И в этом звериная видится суть,
Ведь в логове том давнишний мошенник.

Но род человеческий, веря ему,
Считает, что войны - естественный признак,
Поток поколений шагает во тьму,
Где их поджидает обманчивый призрак.

Вы видели Зверя? Он в каждом живёт,
Под видом идей и праведной веры,
И души людские намеренно рвёт,
Чтоб вместо прогресса рождались химеры.

Химеры здесь правят, приняв вид вождей,
Рабов пробудив в человеческом стаде,
Глумится с насмешкой всесильный злодей,
Ведь демоны лжи не бывают внакладе.

Умчалась память прошлая о лете,
Увяли гиацинты на рассвете,
А в комнатах печально бродит сумрак,
Терзая мой растроенный рассудок.

И болен я сейчас уже не Вами,
В разбитом сердце догорело пламя,
Задёрнуты рукой дрожащей шторы,
Вздыхают нежилые коридоры.

Больной душе опять в ночи неймётся,
И в потолок змеёй прозрачной вьётся,
Дымок от ядовитой сигареты,
На стенах позабытые портреты.

Волной туман забвения клубится,
На них очаровательные лица,
Но я смотрю на холст не без опаски,
Ведь эти лица надевали маски.

­Портреты выцветают, мчится время,
Любовь, увы, становится, как бремя,
История банальна и печальна,
Они чужими были изначально.

P.S. Спасибо Ольге О'Нилл за стихотворение " На придуманном портрете", вдохновившее на данное творение.

Свечи потушены в доме моём,
Скорбной душе не сыскать уж приют,
Тычет Селена лунным копьём,
В поле три ведьмы песни поют.

Старая ведьма, с глазами, как сталь,
Ведьма помладше с вороньей косой,
Юная ведьма, что лоном чиста,
Звуки ввергают в мучительный сон.­

Ближе, всё ближе их голоса,
Звёзд отраженья плывут по воде,
Лай беспокойный рыжего пса,
Вереск колышется, словно к беде.

Чаша беды, что полная тайн,
Дочери тьмы чтут свято канон,
Требует жертв жестокий Самайн,
Аррианрод и Рианнон.

Ведьмы качаются музыке в такт,
От колдовских отваров пьяны,
Вкус белены из открытого рта,
Горе прохожим застать час Луны.

Кем этот мир жестокий создан?
Не повернуть судьбу назад,
Вверху надменно смотрят звёзды,
Как чьи-то злобные глаза.

Глядят веками, насмехаясь,
Роняя блики в океан,
Братоубийца Каин каясь,
Душою чувствовал обман.

Обман сокрыт в священных книгах,
Ещё с рождения нам дан,
Года бегут под видом мига,
Как грузовые поезда.

Любовь! Коварное лукавство,
Подстроенное плутовство,
Для бедных духом - божье царство,
Для страстолюбцев - торжество.

А эти игры на арене?
В угоду одичавших масс,
Война - рабов тлетворный гений,
Сходились в ней Спартак и Красс.

Ведь жизнь одна, гонись за счастьем,
Какая ложь! Какой абсурд!
Кнутом грозят земные власти,
Всем несогласным - скорый суд.

Враньём пропах здесь каждый атом,
Везде насилию почёт,
Не люди мы, а зла солдаты,
Оно ведёт конечный счёт.

Мир разрушен, чужими меченый,
­Но настигнет меч дракона,
Будет новое человечество,
Без войны, границ и законов.

Без элиты и правительства,
Что гораздо всё заграбастать,
Непрестанного потребительства,
И деления людей на касты.

В храмах смрадных для зла убежище,
Где приют для тех убогих,
Кто обрёк души на посмешище,
Называя трон тёмный Богом.

Будет полное разделение,
Гомо сапиенс уйдёт навеки,
Пусть так любят рабов мышление,
Обезьяночеловеки.

Он грядёт, цепи уж разрушены,
Чтоб убрать паразитов накипь,
Не спастись, пусть вы очень ушлые,
Чужеродные аннунаки.

Он восстал после заточения,
Прометей победил оковы,
Справедливость превыше мщения,
А единственный путь - духовный.

Сосны упёрлись в небо,
Зеленью глав курчавых,
Кто-то решил, что мне бы,
Всё начинать сначала.

Снова и снова надо,
Сердцу претят потери,
А на душе осадок,
Я никому не верю.

Лес окруживший этот,
Словно флажки для волка,
Чёт поменял на нечет,
Чувствую - ненадолго.

Вскоре судьба, как сука,
Дряблым виляя задом,
Будеть кусать со скуки,
Дух мой возьмёт в осаду.

Будто играясь с костью,
Пьяная от азарта,
Смотрит сквозь окна косо,
Синее небо марта.

Ох, до чего же тошно,
Мерить весь мир аршином,
Я бы залез по соснам,
Неба вспороть брюшину.

Эх, ты натура волчья,
Лучше б себя простила,
Звёзды смеются ночью,
Вроде бы - отпустило.

Как сложно жить чувствительным натурам,
Как больно тонкокожим в мире быть,
И вина пить взамен любой микстуры,
Чтоб о своей природе позабыть.

Забыться хоть на час, не быть изгоем,
Украсть для счастья несколько минут,
А те, кто напрямик шагают строем,
Меня сейчас, конечно, не поймут.

Они вперёд бегут, как злая стая,
Меняя вечность на короткий миг,
Но не таким был лорд достойный Байрон,
И "Вертер" Гёте не один из них.

Апологеты денег и корысти,
Снимают пальцем сливки каждый раз,
А я разворошу сухие листья,
Да ручкой напишу десяток фраз.

Осталось доиграть немые роли,
Пусть занавес закроется навек,
Пока ещё в душе есть сила воли,
С судьбою бьётся каждый человек.

А пошла ты к чёрту, грусть!
Словно глыба льда оттаю,
Я сегодня веселюсь,
Хмель в стаканы наливаю.

Угощаю табаком,
Откровенных маргиналов,
Пьём мы не "Мадам Клико",
Чистый спирт, а им всё мало.

А накрашенная та,
Безголовая нимфетка,
Снова флиртом занята,
И сражает взглядом метко.

Только я уже давно,
Не ведусь на взляд тот пылкий,
Пью бордовое вино,
Да гляжу с кривой ухмылкой.

Веселюсь я от души,
Словно выпало мне бинго,
Пусть любовь ко мне спешит,
Под мотив известный свинга.

Я сегодня веселюсь,
Неуместны разговоры,
Да пошла ты к чёрту, грусть,
Зажигает Little Sis Nora.

Не вписался я, по жизни не вписался,
На рожон лез, где другие промолчали,
Но собою я до атомов остался,
Предпочтение отдав былой печали.

Убегали от меня, как крысы деньги,
А друзья за теми крысами вдогонку,
Говорили дамы, что подарят верность,
Но при случае ходили на сторонку.

Да ходите на здоровье, дело ваше,
И меня чужие жёны навещали,
С топора сварю наваристую кашу,
Чтоб забыть свои давнишние печали.

Деньги что? Для дураков они награда,
Власть убогих пеной вынесет на троны,
Кроме правды в жизни ничего не надо,
А шуты пусть носят звёздные короны.

Не впишусь я, хоть ломайте об колено,
Утопите, оболгите и предайте,
Дух свободный скоро вырвется из плена,
А пока же с наслаждением пинайте.

Я смеюсь в самодовольные те рожи,
Что от глупости душою умирают,
Впрочем всё, не вправе дураков тревожить,
Ад не будет никогда запретным раем.

Любовь - проклятие, не больше,
И не сходи, душа, с ума,
Змея вьёт призрачные кольца,
За светом наступает тьма.

Ведь эти Мэри и Мадлен,
Уходят в даль туманным утром,
Ввергая сердце в томный плен,
Мерцают звёзды перламутром.

Любовь? Да нет, она не та,
Как время на часах песочных,
Не духа дымчатый кристалл,
А та Лилит, что вновь порочна.

Ну что же, вспрыснут сильный яд,
Она и он застыв от боли,
Отравы вкус боготворят,
А я задам вопрос - доколе?

Кто там смеётся за кулисой,
Как опереточный злодей?
Актёр сплетается с актрисой,
Любовь - проклятие людей.

Здесь лай собак из будок по ночам,
И шепчут звёзды голосом далёким,
Для душ-скитальцев временный причал,
А рядом город, где живут пороки.

В сторожке малой бьётся огонёк,
Зардел свечой край мятой сигареты,
Прильнул к стеклу полночный мотылёк,
Свисает клок оставленной газеты.

Небритый сторож курит и молчит,
Лежит за дверью рыжая овчарка,
Нагрело пламя быстро кирпичи,
Скулит собака долго и печально.

Седьмой десяток сторожу уже,
Судьба его с рожденья не ласкала,
Холодных звёзд рассыпано драже,
Мужчина смотрит на огонь устало.

Как клонит в сон! Слипаются глаза,
Который год, а сторожу несладко,
И горькой каплей падает слеза,
На стол стекая по щеке украдкой.

Наступит утро, сменщик подойдёт,
Промчались сутки, будто бы минута,
Счастливцам в жизни потому везёт,
Что вечно где-то не везёт кому-то.

Мне воли хватит,
Убили всех, кто был так дорог,
И не в хоромах, не на полати,
А на плече спит смерти ворон.

Не спит, а дремлет - жаждет мига,
Когда паду сам на колени,
Пой пьяный в дупель, поп-расстрига,
Ты, как и я - сбежавший пленник.

Поизголялись, собаки злые,
Кусали люто, на части рвали,
Я умирал - взамен другие,
На поле чистом стеной вставали.

Вас было сотни - меня полушка,
Вас было тыщи - я одинокий,
Да накренилась креста макушка,
Но я не предал свои истоки.

Что мне ваш крест? Что серп мне лунный?
Пусть я умру, но стяг подхватят,
Ломайте душу, рвите струны,
Суть сберегу, мне воли хватит.

То ли нищенка в дом стучится мой,
То ли в крышу бьёт мелкий град,
Кто-то шастает во дворе с сумой,
Да шумит вдали старый сад.

А как выгляну я в окошечко,
Враз окутает пелена,
Будто барышня заполошная,
Буря вертится у окна.

И калиточка скрипом жалобным,
Надрывается на ветру,
Охолонь, прошу, ты пожалуйста,
Мне покой один по нутру.

Но матёрая воет бурюшка,
Как волчица та в зимний час,
Издевается небо хмурое,
В тучи тёмные облачась.

А душевная рвётся ниточка,
Зарядили в мае дожди,
Не скрипи прошу вновь калиточка,
Разум бедный не изводи.

Ах ты, долюшка, что ж жестокая?
Крепким словушком укорю,
Выпью водочки чарку горькую,
Да калиточку затворю.

Крылья распростёрла ночь,
Над долиной одинокой,
Можжевеловым вином,
Пахнут лунные волокна.

Мне б твою потрогать прядь,
Прикоснуться в поцелуе,
Наслаждаясь до утра,
Сердце грешное волнуя.

Но сейчас ты далеко,
Виновата в том случайность,
В небе светит звёздный ковш,
Безрассудно и печально.

Ночь вздыхает за окном,
В зыбких снах украдкой тает,
Можжевеловым вином,
Я разлуку запиваю.

Страсть моя, сейчас ты где?
Спит над речкой мостик старый,
Словно блюдца на воде,
Серебрятся ненюфары.

Вестником ушедших грёз,
Будто дум моих подельник,
Заплутавший чёрный дрозд,
Прилетел на можжевельник.

Зодиак открыл ларцы,
Отражаясь в лунной вазе,
Там Весы и Близнецы,
Слились в трепетном экстазе.

Пуст лавандовый альков,
За окном уже светает,
Можжевеловых духов,
Аромат вокруг витает.

Летом на Демьяновской воздух пахнет сливами,
Над старинным флигелем стойкий аромат,
Часто вспоминаются те деньки счастливые,
Над беседкой маленькой дикий виноград.

Любушка, Любушка, Любушка, Любавушка,
Помнишь, как на лодке в первый раз катал?
Поцелуй наш нежный на сосновой лавочке,
Цвет вишнёвый в мае с веток облетал.

Люба черноглазая, тренькал на гитарочке,
Я ночами лунными под твоим окном,
Угощал кагором, непременно, марочным,
Вкус от поцелуя разбавлял с вином.

Любушка, Любушка, Любушка, Любавушка,
Барышня задорная, кровь да молоко,
Отчего ты сердцу пуще жизни нравишься,
Отчего с тобою на душе легко?

Но судьба-разлучница перешла дороженьку,
И с купцом Рябининым ты обручена,
Доля была близко, прямо у порожека,
А теперь чужая будешь ты жена.

Любушка, Любушка, Любушка, Любавушка,
Ускакали кони да галопом вдаль,
Душит дух мятежный, как змея отравушка,
Не моя ты, Люба, не моя, а жаль...

Янтарный вечер с ароматом лемонграсса,
Имбирный мускус загорелой кожи,
В порыве чувства брошенные фразы,
Для двух сердец миг страсти подытожат.

Промчатся дни невидимой рекою,
За поворотом уходящей в Вечность,
Вкус лемонграсса - зеркало покоя,
В котором скрыта давняя беспечность.

Саванн сухих запутавшийся ветер,
Огонь надежд в пустыне не потушен,
Во всём непостоянном белом свете,
Альков любви, хранимый, не разрушен.

Лимонным сорго плоть твоя пропахла,
Меняет ночь ехидные гримасы,
О, прядь волос! Туземки дикой пакля,
В водовороте африканских масок.

Лиловый сумрак цитрусовой ночи,
Спит лунный луч, упавший на циновку,
Из звёзд небесных пламенный веночек,
Блестит во тьме искусной гравировкой.

Слепое солнце утром медноросым,
Окрасит светом трепетным руины,
На алтаре бутон суданской розы,
Верховной жрице лемонграссовой долины.

О, Боже, сколько в ней разврата!
О, дьявол, сколько в ней добра!
Уймись, несносная пиратка,
С тобой повенчаны ветра.

А самый буйный, вздорный ветер,
Наполнил грудь морским песком,
Письмо лазурное в конверте,
Разит янтарным коньяком.

Как будто грозные корсары,
С собой забрали на фрегат,
Над кораблём большим и старым,
Луны заносчивый агат.

Сам водный чёрт тебе не пара,
Не брат и вышний херувим,
От Дувра до Мадагаскара,
Горят русалочьи огни.

Дерзай, креольская пиратка,
Антагонистка ты моя,
Ведь в страстной, постоянной схватке,
Судьбой расписана ничья.

Ты спросила, что со мной не так?
Устремив сапфиры серых глаз,
Искривив коралл прямого рта,
Бросив груз пустых, ненужных фраз.

Я курил, задумчиво смотря,
Дым белёсый улетал во тьму,
Вдаль влекли грифоны декабря,
Что не так? А, правда - почему?

Обними! Не спрашивай меня,
Фея-ночь уже надела шаль,
Поезд ждёт, прерывисто гремя,
Росомахой уползла печаль.

Лорд морской смеётся из глубин,
И подарком странных англичан,
На столе стоит вчерашний джин,
Как и я пронзительно горча.

Ты спросила, что со мной не так?
Я скажу, но ты же не поймёшь,
Ведь на сердце снова пустота,
Так зачем словами множить ложь?

Соком плачут берёзы, словно кроткие вдовы,
Что мужей потеряли на бесстыжей войне,
На настенных часах половина шестого,
Сердце гулким набатом стучит в тишине.

Смолкни, глупое сердце, ведь и так много боли,
Лучше радуйся жизни и пришедшей весне,
Сердце мне отвечало: "Горе будет доколе?",
В ночь часы застонали на панельной стене.

Изопью же до дна хмель и солод надежды,
В небе лунный карбункул продолжает светить,
Воробьиная ночь примеряет одежды,
Чтобы снова на смену дню земному прийти.

Отстрадает весна, истекая ручьями,
А сермяжную правду закатают в бетон,
Смотрит Вечность на нас, не мигая, очами,
Рыбы воздух хватают отчаянно ртом.

Но крепка эта сеть, а рыбак беспощаден,
Раз рождён человеком - значит будешь страдать,
Не поверю я в рай, все круги пройдя ада,
Жить на грешной Земле вовсе не благодать.

Облака, словно сизые кони,
Вдаль аллюром уносятся в небе,
Напевают дожди монотонно,
Осеняя вселенскую небыль.

Гром стреляет из краденых ружей,
Шепчут струи катрен на латыни,
Капли плюхают в грязные лужи,
Будто падшие в блуде святые.

Вешний дождь обозначил пунктиры,
Размывая вчерашние лица,
Телевизор пустынной квартиры,
В новостях говорит небылицы.

Жил ли я или мне показалось?
Стало ниже бездонное небо,
Вечерами брожу у вокзала,
Под влияньем эффекта плацебо.

Трепыхается ромовый воздух,
Как стремящийся выйти из комы,
Те, кто в мире едином был создан,
Говорят, что со мной незнакомы.

Дней былых отпечаток нелепый,
Самый дальний, как будто бы ближний,
Вместо были подсунута небыль,
Я рождён в имитации жизни.

­Перед кем, скажи, покаяться?
Перед кем открыть мне душу?
Дьякон в церкви заикается,
Да с похмелья свечи тушит.

Кто тут свят и бессеребренник?
С ним бы вдоволь попостился,
Если денег не потребует,
То б кагором причастился.

Кто тут грешник неприкаянный?
Кто душой своею низок?
Не люблю отродье Каина,
Как и Авель мне не близок.

Что ж вы врёте, черти ушлые?
Да окститесь, серафимы!
Отчего с народом душно мне,
А живу, как древний схимник?

Эх, моя дурная долюшка,
За неё я сам в ответе,
Потому милее волюшка,
Да шальной апрельский ветер.

На душе давно окалина,
И конец мой неизвестен,
Я по жизни неприкаянный,
Да зато с собою честен.

Тогда стоял прохладный, ветреный апрель. Рваные сизые тучи налетали табуном беспокойных лошадей и тут же уносились прочь. Весеннее солнце изредка проскальзывало в образовавшуюся в небе прореху, ненадолго освещая проснувшуюся после долгой зимней спячки землю и снова исчезало. Я и покойная уже мать стояли в палисаде перед избой и выкапывали пробудившиеся нарциссы. Ветер дул порывами, злой и холодный. Посмотрев в мутные глазницы-стёкла бабушкиного дома, я в который раз ощутил резкий приступ душевной боли и всепоглощающей тоски.
Четыре месяца назад бабушку и её родную сестру убили в этой избе. Невероятным казалось, что весна об этом не знает, даже наверное не догадывается, а всё так же, как и прежде отзвенев ручьями призывает к жизни зазеленевший луг и старый сад. Нежилой дом явно диссонировал с природой, внутри него поселилось навсегда смерть, прячущаяся в пустоте перед тем, когда ей на смену придёт запустение. Нарциссы маленькими бело-жёлтыми звёздочками покачивались на ветру.
"Бабушка Маня очень цветы любила" - мать суматошно пыталась запихнуть цветы с землёй в пакет, да не выдержала, бросила их и заплакала. Чтобы скрыть собственные слёзы я затянулся дымом сигареты, ощущая, как в горле застрял ком. С ветки тополя на нас недоумённо смотрели прилетевшие скворцы, не понимая, как можно печалиться весной. И только тогда я полностью осознал, что жизнь навсегда ушла отсюда. Ушла с посаженными бабушкой георгинами, пшённой кашей в глиняном горшочке, приготовленной в домашней печи, кудахтаньем кур, звоном вёдер и чувством, что тебя всегда здесь ждали. Перед домом бежала просёлочная дорога, яркое синее небо кое-где виднелось из-за туч. Эта яркая синева и редкие лучи солнца словно резали заживо, лучше бы небо стало иссяня-чёрным, чтобы заглушить парализующую волю тоску. Смерть похожа на ластик или тряпку для школьной доски. Были нарисованы мелом человечки, жили свои жизни, незаметно, де делая другим зла и вдруг чья-то рука взяла тряпку и стёрла их навсегда.
"Пошли скорее отсюда" - сказал я матери, с трудом запихнул цветы в пакет и понуро побрёл по дороге в сторону кладбища. Мать ещё с минуту смотрела на застывший дом, перекрестилась и пошла за мной. Ветер бил в спину и то ли рыдал, то ли хохотал. Накрапывавший дождик ввергал в ещё большее уныние. В этой части села почти не жили люди: кто умер, кто уехал. Разваливающиеся избы и сараи сиротливо смотрели на нас, явственно понимая свою судьбу. И только мокрая трава и молодые салатовые листочки неистово стремились к свету, чтобы успеть прожить свои короткие жизни.

От копья спасает щит,
От стрелы хранит кольчуга,
Боль души не излечить,
Даже добрым словом друга.

Лет потерянных слои,
Растворились в буднях где-то,
Нервы сжатые мои,
Тетива от арбалета.

Я в пути земном давно,
На коне разлук гарцую,
В час печали пью вино,
В день же радостный - танцую.

Замок пуст, потерян след,
Имя милой позабыто,
Горсть серебряных монет,
Да коня стучат копыта.

Даст совет седой аббат,
Перекрестит на дорогу,
Волком рыскает судьба,
Под нависшим лунным рогом.

Нападёт - предрешено,
Будь ты пеший или конный,
Ночь смеётся за окном,
Граб качает кроной сонной.

От копья спасает щит,
От стрелы хранит кольчуга,
Конь мой верный быстро мчит,
По траве росистой луга...

Время замкнуто в кольцо,
Смерть - Кащеево яйцо,
Тот Кащей сидит на небе,
У него куриный гребень.

Он в других мирах украл,
Маску чистого добра,
А скрывается под ней,
Лживый и хитрющий Змей.

Змей призвал к себе архонтов,
И под видом доброхота,
Развязал эпоху войн,
Оголяя естество.

Шар - Земля, а вместо кия,
Встарь вселенская София,
Породила в ночь слепца,
Провозвестника конца.

Как родился тот слепец,
То решил, что он - Творец,
Создал род людской из праха,
Культ насилия и страха.

Час призвать к ответу волка,
Я нашёл в яйце иголку,
Чтоб рукой её сломать,
И Кащея наказать.

Цветёт черёмуха, в окошко дышит,
Этюдом майским безлунной ночи,
А утром светлым лоснятся крыши,
В лучах янтарных и позолоте.

Очнитесь, люди! Куда спешите?
Цветки черёмух - кусочек рая,
Природный жемчуг вплетённый в нити,
Я восхищаюсь, я замираю.

Бежит автобус, машины мчатся,
Мир изменился, не станет прежним,
И мне всё чаще дни детства снятся,
Когда я зорьку встречал с надеждой.

Парфюм черёмух, акаций диких,
Щекочет ноздри - пьянит, дурманит,
Богиня мая в смешной тунике,
Закружит в танце, опять обманет.

Белеют гроздья, свисают с веток,
Мне б надышаться коротким чудом,
Наступит скоро за маем лето,
Вино черёмух испей покуда.

Зеркало жизни, матрица снов,
Вьюгами плачет продрогший февраль,
Снежные звери молчат за окном,
Лунная фея надела вуаль.

Чахлый гибискус в Зимнем саду,
Оранжерея - юга приют,
Вздорные мысли - тени на льду,
В звёздную ночь спать не дают.

Призрак сомнений, тени забот,
Разум тревожный смущают опять,
В окна глядит месяц рябой,
Ветер за домом крадётся, как тать.

Ворон нездешний накликал беду,
Или любви высох нежный цветок?
Ведьмами скачут тени на льду,
Воздух хватая десятками ртов.

В узкий колодец упала звезда,
Бронзовый карлик в испуге застыл,
Гневно трясутся столбов провода,
Словно палач, не сумевший простить.

Древняя Кали ступает во тьме,
Волосы чьи окрашены хной,
Кровью граната пропитанный снег,
В век обречённый, в век ледяной.

Кольцо молодой горгуаны,
На пальце твоём я увидел.
Кто гордое сердце похитил,
У дочери льда и тумана?

Колдун из лесов каледонских,
Иль пикт, что уже вне закона,
А может склонился в поклоне,
Воинственный лучник мерсийский?

Но ты на расспросы молчала,
Желая хранить это в тайне,
В парчовые куталась ткани,
Да лишь улыбалась печально.

Сними! И отбрось за дорогу,
Злосчастное это колечко,
А может Нортумбрии мечник,
Тебе в этом мире дороже?

Ты молвила: "С ним не общаюсь,
Так знай, мой единственный Гудвин,
Ведь в ночь, чтоб не видели люди,
В рептилию я превращаюсь."

О жизнь! Воплощенье обмана!
Сгубила невинное тело,
При факельном свете блестело,
Кольцо молодой горгуаны.

Примечание: горгуаны - магические существа расы ящеров

Оплели меня змеи скользские,
Волки лютые дышат вслед,
Где ты звонница с колокольцами?
Вдаль гляжу с холма - тебя нет.

Девка пьяная и распутная,
Пляшет в горнице у купца,
Ненавистная жизнь беспутная,
Превратился я в подлеца.

Не аршином путь нынче меряю,
Конь мой бешеный резво мчит,
Запустение в отчем тереме,
Паутины нить на печи.

Что ж грудастая, потанцуем, что ль?
До могилы той пару лет,
Так давай запьём мутной водкой боль,
Спляшем голыми на столе.

Полегчает хоть, на минуточку,
Я любви твоей не хочу,
Приласкай меня, девка, чуточку,
Да задуем спьяну свечу.

Ты иди домой, я ведь проклятый,
Поведёшься коль - не взыщи...
Рвёт сирень, гляди, там, за окнами,
Разудалый грузный ямщик.

Ну а я живу не покаявшись,
Да с тобою, рыжая, пью,
Бьёт купец тебя, а умаявшись,
Сразу валится на скамью.

Оплели меня, да я выстою,
Гордецом рождён неспроста,
Мне овраг лесной станет пристанью,
А за ним косая верста.

Где ты звонница? Медный колокол,
Почему так долго молчишь?
И судьба моя к ночи клонится,
Хоть ты волком вой, хоть кричи.

Выпьем, грубая, баба наглая,
Расцарапай ты мне лицо,
Как хотел я быть чистым агнецом,
А как видишь, стал - подлецом.

В белёсой дымке тают провода,
Ольховый лес поёжился в тумане,
Вкус прошлых лет - разжёванный миндаль,
Суть многих фраз - остывший чай в стакане.

Промозглым утром невзатяг курю,
Куда-то мчатся быстро электрички,
Вселенский разум вновь зажёг зарю,
Как будто в небе кто-то чиркнул спичкой.

Смотрю на рельсы стоя на мосту,
Приблудный кот о ногу мне потёрся,
Затих вдали на шпалах дробный стук,
На кой я в рань на этот мост припёрся?

Привычных дум объяла пелена,
Электровоз гудит мотив плаксиво,
Грустит внизу, где старая стена,
Невыпитая кем-то банка пива.

Гляжу на мир, а вижу пустоту,
Хотя ещё внутри есть силы вроде,
Я словно смутный призрак на посту,
Не видя, люди, сквозь меня проходят.

Поднялся ветер - буйный лиходей,
За хлебный мякиш воробьи слетелись драться,
Нет, не хочу обратно в мир людей,
С моста совсем не хочется спускаться.

Я думал, что родился на Земле,
Я верил в ослепительные звёзды,
Считал минуты отраженьем лет,
А вакуум вдыхал, как будто воздух.

И смысл глубинный в темноте искал,
Не зная, что она являлась светом,
По лестницам ступенчатым шагал,
Среди железных человечьих клеток.

Но стены заглушали звук шагов,
Я видел то, как старились другие,
Был в смрадной башне беспощадный бог,
Которому подвластны все стихии.

Я мыслил, что вверху царит простор,
А там в ряду стояли саркофаги,
Застыл на месте запада восток,
И небо оказалось из бумаги.

Здесь выхода и входа больше нет,
Роятся мухи в погребальных урнах,
Парад обезображенных планет,
Под видимым влиянием Сатурна.

Который называет себя Эль,
Приснившись разделённым андрогинам,
Ведя с самим собой давно дуэль,
Где род людской, как агнец, в ней погибнет.

Та башня - изначальный Вавилон,
Смешались в нём латынь, санскрит и идиш,
Постигнешь, как под маской правит зло,
Когда её со стороны увидишь.

Сняв зелёное манто,
Листьев цвет меняя,
Раскрывает свой бутон,
Роза голубая.

А она совсем, как ты,
Экзотична очень,
Затаённые мечты,
Воплощает ночью.

Как влекут твои духи,
Голубая роза,
Карамельных губ зефир,
Ветреная поза.

Потанцуй со мною свинг,
Томная кокетка,
Аромат тончайших вин,
Не стесняйся, детка.

И не бойся быть собой,
В этом море бурном,
Я, как ты, видать, изгой,
Среди роз пурпурных.

Однотипность их миров,
Для тебя напрасна,
Избежал Амур шипов,
Поцелуй же страстно!

Кольца радости, ошейник печали,
Антрацитовый тянется вечер,
Вздорной дамой в потёртой вуали,
В дверь стучится последняя встреча.

Манекеном застывшее счастье,
На губах разводы помады,
Грёз пустых истёршийся ластик,
Не хочу! Повторений не надо.

Глаз кофейных уставшие блики,
И слова, что полные яда,
Взбитый мусс из свежей клубники,
На душе оставляет осадок.

В клетке бьётся нелепая птица,
Не заметив, что дверца открыта,
Как влекут пришитые лица,
В ярком свете фальшивых софитов.

Но потом наважденье проходит,
Как мотив надоевшего танго,
Ведь любовь подвержена моде,
А казалось, что в ней скрыта тайна.

Мой внутренний Му под толщей воды,
Заброшенный храм забытого бога,
Потухших вулканов сиреневый дым,
Алтарь превратился в приют осьминога.

Му внешний лежит за гранью миров,
Нефритовый феникс родился из пепла,
В наполненном кубке змеиная кровь,
Земная душа в потёмках ослепла.

И где-то бредёт среди пустоты,
Чтоб путь отыскать к мятежной свободе,
Читая веков прошедших листы,
А время уходит, незримо уходит...

Коралловый Му, далёкая песнь,
Сны верно хранят чудесную негу,
Дух ищущий там, проекция - здесь,
То лишь альтер эго, одно альтер эго...

Погубленный Му, твой зов не умолк,
Пусть стёрся годов помятый пергамент,
Я помню смотря на мраморный мол,
Нас звали атланты, мы были богами.

­Му — слово в китайском и японском языках, обозначающее отрицание или отсутствие, также известно из чань-буддизма как «ни да, ни нет», то есть ответ на вопрос без однозначного ответа. Другое значение Му - затопленный континент, отождествляемый с Атлантидой.

Щебетал скворец поутру,
Лошадей ямщик матом крыл,
"Нынче, Дарья, видно помру",
Так Касьян жене говорил.

"Да не рви ты душу, Касьян,
Семь детишек просят еды...",
Надрывался ветер-смутьян,
Отцветали в мае сады.

А Касьян дышал тяжело,
И хрипел протяжно в углу,
Небо тучами заволокло,
Свод окутав в сизую мглу.

Застонала гулко гроза,
Прокляв будто краденый рай,
Меньший Прошка бился в слезах:
"Тятя, тятенька - не умирай..."

В дверь вошёл хозяин Рыжов,
И прищурился алчно, как тать:
"Три рубля за вами, должок,
Знать с квартиры, надыть, съезжать".

Перед ночью умер Касьян,
Ветер в поле стих, онемев,
Дети спали в куче тряпья,
Голосила Дарья во тьме.

В направлении Гаваны,
Покидая гавань слёз,
Отплывает утром рано,
Смуглый опытный матрос.

На рыбачьей тёмной шхуне,
Чтоб найти иной приют,
Где в лазоревой лагуне,
Рыбы донные поют:

О, портовая Гавана!
Повидавшая века,
В буре жизненной ты станешь,
Уголком для моряка.

В пене волны из Ямайки,
На просоленных камнях,
Раскричались громко чайки,
Зло трепещет в ветер флаг.

Ждут вальяжные мулатки,
На песчаных берегах,
На чьей коже виден гладкий,
Жарких тропиков загар.

И матрос, пропахший ромом,
Лишь качает головой,
Прочь, вчерашняя истома,
Мерить мили не впервой.

­В направлении Гаваны,
Мчится шхуна по воде,
Но в объятиях тумана,
Не видать её нигде.

Цветут сады, роняя белизну,
Соцветий очарованных невинность,
Весне отдав недолгую повинность,
На землю упадут предавшись сну.

В саду моём растущий абрикос,
Зажёг спонтанно розовые свечи,
Апрель холодный омывает плечи,
Прохожих, что зонты забыли в дождь.

Цветёт черешня вместе с алычой,
Как славно гомонят скворцы шальные,
И светлая приходит ностальгия,
По стёклам светом солнечным течёт.

Тюльпанов сонм алеет поутру,
Даря душе забытую отраду,
Крыжовник зеленеет у ограды,
Качается рябина на ветру.

Но только недалёкий род людской,
Погряз веками в непрерывных войнах,
Гремит набатом пушек хор убойно,
А у природы нега и покой.

Песчинки зависающих минут,
Остановилось на мгновенье время,
Смотри, людей заносчивое племя,
Сады как неприкаянно цветут.

Где тропиночка, вся заросшая,
У колодца с водой родниковой?
Деревенька людьми позаброшена,
Машет тополь, мне с детства знакомый.

То ли умерли, то ли разъехались,
Как на крик в тишине не сорваться?
А лицо потускневшее в зеркале,
Не даёт снова мыслям собраться.

И увечным хожу в раннем мареве,
Вспоминая часы и минуты,
Тут туман заволок крыши старые,
Белым саваном плотно окутал.

С корнем вырванный я из земелюшки,
Хоть и тянется сердце навстречу,
Из бурьяна простая постелюшка,
Подуставшие нервы полечит.

Подевались куда в небе ласточки?
Сколько гнёзд их висело когда-то,
Да и коршуны, совы и ястребы,
Навсегда улетели куда-то.

Уведи, тропинка родимая,
В те края, к заплутавшему счастью,
Чтоб натура моя нелюдимая,
Позабыла былые напасти.

Коли нет неразменного рублика,
Жизнь моя, словно тонкая веточка,
Лишь одна ты спасаешь, голубушка,
Греешь душу, из меди монеточка.

Ой, монетка моя, ты монеточка,
Как и я завсегда завалящая,
У порога стоит табуреточка,
А в бутылке зелье хмелящее.

Коли нет ни дружков, ни зазнобушки,
Прожигаю я жизнь сальной свечечкой,
Аки градом побитый воробышек,
Ведь желать мне, признаться, и нечего.

Ох, монетка моя, ты монеточка,
Загулял во трактире я в пятницу,
А теперь небо серое в клеточку,
Да жандарм, будто пёс, злобно пялится.

Так монетка стала подруженькой,
Хоть сама о том и не ведает,
Эх, судьба моя - мелкая лужица,
Ах, ты доля - проклятая, бедная.

Ой, монетка моя, ты монеточка,
Что с похмелья небрежно утрачена,
Завязалась судьбы трудной ленточка,
Мной, видать, за грехи всё уплачено.

Распашу я малое полюшко,
Наступая ногой в борозду,
Ах ты воля, желанная волюшка,
По землице весенней пройду.

Там осина растёт долговязая,
Прогуляюсь чуток не спеша,
Вишь, кобылка устала саврасая,
Отдохнёт пусть живая душа.

Эк, скворцы раскричались, разбойники,
Птахи глупые, что же с них взять?
А мне снились сегодня покойники,
К перемене погоды, видать.

Мне мерещилась мёртвая матушка,
Да рукой всё манила к себе,
Плуг достал поутру я, ребятушки,
Так как тошно в холодной избе.

И пошёл ковырять я землицу ту,
Что кормила и будет кормить,
Не тянуло чтоб к пьяному омуту,
Да душой постаревшей не гнить.

Эй, давай, просыпайся, саврасая!
Допахать нам осталось клочок,
Эх, тоска ты моя седовласая,
Крепко в землю врастай, мужичок.

Распахал я малое полюшко,
И кобылке насыпал овса,
В небесах, будто лучшая долюшка,
Облаков заплеталась коса.

В соавторстве со Смотрящей Из-под Земли

О, нет! Она не умерла!
Аид соврал по воле Зевса,
Орфей, чтоб разорвать завесу,
Смотрел в волшебных зеркалах:

В потоке времени текучем,
Живёт, как прежде Эвридика,
Прекрасна тем же чудным ликом,
Что Афродиты вечной лучше.

Орфей с ума сошёл от горя,
И страстно упросив богов,
Желая отыскать любовь,
Застыл отчаянным у моря.

Но Хронос подсказал:"Войди,
Моя готова колесница,
В веках людей различных лица,
Там Эвридику ты найди".

Помчалось время в тот же миг,
Искал Орфей её в эпохах,
Лишь разочарований вздохи,
Ах, Эвридики нет средь них...

И вот виток промчался лет,
Её нашёл он, боги вняли,
В миру, где души променяли,
На интернет и блеск монет.

Здесь, как и все, жила она,
Душой и мыслями чужая,
Хоть и ответных чувств не зная,
Но счастлива, ведь влюблена.

За ним смотря издалека,
Своей мечтой, обыкновенным,
Его любя ничуть не меньше,
Чем и её - кто ждал века.

Сквозь все эпохи и края,
Ведомый негасимой страстью,
Орфей был безоглядно счастлив,
Здесь наконец её найдя.

Любовь - вот что смертей сильней!
От встречи - больше исступлённый,
С преградами не церемонясь,
Решил украсть её Орфей.

Но та, чьё сердце билось здесь,
Другого мира и не зная,
Путы порвав, ступила с края,
Самой ужаснейшей из бездн.

Тяжёлый путь Орфея - зря!
Смертей всех нелюбовь страшнее,
Боль истины нашлась Орфеем,
Сквозь все эпохи и края.

Ты моя гаванская сигара,
Я тебя курю уже полгода,
Струнами звени, моя гитара,
В сводчатых подземных переходах.

Ты моя зависимость больная,
Но с тобою счастлив я бываю,
Вечером ненастным обнимая,
И другую в мыслях не желаю.

Я тебя курю без остановки,
Фильтр в помаде чёрной еле тлеет,
Ты моя бесовка-полукровка,
Ни о чём с тобой я не жалею.

Эти все порядочные леди,
И мизинца твоего не стоят,
Ты со мною рада жалкой меди,
И кольцо не просишь золотое.

Чем привлёк? А разве это важно?
Расстелю ковёр травы душистой,
Я так много женщин знал продажных,
А тебе дарю любви монисто.

Ты моя желанная Гавана,
Нет, не надо пристань мне иную,
А язык скользит, как игуана,
И соски взведённые волнуют.

Выкурю тебя я без остатка,
Пробежит потерянное лето,
Ты моя последняя фанатка,
Но ценю, поверь, я не за это.

Былые демоны любви,
В потёмках сердце не тревожат,
Мне ближе каменное ложе,
Чем аромат испанских вин.

Надежд тяжёлый галеон,
Не смог доплыть до Тенерифе,
При шторме наскочил на рифы,
А потому затоплен он.

Чей взгляд порочный ядовит?
То смерть усталая в карете,
Других безумцев ловят в сети,
Слепые демоны любви.

Чтоб наигравшись - разлучить,
Шипами страсти кожу раня,
В миазмах липкого тумана,
Ликёр черешневый горчит.

В пустынном доме миражи,
И как хрустальная монета,
Души разорванной плацента,
При лунном свете дребезжит.

На избе красная звёздочка,
Это память про подвиг солдат,
Чьи в земле истлевшие косточки,
Под плитой гранитной лежат.

Облупилась краска от времени,
И изба обветшала вконец,
А когда-то с кепкой на темени,
Уходил по призыву юнец.

Он стоял с папироской под липами,
Успокаивал шутками мать:
"Распугаешь так немцев ты всхлипами,
Чай, недолго, иду воевать,

Я стрелок, как есть - ворошиловский,
Крепок Осоавиахим,
По завету Сталина с Кировым,
Мы по-быстрому их сокрушим."

Мать с сестрой обнимали и плакали:
"Поскорее вернись, Николай!
Лишь бы фрицы проклятые драпали,
Ты нас в письмах не забывай..."

Так прошло четыре годочечка,
Им письмо с похоронкой пришло,
Выла вьюга декабрьскою ноченькой,
Небо тучами заволокло.

Прогремела Победа салютами,
От болезни мать умерла,
А сестра Николая - Анюточка,
На себя всё хозяйство взяла.

Прожила она жизнь незамужнею,
Развалился на части Союз,
И могилка её уж ненужная,
Как на сердце вниз тянущий груз.

Из деревни люди разъехались,
А колхозный усох старый сад,
Крыши хат зияют прорехами,
Сиротливо с укором глядят.

Только малая красная звёздочка,
На избе в древесину вросла,
Словно чьей-то душеньки гнёздышко,
Что покой так и не обрела.

«а жён их, мужеск и женск пол младенцы взяху за руце и за нозе опако назад, младенцев к матерем своим и вязаху, и с великия высоты повеле государь метати их в воду»
Повесть о походе Ивана IV на Новгород. Изборник

­Псы московские тянут волоком,
Над погибшими бабий вой,
Надрывается, стонет колокол,
Медный колокол вечевой.

Глянь! Куражится войско Грозного,
Избы новые все в огне,
Режут люд честной, да без роздыху,
Брызжет кровушкой царский гнев.

Русь распятая, Русь побитая,
Ноздри вырваны и язык,
Вещий колокол стал молитвою,
Наземь сброшенный он лежит.

Были вольные - стали мёртвые,
За свободушку жизнь отдав,
Для народа та доля горькая,
Русь-Московия, Русь-Орда.

Время лютое, беспредельное,
Вскачь наездником быстро мчит,
Над страной, для мира потерянной,
Медный колокол вновь звучит.

Дождь шелестит застенчивой вуалью,
Жасмин вздыхает, прислонясь к окну,
Плоть сизых туч наполнена печалью,
На донцах луж срываясь в глубину.

Не зацвели пока ещё каштаны,
Промокла утром дикая сирень,
А дождь бубнит минорно, неустанно,
И краской серой смазан длинный день.

Как будто небо опустилось ниже,
Ныряя псом в земную конуру,
По венам кровь течёт болотной жижей,
Какао в чашке гонит прочь хандру.

Но ненадолго - странная суббота,
Немеет в пледе нудная тоска,
Казалось бы настала беззаботность,
А я тревожусь вновь по пустякам.

Приелся лай - охрипший, неустанный
Промокшего, потерянного пса,
Не зацвели пока ещё каштаны,
Зависли стрелки на стенных часах.

Солёные красные воды,
Текут из подземного ада,
Птицы теряют свободу,
­В глубинах озера Натрон.

Плоть обращается в камень,
Ветер души похитил,
Место манит веками,
Смерть беспощадна, я видел...

Сотни красивых фламинго,
Рядом выводят потомство,
Вечность - иллюзия мига,
В этом её вероломство.

Вязкие воды не дремлют,
Озеро Натрон коварно,
Сохнут суровые земли,
В жарком приюте кошмара.

Африки тёмное сердце,
Шепчут кипящие воды,
Что обратили пришельцев,
В каменных птиц и животных.

Духи незримого мира,
В образах льва и гепарда,
Злые владыки эфира,
Смотрят из озера Натрон.

На севере Танзании, в нескольких километрах от границы с Кенией, лежит озеро, которому дали имя Натрон. С высоты оно выглядит как абстрактная картина: лоскуты ярко-красного, оранжевого и алого цвета, будто кто-то пролил чернила на карту Восточной Африки. Но этот пейзаж не просто экзотический. Он - смертельно опасный.Натрон - это не просто солёное озеро. Это жидкая ловушка, где сама вода убивает. Она обжигает кожу, разъедает плоть и превращает тела в подобие каменных изваяний. Неудивительно, что местные племена масаев держатся от него подальше, почитая как одновременно священное место и портал в иной мир.

Гой, ладья ты вольная,
Белой мчи лебёдушкой,
Думушки крамольные,
Вьют худое гнёздышко.

Поелику выпала,
Гунка мне кабацкая,
Тянет беспроторица,
Аки сеть рыбацкая.

Бьюся в ней я окунем,
Хоть судьба решённая,
Ране падал соколом,
Крылья обожжённые.

Сиромаху блудному,
Ирия не ведати,
Хляби беспробудные,
Бдети ноне в бедности.

Комонь мой утерянный,
Под лихим татарином,
А туги немеряно,
Род силён Тугарина.

Буди в крепкой рученьке,
Харалуг отточенный,
Я б породу сучию,
Приголубил оченно.

Гой, ладья родимая,
Проплыви по Волхову,
Там Зимцерла дивная,
Льёт туманов олово.

Чресла подуставшие,
В пляс под бубен пустятся,
Серце захворавшее,
До зазнобы-Устюшки.

Приведёт до терема,
Не кричи, гавранушка,
Кабаки питейные,
Мёд несите жбанами.

В стихотворении использованы слова из старорусского языка