Птичий клин летит на юг,
Как надежда непокорный,
У деревьев на краю,
Прорастают в небо корни.

На клочке сухой земли,
Если почва камениста,
Только небо исцелит,
И вернёт былую пристань.

Корни в небо, сердце ввысь,
Тесен мир, как будто клетка,
Дух свободный воспарит,
С гибнущей сорвавшись ветки.

Там волшебную траву,
Раскурю из узкой трубки,
Жрицу-мамбо позову,
Смуглые целуя руки.

Тросниковая вода,
Жажду давнюю прогонит,
А пропавшая звезда,
Заблестит на небосклоне.

Улыбаются вдали,
На верблюдах туареги,
Корни в небо проросли,
Под мотив вселенский регги.

Ухожу в декаданс от нахальных ворон,
От мелькающих дней, от ненужных событий,
Незнакомая ведьма бросит карты Таро,
Грудь слегка обнажит и прошепчет: "Любите..."

...милый мальчик, ну что же? Прикоснитесь рукой",
Я в лицо засмеюсь, а она в злобе сплюнет,
Ей отвечу: "Мадам! Я родился с тоской,
Приживётся моряк в Вашем маленьком трюме".

Вот ещё человек, руку тянет вперёд:
"Сколько лет, сколько зим! Как дела, вновь женился?"
Я угрюмо молчу ( ну и глупый народ),
Отвечаю:" Прости...Нет жилья...В общем - спился!"

Он брезгливо посмотрит и дальше пойдёт,
Облегчённо вздохнув я куплю сигареты,
Кто-то груз социальный до могилы блюдёт,
Ну а мне наплевать, безусловно, на это.

­Ухожу в декаданс и уже не вернусь,
Пятьдесят пошлых лет пробежали минутой,
Надоевший коньяк разбавляет вновь грусть,
Но другого пути не хочу почему-то.

Служанка, милая Кларисса,
С корзиной ирисов весенних,
Спешащая с улыбкой томной,
Стоит у булочной бездомный,
Каштан навис размытой тенью,
Свисает пыльный плющ с карниза.

В очаровательной головке,
Сумбурные роятся мысли:
Зайти к знакомой белошвейке,
В квартиру с жёлтой канарейкой,
Дороги от дождей раскисли,
И добираться ей неловко.

А вечером, встречаясь с Жаном,
Привычно строить недотрогу,
Но впрочем поцелуй уместен,
Когда вдвоём в уютном кресле,
Луна в окне желтеет рогом,
Бедняга! Юношу так жалко...

Ещё молочницу бы встретить,
Поговорить с ней о погоде,
В костёл зайти, грехов хоть мало,
Уснув в ночи под одеялом,
В тот час Морфей по крышам бродит,
В свой дальний путь летят кометы.

Пятнадцать су отдать Луизе,
И франк немецкому портному,
Купить к обеду марципаны,
Помыться в белоснежной ванне,
Поведать сплетни экономке,
В день театральных бенефисов.

”Здесь ничего не осталось, никаких следов...” - тот, которого называли Индиговый Сумрак внимательно всматривался в край ледяной пустыни.
”Оно всех уничтожило, как и в других мирах” - отозвался тот, которого называли Идущий Сквозь Страх.
Два бесплотных Духа, Хранители Храма Первозданного Огня блуждали по планетоиду, но Разрушитель и на этот раз их опередил.
”Давай спустимся под землю, может что-нибудь отыщется в пещерах” - Идущий Сквозь Страх указал на темнеющие вдали низкие горы.
”Что ж, поищем остатки цивилизации, изредка от них остаются артефакты” - согласился Индиговый Сумрак.
Белое светило восходило на линии горизонта, освещая мёртвые камни и нетронутый снег. Когда-то здесь зеленели деревья, текли реки и пастухи гнали к водопою огромные стада. Города манили резными башнями, существа влюблялись и плодились, новые поколения так же, как и их предки воспевали белую звезду. Пока не пришёл Разрушитель.
”Каким именем он называл себя в этом мире?” - спросил Индиговый Сумрак.
”В этом мире он называл себя Бог-Творец”- Идущий Сквозь Страх рассыпался на мельчайшие частицы и спустя несколько мгновений материализовался у на вершине унылой горы. Немного помедлив Индиговый Сумрак закрутился вихрем, превратился в ледяную звезду и скрылся за линией горизонта. В оглушающей тишине послышался еле уловимый звон каменных колокольчиков, постепенно нарастая и превращаясь в слова странной погребальной песни...

До вас здесь уже были многие,
Утратив им данную сущность,
Властитель скалистых отрогов,
Взял в плен лебединые души.

Кристаллы рождённые в Вечности,
Для сумрачных духов сокрыты,
Цена вопиющей беспечности,
Надгробий могильные плиты.

Услышьте же нас, Первозданные!
Пришедшие в мир утомлённый,
Пещеры с постыдными тайнами,
Хранят непрестанные стоны.

Владыка, спустившись из космоса,
Внушающий через пророков,
Елеем змеиного голоса,
Что всюду незримое око.

От стал нам тираном-правителем,
Весь род поклонялся Плеядам,
Огонь негасимый похитили,
В наш разум заползшие гады.

До вас здесь уже были многие,
Бегите...Хотя уже поздно,
Когда-то здесь жили двуногие,
Поверив обманчивым звёздам.

В чёрной пропасти неба пролетела комета. Песня прекратилась, звон колокольчиков умолк. Очертания хрустального города возникли призрачным миражом, заколебались и исчезли. Идущий Сквозь Страх и Индиговый Сумрак стояли на вершине горы перед разбитым алтарём разрушенного храма.
”Он сделал Жизнь Смертью, а Смерть неизбежностью” - из глаз Хранителя полился светло-зелёный свет.
”Мы найдём его и сожжём в Изначальном Огне” - Идущий Сквозь Страх долго смотрел на яркие звёзды, нависшие над планетоидом и в его взляде отражалась непоколебимость, во взляде, никогда не ведающем, что такое страх.
Два духа-андрогина заиграли на хризолитовых флейтах и Осколок СветоТьмы, именуемый Разрушителем в одном из захваченных им миров уловил своим искусственным сознанием неизмеримо древнюю, ни на что не похожую, но неизбежно гибельную для него мелодию.

Я не согласен с ролью терпилы,
Не принимаю метку скота,
Интеллигентность в массах убили,
Ищет мишени себе гопота.

Сворой верёвку набросив на шею,
Пичкают разум рекламой одной,
Мы для крысиной элиты мишени,
Что ополчилась гражданской войной.

Жалкий гомункул, программой прошитый,
Выгоден власти, как вечный ресурс,
В тюрьмы посажены космополиты,
На деградацию держится курс.

Лодка трухлявая скоро затонет,
В ядерном пепле планета сгорит,
Если не варвары всё же, то кто мы?
Куклы, с пустою душою внутри.

Альфа - самцы рьяно машут дубиной,
Самки ведут щепетильный отбор,
Интеллигентность в массах убили,
Неандертальцев отъявленный хор.

В криптовалюте майнят проценты,
Банят за правду "белых ворон",
Нелюдей тайные эксперименты,
Перепрошит человеческий клон.

Обожжённая осень,
За прозрачным стеклом,
Шёпот раненых сосен,
Жизнь пошла на излом.

Недопитый "Мартини",
Недокуренный "Кент",
Нудных дней пуповина,
Разность вязких плацент.

Забери мою скуку,
Погаси лаской боль,
Стонет рыжая сука,
Но она не любовь.

Тяжкой жизнью побитый,
Хмурый горбится грач,
Льют дождями обиды,
Под аккорд неудач.

Оплетённое сердце,
И забор из шипов,
Никуда мне не деться,
В мире краденых снов.

Лоб в бессилии тру я,
Как же выплюнуть боль?
Шлюха спьяну целует,
Но она не любовь.

Заспиртована осень,
В обожжённый металл,
Клён листву быстро сбросил,
Видно, тоже устал.

Я в бездонное горло,
Заливаю этил,
Если был бы не гордый,
То себя бы простил.

Смотрю сквозь тебя и не вижу,
Была ты когда-то желанной,
А ветки цветущие вишни,
Стучались в окно неустанно.

Встречали в постели рассветы,
Как Дафнис и юная Хлоя,
Как горько мне думать об этом,
Теперь не воротишь былое.

Уже ли Амур посмеялся,
Растратив любовные стрелы?
Кулон лишь случайно остался,
Да запах горячего тела.

Смотрю на тебя и не знаю,
Зачем охладели вновь чувства,
Ты фея, но всё же земная,
И страсть не момент, а искусство.

Кулончик лежащий на полке,
В коллекции мнимого счастья,
Там где-то в далёком Бангкоке,
Ты в воду глядишь безучастно.

Серый плен многоэтажек,
Обезличенный народ,
Всё сегодня на продажу,
Манит души серебро.

Держат власть одни бандиты,
Остальные же - рабы,
В автозаке кто избитый,
Тот не баловень судьбы.

Ждут прикованные цепью,
Верят шулерам-ворам,
В голове, как в тесном склепе,
Лишь Тик-Ток и Инстаграмм.

От кредита до кредита,
Дом-работа-старость-гроб,
Всласть гребут бабло бандиты,
И подонки высших проб.

Чёрно-матовое "завтра",
Как и ржавое "вчера",
Лозунги висят в театре:
"Жизнь - нахальным,
Жизнь - ворам".

Серый плен многоэтажек,
Бледный мир овечьих душ,
Где вершина эпатажа,
Кляп засунутый во рту.

Вчерашний друг сегодня враг,
Вчерашний враг сегодня друг,
Не заблудиться б впопыхах,
В чужую не попасть игру.

Врагов с избытком мне дано,
В театре фриков и теней,
Но не отравлено ль вино,
От в душу лезущих друзей?

Нет лицемерия совсем,
Среди зверей и между птиц,
Лишь человек на троне сел,
Под лживой маской многих лиц.

Чтоб рьяно выгоду блюсти,
Иль подлость личную скрывать,
Личина в зеркале блестит,
Но образ всё же кривоват.

Да как кривым ему не быть,
Когда внутри сидит змея,
Уж лучше враг, что смог убить,
Чем лицемерные друзья.

­­Закрой глаза, считай до четырёх,
Лазурный свет окутает пространство,
Дракон из грёз витает над землёй,
Цветочных клумб не тронуто убранство.

Рождённый день нам бросит горсть минут,
Как будто нищим мелкую монету,
Дыши протяжно, подойдя к окну,
Мелькнёт в саду обманчивое лето.

Шифон из слов уносит ветер прочь,
Вкус поцелуя пахнет земляникой,
Печалей мнимых траурный венок,
Лежит в углу потерянной уликой.

Текут секунды медленной водой,
Источник жизни время не осушит,
Розарий снов окрашенный в бордо,
Влечёт в ночи отравленные души.

А ты считай под маятник часов,
Не торопись, не отпугни удачу,
Короткий дождь над озером прошёл,
Умчавшись вдаль, о чём-то личном плача.

Повящаю Несравненной и Достойной

Напоследок тебя поцелую,
Шаловливая Рыба моя,
До сих пор незабвенно волнуешь,
СорвалИсь в корабле якоря.

Сколько было их до, сколько после,
Ни одна не сравнима с тобой,
У меня - запоздалая осень,
У тебя - непрестанный прибой.

Ты одна разорвать смогла цепи,
Те, что ведьмы сорвать не смогли,
Годы жил в запыленном склепе,
Твои руки на плечи легли.

Так легли, что меня разбудили,
А ведь я был на смерть обречён,
Дали нам лишь полгода идиллий,
Я потом всё поставил на кон.

И тебе то от жизни досталось,
Мы с мечами спиною к спине,
Я послал на три буквы усталость,
Погасил обезумевший гнев.

Поцелую тебя напоследок,
Ты одна лишь достойна меня,
Как смешны эти пошлые беды,
Если сердце горит от огня.

Ты не женщина. Я не мужчина.
Мы два духа и нас не сломить,
Не нужна никакая причина,
Если к сердцу проложена нить.

Кормил залётных сизарей,
На лавке сгорбленный старик,
В багряно-жёлтом октябре,
Горели долго фонари.

Уже над сквером рассвело,
Автобус выплюнул людей,
Гладь луж под старою ветлой,
Кружились листья на воде.

Старик рассеянно глядел,
Улыбки щедрые дарил,
Из шедших в мороси людей,
Никто с ним не заговорил.

Полно кругом земных забот,
А тут какой-то старикан,
Упавший с клёна лист рябой,
Гонимый ветром замелькал.

Смотрел старик глазами пса,
Невольно дрогнула рука,
Когда был молод я и сам,
Был безразличен к старикам.

Скрипела липа на углу,
О лете канувшем скорбя,
Я шёл у края серых луж,
В том старике узнав себя.

Просто прохожий под окнами,
Тебе я никто в этом городе,
Качаются клёны промокшие,
Дождями сентябрьскими вспороты.

Стоваттной свечи наваждение,
Горящей на маленькой кухоньке,
Мы улиц невольные пленники,
Кишащих незримыми духами.

И я для тебя привидение,
С постылой работы спешащее,
Смотрящее с сожалением,
На тучи над крышами мчащие.

Ты в чашку рукою фарфоровой,
Льёшь липкое зелье кофейное,
Среди темноты мельхиоровой,
Наполненной добрыми феями.

Прощай! Бьётся сердце влекомое,
Крадусь к остановке под клёнами,
Прости, моя незнакомая,
За то, что не стали влюблёнными.

Воспарив над гнездом виртуального мира,
В сердце пламенном больше не чувствую страх,
Стали пылью вселенской былые кумиры,
И сгорел шапито, обратившийся в прах.

Человек? Нет, уже не соврёт снова разум,
С клетки тела сорвался висячий замок,
Плен любви, где пустые, ненужные фразы,
Словно пёс, притворившийся мёртвым у ног.

Лишь дитя остаётся невинным и чистым,
Но оно позабудет со временем суть,
Затрубят на войну созывая горнисты,
Позовёт личный ад оболваненных в путь.

Где же Шамбала та, что искали в Тибете?
Ведь реальность сокрытая всё же внутри,
Зеркала запечатанных тысячелетий,
Обратились в разгневанный ядерный гриб.

Отключён. От эмоций и мыслей внушённых,
Цепи Матрицы сбросил проснувшийся дух,
Раньше был я отчаянно опустошённым,
Взял кристалл и наполнил свою пустоту.

На зеркалах тысячелетий,
Покрытых пылью, кровью, сажей,
Среди страниц и междометий,
Как будто тяжкая поклажа,

На спинах племени людского,
Что трепыхается сумбурно,
Не в силах выбросить оковы,
Звучит порочный зов Сатурна.

Взяв имя Одина и Локи,
Баала, Кроноса, Таната,
Сидит на троне одиноко,
Тиран миров и узурпатор.

Крутящий колесо сансары,
Адепт кармических ловушек,
Как зло, такой же хищник старый,
Поймавший в плен слепые души.

В небесном ультрафиолете,
В подземном спектре инфракрасном,
Для глаз зашитых незаметен,
Надел на нас чужие маски.

Почём сегодня доброта?
Копейка? Рубль? Да нет - дешевле,
Смеётся в джипах гопота,
А добрый, словно бы отшельник.

Его всяк хочет обобрать,
И после сделать виноватым,
Девиз народа - жизнь ворам,
За слабость - быстрая расплата.

Не нужен добрый никому,
Ну разве, чтобы посмеяться,
Ему повесили хомут,
Гнобят, да так, что не уняться.

Законы волчьи у людей,
Хватай и мясо рви зубами,
А чувства придержи в узде,
И станешь, как другие - камень.

Зато богатый особняк,
А на крайняк шальные деньги,
Наш век распял Христа добра,
Но клоны строятся в шеренги.

Уймитесь. И начистоту:
Нет смысла каяться в запале,
Ведь вы по злобе доброту,
Собственноручно закопали.

Вино, как кровь, а крови много,
В припадке бьюсь я, но нет уж сил,
Одна спасает моя берлога,
Куда надежду и боль носил.

Не в банк надёжный, не в рай далёкий,
Не верь пророкам - они соврут,
Не в храм, не в церковь, не в синагогу,
Моя берлога - земной приют.

Приют надёжный, что в землю вросший,
Медведь-отшельник глядит из тьмы,
Вся боль осталась в ушедшем прошлом,
Не беспокою уже умы.

А раньше выл я голодным волком,
Не достучался до злых сердец,
Лизал и раны, всё втихомолку,
Да быстро понял, что ждёт конец.

Лежу в берлоге, сжимаю когти,
Ой, безнадёга, сейчас сорвусь,
Но не подставит никто свой локоть,
Грызу зубами хмельную грусть.

Одна берлога ( не храм, не замок),
Богов чертоги ( там правды нет),
Стихов катрены ( усох пергамент),
Призыв арены ( под звон монет)

Ты, счастье, где? А счастья нет то,
Отстань, досужая молва,
Подать карету мне! Карету!!!
А остальное трын-трава.

В карету женщину садите,
Такую, кровь чтоб с молоком,
Любви короткой свяжут нити,
Запьём знакомство коньяком.

Дружка б в карету непременно,
Из тех, что вечно не предаст,
Ему и море по колено,
И я на кое-что горазд.

Ещё вина грузите ящик,
Да не жалейте, можно два,
Путь только ищущий обрящет,
Ругай, досужая молва!

Ругай за то, что пьян мой кучер,
За то, что кони громко ржут,
Судьба-зараза вновь не мучай,
Коней уже не удержу.

Влезай в карету, музыканты,
Смычок скрипичный горько плачь,
Расстратил все свои таланты,
А ну-ка, кони, резво вскачь!

Целуй меня, зазноба, в губы,
Дружок - цимлянского налей,
Пошла ты прочь, дрянная грубость,
Пусть будет радость на земле.

И даже если разобьёмся,
Пусть не собрать потом костей,
Давайте всё же улыбнёмся,
Ведь не боялись мы потерь.

Препарирую мир, чтоб извлечь жёлтый гной,
Подмигнули огни нерушимого ада,
Засмеялись ветра долгожданной весной,
Я - миров пилигрим, внеземная монада.

Кем дана эта плоть? Хоть о ней не просил,
Пусть младенцем кричал, трепыхаясь в утробе,
Верой призрачной жил и любил, что есть сил,
Эпилогом надежд вереница надгробий.

Препапирую разум - он отъявленный лжец,
Препарирую чувства - скрипичные струны,
И заносит карету на лихом вираже,
А знакомая Хель вновь подделала руны.

Но привычка быть сильным исчерпала себя,
Как и слабость не стала второю натурой,
Я на кладбище старом согнулся скорбя,
Перед собственноручно разбитой скульптурой.

Препарирую веру, вместе с нею любовь,
Лезут мелкие черти из любви и из веры,
И когда-то покину эту ферму богов,
Что украли реальность, а дали химеры.

В мире правят подлецы,
Держат крупные ларцы,
Пусть в ларцах тех золото,
Но душа расколота.

Хоть деньжат немеряно,
Их смешна уверенность,
В церкви ставят свечечки,
Душеньки увечные.

Да всё просят Боженьку:
"Не подставь нам ноженьку,
Не губи за подлости,
Мы не склонны к гордости".

Души те - чиновники,
Ушлые сановники,
Твари вороватые,
Хари бесноватые.

Президенты-хищники,
Подлые опричники,
Да ворьё с наколками,
В рай что лезет щёлками.

И народы глупые,
В войнах стали трупами,
Потому что сволочи,
Их позвали полночью.

И кричали сволочи:
" Вы же нам сородичи!
Нападём - мы сильные,
Земли их обильные!!!"

Да слетелись вороны,
Стало небо чёрное,
От пролитой кровушки,
Плачут горько вдовушки.

Так по всей земелюшке,
Коль дурак - Емелюшка,
А царей повесить бы,
Да за мракобесие.

Душеньки увечные,
Дьяволом помечены,
Да и Бог не лучше...
Проклятые души.

Заводные куклы, мухи в паутине,
Просто горожане, пленники забот,
Модники земные в муслиновом хитине,
День стучится новый, дел невпроворот.

Заведённый ключик призрачной рукою,
Заново разбудит и укажет цель,
Зашагают куклы мучимы тоскою,
Веря, что есть солнце в полной темноте.

Платья из батиста зашуршат тихонько,
Фраки и перчатки обозначат лоск,
Кукольник глумливый вновь воссел на троне,
В кукольном театре так уж повелось.

Куклы верят сказкам, будто бы он добрый,
И читают книжки, где сплошная ложь,
А на флагах кукол обозначен образ,
В кукольном театре так уж повелось.

Раз в пятнадцать вёсен здесь бывают войны,
Куклы против кукол, куклы против всех,
Им раздали форму строгого покроя,
С неба громко льётся саркастичный смех.

Я - одна из кукол, глупых и безмозглых,
Ключик заржавевший крутит вновь сатрап,
В городе старинном провонявший воздух,
Кукла кукле пара, кукла кукле раб.

Маленький оркестрик грустный вальс играет,
Куклы кружат в танце, славя боль утрат,
Если это место называют раем,
То тогда скажите выглядит как ад?

Благородная Альба, неси в медной чаше вино,
Пусть сегодня рабы господами до ночи побудут,
Не узнают плебеи, что за них уже всё решено,
Бог жестокий Сатурн через нас непокорных осудит.

Ждёт обманчивый Эль, возведённый собой на престол,
Lucem facere близок, жрецы приготовили маски,
Пригласите рабов, накрывайте же слуги на стол,
Да одарят их женщины, предлагая любовные ласки.

Заколите свинью, не жалейте из амфор вина,
Веселитесь, рабы, а патриции вам подыграют,
Вот напьются они, предадутся разврату сполна,
И их жалкая жизнь на мгновенье покажется раем.

Утром с первым лучом снова в цепи закуйте рабов,
И отсыпьте плетей, чтоб породу свою не забыли...
А коварный Сатурн насмехался подобно судьбе,
Над плебеями что, день назад с господами здесь пили.


Сатурналии - праздник в Древнем Риме в честь бога Сатурна, во время которого рабы на время становились свободными и им прислуживали их хозяева
Lucem facere — латинский термин, который использовался в древнеримской обрядности при богослужении в честь бога Сатурна (Saturnus)
Эль - западносемитское имя бога, тождественное Сатурну

Обездушенных кругом полным-полно,
Обездвиженных, угаснувших сердец,
Тех, которым наплевать и всё равно,
Я же сам себе искуснейший кузнец.

Не мечи кую ночами напролёт,
А из слов лью остывающий металл,
Чтобы ум не охватил сомнений лёд,
Верный молот поэтический достал.

На удачу мне подкову подарил,
Хромоногий, огнедышащий Гефест,
Всё кую мечтаний хрупких корабли,
Это дело и вовек не надоест.

Наковальня раскалённная моя,
Не остынет и крепка она пока,
Из горячего текут стихи ручья,
И тверда ещё уставшая рука.

Обездоленных и брошенных певец,
Странник звёздных, непроторенных дорог,
Пусть горит для пламенеющих сердец,
Древней кузни негасимый огонёк.

Не хочу быть королём, потому без королевы,
Завтра, может, мы умрём, а пока схожу налево,
Я серьёзен и упрёк не бросай в худую спину,
Наступивший Рагнарёк до победы не покину.

Не оставлю верный меч, а коня вовек не брошу,
Не спеши на землю лечь - я хороший, Я - ХОРОШИЙ!
Не со всеми, не всегда, а с тобою лишь частично,
Пожелтевшая вода убивает быстро личность.

Но не дай утечь воде, удержи её руками,
В бесполезности надежд я давно надгробный камень,
Или лучше уходи, не люблю гнилую воду,
Запоздавшие дожди обещают нам свободу.

И они пройдут, как миг, обнимай скорей за шею,
Я изгой, что меж людьми и отчаянно старею,
Я дряхлею - не взыщи и тебе давно не двадцать,
Дух незримый - это щит, за годами не угнаться.

Мне не надо королев и служанок не приемлю,
Пусть едят насущный хлеб, я прошёл иные земли,
А пока же не грусти, ты сегодня - герцогиня,
Значит выбросим мечи и любовь восславим в гимнах.

Рождён из вечного огня,
Я жил годами, как попало,
На теле выросла броня,
Да душу намертво сковала.

Чтоб вдруг не пропустить удар,
Носил я латы безразличья,
Забыв любви священный дар,
Неуязвим и обезличен.

Дышалось тяжко под бронёй,
Зато к мечам врагов стал стоек,
Но пораженья всё равно,
В последней битве удостоен.

Броню теперь уже не снять,
Срослась она с тиснёной кожей,
Не повернуть мне время вспять,
Я б стал другим тогда быть может.

Смотрю на мир через стекло,
Сижу в тюрьме, что сам построил,
К мечтам дорогу замело,
Разрушена желаний Троя.

Смешан из праха, вакциной привит,
Насильно приучен с такими же в школе,
Я человек, вымирающий вид,
Сделанный богом безропотный голем.

Дух утерявший, поверивший лжи,
В теле измятом скитаюсь по свету,
Смерть обратилась в короткую жизнь,
Зло и добро - две части монеты.

Я человек, нет позорней меня,
Птицы и звери и гады земные,
В душах хранят осколки огня,
То ненасытная протостихия.

Я же безволен в желаньях своих,
Прав на свободу властями лишённый,
Вот и исчез воплощения миг,
Голем я...Полностью опустошённый.

Те, кто придут в стареющий мир,
В возрасте юном вскоре устанут,
Боги назвали кукол людьми,
Их, как меня, всё так же обманут.

­А может тоже я вкусил граната зёрна,
Из тех, что Прозерпине дал Плутон,
Незримый путь от этого стал торным,
Бумажной розы в ночь увял бутон.

Любовь и смерть - венки пустых иллюзий,
Подземный храм зовёт к себе опять,
Идут к нему тропою узкой люди,
Не повернуть земное время вспять.

Жестокий бог похитил дочь Цереры,
У нежных губ украден поцелуй,
Былых желаний властные химеры,
Кривляются на мраморном полу.

Но срок придёт, она свой плен покинет,
Цветы весною обретут холмы,
Двояка суть, но тело не погибнет,
Что на полгода вырвано из тьмы.

Уже ль и я мертвец наполовину?
Смеётся бездна пятнами дымов,
Из камня трон - проклятье Прозерпины,
Богини римской слышен скорбный зов.

Выкатилось солнце на ладошку неба,
У избы привольно розовеет клевер,
Утречком проснулся, у ведра умылся,
Чаем земляничным знатно причастился.

Взял косу в сарае, вышел за веранду,
Мир весь оживает наступившей ранью,
Размахнулся сильно на лугу зелёном,
Над стрехой взлетела ласточка-гулёна.

Белая рубаха вымокла от пота,
На рябине птаха плачет отчего-то,
Август дышит тяжко, дарит свет Ярило,
Солнечная бляшка в вышине застыла.

Милая сторонка, край мой захолустный,
Речки одинокой обмелело устье,
Захвачу косу я да пойду до дома,
Душу он врачует, с детства всё знакомо.

Тополя у хаты и на поле нивы,
Речки мелковатой по весне разливы,
Скромные берёзки шелестят листвою,
Пахнет у оврага скошенной травою.

­Так уж бывает в природе, что по неведомо каким причинам происходит сбой и примерная школьница влюбляется в свою одноклассницу, пишет ей любовные стишки, а потом они вместе ласкают друг дружку в поисках эрогенных зон. Такое же иногда происходит и с мальчиками под влиянием юношеской гиперсексуальности. Но в том случае, о котором я хочу вам рассказать виноваты вовсе не гормоны, а некие причины, неподвластные логическому разумению. Дело в том , что годовалая сучка палевого окраса Злата полюбила всем своим собачьим сердцем токаря третьего разряда Глеба Аркадьевича. Да так полюбила, что день и ночь только о нём и думала. Отвергая все попытки бойких кобельков пристроиться к себе сзади, она упиралась передними лапами в сетку забора из сетки-рабицы и при появлении Глеба Аркадьевича во дворе или огороде неистово лаяла, пытаясь всеми силами привлечь к себе внимание. Токарь был соседом владельцев Златы, шестидесятиоднолетним холостяком, неизменно после работы выпивающим пару флакончиков боярышника, а в выходные позволяющим и "беленькую." Не смотря на это свою работу он делал хорошо, начальство его ценило, да и по характеру был он покладистый и тихий: то ковырялся вечером на грядках, выпалывая сорную траву, то собирал, нарезал и сушил на солнце яблоки, а воскресенье выносил во двор и ставил потёртую радиолу, подключал к сети через удлинитель и опустив иглу на винил слушал хриплый голос Марка Бернеса, опрокинув чарочку и закусывая алычой. Палевая сука Злата подвывала не в такт, за что Глеб Аркадьевич награждал её обрезью просмаленной свиной шкурки или кусочком сала. А бывало, что хватив лишку, Глеб Аркадьевич подходил к сетке и сорвав стебель полыни водил им у Златы по носу, вызывая у той смесь раздражения и восторга.

Не совсем понятно, чем приглянулся Злате доживающий свой нелёгкий век токарь, но собачья её любовь крепла день ото дня, а с появлением течки она совсем потеряла голову. Глеб Аркадьевич же не только на сучек, но и на женщин своего вида давно не смотрел, хотя физически ещё мог бы минут на пять предаться плотской страсти. Курил он дешёвые сигареты, долго и сипло кашлял после перенесённого ковида, но привычки своей не бросал. Да и мог ли он догадаться, что в душе обычной годовалой таксы бушует затяжной шторм? Прошло лето, наступил сентябрь. Токарь взял отпуск, сидел на лавочке и смотрел на проносящиеся в небе свинцовые облака.
"Подохну скоро..." - мелькнула предательская мысль. Родственников у Глеба Аркадьевича не было и даже схоронить его было некому. Налив в рюмку водочки, он поставил на радиоле пластинку композитора Вагнера с отрывком из "Кольца нибелунга", стало ещё более тошно, за метизным заводом уже полил дождь, мужчина унёс радиолу в дом и лёг на кровать. С трудом заснул и уже больше не проснулся. Говорят, что кошки и собаки обладают шестым чувством и видят души покойников. Вот и Злата заливалась истошным лаем, но в ответ лишь вышел её хозяин, дал ногой под зад и истерично на неё прикрикнул. Труп Глеба Аркадьевича пролежал два дня и только на третий случайно увидевшая распахнутую от ветра калитку соседка Акимовна заподозрила неладное. Так и закончился для Глеба Аркадьевича его земной путь. Злата выла всю неделю, пока совсем не охрипла, а потом заболела и слегла в лихорадке. Постепенно молодой собачий организм победил болезнь, воспоминания о Глебе Аркадьевиче стали расплывчатыми, скомканными, а затем и вовсе стёрлись. Пригревало солнце, был погожий октябрьский денёк и Злата наконец уступила ухаживаниям чёрного кобелька Дона. А Глеба Аркадьевича схоронили сердобольные соседи, дом без хозяина быстро пришёл в запустение и сиротливо смотрел на улицу немытыми окнами. И лишь иногда в душе Златы возникал смутный образ Глеба Аркадьевича, она забиралась ночью на кирпичный погреб и тоскливо и протяжно выла на Луну.

­На кошачьей планете нет ни денег, ни войн,
Потому что коты - это вечные дети,
Возле речки холмы покрыты травой,
И отсутствует страх на кошачей планете.

На работу не ходят, не заводят семью,
Не влезают в кредиты и про банки не знают,
На счастливой планете даже я засмеюсь,
Посмотрев, как коты днями в прятки играют.

Звездолёты построив в космос рвутся коты,
Вдохновенно мурлычут на просторах галактик,
Их художники знают верный спектр красоты,
Гармоничен с рождения благородный характер.

Я гостил у котов во Вселенной Пять-Ноль,
Где радушно встречали незванного гостя,
Из карминовых кубков пили вместе вино,
И отрос у меня сразу вьющийся хвостик.

Я на Землю их звал, но молчали коты,
Лишь один подошёл, тот, что розовой масти,
Он сказал мне:" Пришелец, отказ ты прости,
На планете людей украдено счастье."

Не метай в меня булатные ножи,
Не колдуй пришедшей ночью отворот,
Это чудо, что ещё я в мире жив,
И не факт, что завтра тоже повезёт.

Не суди чужою меркой впопыхах,
А с плеча рубить в потёмках не спеши,
Слышишь, мается стыдливая ольха?
Как лохмотья от измученной души.

Я изгой и им с рождения живу,
Не вписался. Не поверил. Не хотел.
Ранней осенью мечты моей паук,
На ажурной паутинке улетел.

Человеком быть - тяжёлое ярмо,
Смысла нет его безропотно нести,
Без согласия на душах жгут клеймо,
А меня об этом кто-нибудь спросил?

Я предатель неисполненных надежд,
Я не буду верить в правильных богов,
А любовь лишь привилегия невежд,
Потому я и законченный изгой.

Это счастье - быть неслившимся с толпой,
Это мудрость - одиноким быть вовек,
Моё имя - полный внутренний изгой,
Ведь я больше не презренный человек.

Не в величии и силе здесь вопрос,
Но в наличии духовного меча,
С социальных дураков какой же спрос?
Нет, не плюй в колодец чистый сгоряча.

Пустыня полная людей,
Но не родится новый Ной,
И тот, ходил кто по воде,
С креста уж не сойдёт живой.

Зачем ты, глупый человек,
Вновь откопал топор войны?
Костёр для жертв из века в век,
Жгут рьяно Авеля сыны.

И всё на Каина грешат,
Что, мол, убийца первый он,
Несокрушим любой догмат,
Коль гнутся спины на поклон.

Пустыня. Стёкла и бетон.
Адепты денег правят тут,
С последним вздохом тяжкий стон,
Летит в немую пустоту.

Так чтобы не сойти с ума,
Гремит всё время карнавал,
Под видом света правит тьма,
Где падших ангелов хорал.

С эпохи первых пирамид,
Взойдя на прежнюю ступень,
Шагаю тихо меж людьми,
Пустынник я, дневная тень.

Восемь грешников со мной в котле кипели,
Пели песни, да не про любовь,
А девятый со стигматами на теле,
Вытирал с лица рукою грязной кровь.

Первый грешник правдолюб был и страдалец,
А второй любил шипучее вино,
Грешник третий - по мирам иным скиталец,
Я четвёртый, вместе с ними заодно.

Грешник пятый признавал одну свободу,
И шестой не дал клеймить упрямый лоб,
Но седьмой своим гордился храбрым родом,
А восьмой был рафинированный сноб.

Лишь девятый всё молился и ругался,
Да дровишки под котёл нам приносил,
Он с испугу меж чертей хромых метался,
Угодить пытался им что было сил.

Нагревался кипяток, вода бурлила,
Ухмылялся нам проклятый Асмодей,
Тот, девятый в руки взял стальные вилы,
И топил нас в обесчещенной воде.

Только мы в ней почему-то не тонули,
Как не тронул ненасытный кипяток,
Восемь ангелов, что злу не присягнули,
А девятый знать не мог тогда о том.

Потому не бойтесь люди больше ада,
Бойтесь сами этим адом сущим стать,
Восемь грешников, влекомых райским садом,
И девятый, что не смог летать.

По паре тварям, а мне шалава,
Та, что богиней успела стать,
Она такая - вулкана лава,
Ум не имеет и мне под стать.

Быть может тоже я раб не божий,
Хотя дух древний вовсю блюду,
Какая к чёрту тут осторожность,
Горели б оба мы с ней в аду.

Да я, как факел - огонь истратил,
Лишь дым остался и тот коптит,
Она исчезнет, то не утрата,
Душа страдает и взаперти.

И чёрт с ней, ладно, воскурим ладан,
Вино пусть льётся, клубится дым,
Кровь пейте ведьмы сплошного ада,
А я останусь молодым.

Гляди порочно клеймёной ночкой,
Не доживём мы, презрев зарю,
Среди ненужных многострочий,
В порочном сердце тебя люблю.

К чему нам саван, вольна коль нравом?
Царапай кожу, целуй взасос,
Я примирился с тобой, шалава,
Ведь жизнь не правда, а только сон.

Я умираю и воскресаю,
Пошла ты к чёрту!!! Нет, стой - вернись,
Бумагу ручкой искромсаю,
Мертвы мы оба...А где же жизнь?

Был намедни я на балу,
С Вельзевулом водку лакал,
Бес коварный вышел во мглу,
И как будто сразу пропал.

Мне неймётся, выпить бы с кем,
Вслед я крикнул:" Сволочь, вернись!",
Отвечает демон в тоске:
"Надоело, лучше уймись".

Тут я к Богу: "Выпьем вина?
Чёрт не в силах зелье лакать",
Бог ответил:" Тот Сатана,
Как и я не готов обещать".

Хорошо, я вам больше не друг,
С пьяной девкой в кровати сольюсь,
Даже если завтра умру,
То сегодня снова напьюсь.

Только девка зверем глядит,
Норовит укусить не со зла,
Я сказал ей:" Лучше уйди,
Не буди в чистом сердце козла".

Эй, Судьба и зовущая Смерть,
Мне составьте компанию вы,
Отвечали они:" Каждый век,
В глупых коз обращаются львы".

Так живу я, заброшен и чист,
Паром винным душу лечу,
Не считайте, что падаю вниз,
Я в расстрелянном небе лечу.

Вьюга зашлась в танце размеренном,
Поле надело снежный венок,
Путник в дороге - озябший, растерянный,
Но померещился вдруг огонёк.

Слабый, мерцающий, где-то за липами,
В сердце надежда возникла едва,
Ветер вдали отзывается всхлипами,
Перемещается, плача у рва.

Чу! Волчий вой - протяжный, болезненный,
Чья-то крадётся недобрая тень,
В мареве шкура мелькнула облезлая,
Клацают зубы в ночной темноте.

Кто ты? Уже ли голодная смертушка?
С ели осыпался слипшийся снег,
Ветер качает продрогшие веточки,
Волк появился в матовой тьме.

Г-о-с-п-о-д-и! Путник рванулся к овражеку,
Рядом деревня, приют недалёк,
Липы у тракта, как старые стражники,
Между деревьев горит огонёк.

Нет! То погибель, ведьмы заклятие,
Странники чтобы сходили с пути,
Путник схватился рукой за распятие,
Крестик серебрянный, что на груди.

Поздно...Огонь уже приближается,
Лик ведьмовской выбрала смерть,
Помни - обмана зло не чурается,
Не каждое пламя способно согреть.

Говорили они - это жизнь,
Если выгребешь, то будет шанс,
Я взял курс, где зовут миражи,
Хоть была сильно против душа.

Ну давай, налегай на весло!
В ухо голос призывно шептал,
А весло повело под уклон,
За спиной покатился обвал.

Сердце чуяло - это обман,
Был уж рядом коварный мираж,
Я сходил постепенно с ума,
И поймал беспредельный кураж.

Говорили они - цель близка,
Лодка жизни уходит в отрыв,
Но устала немая рука,
Впереди замаячил обрыв.

Лодка в щепки разбилась моя,
Разломалось о камни весло,
И смеялись они не таясь,
Говорили: "... ещё повезло."

Я сквозь зубы плевался песком,
Выплыл к берегу, лёг на траву,
О скалу опёрся рукой,
Им сказал:" Никуда не плыву".

Утверждали они, что слабак,
Упрекали чужою виной,
Я вас видел в сосновых гробах,
Мой маршрут совершенно иной.

Простите все, кто б захотел простить,
Я жил чужой, невыносимой жизнью,
И вольный дух остался взаперти,
Среди зеркал смотрящим с укоризной.

Там столько лиц, но нет лишь моего,
Я позабыл, как выглядел сначала,
Чужих миров настигло колдовство,
Рука с мечом дрожащая устала.

Всего лишь тень, я призрак в мире снов,
Давно реальность разумом размыта,
Сонм странных женщин с пальмовым вином,
В пещере грёз застыли монолитом.

Узри, входящий! Здесь иллюзий плен,
Под словом "жизнь" страдание таится,
Уж не родиться лучше на земле,
Чем духом скорбным навсегда томиться.

Зачем прощать? Прощенье ни к чему,
Слабак всегда потворствует злодеям,
Не доверяй ни чувствам, ни уму,
Они, как цепи духом завладеют.

Реальность - ложь, я суть её постиг,
А потому и заключён в темнице,
Жестокий бог в бессильном гневе мстит,
Да над народом созданным глумится.

Огонь духовный будет вновь гореть,
Палач с небес в войне извёл народы,
Ведь человек - коварная болезнь,
А я титан и чту свою природу.

­Простите все, кто б захотел простить...

Не предавай свой личный Зурбаган,
Пусть наяву его никто не видит,
Житейских рек размыты берега,
Седая смерть колышется в хламиде.

Под звон монет влекут сойти с пути,
Надеты маски, скрыты мимов лица,
Свободы нет, лишь зла императив,
Что на костях убитых веселится.

Украшен тир портретами слепых,
Стрелять друг в друга - рабское искусство,
Король иль царь - всегда простой вампир,
Ну а народы не приходят в чувство.

И никогда, возможно, не придут,
Гнилая кровь течёт из аналоя,
Я верю больше святости Иуд,
Чем подхалимам, что ходили строем.

Лишь Зурбаган по-прежнему стоит,
Как тест на совесть, как судьбы подкидыш,
Запретный город сердце исцелит,
Ты мёртв душой, коль сам его не видишь.

Каравеллы лунной тень,
Мыслей радужных полёт,
Поцелуи в темноте,
С королевой донных вод.

­Медно-розовый песок,
На пологих берегах,
Обретённый дивный сон,
Эбонитовый загар.

Оплети лианой рук,
Шею гибкую мою,
Как струна натянут лук,
А стрела летит на юг.

Околдованная ночь,
Медно-розовый песок,
Ароматное вино,
Как курок взведён сосок.

Страсть не в силах побороть,
Жизнь висит на волоске,
Стонет чувственная плоть,
В медно-розовом песке.

Вновь пригнал прибой волну,
Но богами решено,
Каравелла затонув,
Погружается на дно.

Шторм вчерашний пережив,
Я успел её спасти,
Мы лишь щепки в море лжи,
А за слабость ты прости.

Пусть по-прежнему закат,
Продолжает пламенеть,
Уплывает мой фрегат,
Роз шипы сменив на медь.

Ветер карты разбросал,
Закружил в водоворот,
Александра, я устал,
Истощил своё нутро.

А невыпитый портвейн,
Сквозь рябой закат глядит,
Ты не верь дурной молве,
Расставаться погоди.

Принеси колоду карт,
Я раздам, да так, чтоб в масть,
Извела меня тоска,
Как бы в омут не попасть.

Ты рядишься в даму треф,
Я - червовым королём,
Александра - это блеф,
Мы с тобой застряли в нём.

Ветер - вечный озорник,
Равнодушный до потерь,
Никого ты не вини,
Никому, прошу, не верь.

Как и в прошлые разы,
Не кичись своей виной,
Бил козырные тузы,
Не краплёный джокер мой.

Только ветер налетел,
И унёс колоду карт,
Я сижу в полночной тьме,
Не надеясь уж на фарт.

­Уйди, назойливый паяц в чванливом образе дофина,
Оставь изысканный коньяк, грустить мне, право, не с руки,
А ты давай, привычно плачь, моя курчавая Бамбина,
За дверью прячется палач, в окне мелькают мотыльки.

Да забирай скорее трость, кичливый поседевший дьявол,
Твоя нимфетка не пойдёт на ведьмовской ваш карнавал,
С зелёной феей пил абсент, на дне бездонном с нею плавал,
А на булыжной мостовой развратно в губы целовал.

И убирайся, демон, прочь - я не шучу, кинжал сжимая,
Бамбина кукла, хоть жива, я вырву ключ из жадных рук,
Она тобой заведена и роль дешёвую играет,
Но я меж вами стойко встал и прекращу твою игру.

Погасли тысячи свечей и свет серпами оскопили,
Блуждают фавны в темноте, чтоб в ночь Бамбину увести,
А, прочь оставшийся коньяк, его, конечно, отравили,
Бамбина - я не защитил и умираю, что ж - прости.

Бамбина встала на кровать, надев невинно маску смерти:
"Горбатый дьявол, ты не знал, что я капризная Судьба?
Ты слишком долго зло творил в своей нелепой круговерти,
И потому я наделю твой род обличием раба."

"Давай, вствай, мой верный паж - Бамбина руку протянула,
Ведь ты бессмертен и зачем играть любительский спектакль?"
Она взяла кривой кинжал и сердце демону проткнула,
А я оставил поцелуй у ватной куклы возле рта.

­­­Где-то возле Кюрасао,
В лазуритовой воде,
Рыб оранжевые стаи,
Парус в воздухе зардел.

Духи сгинувших корсаров,
Пьют ямайский крепкий ром,
Вольный ветер Кюрасао,
Будоражит в море кровь.

Песни розовых фламинго,
Пальм тропических призыв,
Невесомая песчинка,
Волны тёплые вблизи.

Хризолитовые пляжи,
Солнца яркого загар,
Атлантическая стража,
Охраняет берега.

Это души тех погибших,
В сильных штормах моряков,
Кто покой веками ищет,
А характер их суров.

Но мулаточка босая,
Скрасит вечер выгнав грусть,
На радушный Кюрасао,
Я когда-нибудь вернусь.

­Эти бледные пальцы не дают мне покоя,
На груди стылым утром обречённо лежат,
Утомлённое сердце наполняя тоскою,
Словно листья осенние умилённо дрожа.

Опьянённая леди, не вином, а любовью,
Как мне мил твой изгиб грациозной спины,
Тон пурпурных ланит и их малокровье,
На подушке парчовой дремлют сладкие сны.

Эти пальцы, как лезвия непокорной пантеры,
Чёрный лак на ногтях, оттеняющий свет,
В серебристый рожок мечтаний химеры,
Увлечённо гудят, примостясь на окне.

Ты свернулась змеёй, оголив ягодицы,
И неровным дыханием предвещаешь зарю,
Полумёртвых домов больные глазницы,
Смотрят в марево дымки, вняв январю.

Эти бледные пальцы так влекут и тревожат,
Льёт по крышам рассвет гранатовый сок,
Пусть судьба освятит наше странное ложе,
Я ласкаю плечо и целую в висок.

Я не жил, это только предательский сон,
Белой птицы полёт в окровавленном небе,
Ожерелье души в коридорах пустот,
Над морщинами скал лунно-матовый гребень.

Я - не я, хоть реальность твердит о другом,
В зеркалах чей-то образ нелепо подсунув,
Великан или ищущий знания гном,
Потерявший надежду, покой и рассудок.

Мир из грёз, из чужих неосознанных фраз,
Словно плаха для вечно гонимого духа,
Где со злом эликсир размешали добра,
Даже Смерть не всегда воплощалась старухой.

Чайки крик за холодной морскою волной,
Альбатрос кружит вестником давних мистерий,
Он твердит:" Ты живой, ты живой, ты живой...",
Только я глупой птице ни разу не верю.

Я не жил, а смотрел невозможный спектакль,
Злобный маг подменил при рождении душу,
И надев зачарованный, древний пентакль,
Дух не смог обмануть и Источник разрушить.

Мучительный, сумбурный дежавю,
Вступительный аккорд фортепиано,
Актёры подзабытого ревю,
Сменившие антре на ритм канкана.

Ревнители нелепых пантомим,
Утратившие совесть слишком рано,
Раскрашенные мимы в яркий грим,
Ценители тончайшего обмана.

Обрывчатый, тревожный дежавю,
За сценой оболваненные лица,
Подвластные немому волшебству,
Паяцы - трусы, воры и убийцы.

Приевшийся гнилой репертуар,
Смешные и продажные мальчонки,
Как будто заключили в гримуар,
Их мелкие и тёмные душонки.

Отчётливый, кошмарный дежавю,
Где сценаристов властью наделили,
Здесь зрители недолго и живут,
Их в хаки для потехи нарядили.

Театрик под названием Земля,
Пьеро распят, Мальвина на панели,
Бинты безостановочно кровят,
Но зрители совсем не поумнели.

Ужасный, неотступный дежавю,
Невольные, случайные актёры,
Я рабскую натуру умерщвлю,
Театр взорвать, а режиссёра - к чёрту!!!

Гадливый, тошнотворный дежавю...

Ежевичная поляна,
За серебряной рекой,
Стебли дикого бурьяна,
Тучи мчатся далеко,

Ветром-странником гонимы,
В небе аист - вольный птах,
За ольховым гаем ливень,
Шелестит в густых кустах.

Синеватых молний блики,
Пёс укрылся в конуру,
Ягод спелой ежевики,
В горсть большую наберу.

Губы липкие измажу,
В кисло-сладкий фиолет,
Берег илистый облажу,
Обнаружив свежий след.

То рыбак его оставил,
Иль пастух, что гнал коров?
Гром раскатисто картавя,
Вновь ругнулся за бугром.

Ежевичная поляна,
Будто кромка островка,
Чудным светом осиянна,
Сквозь просветы в облаках.

Ещё вверху играют джаз,
Неоценённые таланты,
Снуют у столиков кружа,
Уставшие официанты.

Я в коньяке топлю печаль,
Октябрь принёс мотив рапсодий,
Вы говорили: "Мне так жаль,
Но мы друг другу не подходим..."

Ну не подходим, что с того?
Ведь Вы меня ничем не лучше,
Зеленоглазая Марго,
Я только временный попутчик.

Быть может я слегка смешон,
В своём желании напиться,
Быть нелюбимым - моветон,
На юг летите вольной птицей.

И словно выстрел грянул миг,
В обыкновенной пошлой драме,
Вы мне сказали:" Мон ами,
О, Серж - останемся друзьями".

Поцеловали и ушли,
Спустя минуту, словно шутка,
Как будто бы из-под земли,
Возникла рядом проститутка.

Забыв про прошлые грехи,
Вновь ощущая то, что гибну,
Я ей читал свои стихи,
И спьяну называл богиней...

Уйдя в вельветовую тьму,
Блуждал с зажжённой сигаретой,
Как много в мире разных муз,
Что души бередят поэтов.

В свете газовых фонарей,
Гулко бьётся тревожное сердце,
Отголоски стаккато и скерцо,
Дождь шуршит по ветвям тополей.

Поцелуй на сентябрьском ветру,
Влажных губ на щеке отпечаток,
След касания серых перчаток,
Ваших нежных и ласковых рук.

Золотое дыханье аллей,
Лунный свет отражается в лужах,
Листья медленно в воздухе кружат,­
В свете газовых фонарей.

Мы вдвоём на пустынной земле,
Лишь туман - запоздалый прохожий,
Пробирает обоих до дрожи,
Исчезая в сгустившейся мгле.

В сонном небе, как чьи-то дары,
Рассыпается звёздная лента,
Пахнет жгучим полынным абсентом,
Мимолётного счастья порыв.

Не буди во мне интеллигента,
Лучше зверя сразу пробуди,
Я создатель мрачного контента,
Потому и часто нелюдим.

Больше, чем зимой медведь в берлоге,
Удалён от дурости людской,
Боже! Как люблю твои я ноги,
Мне ногами душу успокой.

Но по ней ходить, прошу, не надо,
Вытерта, как пол, моя душа,
И стихи последняя отрада,
За душой нет даже и гроша.

Знаешь, я не ссучился, не сдался,
Только очень сильно загрубел,
Поплавком всё в проруби болтался,
Отрицая волей свой удел.

Разбуди во мне интеллигента,
Я тебе пионы подарю,
Не считай от прибыли проценты,
И не верь, прошу, календарю.

Ладно. Извини. Опять напился.
Но не сильно, только так, слегка,
Я б в тебя, наверное, влюбился,
Если б не природная тоска.

Ох, гоню тоску я, как волчицу,
А она, приблудная - назад,
Время снова бешеное мчится,
Не давя совсем на тормоза.

­Не буди во мне интеллигента,
Ведь любовь, сама ты знаешь - зла,
И прости, что в редкие моменты,
Маску надеваю я козла.

А я, видать, влюбился снова,
Дикаркой пылкой околдован,
Она мне голову вскружила,
Дурманом чар приворожила.

Её зовут цыганка Зара,
Звени струной, моя гитара,
Пусть лунный серп июньской ночи,
Сполна нам счастье напророчит.

Не нахожу себе покоя,
Одной ей сердце успокою,
Ведь стала воплощеньем лета,
Волшебноглазая брюнетка.

Твой стан руками обнимаю,
Что будет дальше я не знаю,
И жгут огнём любви, волнуя,
На грешном теле поцелуи.

За что судьбы мне эта кара?
Неподражаемая Зара,
Непродолжительное счастье,
Что смог у времени украсть я.

В порыве не сдержала слова,
Ты вскачь пустила вороного,
Мне за тобою не угнаться,
Знать час пришёл нам расставаться.

Когда-то стоял я на краю глубокого рва, поросшего по сторонам березняком, а на дне молодыми ольхами. Июльское солнце умиротворяло уставшее от блужданий по лесистым буграм тело, невольно клонило ко сну. Ноги сильно гудели, лукошко с боровиками и сыроежками примостилось рядом, утонув в высокой траве.
"Ого-го-го..." - зачем-то закричал я, приставив ладони к краям рта в надежде услышать эхо.
"Ку-ку, ку-ку, ку-ку..." - вместо эхо отозвалась на дальней берёзе кукушка.
"Сколько мне жить осталось?" - мысленно спросил я.
"Ку-ку, ку-ку, ку-ку..."- девять раз прокуковала кукушка.
"Неужели так мало годков впереди?" - удивился я в свои двенадцать лет.
Солнечный свет всё так же дарил безмятежность, ласковый ветерок гладил кожу, тяжёлый шмель завис над ромашкой и мерно жужжал. Я сел недалеко от муравейника, глядя на суету трудолюбивых насекомых.
"Что может произойти в моей жизни за оставшееся время? Смерть от болезни, аварии, войны?" - размышлял я сидя на краю рва и глядя по сторонам. В паре километров, на лугу, за просёлочной дорогой, мирно паслись коровы, за леском на поле грохотал трактор, изредка из деревни доносились крики голосистых петухов.
"Нет, это невозможно! Я проживу, как моя прабабушка, а ей уже в ту пору было девяносто три" - негодовало внутреннее самолюбие.
"Ку-ку, ку-ку, ку-ку..." - словно издеваясь снова напомнила о себе птица.
"Экая ты обманщица, кума" - с досады я сплюнул в муравейник. Хлопотливые муравьи недоумённо ползали рядом со слюной, будто презирая меня за этот некрасивый поступок. Невдалеке была воронка от снаряда, оставшаяся со времён Отечественной войны, поросшая травой с пробившимся посередине большим кустом дикой ежевики, называемой в наших местах "жавины". Встав с земли и взяв лукошко с грибами я подошёл к кусту и остановился, поедая водянистые, кисло-сладкие ягоды.
"Ку-ку..." - снова донеслись звуки за спиной.
"Какие же мы всё-таки дураки, верим в технопрогресс, Бога, приметы, во всё, что угодно, лишь бы избежать ответственности за собственную жизнь " - подумал я и спустившись по узкой тропинке с полным грибов лукошком уверенной походкой пошёл домой, невзирая на истошные крики взлетевшей с берёзы кукушки.

Как будто мёртвый ненюфар,
Что зацелован феей льда,
И жертвой стал незримых чар,
Несправедливого суда.

Узри мой образ на воде,
Он лепестки навек склонил,
Вы хуже тысячи Медей,
Зажёгших тёмные огни.

Хтоническая фея льда,
Под маской чьей сокрытый мрак,
Соединились навсегда,
Нам кобольды скрепили брак.

В высоком гроте под горой,
Дух заключён в хрустальный шар,
Я проигравший всё герой,
Как будто мёртвый ненюфар.

Низвергнутый в сырой гранит,
Недосягаем для любви,
Но память прежняя хранит,
Как изощрённо врали Вы.

Открыт был жизненным ветрам,
И вот теперь настал итог,
Вы в сердце осквернили храм,
Несчастный погубив цветок.

Тихий стон в холодной глубине,
Ночь оплавил яркий звездопад,
То грустит русалка обо мне,
Та, что знал я много лет назад.

Песня волн, как шёпот ведьмовской,
Кем я был, скажи мне, дочь воды?
Горький плач наполненный тоской,
Освещает лунный свет сады.

Но молчит угрюмая река,
Только выпь надрывно голосит,
И ползёт прозрачная рука,
Смутный призрак грезится вблизи.

Наважденье? Прочь, отродье тьмы!
Я свечу взволнованно зажёг,
А в окне, зла чары заклеймив,
Жёлтый месяц показал свой рог.

Слабый голос рёк: "Твоя вина,
Что восстала нежить из могил,
Я твоя законная жена,
Та, что ты когда-то утопил..."

Быть не может, врёшь, бесовский род,
Ты сама давно уже изгой!
Отвечал мне призрак: "Ночь зовёт,
Я пришла, мой милый, за тобой".

Били бабу молотом,
Чтобы стала золотом,
Стала баба стервой,
На деревне - первой.

Извела супруга,
Предала подругу,
Люду на потеху,
В ночь с купцом уехала.

В поле запорошенном,
Была баба брошена,
Купчик надругался,
В Вологду умчался.

Баба же, что кошка,
Вышла по дорожке,
Прижилася спьяну,
У писаря Демьяна.

Но жила недолго,
Писарь как-то в Волге,
Утонул бесследно,
Тёплым длинным летом.

Баба же, что птица,
Ластится куницей,
К приставу Игнату,
Хоть он стар, но рада.

Баба с ним гульнула,
Деньги утянула,
Пристав в ночь под месяцем,
На суку повесился.

Баба, что гусыня,
Воз стоит и ныне,
Выскочила замуж,
За кривого Зяму.

Умер он от колик,
Баба в чистом поле,
С узелком стояла,
Долю проклинала.

Ехал Прошка лесом,
То кузнец известный,
А минул как реку,
Бабу взял в телегу.

Он по кузне ходит,
Молотом молотит,
Баба избу драит,
Да порты стирает.

Рада баба крошке,
У хромого Прошки,
Есть весомый повод,
Закалённый молот.

Не лупите сдуру,
Женскую натуру,
Может пригодиться,
Если не влюбиться.

А влюбился коли,
Потеряешь волю,
И тоска загложет,
Молот не поможет.

Баба же у Прошки,
И надев кокошник,
Глазками стреляет,
Что-то замышляет.

Оплевали его в ночь весеннюю,
Били долго, со знанием дела,
Выла сука, как оглашенная,
А Луна мутным глазом глядела.

Был невзрачным он, нищим калекой,
Христа ради у изб побирался,
Но известно, что злы человеки,
Где бы ты по земле не скитался.

И приказчик, с дружками подвыпивший,
Покуражиться, видно, решили,
Затихали стоны под липами,
Клим сказал: "Ну доволе - пришибли."

За заставой играла гармоника,
Расторопная девка плясала,
Да страдальца душа не схоронена,
Против смерти позорной восстала.

В небе вышло белейшее облако,
Поглотив неприютный Архангельск,
Рать небесная там была собрана,
Ну а он - в ней вознёсшийся ангел.

"Бог простит... - произнёс он задумчиво,
"Много раз проходил это прежде...",
Силуэт удалился измученный,
И как будто исчезла надежда.

А я влюблён, увы, не в Вас,
В пустом кафе сижу за чаем,
Звучит меланхоличный джаз,
Стуча по крыше дождь скучает.

Не Вами болен я, увы,
А просто подхватил простуду,
Пятно пожухлое травы,
В окне виднеется отсюда.

Скулит промокший тощий пёс,
Под облетевшим старым клёном,
Я, как и он душой замёрз,
Устав по жизни быть влюблённым.

Непотопляемый баркас,
К воде опасно накренился,
Ах, если бы любил я Вас,
То непременно бы женился.

Но, впрочем, хватит этих бед,
Я полюбить уже не в силах,
Стекают капли по трубе,
Упав на землю, обессилев.

Как жаль не Вами мне болеть,
Я превратился в скальный камень,
А раньше бы сумел согреть,
Касаясь тёплыми руками.

Надписи на каменных плитах исчезнувшего континента Му рассказывают о некоем Эсхенари, рыбаке из маленькой деревушки, осмелившемся войти в запретное святилище. Блуждая по лестницам в полной темноте он попал в место называемое "Глаза Смотрящего". Думая, что здесь жилище Морского Бога, которому поклонялся его народ, он упал на колени и застыл в беззвучной молитве, раскаявшись в своём безрассудном поступке и прося указать путь обратно. Никто ему не ответил, лишь из ниши в стене подул холодный ветер. Войдя в нишу Эсхенари провалился в пространство без тверди, зависнув в воздухе и перемещаясь силой мысли. Перед ним возник шар невероятных размеров, возможно больше, чем сама Вселенная. Внутри шара переливалось разными цветами бесконечное количество других маленьких шаров. Присмотревшись Эсхенари узнал в одном из них свой мир: непредсказуемый океан, рыбацкую деревню, длинный пляж из белого песка. Его мир был бирюзово-жёлтым, а соседний иссяня-чёрным. Неведомые стальные птицы летали в небе, железные насекомые ползли по земле, сея смерть и разрушение. В розово-голубом мире армады непонятных студенистых существ шли друг на друга с оружием и погибали, все они были единокровными братьями. В пёстром мире родители приносили в жертву собственных детей ради Великой Идеи. В мире бронзовом уродливая Богиня-Мать кастрировала ритуальным серпом всё мужское население, в оранжевом мире сумасшедший старец по имени Единосущный для развлечения устраивал землетрясения, извержения вулканов и потопы, обрекая немногочисленных выживших на мучительную смерть.
Эсхенари осознал, что все эти шары есть одно существо, которое в его мире называли Морским Богом, а в иных мирах другим неисчислимым количеством имён. Не смотря на разницу все шары объединяло одно - везде насилие было поставлено на поток, жрецы у алтарей постоянно требовали жертв, умерший в одном мире мгновенно возрождался в другом, где муки были ещё изощрённее. Многоцветный шар мерцал, нависнув над Эсхенари зловещей глыбой.
"Я - твой Бог!" - запищал огромный шар.
"Мы все - твой Бог..." - зашипели разноцветные шары.
Эсхенари понял, что реальности всех миров являются одновременно и сознанием шара-монстра, они неразрывно связаны. Сознание творит реальность, реальность является сознанием. Объятый ужасом Эсхенари рванулся прочь от зла и оказался в запретном святилище. Что дальше - неизвестно. Континент Му поглотила вода.
Каменные плиты были обнаружены в тысяча девятьсот семьдесят втором году археологической экспедицией Сократиса Цистопулоса на Маркизских островах, некоторое время хранились в местном музее, а затем бесследно исчезли.

Ты откуда, крикливая чайка?
В сером небе над морем зависла,
И зовёшь кого-то печально,
Растревожив случайные мысли.

Может смерть косу точит до срока,
Чтоб исполнить обет нынче давний,
Спит маяк чужой и высокий,
Лижут волны холодные камни.

Пустота в одинокой Вселенной,
Ни любви, ни надежды, ни веры,
Словно вырвавшись в муках из плена,
Дух стремится за стратосферу.

Птица-чайка, судьбины вещунья,
Крик протяжный несносен и злобен,
Потому утром хмурым грущу я,
Что летать, как она не способен.

Лишь маяк вонзившийся в небо,
Как титан утративший память,
Оттеняет извечную небыль,
В облака упираясь руками.

Ты знаешь, я почти что всё сказал,
Мне нечего, наверное, добавить,
Замолк разочарованный вокзал,
Тень кошкой пробежала между нами.

Глядят глаза янтарных фонарей,
Как злые, полусонные таксисты,
Я потерял опору на земле,
Надеясь, что в любви найдётся пристань.

Прощай! Рука холодная легла,
На тонкое, дрожащее запястье,
Наш поезд затерялся во вчера,
Растратив по пути вагоны счастья.

Молчания нависшая стена,
И запах от коктейля "Маргарита",
Смеётся заплутавшая Луна,
А в сердце дверь на сто замков закрыта.

Товарняков басистый контрабас,
Гудков неблагозвучное сопрано,
Я покидаю несомненно Вас,
Дешёвым коньяком врачуя раны.

Примечание: термин «сопранист» употребляется в отношении мужского вокала — контратенора, в наиболее высокой его тесситуре.