Мы здесь чужие, как на той земле,
Куда уже не суждено вернуться,
С парадной формы сорван эполет,
С судьбой, увы, теперь не разминуться.

Покинул Крым последний пароход,
Случайный выстрел грянул на прощанье,
Лишь пару лет там жизнь была другой,
А мы того, мой брат, не замечали.

Простим друг друга, больше не виня,
Нас ели вши в затопленных окопах,
В бараке тёмном пьяная ругня,
И нам с тобой не рад Константинополь.

Как много дам, торгующих собой,
А есть полковники, что грузчиками стали,
За пару лир короткая любовь,
На дно людское безнадёжно пали.

У эмигрантской доли горек вкус,
В краю высоких белых минаретов,
Ардалион - "анисовкой" напьюсь,
И ты меня, прошу, прости за это.

Ты поставила в укор,
Что я пью "Мадам Клико",
На концерты всё хожу,
И подруг к себе вожу.

Я обиделся слегка,
И сказал тебе: "Пока...",
В Монте-Карло еду я,
В воскресенье без тебя.

­В Монте-Карло не с тобой,
В Монте-Карло не с тобой,
А с Наташей заводной,
Дяди Мишиной женой.

Да хоть с ведьмой именной,
Что колдует надо мной,
В Монте-Карло не с тобой,
Еду в этот выходной.

Ты в ответ сказала :"Фи..."
Мол - пиши свои стихи,
Да кому они нужны,
Деньги в жизни лишь важны.

Я взатяжку закурил,
Виолетта - не дури,
В Монте-Карло без тебя,
Проживу я не скорбя.

В Монте-Карло не с тобой,
В Монте-Карло не с тобой,
Хоть с кондукторшей любой,
Пусть подарит мне любовь.

Хоть с кикиморой лесной,
Хоть с русалкой водяной,
В Монте-Карло за вином,
Проведу я выходной.

Грустит заблудившийся Воланд,
Бродящий на Патриарших,
У лип обесчещенно-голых,
Ветра негодуют на марше.

­Ветви, как длинные спицы,
Лиловое небо проткнули,
Лимфа на землю сочится,
В которой дни утонули.­

Смешались неверные даты,
Летают внутри непрестанно,
Чувств ледяных стратостаты,
И мыслей аэропланы.

Не бьётся латунное сердце,
Ни в вышних мирах, ни в подземных,
Гондолы в каналах Венеций,
Застыли на водах осенних.

Ветви сплетаются в небе,
В замысловатых узорах,
Словно в кандальные цепи,
Кто-то сковал хмурый город.

В соавторстве с Еленой Птичкиной

­­Из нитей весенних дождей
Соткал я однажды мечту,
От капель круги на воде,
Смеялись в мою пустоту.

В рассветных жила облаках,
Заветная эта мечта,
Пусть всё же была далека,
Но краски я взял для холста.

Свою соткала я мечту
Из утренних робких лучей,
Впустила её в темноту
Лежащих на сердце камней.

Дрожит её сущность стеклом,
Невинностью света маня,
И в сердце живёт очагом
Нежнейших разливов огня.

А если возьмём две мечты,
Как руки, что ищут тепло,
Я знаю, что где-то есть ты,
А значит двоим повезло.

Ты веришь, что есть в мире я,
И это уже неспроста,
Манящий любви океан
Для тех, у кого есть мечта.

А если начнут две мечты
Светиться безбрежностью Лун,
Они донесут с высоты,
Что дух наш прекрасен и юн.

Как вечен весны аромат
В Эдема цветущем саду,
Где небо, рисуя закат,
Роняет красиво звезду.

Мы сцепились корнями, нитью веток сплелись,
Опоздавшей листвой зеленеем на кронах,
Учащённо дыша на ладони земли,
Возрождаясь монадами в обретённых эонах.

Импульсивное время, как чужой кровоток,
Лодки жизни бросает на острые камни,
Золотая моя, фея странных цветов,
За приливом морей мы срослись берегами.

Близнецами сиамскими, ставя родственность душ,
Безусловным мерилом для интимной молитвы,
Ты моя каравелла в далёком порту,
Нам с тобой суждено стать сплошным монолитом.

Негасимыми звёздами, что на Млечном Пути,
Иероглифов вязью на каменных стенах,
Учащённого пульса обозначен пунктир,
Эликсир пряных трав расплескался по венам.

Мы друг в друга вросли, оставаясь собой,
Стали вдвое сильнее и душою богаче,
Я с рожденья смеюсь над злосчастной судьбой,
Да и ты амазонка и никак не иначе.

Всех встать прошу, а Вы сидите,
Поскольку суд над Вами, Карл,
Пусть скажет слово обвинитель,
Защита помолчит пока.

Со слов Буртоликовой Клары,
К ней Карл ворвался ночью в дом,
И сразу утащил кораллы,
Ни слова не сказав притом.

Добавил толстый обвинитель,
Повисла в зале тишина:
" Ущерб для Клары оцените,
Здесь Карла явная вина!"

Защита плюнула с досады,
Адвокатесса Ева Хмарь,
Сказала:" Все вы ретрограды,
А Карл, он истинный бунтарь!"

Свидетель Яков Неповинный,
Что с Кларой связь давно имел,
Знакомый с перегаром винным,
Бледнел, бедняга, будто мел.

Свидетель Эдгар Донжуанов,
( он Клары был девятый муж),
Кричал:" Ату его, смутьяна!"
И в общем нёс сплошную чушь.

Ещё с десяток кавалеров,
Вещали с ангельским лицом,
Что Карл для общества потерян,
И обзывали подлецом.

Одна лишь Клара улыбалась,
Кораллы заложив в ломбард,
А Карлу что ещё осталось?
Ну лишь надеяться на фарт.

На скатёрке льняной крынку утром поставлю,
Чтоб парным молоком обелить в сердце грусть,
А под Яблочный Спас ветер дёргает ставни,
Петли вздорно скрипят: "Я вернусь, я вернусь..."

Только знаю давно, что уже не вернётся,
Та былая пора, где считал я деньки,
Молодая рябина неприкаянно гнётся,
За мостком обветшавшим у текущей реки.

А под Яблочный Спас снятся мама и детство,
Занавески на окнах да с кукушкой часы,
От себя самого никуда мне не деться,
Не попасть в эти годы, сколь судьбу б не просил.

Оттрезвонят дожди по покатистым крышам,
Застрекочет сорока на ольхе у межи,
Кошкой рыжей рассвет руку нежно полижет,
Голубой василёк улыбнётся во ржи.

А под Яблочный Спас тополя зашумели,
Растревожили душу, у неё не спросив,
Ветер в поле не пой в этот день про потери,
Яблок спелых собрал и обиды простил.

Ангорской кошкой мурлычет ночь,
Скребя когтями о мостовые,
Мотив минорных сентябрьских нот,
Разбудит в сердце ностальгию.

Свернись клубочком, опавший лист,
О лете грезить уже нет смысла,
Туч чёрно-сизых корабли,
Над спящим городом нависли.

Аккордом блюзовым прошепчет дождь,
О днях растраченных, увы, впустую,
Звезда далёкая, ты где-то ждёшь,
Спускайся, милая, я поцелую.

Воскресни всё же, в последний раз,
Звук саксофона вдвойне печален,
Ведь ты то знаешь, что жизнь игра,
Ещё ты знаешь, что я отчаян.

Мурлычет кошка сентябрьский блюз,
Мы манекены в чужой витрине,
Не сомневайся, что я люблю,
В аду твой образ я не отрину.

Сугубо отрицай меня,
Не признаваясь в том, что любишь,
Ты душу так свою погубишь,
Одни условности виня.

Ночами часто делай вид,
Что обо мне ты не мечтаешь,
Паря, как птица золотая,
У края палевой земли.

Себе самой привычно ври,
Что парой нам не стать вовеки,
И будто не влекомы реки,
А утром гаснут фонари.

Гори! Звезда моя, гори!
В огне сожгу тебя до пепла,
Чтоб с новым днём опять воскресла,
При свете розовой зари.

Посмей, губами прикоснись,
В короткий миг испей блаженство,
Я знаю от разлуки средство,
Не отстраняйся, обернись...

А может к лучшему, моя звезда,
Что мы с тобой не встретились в реале?
Ведь вместе жить смогли б тогда едва ли,
Растратив глупо многие года.

И потому, возможно - не беда,
Любить мираж - особое искусство,
На пустяки не надо тратить чувства,
Их не остудят злые холода.

Моя звезда, сияй же в вышине,
Как свет надежды и мечта безумца,
К себе былому больше не вернуться,
Дари лучи в обманчивом окне.

Знакомых ламий долгий поцелуй,
Их кожа пахнет диким розмарином,
А ты одна блуждаешь над долиной,
Где Млечный Путь в потоке чистых струй.

Прошу тебя - по-прежнему волнуй,
Я сберегу от чёрных дыр твой образ,
Была ко мне когда-то очень доброй,
Прими за то горячий поцелуй.

Воин Рагнар:

Бог Один - песнь мечи поют,
И больше мне уже не встать,
Вальхалла для убийц приют,
Но не хотел я убивать.

К тому судьбою принуждён,
Низвергнут буду я Нифльхейм,
Иль целовать мне мёртвых трон,
Где восседает ведьма Хель?

Валькирия:

Небо моё - земля,
Сердце - разящая сталь,
Кровью залиты поля,
Фенрир зловещий восстал.

Чтоб отпустить твою боль,
Надо войти внутрь,
Через края снегов,
Скозь всех болот муть.

­Воин Рагнар:

О, Дева битвы, я устал!
Топор дрожит в немой руке,
И волком сам невольно стал,
Вой часто слышу вдалеке.

Отец и брат врагов сразив,
Попали в царственный чертог,
А я поверженный в грязи,
Пусть не тревожит дух мой бог.

Валькирия:

Змеи - твои слова,
Жалость - глупцов удел,
Глянь, за холмом у рва,
Кладбище мёртвых тел.

Каждый из павших рад,
В вечной Вальхалле быть,
Одина прочен храм,
Жизнь человека - нить.

Воин Рагнар:

Совсем не слышишь ты меня,
Я убивал не для него,
Пусть будет новая война,
Но я не воин, а изгой.

Мне Йотунхейма близок лёд,
Оставь, прошу, в стране теней,
Свободный дух же не умрёт,
Ведь воля почестей важней.

Валькирия:

Меркнет рассудок твой,
Вечность отринуть - риск,
Если уж ты изгой,
Не избежать земли.

Тело растащут псы,
Ворон глаза склюёт,
Локи - обмана сын,
Душу твою возьмёт.

Воин Рагнар:

Не отступлю, сколь не проси,
Пойти решил я до конца,
Оставлю в сердце моря синь,
И верный голос жеребца.

Биргитты любопытный взгляд,
Костра ночного едкий дым,
Валькирия - лети назад,
В жестокости нет правоты.

Тебе построят зиккурат,
Меня в безвестности забудут,
Планета - кроличья нора,
На ней живут слепые люди.

Героев любят восхвалять,
Но больше чествуют тиранов,
Сжимает мёртвая петля,
Реальность полную обмана.

Забудут Будду и Христа,
Как звать самих себя забудут,
А их сердца чугун и сталь,
Не слышат слов глухие люди.

Внимают взрывам от ракет,
Врагов в других годами ищут,
И словно дети верят в бред,
Что в рай войдёт лишь духом нищий.

Незримый Молох правит бал,
Ломая мириады судеб,
Но нескончаем карнавал,
Ведь здесь живут немые люди.

На зорьке ноченька растает,
Скатёрку звёздную свернув,
Вороной сонной улетая,
К ладоням вечности прильнув.

Голубкой утро постучится,
Открою в горнице окно,
Погожий день навстречу мчится,
Подводы едут на гумно.

Водицу пьют из луж синички,
Прозрачный воздух чист и свеж,
Мечта подкрасила реснички,
Надев косынку цвета беж,

Шмели ревниво зажужжали,
Над низким клевером кружась,
За речкой пламенеют дали,
Рассвета рдеющий пожар,

Угаснет скоро, будто свечка,
Гогочет в пуне важный гусь,
Я выйду тихо на крылечко,
И глаз прищурив улыбнусь.

Голубой венок лебединых снов,
Обнимись со мной, я дитя цветов,
Васильковых рощ, луговых лесов,
Выйди, Леля дочь, за тобой пришёл.

По густой траве уведу в туман,
Ты в слияньи тел всё поймёшь сама,
Где кувшинок храм, там родился я,
К внеземным мирам поплывёт ладья.

Расчешу власа дивным гребешком,
Белая роса, словно молоко,
Пряных трав отвар исцелит недуг,
Сквозь парной туман я к тебе иду.

Чтоб в тени ракит целовать в уста,
Взяв за гладь руки - час любви настал,
Заплети венок, у крыльца повесь,
Зацветёт вьюнок, счастье всё же есть.

По дороге той, по просёлочной
Мне б пройти ещё хоть разок,
Надрывается медный колокол,
Оттого-то я сильно зол.

Злюсь на годики, что растрачены,
На себя гневлюсь и на жизнь,
Прадед Сталиным раскулаченный,
Дед на кладбище у межи.

А отец давно похороненный,
На чужой, далёкой земле,
Видно счастье мы проворонили,
Не смогли судьбу одолеть.

Но дороженька, пусть заросшая,
Вьётся ленточкой за лужком,
Сердце бедное запорошено,
В горле раненом стынет ком.

И не вылечить душу водкою,
Папиросочкой не увлечь,
Эх, душа моя, с детства кроткая,
Стала лютой ты, словно меч.

Не укрыться мне в церкви с маковкой,
На погосте слёз не пускать,
Всё теперь уже одинаково,
Знать, пора пришла помирать.

Уж готова у парадного карета,
Вечер кутает резные клёны в шаль,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Разгони так надоевшую печаль.

Барком парусным причалю у буфета,
Чтобы залпом выпить рюмку коньяка,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Улетучится осенняя тоска.

А на сцене всё артистки из балета,
И танцуют очарованно кан-кан,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Как искусство остаётся на века.

Эсмеральда и Жоржетта и Жанетта,
Лихо скачут не жалея длинных ног,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Я влюбился, дайте маленький бинокль!

Я ценю их, как артисток, но при этом,
Как же хочется с одной из них кутнуть,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Мне б в шампанском вместе с нею утонуть.

Счастье в радости, а вовсе не в монетах,
Это знаю я, поверьте, как никто,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Ранней ночи элегантное манто.

Ах, оставьте же ненужные советы,
Я любитель ярких дам и терпких вин,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Ностальгия по несбывшейся любви.

Каменеют октябрьские листья,
В полусумрачных, узких дворах,
Отраженье рябиновой кисти,
Донца луж - старых ведьм зеркала.

В них глядится луна золотая,
Зазвенев, словно арфа, струной,
Стая птиц долетит до Китая,
Чтоб вернуться весною домой.

Онемело холодное сердце,
Фонари провоцируют тьму,
Вышних сфер зачарованный герцог,
Красит кисточкой небо в сурьму.

В донцах луж ухмыляются ведьмы,
Оголяя беззубые рты,
Дребезжат поезда зыбкой медью,
На просторах слепой черноты.

Дама-вамп в кокаиновом пледе,
За покровом багряных портьер,
А любовь о потерянном бредит,
Примостившись на гладкой скамье.

Ночь блуждая по каменным листьям,
Я иду в надоевший притон,
Там беру облюбованный рислинг,
Что приносит усталый гарсон.

Звуки джаза становятся ближе,
Навевая безмерную грусть,
Я цежу бледно-жёлтую жижу,
И сквозь зубы протяжно смеюсь.

Леди с грацией мраморных статуй,
Пригубила бордовый кларет,
Диких звёзд кровяные стигматы,
Будто листья в хмельном октябре.

Фонари на монахов похожи,
В отсранённости тихих молитв,
Я люблю эту осень до дрожи,
Будто Галу великий Дали.

В октябре стынут утром туманы,
С мимолётностью тающих дней,
Растворяются птиц караваны,
Как от рислинга капля на дне.

Зажжёный августа фонарь,
Глядит в мой дом через окошко,
Луны забронзовела плошка,
Полна что звёздного вина.

Испить бы зелье в эту ночь,
Губами свет её целуя,
Селены песня дух волнует,
В мелькании бессвязных снов.

Созревших яблок аромат,
Дурманит разум возбуждённый,
Как вкус любви неразделённой,
А всё же славно, что есть сад.

Волшебник-август щедр всегда,
На урожай и вдохновенье,
Истому, негу и томленье,
Нам дарит тёплая звезда.

Ты говоришь, что я недобрый,
Да разве дело в доброте?
А саквояж с утра уж собран,
Ждёт фаворит тебя, как тень.

Вагоны поезда причалят,
Кондуктор, словно гондольер,
Уйди же ведьма, я в печали,
Театр закрылся до премьер.

Зачем мне длинные вериги,
Зачем колпак тот шутовской,
И хлеба чёрствого коврига,
Что злой преломлена рукой?

Бери крикливую болонку,
И в клетке кенаря возьми,
Растрёпан белокурый локон,
Прощай, подобие любви.

Но если всё же я недобрый,
То вспомни лет своих провал,
Я полюбил фальшивый образ,
Тебя от грязи отмывал.

Ну что ты клянчишь снова денег?
Отдай извозчику медяк,
Мне рыжий кот тебя заменит,
Весь фарс разыгранный - пустяк.

Я не терплю любовниц и собак,
Они всегда приносят беспокойство,
Предаться хаосу - постыдное геройство,
А я лишённый чувства хвастовства.

Есть паучиха - "чёрная вдова",
Она вот так же просится на руки,
И изнывая день и ночь от скуки,
Слюнявит ядом лживые слова.

Куда глядите, глупые мужья?
Которым дали имя рогоносцев,
Ведь даже крупных бриллиантов россыпь,
Не сможет в даме явный скрыть изъян.

Собачьей свадьбы пошлый хоровод,
Как в жизни всё, со временем наскучит,
Моя пантера, Вас другой окучит,
А я беру, увы, самоотвод.

Я не терплю, когда Вы не в себе,
Когда в себе, я не люблю тем паче,
Пусть приютит Вас тот безусый мальчик,
Который верит книгам и судьбе.

Пожалуй всё, осточертел Ваш пыл,
С которым Вы меняете партнёров,
Замену мне найдёте тоже скоро,
Смакуя вкус агавовых текил.

Покидая серебряный неф,
Непреклонно смотря в тишину,
( не оставит сородичей эльф),
Мой народ уходил на войну.

Беспокойно гремели щиты,
Копья жаждали крови врагов,
(медный диск над равниной остыл),
Эльфы верят в эгиду богов.

У подножья заснеженных гор,
Словно устланных белым руном,
Им навстречу шли сотни когорт,
( ценит острый топор каждый гном).

Войско гномов вкус знало побед,
На земле, снова ставшей ничьей,
( так угодно капризной судьбе),
Топоры против грозных мечей.

Затрубил оглушительно рог,
С мрачных скал покатился обвал,
( беспощадная битва миров),
Первый раненый сев - застонал.

Пили кубками свежую кровь,
( гномьи боги не знают любовь),
С ними тешили злое нутро,
Сонмы древних эльфийских богов.

Мой народ возвращался с войны,
Потеряв половину в бою,
( Победили лесные сыны),
Боги вместе кровь чёрную пьют.

Почему мне так больно? Или мало вина?
Золочёные кольца подогнал Сатана,
Вы почти что миледи,
Я закрою глаза,
В бар сегодня поедем?
Вы не против? Я - за!

Малахольная нимфа на колени садись,
Зло обычно сокрыто, а сегодня вблизи,
Посмотри в эти морды,
Ценник поданный сбрось,
Дорогая - я гордый,
Если против, то врозь.

Я держать Вас не буду,
За воздушный шифон,
Уподобтесь же чуду,
Честь поставьте на кон,
Мне сейчас нелегко,
Кукла вздорная вуду.

Ах, давайте закурим,
Обожжёт поцелуй,
Вы из созданных фурий,
Я, кто спит на углу,
Не считайте проценты,
Обратимся в золу.

Почему мне не больно?
Фея ночи, скажи,
Вижу я - ты довольна,
И меня не держи,
Миражи, виражи,
Что ж, зароем ножи.

Ослеплённое утро,
Я грядущее знал,
Ты моя Брахмапутра,
Превращённая в нал,
Я тебе не соврал,
Ты б ей быть не смогла.

Любовь закопана под голым вязом,
Листву что сбросил давным-давно,
Ко мне приходит одна зараза,
С которой часто я пью вино.

Пусть сволочь-осень кропит дождями,
Я к ней привычен, её ценю,
Ах, что же будет скажи мне с нами?
В вине невинном я утону.

Тебя с собою возьму, конечно,
Царицей станешь морских глубин,
Крутись воронкой, моя черешня,
Плывёт к воронке речной дельфин.

Одна зараза - полюбишь сразу,
Не эмпатична, но грудь - отпад,
К чему любые слова и фразы,
Когда два хода и сразу мат.

Других не надо, пусть есть получше,
В твоей воронке спираль времён,
Уже не верю, что это случай,
Не проигравший не побеждён.

А мы играем напрополую,
Кидай монеты на шаткий стол,
Субботним утром зацелую,
С одной заразой я в раж вошёл.

Племя ибиса, дети Тота,
Храм в Эшмунене в полдень полон,
Воды Нила даруют волны,
Прах безумцев сжигает солнце,
Песнь забвения, год от года.

Лик священный, хранящий мудрость,
Лунный посох подняв для битвы,
Открывая Канал Владыки,
Чужестранцам готов некрополь,
О, рождённый из ниоткуда...

Белокрылый, молитве внемли:
В землях юга стоят нубийцы,
Вновь посмели с войной явиться,
Бесконечные колесницы,
Смерть приносят чужие стрелы.

Себек хищный, что с тьмой сразится,
Одолеет посланцев Сета,
Защищая богатый Мемфис,
Фараону добыв победу,
Не обманет священный ибис.

Птичий клин летит на юг,
Как надежда непокорный,
У деревьев на краю,
Прорастают в небо корни.

На клочке сухой земли,
Если почва камениста,
Только небо исцелит,
И вернёт былую пристань.

Корни в небо, сердце ввысь,
Тесен мир, как будто клетка,
Дух свободный воспарит,
С гибнущей сорвавшись ветки.

Там волшебную траву,
Раскурю из узкой трубки,
Жрицу-мамбо позову,
Смуглые целуя руки.

Тросниковая вода,
Жажду давнюю прогонит,
А пропавшая звезда,
Заблестит на небосклоне.

Улыбаются вдали,
На верблюдах туареги,
Корни в небо проросли,
Под мотив вселенский регги.

Ухожу в декаданс от нахальных ворон,
От мелькающих дней, от ненужных событий,
Незнакомая ведьма бросит карты Таро,
Грудь слегка обнажит и прошепчет: "Любите..."

...милый мальчик, ну что же? Прикоснитесь рукой",
Я в лицо засмеюсь, а она в злобе сплюнет,
Ей отвечу: "Мадам! Я родился с тоской,
Приживётся моряк в Вашем маленьком трюме".

Вот ещё человек, руку тянет вперёд:
"Сколько лет, сколько зим! Как дела, вновь женился?"
Я угрюмо молчу ( ну и глупый народ),
Отвечаю:" Прости...Нет жилья...В общем - спился!"

Он брезгливо посмотрит и дальше пойдёт,
Облегчённо вздохнув я куплю сигареты,
Кто-то груз социальный до могилы блюдёт,
Ну а мне наплевать, безусловно, на это.

­Ухожу в декаданс и уже не вернусь,
Пятьдесят пошлых лет пробежали минутой,
Надоевший коньяк разбавляет вновь грусть,
Но другого пути не хочу почему-то.

Служанка, милая Кларисса,
С корзиной ирисов весенних,
Спешащая с улыбкой томной,
Стоит у булочной бездомный,
Каштан навис размытой тенью,
Свисает пыльный плющ с карниза.

В очаровательной головке,
Сумбурные роятся мысли:
Зайти к знакомой белошвейке,
В квартиру с жёлтой канарейкой,
Дороги от дождей раскисли,
И добираться ей неловко.

А вечером, встречаясь с Жаном,
Привычно строить недотрогу,
Но впрочем поцелуй уместен,
Когда вдвоём в уютном кресле,
Луна в окне желтеет рогом,
Бедняга! Юношу так жалко...

Ещё молочницу бы встретить,
Поговорить с ней о погоде,
В костёл зайти, грехов хоть мало,
Уснув в ночи под одеялом,
В тот час Морфей по крышам бродит,
В свой дальний путь летят кометы.

Пятнадцать су отдать Луизе,
И франк немецкому портному,
Купить к обеду марципаны,
Помыться в белоснежной ванне,
Поведать сплетни экономке,
В день театральных бенефисов.

”Здесь ничего не осталось, никаких следов...” - тот, которого называли Индиговый Сумрак внимательно всматривался в край ледяной пустыни.
”Оно всех уничтожило, как и в других мирах” - отозвался тот, которого называли Идущий Сквозь Страх.
Два бесплотных Духа, Хранители Храма Первозданного Огня блуждали по планетоиду, но Разрушитель и на этот раз их опередил.
”Давай спустимся под землю, может что-нибудь отыщется в пещерах” - Идущий Сквозь Страх указал на темнеющие вдали низкие горы.
”Что ж, поищем остатки цивилизации, изредка от них остаются артефакты” - согласился Индиговый Сумрак.
Белое светило восходило на линии горизонта, освещая мёртвые камни и нетронутый снег. Когда-то здесь зеленели деревья, текли реки и пастухи гнали к водопою огромные стада. Города манили резными башнями, существа влюблялись и плодились, новые поколения так же, как и их предки воспевали белую звезду. Пока не пришёл Разрушитель.
”Каким именем он называл себя в этом мире?” - спросил Индиговый Сумрак.
”В этом мире он называл себя Бог-Творец”- Идущий Сквозь Страх рассыпался на мельчайшие частицы и спустя несколько мгновений материализовался у на вершине унылой горы. Немного помедлив Индиговый Сумрак закрутился вихрем, превратился в ледяную звезду и скрылся за линией горизонта. В оглушающей тишине послышался еле уловимый звон каменных колокольчиков, постепенно нарастая и превращаясь в слова странной погребальной песни...

До вас здесь уже были многие,
Утратив им данную сущность,
Властитель скалистых отрогов,
Взял в плен лебединые души.

Кристаллы рождённые в Вечности,
Для сумрачных духов сокрыты,
Цена вопиющей беспечности,
Надгробий могильные плиты.

Услышьте же нас, Первозданные!
Пришедшие в мир утомлённый,
Пещеры с постыдными тайнами,
Хранят непрестанные стоны.

Владыка, спустившись из космоса,
Внушающий через пророков,
Елеем змеиного голоса,
Что всюду незримое око.

От стал нам тираном-правителем,
Весь род поклонялся Плеядам,
Огонь негасимый похитили,
В наш разум заползшие гады.

До вас здесь уже были многие,
Бегите...Хотя уже поздно,
Когда-то здесь жили двуногие,
Поверив обманчивым звёздам.

В чёрной пропасти неба пролетела комета. Песня прекратилась, звон колокольчиков умолк. Очертания хрустального города возникли призрачным миражом, заколебались и исчезли. Идущий Сквозь Страх и Индиговый Сумрак стояли на вершине горы перед разбитым алтарём разрушенного храма.
”Он сделал Жизнь Смертью, а Смерть неизбежностью” - из глаз Хранителя полился светло-зелёный свет.
”Мы найдём его и сожжём в Изначальном Огне” - Идущий Сквозь Страх долго смотрел на яркие звёзды, нависшие над планетоидом и в его взляде отражалась непоколебимость, во взляде, никогда не ведающем, что такое страх.
Два духа-андрогина заиграли на хризолитовых флейтах и Осколок СветоТьмы, именуемый Разрушителем в одном из захваченных им миров уловил своим искусственным сознанием неизмеримо древнюю, ни на что не похожую, но неизбежно гибельную для него мелодию.

Я не согласен с ролью терпилы,
Не принимаю метку скота,
Интеллигентность в массах убили,
Ищет мишени себе гопота.

Сворой верёвку набросив на шею,
Пичкают разум рекламой одной,
Мы для крысиной элиты мишени,
Что ополчилась гражданской войной.

Жалкий гомункул, программой прошитый,
Выгоден власти, как вечный ресурс,
В тюрьмы посажены космополиты,
На деградацию держится курс.

Лодка трухлявая скоро затонет,
В ядерном пепле планета сгорит,
Если не варвары всё же, то кто мы?
Куклы, с пустою душою внутри.

Альфа - самцы рьяно машут дубиной,
Самки ведут щепетильный отбор,
Интеллигентность в массах убили,
Неандертальцев отъявленный хор.

В криптовалюте майнят проценты,
Банят за правду "белых ворон",
Нелюдей тайные эксперименты,
Перепрошит человеческий клон.

Обожжённая осень,
За прозрачным стеклом,
Шёпот раненых сосен,
Жизнь пошла на излом.

Недопитый "Мартини",
Недокуренный "Кент",
Нудных дней пуповина,
Разность вязких плацент.

Забери мою скуку,
Погаси лаской боль,
Стонет рыжая сука,
Но она не любовь.

Тяжкой жизнью побитый,
Хмурый горбится грач,
Льют дождями обиды,
Под аккорд неудач.

Оплетённое сердце,
И забор из шипов,
Никуда мне не деться,
В мире краденых снов.

Лоб в бессилии тру я,
Как же выплюнуть боль?
Шлюха спьяну целует,
Но она не любовь.

Заспиртована осень,
В обожжённый металл,
Клён листву быстро сбросил,
Видно, тоже устал.

Я в бездонное горло,
Заливаю этил,
Если был бы не гордый,
То себя бы простил.

Смотрю сквозь тебя и не вижу,
Была ты когда-то желанной,
А ветки цветущие вишни,
Стучались в окно неустанно.

Встречали в постели рассветы,
Как Дафнис и юная Хлоя,
Как горько мне думать об этом,
Теперь не воротишь былое.

Уже ли Амур посмеялся,
Растратив любовные стрелы?
Кулон лишь случайно остался,
Да запах горячего тела.

Смотрю на тебя и не знаю,
Зачем охладели вновь чувства,
Ты фея, но всё же земная,
И страсть не момент, а искусство.

Кулончик лежащий на полке,
В коллекции мнимого счастья,
Там где-то в далёком Бангкоке,
Ты в воду глядишь безучастно.

Серый плен многоэтажек,
Обезличенный народ,
Всё сегодня на продажу,
Манит души серебро.

Держат власть одни бандиты,
Остальные же - рабы,
В автозаке кто избитый,
Тот не баловень судьбы.

Ждут прикованные цепью,
Верят шулерам-ворам,
В голове, как в тесном склепе,
Лишь Тик-Ток и Инстаграмм.

От кредита до кредита,
Дом-работа-старость-гроб,
Всласть гребут бабло бандиты,
И подонки высших проб.

Чёрно-матовое "завтра",
Как и ржавое "вчера",
Лозунги висят в театре:
"Жизнь - нахальным,
Жизнь - ворам".

Серый плен многоэтажек,
Бледный мир овечьих душ,
Где вершина эпатажа,
Кляп засунутый во рту.

Вчерашний друг сегодня враг,
Вчерашний враг сегодня друг,
Не заблудиться б впопыхах,
В чужую не попасть игру.

Врагов с избытком мне дано,
В театре фриков и теней,
Но не отравлено ль вино,
От в душу лезущих друзей?

Нет лицемерия совсем,
Среди зверей и между птиц,
Лишь человек на троне сел,
Под лживой маской многих лиц.

Чтоб рьяно выгоду блюсти,
Иль подлость личную скрывать,
Личина в зеркале блестит,
Но образ всё же кривоват.

Да как кривым ему не быть,
Когда внутри сидит змея,
Уж лучше враг, что смог убить,
Чем лицемерные друзья.

­­Закрой глаза, считай до четырёх,
Лазурный свет окутает пространство,
Дракон из грёз витает над землёй,
Цветочных клумб не тронуто убранство.

Рождённый день нам бросит горсть минут,
Как будто нищим мелкую монету,
Дыши протяжно, подойдя к окну,
Мелькнёт в саду обманчивое лето.

Шифон из слов уносит ветер прочь,
Вкус поцелуя пахнет земляникой,
Печалей мнимых траурный венок,
Лежит в углу потерянной уликой.

Текут секунды медленной водой,
Источник жизни время не осушит,
Розарий снов окрашенный в бордо,
Влечёт в ночи отравленные души.

А ты считай под маятник часов,
Не торопись, не отпугни удачу,
Короткий дождь над озером прошёл,
Умчавшись вдаль, о чём-то личном плача.

Повящаю Несравненной и Достойной

Напоследок тебя поцелую,
Шаловливая Рыба моя,
До сих пор незабвенно волнуешь,
СорвалИсь в корабле якоря.

Сколько было их до, сколько после,
Ни одна не сравнима с тобой,
У меня - запоздалая осень,
У тебя - непрестанный прибой.

Ты одна разорвать смогла цепи,
Те, что ведьмы сорвать не смогли,
Годы жил в запыленном склепе,
Твои руки на плечи легли.

Так легли, что меня разбудили,
А ведь я был на смерть обречён,
Дали нам лишь полгода идиллий,
Я потом всё поставил на кон.

И тебе то от жизни досталось,
Мы с мечами спиною к спине,
Я послал на три буквы усталость,
Погасил обезумевший гнев.

Поцелую тебя напоследок,
Ты одна лишь достойна меня,
Как смешны эти пошлые беды,
Если сердце горит от огня.

Ты не женщина. Я не мужчина.
Мы два духа и нас не сломить,
Не нужна никакая причина,
Если к сердцу проложена нить.

Кормил залётных сизарей,
На лавке сгорбленный старик,
В багряно-жёлтом октябре,
Горели долго фонари.

Уже над сквером рассвело,
Автобус выплюнул людей,
Гладь луж под старою ветлой,
Кружились листья на воде.

Старик рассеянно глядел,
Улыбки щедрые дарил,
Из шедших в мороси людей,
Никто с ним не заговорил.

Полно кругом земных забот,
А тут какой-то старикан,
Упавший с клёна лист рябой,
Гонимый ветром замелькал.

Смотрел старик глазами пса,
Невольно дрогнула рука,
Когда был молод я и сам,
Был безразличен к старикам.

Скрипела липа на углу,
О лете канувшем скорбя,
Я шёл у края серых луж,
В том старике узнав себя.

Просто прохожий под окнами,
Тебе я никто в этом городе,
Качаются клёны промокшие,
Дождями сентябрьскими вспороты.

Стоваттной свечи наваждение,
Горящей на маленькой кухоньке,
Мы улиц невольные пленники,
Кишащих незримыми духами.

И я для тебя привидение,
С постылой работы спешащее,
Смотрящее с сожалением,
На тучи над крышами мчащие.

Ты в чашку рукою фарфоровой,
Льёшь липкое зелье кофейное,
Среди темноты мельхиоровой,
Наполненной добрыми феями.

Прощай! Бьётся сердце влекомое,
Крадусь к остановке под клёнами,
Прости, моя незнакомая,
За то, что не стали влюблёнными.

Воспарив над гнездом виртуального мира,
В сердце пламенном больше не чувствую страх,
Стали пылью вселенской былые кумиры,
И сгорел шапито, обратившийся в прах.

Человек? Нет, уже не соврёт снова разум,
С клетки тела сорвался висячий замок,
Плен любви, где пустые, ненужные фразы,
Словно пёс, притворившийся мёртвым у ног.

Лишь дитя остаётся невинным и чистым,
Но оно позабудет со временем суть,
Затрубят на войну созывая горнисты,
Позовёт личный ад оболваненных в путь.

Где же Шамбала та, что искали в Тибете?
Ведь реальность сокрытая всё же внутри,
Зеркала запечатанных тысячелетий,
Обратились в разгневанный ядерный гриб.

Отключён. От эмоций и мыслей внушённых,
Цепи Матрицы сбросил проснувшийся дух,
Раньше был я отчаянно опустошённым,
Взял кристалл и наполнил свою пустоту.

На зеркалах тысячелетий,
Покрытых пылью, кровью, сажей,
Среди страниц и междометий,
Как будто тяжкая поклажа,

На спинах племени людского,
Что трепыхается сумбурно,
Не в силах выбросить оковы,
Звучит порочный зов Сатурна.

Взяв имя Одина и Локи,
Баала, Кроноса, Таната,
Сидит на троне одиноко,
Тиран миров и узурпатор.

Крутящий колесо сансары,
Адепт кармических ловушек,
Как зло, такой же хищник старый,
Поймавший в плен слепые души.

В небесном ультрафиолете,
В подземном спектре инфракрасном,
Для глаз зашитых незаметен,
Надел на нас чужие маски.

Почём сегодня доброта?
Копейка? Рубль? Да нет - дешевле,
Смеётся в джипах гопота,
А добрый, словно бы отшельник.

Его всяк хочет обобрать,
И после сделать виноватым,
Девиз народа - жизнь ворам,
За слабость - быстрая расплата.

Не нужен добрый никому,
Ну разве, чтобы посмеяться,
Ему повесили хомут,
Гнобят, да так, что не уняться.

Законы волчьи у людей,
Хватай и мясо рви зубами,
А чувства придержи в узде,
И станешь, как другие - камень.

Зато богатый особняк,
А на крайняк шальные деньги,
Наш век распял Христа добра,
Но клоны строятся в шеренги.

Уймитесь. И начистоту:
Нет смысла каяться в запале,
Ведь вы по злобе доброту,
Собственноручно закопали.

Вино, как кровь, а крови много,
В припадке бьюсь я, но нет уж сил,
Одна спасает моя берлога,
Куда надежду и боль носил.

Не в банк надёжный, не в рай далёкий,
Не верь пророкам - они соврут,
Не в храм, не в церковь, не в синагогу,
Моя берлога - земной приют.

Приют надёжный, что в землю вросший,
Медведь-отшельник глядит из тьмы,
Вся боль осталась в ушедшем прошлом,
Не беспокою уже умы.

А раньше выл я голодным волком,
Не достучался до злых сердец,
Лизал и раны, всё втихомолку,
Да быстро понял, что ждёт конец.

Лежу в берлоге, сжимаю когти,
Ой, безнадёга, сейчас сорвусь,
Но не подставит никто свой локоть,
Грызу зубами хмельную грусть.

Одна берлога ( не храм, не замок),
Богов чертоги ( там правды нет),
Стихов катрены ( усох пергамент),
Призыв арены ( под звон монет)

Ты, счастье, где? А счастья нет то,
Отстань, досужая молва,
Подать карету мне! Карету!!!
А остальное трын-трава.

В карету женщину садите,
Такую, кровь чтоб с молоком,
Любви короткой свяжут нити,
Запьём знакомство коньяком.

Дружка б в карету непременно,
Из тех, что вечно не предаст,
Ему и море по колено,
И я на кое-что горазд.

Ещё вина грузите ящик,
Да не жалейте, можно два,
Путь только ищущий обрящет,
Ругай, досужая молва!

Ругай за то, что пьян мой кучер,
За то, что кони громко ржут,
Судьба-зараза вновь не мучай,
Коней уже не удержу.

Влезай в карету, музыканты,
Смычок скрипичный горько плачь,
Расстратил все свои таланты,
А ну-ка, кони, резво вскачь!

Целуй меня, зазноба, в губы,
Дружок - цимлянского налей,
Пошла ты прочь, дрянная грубость,
Пусть будет радость на земле.

И даже если разобьёмся,
Пусть не собрать потом костей,
Давайте всё же улыбнёмся,
Ведь не боялись мы потерь.

Препарирую мир, чтоб извлечь жёлтый гной,
Подмигнули огни нерушимого ада,
Засмеялись ветра долгожданной весной,
Я - миров пилигрим, внеземная монада.

Кем дана эта плоть? Хоть о ней не просил,
Пусть младенцем кричал, трепыхаясь в утробе,
Верой призрачной жил и любил, что есть сил,
Эпилогом надежд вереница надгробий.

Препапирую разум - он отъявленный лжец,
Препарирую чувства - скрипичные струны,
И заносит карету на лихом вираже,
А знакомая Хель вновь подделала руны.

Но привычка быть сильным исчерпала себя,
Как и слабость не стала второю натурой,
Я на кладбище старом согнулся скорбя,
Перед собственноручно разбитой скульптурой.

Препарирую веру, вместе с нею любовь,
Лезут мелкие черти из любви и из веры,
И когда-то покину эту ферму богов,
Что украли реальность, а дали химеры.

В мире правят подлецы,
Держат крупные ларцы,
Пусть в ларцах тех золото,
Но душа расколота.

Хоть деньжат немеряно,
Их смешна уверенность,
В церкви ставят свечечки,
Душеньки увечные.

Да всё просят Боженьку:
"Не подставь нам ноженьку,
Не губи за подлости,
Мы не склонны к гордости".

Души те - чиновники,
Ушлые сановники,
Твари вороватые,
Хари бесноватые.

Президенты-хищники,
Подлые опричники,
Да ворьё с наколками,
В рай что лезет щёлками.

И народы глупые,
В войнах стали трупами,
Потому что сволочи,
Их позвали полночью.

И кричали сволочи:
" Вы же нам сородичи!
Нападём - мы сильные,
Земли их обильные!!!"

Да слетелись вороны,
Стало небо чёрное,
От пролитой кровушки,
Плачут горько вдовушки.

Так по всей земелюшке,
Коль дурак - Емелюшка,
А царей повесить бы,
Да за мракобесие.

Душеньки увечные,
Дьяволом помечены,
Да и Бог не лучше...
Проклятые души.

Заводные куклы, мухи в паутине,
Просто горожане, пленники забот,
Модники земные в муслиновом хитине,
День стучится новый, дел невпроворот.

Заведённый ключик призрачной рукою,
Заново разбудит и укажет цель,
Зашагают куклы мучимы тоскою,
Веря, что есть солнце в полной темноте.

Платья из батиста зашуршат тихонько,
Фраки и перчатки обозначат лоск,
Кукольник глумливый вновь воссел на троне,
В кукольном театре так уж повелось.

Куклы верят сказкам, будто бы он добрый,
И читают книжки, где сплошная ложь,
А на флагах кукол обозначен образ,
В кукольном театре так уж повелось.

Раз в пятнадцать вёсен здесь бывают войны,
Куклы против кукол, куклы против всех,
Им раздали форму строгого покроя,
С неба громко льётся саркастичный смех.

Я - одна из кукол, глупых и безмозглых,
Ключик заржавевший крутит вновь сатрап,
В городе старинном провонявший воздух,
Кукла кукле пара, кукла кукле раб.

Маленький оркестрик грустный вальс играет,
Куклы кружат в танце, славя боль утрат,
Если это место называют раем,
То тогда скажите выглядит как ад?

Благородная Альба, неси в медной чаше вино,
Пусть сегодня рабы господами до ночи побудут,
Не узнают плебеи, что за них уже всё решено,
Бог жестокий Сатурн через нас непокорных осудит.

Ждёт обманчивый Эль, возведённый собой на престол,
Lucem facere близок, жрецы приготовили маски,
Пригласите рабов, накрывайте же слуги на стол,
Да одарят их женщины, предлагая любовные ласки.

Заколите свинью, не жалейте из амфор вина,
Веселитесь, рабы, а патриции вам подыграют,
Вот напьются они, предадутся разврату сполна,
И их жалкая жизнь на мгновенье покажется раем.

Утром с первым лучом снова в цепи закуйте рабов,
И отсыпьте плетей, чтоб породу свою не забыли...
А коварный Сатурн насмехался подобно судьбе,
Над плебеями что, день назад с господами здесь пили.


Сатурналии - праздник в Древнем Риме в честь бога Сатурна, во время которого рабы на время становились свободными и им прислуживали их хозяева
Lucem facere — латинский термин, который использовался в древнеримской обрядности при богослужении в честь бога Сатурна (Saturnus)
Эль - западносемитское имя бога, тождественное Сатурну

Обездушенных кругом полным-полно,
Обездвиженных, угаснувших сердец,
Тех, которым наплевать и всё равно,
Я же сам себе искуснейший кузнец.

Не мечи кую ночами напролёт,
А из слов лью остывающий металл,
Чтобы ум не охватил сомнений лёд,
Верный молот поэтический достал.

На удачу мне подкову подарил,
Хромоногий, огнедышащий Гефест,
Всё кую мечтаний хрупких корабли,
Это дело и вовек не надоест.

Наковальня раскалённная моя,
Не остынет и крепка она пока,
Из горячего текут стихи ручья,
И тверда ещё уставшая рука.

Обездоленных и брошенных певец,
Странник звёздных, непроторенных дорог,
Пусть горит для пламенеющих сердец,
Древней кузни негасимый огонёк.

Не хочу быть королём, потому без королевы,
Завтра, может, мы умрём, а пока схожу налево,
Я серьёзен и упрёк не бросай в худую спину,
Наступивший Рагнарёк до победы не покину.

Не оставлю верный меч, а коня вовек не брошу,
Не спеши на землю лечь - я хороший, Я - ХОРОШИЙ!
Не со всеми, не всегда, а с тобою лишь частично,
Пожелтевшая вода убивает быстро личность.

Но не дай утечь воде, удержи её руками,
В бесполезности надежд я давно надгробный камень,
Или лучше уходи, не люблю гнилую воду,
Запоздавшие дожди обещают нам свободу.

И они пройдут, как миг, обнимай скорей за шею,
Я изгой, что меж людьми и отчаянно старею,
Я дряхлею - не взыщи и тебе давно не двадцать,
Дух незримый - это щит, за годами не угнаться.

Мне не надо королев и служанок не приемлю,
Пусть едят насущный хлеб, я прошёл иные земли,
А пока же не грусти, ты сегодня - герцогиня,
Значит выбросим мечи и любовь восславим в гимнах.

Рождён из вечного огня,
Я жил годами, как попало,
На теле выросла броня,
Да душу намертво сковала.

Чтоб вдруг не пропустить удар,
Носил я латы безразличья,
Забыв любви священный дар,
Неуязвим и обезличен.

Дышалось тяжко под бронёй,
Зато к мечам врагов стал стоек,
Но пораженья всё равно,
В последней битве удостоен.

Броню теперь уже не снять,
Срослась она с тиснёной кожей,
Не повернуть мне время вспять,
Я б стал другим тогда быть может.

Смотрю на мир через стекло,
Сижу в тюрьме, что сам построил,
К мечтам дорогу замело,
Разрушена желаний Троя.

Смешан из праха, вакциной привит,
Насильно приучен с такими же в школе,
Я человек, вымирающий вид,
Сделанный богом безропотный голем.

Дух утерявший, поверивший лжи,
В теле измятом скитаюсь по свету,
Смерть обратилась в короткую жизнь,
Зло и добро - две части монеты.

Я человек, нет позорней меня,
Птицы и звери и гады земные,
В душах хранят осколки огня,
То ненасытная протостихия.

Я же безволен в желаньях своих,
Прав на свободу властями лишённый,
Вот и исчез воплощения миг,
Голем я...Полностью опустошённый.

Те, кто придут в стареющий мир,
В возрасте юном вскоре устанут,
Боги назвали кукол людьми,
Их, как меня, всё так же обманут.

­А может тоже я вкусил граната зёрна,
Из тех, что Прозерпине дал Плутон,
Незримый путь от этого стал торным,
Бумажной розы в ночь увял бутон.

Любовь и смерть - венки пустых иллюзий,
Подземный храм зовёт к себе опять,
Идут к нему тропою узкой люди,
Не повернуть земное время вспять.

Жестокий бог похитил дочь Цереры,
У нежных губ украден поцелуй,
Былых желаний властные химеры,
Кривляются на мраморном полу.

Но срок придёт, она свой плен покинет,
Цветы весною обретут холмы,
Двояка суть, но тело не погибнет,
Что на полгода вырвано из тьмы.

Уже ль и я мертвец наполовину?
Смеётся бездна пятнами дымов,
Из камня трон - проклятье Прозерпины,
Богини римской слышен скорбный зов.

Выкатилось солнце на ладошку неба,
У избы привольно розовеет клевер,
Утречком проснулся, у ведра умылся,
Чаем земляничным знатно причастился.

Взял косу в сарае, вышел за веранду,
Мир весь оживает наступившей ранью,
Размахнулся сильно на лугу зелёном,
Над стрехой взлетела ласточка-гулёна.

Белая рубаха вымокла от пота,
На рябине птаха плачет отчего-то,
Август дышит тяжко, дарит свет Ярило,
Солнечная бляшка в вышине застыла.

Милая сторонка, край мой захолустный,
Речки одинокой обмелело устье,
Захвачу косу я да пойду до дома,
Душу он врачует, с детства всё знакомо.

Тополя у хаты и на поле нивы,
Речки мелковатой по весне разливы,
Скромные берёзки шелестят листвою,
Пахнет у оврага скошенной травою.

­Так уж бывает в природе, что по неведомо каким причинам происходит сбой и примерная школьница влюбляется в свою одноклассницу, пишет ей любовные стишки, а потом они вместе ласкают друг дружку в поисках эрогенных зон. Такое же иногда происходит и с мальчиками под влиянием юношеской гиперсексуальности. Но в том случае, о котором я хочу вам рассказать виноваты вовсе не гормоны, а некие причины, неподвластные логическому разумению. Дело в том , что годовалая сучка палевого окраса Злата полюбила всем своим собачьим сердцем токаря третьего разряда Глеба Аркадьевича. Да так полюбила, что день и ночь только о нём и думала. Отвергая все попытки бойких кобельков пристроиться к себе сзади, она упиралась передними лапами в сетку забора из сетки-рабицы и при появлении Глеба Аркадьевича во дворе или огороде неистово лаяла, пытаясь всеми силами привлечь к себе внимание. Токарь был соседом владельцев Златы, шестидесятиоднолетним холостяком, неизменно после работы выпивающим пару флакончиков боярышника, а в выходные позволяющим и "беленькую." Не смотря на это свою работу он делал хорошо, начальство его ценило, да и по характеру был он покладистый и тихий: то ковырялся вечером на грядках, выпалывая сорную траву, то собирал, нарезал и сушил на солнце яблоки, а воскресенье выносил во двор и ставил потёртую радиолу, подключал к сети через удлинитель и опустив иглу на винил слушал хриплый голос Марка Бернеса, опрокинув чарочку и закусывая алычой. Палевая сука Злата подвывала не в такт, за что Глеб Аркадьевич награждал её обрезью просмаленной свиной шкурки или кусочком сала. А бывало, что хватив лишку, Глеб Аркадьевич подходил к сетке и сорвав стебель полыни водил им у Златы по носу, вызывая у той смесь раздражения и восторга.

Не совсем понятно, чем приглянулся Злате доживающий свой нелёгкий век токарь, но собачья её любовь крепла день ото дня, а с появлением течки она совсем потеряла голову. Глеб Аркадьевич же не только на сучек, но и на женщин своего вида давно не смотрел, хотя физически ещё мог бы минут на пять предаться плотской страсти. Курил он дешёвые сигареты, долго и сипло кашлял после перенесённого ковида, но привычки своей не бросал. Да и мог ли он догадаться, что в душе обычной годовалой таксы бушует затяжной шторм? Прошло лето, наступил сентябрь. Токарь взял отпуск, сидел на лавочке и смотрел на проносящиеся в небе свинцовые облака.
"Подохну скоро..." - мелькнула предательская мысль. Родственников у Глеба Аркадьевича не было и даже схоронить его было некому. Налив в рюмку водочки, он поставил на радиоле пластинку композитора Вагнера с отрывком из "Кольца нибелунга", стало ещё более тошно, за метизным заводом уже полил дождь, мужчина унёс радиолу в дом и лёг на кровать. С трудом заснул и уже больше не проснулся. Говорят, что кошки и собаки обладают шестым чувством и видят души покойников. Вот и Злата заливалась истошным лаем, но в ответ лишь вышел её хозяин, дал ногой под зад и истерично на неё прикрикнул. Труп Глеба Аркадьевича пролежал два дня и только на третий случайно увидевшая распахнутую от ветра калитку соседка Акимовна заподозрила неладное. Так и закончился для Глеба Аркадьевича его земной путь. Злата выла всю неделю, пока совсем не охрипла, а потом заболела и слегла в лихорадке. Постепенно молодой собачий организм победил болезнь, воспоминания о Глебе Аркадьевиче стали расплывчатыми, скомканными, а затем и вовсе стёрлись. Пригревало солнце, был погожий октябрьский денёк и Злата наконец уступила ухаживаниям чёрного кобелька Дона. А Глеба Аркадьевича схоронили сердобольные соседи, дом без хозяина быстро пришёл в запустение и сиротливо смотрел на улицу немытыми окнами. И лишь иногда в душе Златы возникал смутный образ Глеба Аркадьевича, она забиралась ночью на кирпичный погреб и тоскливо и протяжно выла на Луну.

­На кошачьей планете нет ни денег, ни войн,
Потому что коты - это вечные дети,
Возле речки холмы покрыты травой,
И отсутствует страх на кошачей планете.

На работу не ходят, не заводят семью,
Не влезают в кредиты и про банки не знают,
На счастливой планете даже я засмеюсь,
Посмотрев, как коты днями в прятки играют.

Звездолёты построив в космос рвутся коты,
Вдохновенно мурлычут на просторах галактик,
Их художники знают верный спектр красоты,
Гармоничен с рождения благородный характер.

Я гостил у котов во Вселенной Пять-Ноль,
Где радушно встречали незванного гостя,
Из карминовых кубков пили вместе вино,
И отрос у меня сразу вьющийся хвостик.

Я на Землю их звал, но молчали коты,
Лишь один подошёл, тот, что розовой масти,
Он сказал мне:" Пришелец, отказ ты прости,
На планете людей украдено счастье."

Не метай в меня булатные ножи,
Не колдуй пришедшей ночью отворот,
Это чудо, что ещё я в мире жив,
И не факт, что завтра тоже повезёт.

Не суди чужою меркой впопыхах,
А с плеча рубить в потёмках не спеши,
Слышишь, мается стыдливая ольха?
Как лохмотья от измученной души.

Я изгой и им с рождения живу,
Не вписался. Не поверил. Не хотел.
Ранней осенью мечты моей паук,
На ажурной паутинке улетел.

Человеком быть - тяжёлое ярмо,
Смысла нет его безропотно нести,
Без согласия на душах жгут клеймо,
А меня об этом кто-нибудь спросил?

Я предатель неисполненных надежд,
Я не буду верить в правильных богов,
А любовь лишь привилегия невежд,
Потому я и законченный изгой.

Это счастье - быть неслившимся с толпой,
Это мудрость - одиноким быть вовек,
Моё имя - полный внутренний изгой,
Ведь я больше не презренный человек.

Не в величии и силе здесь вопрос,
Но в наличии духовного меча,
С социальных дураков какой же спрос?
Нет, не плюй в колодец чистый сгоряча.

Пустыня полная людей,
Но не родится новый Ной,
И тот, ходил кто по воде,
С креста уж не сойдёт живой.

Зачем ты, глупый человек,
Вновь откопал топор войны?
Костёр для жертв из века в век,
Жгут рьяно Авеля сыны.

И всё на Каина грешат,
Что, мол, убийца первый он,
Несокрушим любой догмат,
Коль гнутся спины на поклон.

Пустыня. Стёкла и бетон.
Адепты денег правят тут,
С последним вздохом тяжкий стон,
Летит в немую пустоту.

Так чтобы не сойти с ума,
Гремит всё время карнавал,
Под видом света правит тьма,
Где падших ангелов хорал.

С эпохи первых пирамид,
Взойдя на прежнюю ступень,
Шагаю тихо меж людьми,
Пустынник я, дневная тень.

Восемь грешников со мной в котле кипели,
Пели песни, да не про любовь,
А девятый со стигматами на теле,
Вытирал с лица рукою грязной кровь.

Первый грешник правдолюб был и страдалец,
А второй любил шипучее вино,
Грешник третий - по мирам иным скиталец,
Я четвёртый, вместе с ними заодно.

Грешник пятый признавал одну свободу,
И шестой не дал клеймить упрямый лоб,
Но седьмой своим гордился храбрым родом,
А восьмой был рафинированный сноб.

Лишь девятый всё молился и ругался,
Да дровишки под котёл нам приносил,
Он с испугу меж чертей хромых метался,
Угодить пытался им что было сил.

Нагревался кипяток, вода бурлила,
Ухмылялся нам проклятый Асмодей,
Тот, девятый в руки взял стальные вилы,
И топил нас в обесчещенной воде.

Только мы в ней почему-то не тонули,
Как не тронул ненасытный кипяток,
Восемь ангелов, что злу не присягнули,
А девятый знать не мог тогда о том.

Потому не бойтесь люди больше ада,
Бойтесь сами этим адом сущим стать,
Восемь грешников, влекомых райским садом,
И девятый, что не смог летать.

По паре тварям, а мне шалава,
Та, что богиней успела стать,
Она такая - вулкана лава,
Ум не имеет и мне под стать.

Быть может тоже я раб не божий,
Хотя дух древний вовсю блюду,
Какая к чёрту тут осторожность,
Горели б оба мы с ней в аду.

Да я, как факел - огонь истратил,
Лишь дым остался и тот коптит,
Она исчезнет, то не утрата,
Душа страдает и взаперти.

И чёрт с ней, ладно, воскурим ладан,
Вино пусть льётся, клубится дым,
Кровь пейте ведьмы сплошного ада,
А я останусь молодым.

Гляди порочно клеймёной ночкой,
Не доживём мы, презрев зарю,
Среди ненужных многострочий,
В порочном сердце тебя люблю.

К чему нам саван, вольна коль нравом?
Царапай кожу, целуй взасос,
Я примирился с тобой, шалава,
Ведь жизнь не правда, а только сон.

Я умираю и воскресаю,
Пошла ты к чёрту!!! Нет, стой - вернись,
Бумагу ручкой искромсаю,
Мертвы мы оба...А где же жизнь?

Был намедни я на балу,
С Вельзевулом водку лакал,
Бес коварный вышел во мглу,
И как будто сразу пропал.

Мне неймётся, выпить бы с кем,
Вслед я крикнул:" Сволочь, вернись!",
Отвечает демон в тоске:
"Надоело, лучше уймись".

Тут я к Богу: "Выпьем вина?
Чёрт не в силах зелье лакать",
Бог ответил:" Тот Сатана,
Как и я не готов обещать".

Хорошо, я вам больше не друг,
С пьяной девкой в кровати сольюсь,
Даже если завтра умру,
То сегодня снова напьюсь.

Только девка зверем глядит,
Норовит укусить не со зла,
Я сказал ей:" Лучше уйди,
Не буди в чистом сердце козла".

Эй, Судьба и зовущая Смерть,
Мне составьте компанию вы,
Отвечали они:" Каждый век,
В глупых коз обращаются львы".

Так живу я, заброшен и чист,
Паром винным душу лечу,
Не считайте, что падаю вниз,
Я в расстрелянном небе лечу.

Вьюга зашлась в танце размеренном,
Поле надело снежный венок,
Путник в дороге - озябший, растерянный,
Но померещился вдруг огонёк.

Слабый, мерцающий, где-то за липами,
В сердце надежда возникла едва,
Ветер вдали отзывается всхлипами,
Перемещается, плача у рва.

Чу! Волчий вой - протяжный, болезненный,
Чья-то крадётся недобрая тень,
В мареве шкура мелькнула облезлая,
Клацают зубы в ночной темноте.

Кто ты? Уже ли голодная смертушка?
С ели осыпался слипшийся снег,
Ветер качает продрогшие веточки,
Волк появился в матовой тьме.

Г-о-с-п-о-д-и! Путник рванулся к овражеку,
Рядом деревня, приют недалёк,
Липы у тракта, как старые стражники,
Между деревьев горит огонёк.

Нет! То погибель, ведьмы заклятие,
Странники чтобы сходили с пути,
Путник схватился рукой за распятие,
Крестик серебрянный, что на груди.

Поздно...Огонь уже приближается,
Лик ведьмовской выбрала смерть,
Помни - обмана зло не чурается,
Не каждое пламя способно согреть.