На вокзале малолюдно,
Липкий глаз открыло утро,
Уезжают-провожают,
Поезд душный нудно ждут,
У перрона разговоры,
Надоедливые споры,
Горстью в рань слова бросают,
Будто молотый кунжут.

Пересуды, пересуды,
Как немытая посуда,
На бульваре предосеннем,
Стервенеют пятна луж,
Обсуждают цены злые,
По Союзу ностальгия,
Вдаль глядит поэт Есенин,
Барельефом на углу.

Я стою с бутылкой пива,
Все утратив перспективы,
Никуда давно не еду,
Не встречаю, не зову,
Так к чему дурные сплетни?
Нежелательный наследник,
В кулаке немного меди,
На условном рандеву.

Пересуды, пересуды,
Не утратить бы рассудок,
И похмелье, как паскуда,
Давит сильно на виски,
Голубей слетелась стая,
Крошки хлеба собирая,
Спиртом вновь лечу простуду,
Чтоб не сдохнуть от тоски.

Плыл на корабле я с негасимой Верой,
Вера погасила рученькой огонь,
Выбрала Достаток новым кавалером,
И сказала Вера - ты меня не тронь.

Выплыл я на камни, взмокший и продрогший,
Там была Надежда в купальнике сплошном,
Зря она решила, будто бы усопший,
Попросил водицы - стало ей смешно.

Прыгнул снова в реку, берег принял мёртвый,
Исцарапал тело, несомненно, в кровь,
На песке табличка:" Здесь приют для гордых",
А под елью старой - голая Любовь.

Вроде сексуальна, но глядит лукаво,
Чувствую всей кожей чудовищный обман,
Врёт Любовь невинно: "На тебя запала,
Поплывём же вместе в обширный океан..."

Я обратно в реку, да на дно ныряю,
Там Судьба-русалка смеётся и грозит,
Ни кого же, ведьмы, из вас не выбираю,
Познаются грёзы дальние вблизи.

Где славяне? Друг с другом воюете снова?
Крест Иудин - по сути то крест от Христа,
Почему нам веками, славяне, хреново?
Отчего в сердце гордом опять пустота?

Мы дрова, что горят синим пламенем в печке,
На коленях приучены с детства стоять,
Лучший раб, несомненно, который беспечный,
Что обучен за властную мразь умирать.

Не ищите защиты в Свароге и Роде,
Не рядитесь в дары приносящих волхвов,
Вами Дух Изначальный губителям продан,
Отмечаете чужеродное нам Рождество.

Проститутками бывают народы и Боги,
Вы не знали? Скорее уж делали вид,
Так читайте на ваших детей некрологи,
Кто не умер, тот рабской вакциной привит.

Где славяне? Легли под ислам, словно шлюхи,
Христианство - яд для сердца, позор для души,
Сапоги у китайцев вам нравится нюхать?
Нет славян, а от слова остался лишь пшик.

Не медный колокол звонит к полуночи,
А надрывается отшельник-гром,
При свете месяца плачь, семиструнная,
Плачь-выворачивай ты мне нутро.

Я пьян, Настасьюшка, в умат, наверное,
Тебя, голубушка одну люблю,
Дарил бы розочки, да колют тернии,
Свою я душеньку, видать, сгублю.

Иль это во́роны клюют покойника?
Иль мне мерещится судьба в окне?
Вдаль тучи тянутся, как те колодники,
И едет смертушка, да на коне.

"Игнат - опомнися!" - Настасья вскрикнула,
"Покайся Господу, простит грехи",
Как надрывается гитара хриплая,
Люби, Настасьюшка меня таким.

"Люблю, Игнатушка!" - шептала Настенька,
Мелькали молнии в окне пустом,
Сирень цветастая всё к клёну ластилась,
А смерть смеялась безгубым ртом.

Чертовка-ноченька, дождём намочена,
Струна гитарная, как жизни нить,
Душой я ласковый, да сердце волчье,
Меня, Настасьюшка, не изменить.

Испить водицы бы, погасим свечечку,
Младенец духом я и сердцем чист,
С тобою, горлица, судьбою мечены,
Две птицы белые в хмельной ночи́.

Усни, страдалица - зла не изведаешь,
Ведь ад ношу в себе который век,
На дальнем острове есть жрица вещая,
Но остров каменный сокрыл уж снег.

Укрыл зазнобушку крылом израненным,
Светили в небе сыром огни,
Когда-то, Настенька, был бедным ангелом,
Меня, лебёдушка, не изменить.

В душной горнице в ночь ненастную,
Тухнет свечечка у икон,
Видно смертушка рядом шастает,
Бледной тянется в дверь рукой.

Ветром тронута верба старая,
Плачет, милая и скрипит,
Но безмолствует небо хмарное,
Сердце каплями окропив.

Ночь безлунная, ночь разбойная,
Бирюком глядит цельный дуб,
Эх, судьба моя - песнь запойная,
Улетучилась в пустоту.

Тьма суконная, тьма кромешная,
Упокойники вышли в ряд,
Буйный норовом и помешанный,
Прочь бегу я в ночь со двора.

А в окошечке малом свечечка,
Разгорелась вновь тьме назло,
Души падшие и увечные,
Собрались за ветхим столом.

То ли снится мне? То ли чудится?
Скоро свечечка догорит,
Разум травленный в яме нудится,
Доживу ль до ясной зари...

В светлой горнице ранью бронзовой,
Обессилевший я лежал,
Ночь блуждал вокруг да без роздыху,
Свечку в рученьке крепко сжал.

Рыжеют листья на каштанах,
Туман сентябрьский стынет утром,
И стаи туч из перламутра,
Спешат на юг в нарядах рваных.

С копной волос червлёно-русых,
Шуршащий шлейф небрежно носит,
У края леса бродит осень,
Надев рябиновые бусы,

Как девка к свадьбе нарядилась,
Горчит слегка вода в колодце,
Звезда холодная на донце,
Из мира снов сюда спустилась.

С далёким криком журавлиным,
Воспоминания проснутся,
В былые годы не вернуться,
Где у избы росли осины.

Куница-осень золотая,
Стоит у шаткого порога,
Упёрся месяц бледным рогом,
В заранке медленно скитаясь.

Вмазавшись самбукой и борясь со скукой,
А борюсь со скукой не жалея сил,
Я с какой-то сукой, я с какой-то сукой,
Я с какой-то сукой ночью в бар ходил.

Не с британской сукой королевской крови,
А с обычной сукой, в общем - неплохой,
Островами Кука чуть прельстилась сука,
Я её погладил ласковой рукой.

Сука, сука, сука - я напьюсь до трупа,
Сука, сука, сука - ты богиня всё ж,
Сука, сука, сука - не теряй же друга,
Сука лицемерная - сердце не тревожь.

И сказала сука: " Сам ты сучий потрох,
Ссучился самбукой и мартини тож,
Я в тебя влюбилась, потому что гордый..."
И достала сука заострённый нож.

Сука та не сука, а видать - волчица,
Славная охота ночью предстоит,
А Луна позорная в небе тёмном мчится,
Сука - сладким воем зверя позови.

Сука, сука, сука - поцелуй же, ну-ка,
Сука, сука, сука - древняя змея,
Сука, сука, сука - не страшна мне мука,
Сука, сука, сука - епитимья.

Защищал свою я Совесть,
Узловатым кулаком,
Люди-звери, люди-помесь,
Словословили тайком.

Но напор не ослабляли,
Ждали, чтоб душой ослаб,
Дух невинный оскопляли,
Нужен им смиренный раб.

Предлагали повиниться,
И поставить честь на кон,
Разудалые девицы,
Накачавшись коньяком.

А богатые мажоры,
Говорили:" Дурачок!
Совесть выведи в офшоры,
Дивидент возьми ещё".

Да попы с амвона пели,
Будто гордость - это зло,
Я плевал на все их трели,
Далеко послав козлов.

Жирный, весь в прыщах чинуша,
Про какой-то долг трандел,
Сам же, сволочь, бил баклуши,
В кабинете день потел.

Я теперь почти что нищий,
И презрев любой закон,
Бьюсь за Совесть вновь с толпищей,
Узловатым кулаком.

Обложили, видать, по-серьёзному,
На дороге ржавеют капканы,
Я живу без покоя, без роздыху,
Тянут черти с отравой стаканы.

Хоть кричи - ничего не изменится,
Волком вой - унесёт голос ветер,
Как же любит судьба канителиться,
И тянуть с благом истинным смерти.

В тупике, как в болоте воняющем,
Захлебнуться боюсь мокрой гнилью,
Из надежд деревенское кладбище,
Где любовь никогда не ценили.

Беспробудная морось осенняя,
Даже летом тяжёлые тучи,
Молчаливым я стал и рассеянным,
Сам себя стал болезненно мучить.

Ружья грянут, картечь срикошетила,
Да охотники вновь промахнулись,
Но упал недостреленный тетерев,
Мне была предназначена пуля.

Ну а он на траве трепыхается,
Смотрит мимо стеклянного неба,
Бог на небе привычно не кается,
Так с чего-то каяться мне бы?

Окружили, прижали, опутали,
Их ловушки - острые колья,
Пью глотками зелье я мутное,
Душу временно чтоб успокоить.

Не смиряйся, смирение худшее зло,
Кротость агнца для волка тем паче желанна,
На алтарь приводили для жертвы козлов,
В храмах-рощах богини охоты Дианы.

И Баалу бросали невинных детей,
Карфаген до сих пор в головах не разрушен,
Древний Рим притаился в ночной темноте,
Слышишь песнь? Это стонут растлённые души.

От Нимрода к Дионису тянется нить,
От Христа до Аллаха, Мамонны и Будды,
Там, где рай - персонального ада огни,
На иконах богиня карибского вуду.

Государства придуманы только затем,
Чтоб делить неделимого духа сиянье,
Не смиряйся, иначе глубокая тень,
Призовёт к унизительному покаянью.

Им удобно, чтобы чувствовал вечно вину,
Им комфортно, чтобы в страхе всегда находился,
Не бывает ни Бога ни Сатаны,
Ты свободным в мирах бесконечных родился.

Не смиряйся - преступна любая война,
Не смиряйся - нет наций и рас и религий,
Жизнь, лишь грань чужеродно-сумбурного сна,
А смирившись ты станешь навечно БЕЗЛИКИМ.

Интеллектом растерзана старая Вечность,
Задушевность отправлена вовсе в утиль,
Высший грех - демонстрировать явно беспечность,
А соцсети заменят любовь и интим.

И иду я среди подзабытых названий,
Вспоминаю, но вспомнить никак не могу,
Радость встреч и холодную боль расставаний,
Да про яблоки, что замёрзли на белом снегу.

Никогда. Никогда не признаю я деньги,
Главной ценностью и мерилом успеха людей,
Вы не люди, а чьи-то размытые тени,
А ваш Бог - несомненно кровавый злодей.

Всё искусственно - от еды до носимой одежды,
Улыбайся, иначе объявят врагом,
Власть имеют сплошные лжецы и невежды,
И давно на метле не летает Марго.

Кот Чеширский привит неизвестной вакциной,
Объявили, что будто бы это ковид,
Бородатость зачем-то явили мужчины,
Обезьян словно это неназванный вид.

Снова войны, позорные, глупые войны,
Я б все флаги собрал и немедленно сжёг,
Что тут скажешь? Вы сами тиранов достойны,
Бережёного приснившийся чёрт бережёт.

Любил я женщину одну,
Что воплощённая богиня,
И с ней решил пойду ко дну,
Растанусь если, сразу сгину.

Она чертовски хороша,
Она так ангельски прекрасна,
Она почти моя душа,
Всё было, знаю, не напрасно.

Одна она - моя струна,
А без струны немая скрипка,
Звезда упала у окна,
И не спасённая погибла.

А я любовь свою сберёг,
Она вид сделала, что тоже,
Вся суть, конечно, между строк,
Но ревность-зверь меня не гложет.

Да и с чего бы? Сам я зверь,
Давно со смертью обручённый,
Любовь былая к сердцу дверь,
Дороги каменной, мощёной.

С тех пор я умер и воскрес,
Познал, что полюбил я навку,
Нас обручил лукавый бес,
Но я люблю её, однако.

Так значит смерть нам не указ,
Я сонмы ведьм сжигал в кострищах,
Она одна мне дорога,
На жизни голом пепелище.

Не хочешь проиграть - так не играй,
Предательства боишься - не люби,
Я знаю - обернётся адом рай,
Поэтому себя не загуби.

Контрданс - вполне невинный поцелуй,
Потом объятья и иллюзий плен,
Контрданс - меня в последний раз взволнуй,
В когда-то так любимом сентябре.

Ландо непредсказуемых разлук,
Зачем-то у парадного стоит,
Мадам, я так устал от этих мук,
Пожалуй больше, чем от терпких вин.

Но всё же, пусть отравленный кинжал,
Пронзит уже стареющую плоть,
Вы знаете, мне умереть не жаль,
А жаль в себе свободу побороть.

Контрданс - грядущих мук аперитив,
Куда подмешан яд гремучих змей,
И пусть Лилит иль Хель ты во плоти,
Поспорить никогда со мной не смей.

Шучу! Конечно спорь, хоть до темна,
И тьма моя поярче, чем Ваш свет,
Другому ты женой наречена,
А я лишь призрак в сумрачном окне.

Контрданс - когда вдвоём лицом к лицу,
Я худший из возможных женихов,
Доверься же богатому лжецу,
А я в терновник облеку альков.

Мы здесь чужие, как на той земле,
Куда уже не суждено вернуться,
С парадной формы сорван эполет,
С судьбой, увы, теперь не разминуться.

Покинул Крым последний пароход,
Случайный выстрел грянул на прощанье,
Лишь пару лет там жизнь была другой,
А мы того, мой брат, не замечали.

Простим друг друга, больше не виня,
Нас ели вши в затопленных окопах,
В бараке тёмном пьяная ругня,
И нам с тобой не рад Константинополь.

Как много дам, торгующих собой,
А есть полковники, что грузчиками стали,
За пару лир короткая любовь,
На дно людское безнадёжно пали.

У эмигрантской доли горек вкус,
В краю высоких белых минаретов,
Ардалион - "анисовкой" напьюсь,
И ты меня, прошу, прости за это.

Ты поставила в укор,
Что я пью "Мадам Клико",
На концерты всё хожу,
И подруг к себе вожу.

Я обиделся слегка,
И сказал тебе: "Пока...",
В Монте-Карло еду я,
В воскресенье без тебя.

­В Монте-Карло не с тобой,
В Монте-Карло не с тобой,
А с Наташей заводной,
Дяди Мишиной женой.

Да хоть с ведьмой именной,
Что колдует надо мной,
В Монте-Карло не с тобой,
Еду в этот выходной.

Ты в ответ сказала :"Фи..."
Мол - пиши свои стихи,
Да кому они нужны,
Деньги в жизни лишь важны.

Я взатяжку закурил,
Виолетта - не дури,
В Монте-Карло без тебя,
Проживу я не скорбя.

В Монте-Карло не с тобой,
В Монте-Карло не с тобой,
Хоть с кондукторшей любой,
Пусть подарит мне любовь.

Хоть с кикиморой лесной,
Хоть с русалкой водяной,
В Монте-Карло за вином,
Проведу я выходной.

Грустит заблудившийся Воланд,
Бродящий на Патриарших,
У лип обесчещенно-голых,
Ветра негодуют на марше.

­Ветви, как длинные спицы,
Лиловое небо проткнули,
Лимфа на землю сочится,
В которой дни утонули.­

Смешались неверные даты,
Летают внутри непрестанно,
Чувств ледяных стратостаты,
И мыслей аэропланы.

Не бьётся латунное сердце,
Ни в вышних мирах, ни в подземных,
Гондолы в каналах Венеций,
Застыли на водах осенних.

Ветви сплетаются в небе,
В замысловатых узорах,
Словно в кандальные цепи,
Кто-то сковал хмурый город.

В соавторстве с Еленой Птичкиной

­­Из нитей весенних дождей
Соткал я однажды мечту,
От капель круги на воде,
Смеялись в мою пустоту.

В рассветных жила облаках,
Заветная эта мечта,
Пусть всё же была далека,
Но краски я взял для холста.

Свою соткала я мечту
Из утренних робких лучей,
Впустила её в темноту
Лежащих на сердце камней.

Дрожит её сущность стеклом,
Невинностью света маня,
И в сердце живёт очагом
Нежнейших разливов огня.

А если возьмём две мечты,
Как руки, что ищут тепло,
Я знаю, что где-то есть ты,
А значит двоим повезло.

Ты веришь, что есть в мире я,
И это уже неспроста,
Манящий любви океан
Для тех, у кого есть мечта.

А если начнут две мечты
Светиться безбрежностью Лун,
Они донесут с высоты,
Что дух наш прекрасен и юн.

Как вечен весны аромат
В Эдема цветущем саду,
Где небо, рисуя закат,
Роняет красиво звезду.

Мы сцепились корнями, нитью веток сплелись,
Опоздавшей листвой зеленеем на кронах,
Учащённо дыша на ладони земли,
Возрождаясь монадами в обретённых эонах.

Импульсивное время, как чужой кровоток,
Лодки жизни бросает на острые камни,
Золотая моя, фея странных цветов,
За приливом морей мы срослись берегами.

Близнецами сиамскими, ставя родственность душ,
Безусловным мерилом для интимной молитвы,
Ты моя каравелла в далёком порту,
Нам с тобой суждено стать сплошным монолитом.

Негасимыми звёздами, что на Млечном Пути,
Иероглифов вязью на каменных стенах,
Учащённого пульса обозначен пунктир,
Эликсир пряных трав расплескался по венам.

Мы друг в друга вросли, оставаясь собой,
Стали вдвое сильнее и душою богаче,
Я с рожденья смеюсь над злосчастной судьбой,
Да и ты амазонка и никак не иначе.

Всех встать прошу, а Вы сидите,
Поскольку суд над Вами, Карл,
Пусть скажет слово обвинитель,
Защита помолчит пока.

Со слов Буртоликовой Клары,
К ней Карл ворвался ночью в дом,
И сразу утащил кораллы,
Ни слова не сказав притом.

Добавил толстый обвинитель,
Повисла в зале тишина:
" Ущерб для Клары оцените,
Здесь Карла явная вина!"

Защита плюнула с досады,
Адвокатесса Ева Хмарь,
Сказала:" Все вы ретрограды,
А Карл, он истинный бунтарь!"

Свидетель Яков Неповинный,
Что с Кларой связь давно имел,
Знакомый с перегаром винным,
Бледнел, бедняга, будто мел.

Свидетель Эдгар Донжуанов,
( он Клары был девятый муж),
Кричал:" Ату его, смутьяна!"
И в общем нёс сплошную чушь.

Ещё с десяток кавалеров,
Вещали с ангельским лицом,
Что Карл для общества потерян,
И обзывали подлецом.

Одна лишь Клара улыбалась,
Кораллы заложив в ломбард,
А Карлу что ещё осталось?
Ну лишь надеяться на фарт.

На скатёрке льняной крынку утром поставлю,
Чтоб парным молоком обелить в сердце грусть,
А под Яблочный Спас ветер дёргает ставни,
Петли вздорно скрипят: "Я вернусь, я вернусь..."

Только знаю давно, что уже не вернётся,
Та былая пора, где считал я деньки,
Молодая рябина неприкаянно гнётся,
За мостком обветшавшим у текущей реки.

А под Яблочный Спас снятся мама и детство,
Занавески на окнах да с кукушкой часы,
От себя самого никуда мне не деться,
Не попасть в эти годы, сколь судьбу б не просил.

Оттрезвонят дожди по покатистым крышам,
Застрекочет сорока на ольхе у межи,
Кошкой рыжей рассвет руку нежно полижет,
Голубой василёк улыбнётся во ржи.

А под Яблочный Спас тополя зашумели,
Растревожили душу, у неё не спросив,
Ветер в поле не пой в этот день про потери,
Яблок спелых собрал и обиды простил.

Ангорской кошкой мурлычет ночь,
Скребя когтями о мостовые,
Мотив минорных сентябрьских нот,
Разбудит в сердце ностальгию.

Свернись клубочком, опавший лист,
О лете грезить уже нет смысла,
Туч чёрно-сизых корабли,
Над спящим городом нависли.

Аккордом блюзовым прошепчет дождь,
О днях растраченных, увы, впустую,
Звезда далёкая, ты где-то ждёшь,
Спускайся, милая, я поцелую.

Воскресни всё же, в последний раз,
Звук саксофона вдвойне печален,
Ведь ты то знаешь, что жизнь игра,
Ещё ты знаешь, что я отчаян.

Мурлычет кошка сентябрьский блюз,
Мы манекены в чужой витрине,
Не сомневайся, что я люблю,
В аду твой образ я не отрину.

Сугубо отрицай меня,
Не признаваясь в том, что любишь,
Ты душу так свою погубишь,
Одни условности виня.

Ночами часто делай вид,
Что обо мне ты не мечтаешь,
Паря, как птица золотая,
У края палевой земли.

Себе самой привычно ври,
Что парой нам не стать вовеки,
И будто не влекомы реки,
А утром гаснут фонари.

Гори! Звезда моя, гори!
В огне сожгу тебя до пепла,
Чтоб с новым днём опять воскресла,
При свете розовой зари.

Посмей, губами прикоснись,
В короткий миг испей блаженство,
Я знаю от разлуки средство,
Не отстраняйся, обернись...

А может к лучшему, моя звезда,
Что мы с тобой не встретились в реале?
Ведь вместе жить смогли б тогда едва ли,
Растратив глупо многие года.

И потому, возможно - не беда,
Любить мираж - особое искусство,
На пустяки не надо тратить чувства,
Их не остудят злые холода.

Моя звезда, сияй же в вышине,
Как свет надежды и мечта безумца,
К себе былому больше не вернуться,
Дари лучи в обманчивом окне.

Знакомых ламий долгий поцелуй,
Их кожа пахнет диким розмарином,
А ты одна блуждаешь над долиной,
Где Млечный Путь в потоке чистых струй.

Прошу тебя - по-прежнему волнуй,
Я сберегу от чёрных дыр твой образ,
Была ко мне когда-то очень доброй,
Прими за то горячий поцелуй.

Воин Рагнар:

Бог Один - песнь мечи поют,
И больше мне уже не встать,
Вальхалла для убийц приют,
Но не хотел я убивать.

К тому судьбою принуждён,
Низвергнут буду я Нифльхейм,
Иль целовать мне мёртвых трон,
Где восседает ведьма Хель?

Валькирия:

Небо моё - земля,
Сердце - разящая сталь,
Кровью залиты поля,
Фенрир зловещий восстал.

Чтоб отпустить твою боль,
Надо войти внутрь,
Через края снегов,
Скозь всех болот муть.

­Воин Рагнар:

О, Дева битвы, я устал!
Топор дрожит в немой руке,
И волком сам невольно стал,
Вой часто слышу вдалеке.

Отец и брат врагов сразив,
Попали в царственный чертог,
А я поверженный в грязи,
Пусть не тревожит дух мой бог.

Валькирия:

Змеи - твои слова,
Жалость - глупцов удел,
Глянь, за холмом у рва,
Кладбище мёртвых тел.

Каждый из павших рад,
В вечной Вальхалле быть,
Одина прочен храм,
Жизнь человека - нить.

Воин Рагнар:

Совсем не слышишь ты меня,
Я убивал не для него,
Пусть будет новая война,
Но я не воин, а изгой.

Мне Йотунхейма близок лёд,
Оставь, прошу, в стране теней,
Свободный дух же не умрёт,
Ведь воля почестей важней.

Валькирия:

Меркнет рассудок твой,
Вечность отринуть - риск,
Если уж ты изгой,
Не избежать земли.

Тело растащут псы,
Ворон глаза склюёт,
Локи - обмана сын,
Душу твою возьмёт.

Воин Рагнар:

Не отступлю, сколь не проси,
Пойти решил я до конца,
Оставлю в сердце моря синь,
И верный голос жеребца.

Биргитты любопытный взгляд,
Костра ночного едкий дым,
Валькирия - лети назад,
В жестокости нет правоты.

Тебе построят зиккурат,
Меня в безвестности забудут,
Планета - кроличья нора,
На ней живут слепые люди.

Героев любят восхвалять,
Но больше чествуют тиранов,
Сжимает мёртвая петля,
Реальность полную обмана.

Забудут Будду и Христа,
Как звать самих себя забудут,
А их сердца чугун и сталь,
Не слышат слов глухие люди.

Внимают взрывам от ракет,
Врагов в других годами ищут,
И словно дети верят в бред,
Что в рай войдёт лишь духом нищий.

Незримый Молох правит бал,
Ломая мириады судеб,
Но нескончаем карнавал,
Ведь здесь живут немые люди.

На зорьке ноченька растает,
Скатёрку звёздную свернув,
Вороной сонной улетая,
К ладоням вечности прильнув.

Голубкой утро постучится,
Открою в горнице окно,
Погожий день навстречу мчится,
Подводы едут на гумно.

Водицу пьют из луж синички,
Прозрачный воздух чист и свеж,
Мечта подкрасила реснички,
Надев косынку цвета беж,

Шмели ревниво зажужжали,
Над низким клевером кружась,
За речкой пламенеют дали,
Рассвета рдеющий пожар,

Угаснет скоро, будто свечка,
Гогочет в пуне важный гусь,
Я выйду тихо на крылечко,
И глаз прищурив улыбнусь.

Голубой венок лебединых снов,
Обнимись со мной, я дитя цветов,
Васильковых рощ, луговых лесов,
Выйди, Леля дочь, за тобой пришёл.

По густой траве уведу в туман,
Ты в слияньи тел всё поймёшь сама,
Где кувшинок храм, там родился я,
К внеземным мирам поплывёт ладья.

Расчешу власа дивным гребешком,
Белая роса, словно молоко,
Пряных трав отвар исцелит недуг,
Сквозь парной туман я к тебе иду.

Чтоб в тени ракит целовать в уста,
Взяв за гладь руки - час любви настал,
Заплети венок, у крыльца повесь,
Зацветёт вьюнок, счастье всё же есть.

По дороге той, по просёлочной
Мне б пройти ещё хоть разок,
Надрывается медный колокол,
Оттого-то я сильно зол.

Злюсь на годики, что растрачены,
На себя гневлюсь и на жизнь,
Прадед Сталиным раскулаченный,
Дед на кладбище у межи.

А отец давно похороненный,
На чужой, далёкой земле,
Видно счастье мы проворонили,
Не смогли судьбу одолеть.

Но дороженька, пусть заросшая,
Вьётся ленточкой за лужком,
Сердце бедное запорошено,
В горле раненом стынет ком.

И не вылечить душу водкою,
Папиросочкой не увлечь,
Эх, душа моя, с детства кроткая,
Стала лютой ты, словно меч.

Не укрыться мне в церкви с маковкой,
На погосте слёз не пускать,
Всё теперь уже одинаково,
Знать, пора пришла помирать.

Уж готова у парадного карета,
Вечер кутает резные клёны в шаль,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Разгони так надоевшую печаль.

Барком парусным причалю у буфета,
Чтобы залпом выпить рюмку коньяка,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Улетучится осенняя тоска.

А на сцене всё артистки из балета,
И танцуют очарованно кан-кан,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Как искусство остаётся на века.

Эсмеральда и Жоржетта и Жанетта,
Лихо скачут не жалея длинных ног,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Я влюбился, дайте маленький бинокль!

Я ценю их, как артисток, но при этом,
Как же хочется с одной из них кутнуть,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Мне б в шампанском вместе с нею утонуть.

Счастье в радости, а вовсе не в монетах,
Это знаю я, поверьте, как никто,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Ранней ночи элегантное манто.

Ах, оставьте же ненужные советы,
Я любитель ярких дам и терпких вин,
Оперетта! Оперетта! Оперетта!
Ностальгия по несбывшейся любви.

Каменеют октябрьские листья,
В полусумрачных, узких дворах,
Отраженье рябиновой кисти,
Донца луж - старых ведьм зеркала.

В них глядится луна золотая,
Зазвенев, словно арфа, струной,
Стая птиц долетит до Китая,
Чтоб вернуться весною домой.

Онемело холодное сердце,
Фонари провоцируют тьму,
Вышних сфер зачарованный герцог,
Красит кисточкой небо в сурьму.

В донцах луж ухмыляются ведьмы,
Оголяя беззубые рты,
Дребезжат поезда зыбкой медью,
На просторах слепой черноты.

Дама-вамп в кокаиновом пледе,
За покровом багряных портьер,
А любовь о потерянном бредит,
Примостившись на гладкой скамье.

Ночь блуждая по каменным листьям,
Я иду в надоевший притон,
Там беру облюбованный рислинг,
Что приносит усталый гарсон.

Звуки джаза становятся ближе,
Навевая безмерную грусть,
Я цежу бледно-жёлтую жижу,
И сквозь зубы протяжно смеюсь.

Леди с грацией мраморных статуй,
Пригубила бордовый кларет,
Диких звёзд кровяные стигматы,
Будто листья в хмельном октябре.

Фонари на монахов похожи,
В отсранённости тихих молитв,
Я люблю эту осень до дрожи,
Будто Галу великий Дали.

В октябре стынут утром туманы,
С мимолётностью тающих дней,
Растворяются птиц караваны,
Как от рислинга капля на дне.

Зажжёный августа фонарь,
Глядит в мой дом через окошко,
Луны забронзовела плошка,
Полна что звёздного вина.

Испить бы зелье в эту ночь,
Губами свет её целуя,
Селены песня дух волнует,
В мелькании бессвязных снов.

Созревших яблок аромат,
Дурманит разум возбуждённый,
Как вкус любви неразделённой,
А всё же славно, что есть сад.

Волшебник-август щедр всегда,
На урожай и вдохновенье,
Истому, негу и томленье,
Нам дарит тёплая звезда.

Ты говоришь, что я недобрый,
Да разве дело в доброте?
А саквояж с утра уж собран,
Ждёт фаворит тебя, как тень.

Вагоны поезда причалят,
Кондуктор, словно гондольер,
Уйди же ведьма, я в печали,
Театр закрылся до премьер.

Зачем мне длинные вериги,
Зачем колпак тот шутовской,
И хлеба чёрствого коврига,
Что злой преломлена рукой?

Бери крикливую болонку,
И в клетке кенаря возьми,
Растрёпан белокурый локон,
Прощай, подобие любви.

Но если всё же я недобрый,
То вспомни лет своих провал,
Я полюбил фальшивый образ,
Тебя от грязи отмывал.

Ну что ты клянчишь снова денег?
Отдай извозчику медяк,
Мне рыжий кот тебя заменит,
Весь фарс разыгранный - пустяк.

Я не терплю любовниц и собак,
Они всегда приносят беспокойство,
Предаться хаосу - постыдное геройство,
А я лишённый чувства хвастовства.

Есть паучиха - "чёрная вдова",
Она вот так же просится на руки,
И изнывая день и ночь от скуки,
Слюнявит ядом лживые слова.

Куда глядите, глупые мужья?
Которым дали имя рогоносцев,
Ведь даже крупных бриллиантов россыпь,
Не сможет в даме явный скрыть изъян.

Собачьей свадьбы пошлый хоровод,
Как в жизни всё, со временем наскучит,
Моя пантера, Вас другой окучит,
А я беру, увы, самоотвод.

Я не терплю, когда Вы не в себе,
Когда в себе, я не люблю тем паче,
Пусть приютит Вас тот безусый мальчик,
Который верит книгам и судьбе.

Пожалуй всё, осточертел Ваш пыл,
С которым Вы меняете партнёров,
Замену мне найдёте тоже скоро,
Смакуя вкус агавовых текил.

Покидая серебряный неф,
Непреклонно смотря в тишину,
( не оставит сородичей эльф),
Мой народ уходил на войну.

Беспокойно гремели щиты,
Копья жаждали крови врагов,
(медный диск над равниной остыл),
Эльфы верят в эгиду богов.

У подножья заснеженных гор,
Словно устланных белым руном,
Им навстречу шли сотни когорт,
( ценит острый топор каждый гном).

Войско гномов вкус знало побед,
На земле, снова ставшей ничьей,
( так угодно капризной судьбе),
Топоры против грозных мечей.

Затрубил оглушительно рог,
С мрачных скал покатился обвал,
( беспощадная битва миров),
Первый раненый сев - застонал.

Пили кубками свежую кровь,
( гномьи боги не знают любовь),
С ними тешили злое нутро,
Сонмы древних эльфийских богов.

Мой народ возвращался с войны,
Потеряв половину в бою,
( Победили лесные сыны),
Боги вместе кровь чёрную пьют.

Почему мне так больно? Или мало вина?
Золочёные кольца подогнал Сатана,
Вы почти что миледи,
Я закрою глаза,
В бар сегодня поедем?
Вы не против? Я - за!

Малахольная нимфа на колени садись,
Зло обычно сокрыто, а сегодня вблизи,
Посмотри в эти морды,
Ценник поданный сбрось,
Дорогая - я гордый,
Если против, то врозь.

Я держать Вас не буду,
За воздушный шифон,
Уподобтесь же чуду,
Честь поставьте на кон,
Мне сейчас нелегко,
Кукла вздорная вуду.

Ах, давайте закурим,
Обожжёт поцелуй,
Вы из созданных фурий,
Я, кто спит на углу,
Не считайте проценты,
Обратимся в золу.

Почему мне не больно?
Фея ночи, скажи,
Вижу я - ты довольна,
И меня не держи,
Миражи, виражи,
Что ж, зароем ножи.

Ослеплённое утро,
Я грядущее знал,
Ты моя Брахмапутра,
Превращённая в нал,
Я тебе не соврал,
Ты б ей быть не смогла.

Любовь закопана под голым вязом,
Листву что сбросил давным-давно,
Ко мне приходит одна зараза,
С которой часто я пью вино.

Пусть сволочь-осень кропит дождями,
Я к ней привычен, её ценю,
Ах, что же будет скажи мне с нами?
В вине невинном я утону.

Тебя с собою возьму, конечно,
Царицей станешь морских глубин,
Крутись воронкой, моя черешня,
Плывёт к воронке речной дельфин.

Одна зараза - полюбишь сразу,
Не эмпатична, но грудь - отпад,
К чему любые слова и фразы,
Когда два хода и сразу мат.

Других не надо, пусть есть получше,
В твоей воронке спираль времён,
Уже не верю, что это случай,
Не проигравший не побеждён.

А мы играем напрополую,
Кидай монеты на шаткий стол,
Субботним утром зацелую,
С одной заразой я в раж вошёл.

Племя ибиса, дети Тота,
Храм в Эшмунене в полдень полон,
Воды Нила даруют волны,
Прах безумцев сжигает солнце,
Песнь забвения, год от года.

Лик священный, хранящий мудрость,
Лунный посох подняв для битвы,
Открывая Канал Владыки,
Чужестранцам готов некрополь,
О, рождённый из ниоткуда...

Белокрылый, молитве внемли:
В землях юга стоят нубийцы,
Вновь посмели с войной явиться,
Бесконечные колесницы,
Смерть приносят чужие стрелы.

Себек хищный, что с тьмой сразится,
Одолеет посланцев Сета,
Защищая богатый Мемфис,
Фараону добыв победу,
Не обманет священный ибис.

Птичий клин летит на юг,
Как надежда непокорный,
У деревьев на краю,
Прорастают в небо корни.

На клочке сухой земли,
Если почва камениста,
Только небо исцелит,
И вернёт былую пристань.

Корни в небо, сердце ввысь,
Тесен мир, как будто клетка,
Дух свободный воспарит,
С гибнущей сорвавшись ветки.

Там волшебную траву,
Раскурю из узкой трубки,
Жрицу-мамбо позову,
Смуглые целуя руки.

Тросниковая вода,
Жажду давнюю прогонит,
А пропавшая звезда,
Заблестит на небосклоне.

Улыбаются вдали,
На верблюдах туареги,
Корни в небо проросли,
Под мотив вселенский регги.

Ухожу в декаданс от нахальных ворон,
От мелькающих дней, от ненужных событий,
Незнакомая ведьма бросит карты Таро,
Грудь слегка обнажит и прошепчет: "Любите..."

...милый мальчик, ну что же? Прикоснитесь рукой",
Я в лицо засмеюсь, а она в злобе сплюнет,
Ей отвечу: "Мадам! Я родился с тоской,
Приживётся моряк в Вашем маленьком трюме".

Вот ещё человек, руку тянет вперёд:
"Сколько лет, сколько зим! Как дела, вновь женился?"
Я угрюмо молчу ( ну и глупый народ),
Отвечаю:" Прости...Нет жилья...В общем - спился!"

Он брезгливо посмотрит и дальше пойдёт,
Облегчённо вздохнув я куплю сигареты,
Кто-то груз социальный до могилы блюдёт,
Ну а мне наплевать, безусловно, на это.

­Ухожу в декаданс и уже не вернусь,
Пятьдесят пошлых лет пробежали минутой,
Надоевший коньяк разбавляет вновь грусть,
Но другого пути не хочу почему-то.

Служанка, милая Кларисса,
С корзиной ирисов весенних,
Спешащая с улыбкой томной,
Стоит у булочной бездомный,
Каштан навис размытой тенью,
Свисает пыльный плющ с карниза.

В очаровательной головке,
Сумбурные роятся мысли:
Зайти к знакомой белошвейке,
В квартиру с жёлтой канарейкой,
Дороги от дождей раскисли,
И добираться ей неловко.

А вечером, встречаясь с Жаном,
Привычно строить недотрогу,
Но впрочем поцелуй уместен,
Когда вдвоём в уютном кресле,
Луна в окне желтеет рогом,
Бедняга! Юношу так жалко...

Ещё молочницу бы встретить,
Поговорить с ней о погоде,
В костёл зайти, грехов хоть мало,
Уснув в ночи под одеялом,
В тот час Морфей по крышам бродит,
В свой дальний путь летят кометы.

Пятнадцать су отдать Луизе,
И франк немецкому портному,
Купить к обеду марципаны,
Помыться в белоснежной ванне,
Поведать сплетни экономке,
В день театральных бенефисов.

”Здесь ничего не осталось, никаких следов...” - тот, которого называли Индиговый Сумрак внимательно всматривался в край ледяной пустыни.
”Оно всех уничтожило, как и в других мирах” - отозвался тот, которого называли Идущий Сквозь Страх.
Два бесплотных Духа, Хранители Храма Первозданного Огня блуждали по планетоиду, но Разрушитель и на этот раз их опередил.
”Давай спустимся под землю, может что-нибудь отыщется в пещерах” - Идущий Сквозь Страх указал на темнеющие вдали низкие горы.
”Что ж, поищем остатки цивилизации, изредка от них остаются артефакты” - согласился Индиговый Сумрак.
Белое светило восходило на линии горизонта, освещая мёртвые камни и нетронутый снег. Когда-то здесь зеленели деревья, текли реки и пастухи гнали к водопою огромные стада. Города манили резными башнями, существа влюблялись и плодились, новые поколения так же, как и их предки воспевали белую звезду. Пока не пришёл Разрушитель.
”Каким именем он называл себя в этом мире?” - спросил Индиговый Сумрак.
”В этом мире он называл себя Бог-Творец”- Идущий Сквозь Страх рассыпался на мельчайшие частицы и спустя несколько мгновений материализовался у на вершине унылой горы. Немного помедлив Индиговый Сумрак закрутился вихрем, превратился в ледяную звезду и скрылся за линией горизонта. В оглушающей тишине послышался еле уловимый звон каменных колокольчиков, постепенно нарастая и превращаясь в слова странной погребальной песни...

До вас здесь уже были многие,
Утратив им данную сущность,
Властитель скалистых отрогов,
Взял в плен лебединые души.

Кристаллы рождённые в Вечности,
Для сумрачных духов сокрыты,
Цена вопиющей беспечности,
Надгробий могильные плиты.

Услышьте же нас, Первозданные!
Пришедшие в мир утомлённый,
Пещеры с постыдными тайнами,
Хранят непрестанные стоны.

Владыка, спустившись из космоса,
Внушающий через пророков,
Елеем змеиного голоса,
Что всюду незримое око.

От стал нам тираном-правителем,
Весь род поклонялся Плеядам,
Огонь негасимый похитили,
В наш разум заползшие гады.

До вас здесь уже были многие,
Бегите...Хотя уже поздно,
Когда-то здесь жили двуногие,
Поверив обманчивым звёздам.

В чёрной пропасти неба пролетела комета. Песня прекратилась, звон колокольчиков умолк. Очертания хрустального города возникли призрачным миражом, заколебались и исчезли. Идущий Сквозь Страх и Индиговый Сумрак стояли на вершине горы перед разбитым алтарём разрушенного храма.
”Он сделал Жизнь Смертью, а Смерть неизбежностью” - из глаз Хранителя полился светло-зелёный свет.
”Мы найдём его и сожжём в Изначальном Огне” - Идущий Сквозь Страх долго смотрел на яркие звёзды, нависшие над планетоидом и в его взляде отражалась непоколебимость, во взляде, никогда не ведающем, что такое страх.
Два духа-андрогина заиграли на хризолитовых флейтах и Осколок СветоТьмы, именуемый Разрушителем в одном из захваченных им миров уловил своим искусственным сознанием неизмеримо древнюю, ни на что не похожую, но неизбежно гибельную для него мелодию.

Я не согласен с ролью терпилы,
Не принимаю метку скота,
Интеллигентность в массах убили,
Ищет мишени себе гопота.

Сворой верёвку набросив на шею,
Пичкают разум рекламой одной,
Мы для крысиной элиты мишени,
Что ополчилась гражданской войной.

Жалкий гомункул, программой прошитый,
Выгоден власти, как вечный ресурс,
В тюрьмы посажены космополиты,
На деградацию держится курс.

Лодка трухлявая скоро затонет,
В ядерном пепле планета сгорит,
Если не варвары всё же, то кто мы?
Куклы, с пустою душою внутри.

Альфа - самцы рьяно машут дубиной,
Самки ведут щепетильный отбор,
Интеллигентность в массах убили,
Неандертальцев отъявленный хор.

В криптовалюте майнят проценты,
Банят за правду "белых ворон",
Нелюдей тайные эксперименты,
Перепрошит человеческий клон.

Обожжённая осень,
За прозрачным стеклом,
Шёпот раненых сосен,
Жизнь пошла на излом.

Недопитый "Мартини",
Недокуренный "Кент",
Нудных дней пуповина,
Разность вязких плацент.

Забери мою скуку,
Погаси лаской боль,
Стонет рыжая сука,
Но она не любовь.

Тяжкой жизнью побитый,
Хмурый горбится грач,
Льют дождями обиды,
Под аккорд неудач.

Оплетённое сердце,
И забор из шипов,
Никуда мне не деться,
В мире краденых снов.

Лоб в бессилии тру я,
Как же выплюнуть боль?
Шлюха спьяну целует,
Но она не любовь.

Заспиртована осень,
В обожжённый металл,
Клён листву быстро сбросил,
Видно, тоже устал.

Я в бездонное горло,
Заливаю этил,
Если был бы не гордый,
То себя бы простил.

Смотрю сквозь тебя и не вижу,
Была ты когда-то желанной,
А ветки цветущие вишни,
Стучались в окно неустанно.

Встречали в постели рассветы,
Как Дафнис и юная Хлоя,
Как горько мне думать об этом,
Теперь не воротишь былое.

Уже ли Амур посмеялся,
Растратив любовные стрелы?
Кулон лишь случайно остался,
Да запах горячего тела.

Смотрю на тебя и не знаю,
Зачем охладели вновь чувства,
Ты фея, но всё же земная,
И страсть не момент, а искусство.

Кулончик лежащий на полке,
В коллекции мнимого счастья,
Там где-то в далёком Бангкоке,
Ты в воду глядишь безучастно.

Серый плен многоэтажек,
Обезличенный народ,
Всё сегодня на продажу,
Манит души серебро.

Держат власть одни бандиты,
Остальные же - рабы,
В автозаке кто избитый,
Тот не баловень судьбы.

Ждут прикованные цепью,
Верят шулерам-ворам,
В голове, как в тесном склепе,
Лишь Тик-Ток и Инстаграмм.

От кредита до кредита,
Дом-работа-старость-гроб,
Всласть гребут бабло бандиты,
И подонки высших проб.

Чёрно-матовое "завтра",
Как и ржавое "вчера",
Лозунги висят в театре:
"Жизнь - нахальным,
Жизнь - ворам".

Серый плен многоэтажек,
Бледный мир овечьих душ,
Где вершина эпатажа,
Кляп засунутый во рту.

Вчерашний друг сегодня враг,
Вчерашний враг сегодня друг,
Не заблудиться б впопыхах,
В чужую не попасть игру.

Врагов с избытком мне дано,
В театре фриков и теней,
Но не отравлено ль вино,
От в душу лезущих друзей?

Нет лицемерия совсем,
Среди зверей и между птиц,
Лишь человек на троне сел,
Под лживой маской многих лиц.

Чтоб рьяно выгоду блюсти,
Иль подлость личную скрывать,
Личина в зеркале блестит,
Но образ всё же кривоват.

Да как кривым ему не быть,
Когда внутри сидит змея,
Уж лучше враг, что смог убить,
Чем лицемерные друзья.

­­Закрой глаза, считай до четырёх,
Лазурный свет окутает пространство,
Дракон из грёз витает над землёй,
Цветочных клумб не тронуто убранство.

Рождённый день нам бросит горсть минут,
Как будто нищим мелкую монету,
Дыши протяжно, подойдя к окну,
Мелькнёт в саду обманчивое лето.

Шифон из слов уносит ветер прочь,
Вкус поцелуя пахнет земляникой,
Печалей мнимых траурный венок,
Лежит в углу потерянной уликой.

Текут секунды медленной водой,
Источник жизни время не осушит,
Розарий снов окрашенный в бордо,
Влечёт в ночи отравленные души.

А ты считай под маятник часов,
Не торопись, не отпугни удачу,
Короткий дождь над озером прошёл,
Умчавшись вдаль, о чём-то личном плача.

Повящаю Несравненной и Достойной

Напоследок тебя поцелую,
Шаловливая Рыба моя,
До сих пор незабвенно волнуешь,
СорвалИсь в корабле якоря.

Сколько было их до, сколько после,
Ни одна не сравнима с тобой,
У меня - запоздалая осень,
У тебя - непрестанный прибой.

Ты одна разорвать смогла цепи,
Те, что ведьмы сорвать не смогли,
Годы жил в запыленном склепе,
Твои руки на плечи легли.

Так легли, что меня разбудили,
А ведь я был на смерть обречён,
Дали нам лишь полгода идиллий,
Я потом всё поставил на кон.

И тебе то от жизни досталось,
Мы с мечами спиною к спине,
Я послал на три буквы усталость,
Погасил обезумевший гнев.

Поцелую тебя напоследок,
Ты одна лишь достойна меня,
Как смешны эти пошлые беды,
Если сердце горит от огня.

Ты не женщина. Я не мужчина.
Мы два духа и нас не сломить,
Не нужна никакая причина,
Если к сердцу проложена нить.

Кормил залётных сизарей,
На лавке сгорбленный старик,
В багряно-жёлтом октябре,
Горели долго фонари.

Уже над сквером рассвело,
Автобус выплюнул людей,
Гладь луж под старою ветлой,
Кружились листья на воде.

Старик рассеянно глядел,
Улыбки щедрые дарил,
Из шедших в мороси людей,
Никто с ним не заговорил.

Полно кругом земных забот,
А тут какой-то старикан,
Упавший с клёна лист рябой,
Гонимый ветром замелькал.

Смотрел старик глазами пса,
Невольно дрогнула рука,
Когда был молод я и сам,
Был безразличен к старикам.

Скрипела липа на углу,
О лете канувшем скорбя,
Я шёл у края серых луж,
В том старике узнав себя.

Просто прохожий под окнами,
Тебе я никто в этом городе,
Качаются клёны промокшие,
Дождями сентябрьскими вспороты.

Стоваттной свечи наваждение,
Горящей на маленькой кухоньке,
Мы улиц невольные пленники,
Кишащих незримыми духами.

И я для тебя привидение,
С постылой работы спешащее,
Смотрящее с сожалением,
На тучи над крышами мчащие.

Ты в чашку рукою фарфоровой,
Льёшь липкое зелье кофейное,
Среди темноты мельхиоровой,
Наполненной добрыми феями.

Прощай! Бьётся сердце влекомое,
Крадусь к остановке под клёнами,
Прости, моя незнакомая,
За то, что не стали влюблёнными.

Воспарив над гнездом виртуального мира,
В сердце пламенном больше не чувствую страх,
Стали пылью вселенской былые кумиры,
И сгорел шапито, обратившийся в прах.

Человек? Нет, уже не соврёт снова разум,
С клетки тела сорвался висячий замок,
Плен любви, где пустые, ненужные фразы,
Словно пёс, притворившийся мёртвым у ног.

Лишь дитя остаётся невинным и чистым,
Но оно позабудет со временем суть,
Затрубят на войну созывая горнисты,
Позовёт личный ад оболваненных в путь.

Где же Шамбала та, что искали в Тибете?
Ведь реальность сокрытая всё же внутри,
Зеркала запечатанных тысячелетий,
Обратились в разгневанный ядерный гриб.

Отключён. От эмоций и мыслей внушённых,
Цепи Матрицы сбросил проснувшийся дух,
Раньше был я отчаянно опустошённым,
Взял кристалл и наполнил свою пустоту.

На зеркалах тысячелетий,
Покрытых пылью, кровью, сажей,
Среди страниц и междометий,
Как будто тяжкая поклажа,

На спинах племени людского,
Что трепыхается сумбурно,
Не в силах выбросить оковы,
Звучит порочный зов Сатурна.

Взяв имя Одина и Локи,
Баала, Кроноса, Таната,
Сидит на троне одиноко,
Тиран миров и узурпатор.

Крутящий колесо сансары,
Адепт кармических ловушек,
Как зло, такой же хищник старый,
Поймавший в плен слепые души.

В небесном ультрафиолете,
В подземном спектре инфракрасном,
Для глаз зашитых незаметен,
Надел на нас чужие маски.

Почём сегодня доброта?
Копейка? Рубль? Да нет - дешевле,
Смеётся в джипах гопота,
А добрый, словно бы отшельник.

Его всяк хочет обобрать,
И после сделать виноватым,
Девиз народа - жизнь ворам,
За слабость - быстрая расплата.

Не нужен добрый никому,
Ну разве, чтобы посмеяться,
Ему повесили хомут,
Гнобят, да так, что не уняться.

Законы волчьи у людей,
Хватай и мясо рви зубами,
А чувства придержи в узде,
И станешь, как другие - камень.

Зато богатый особняк,
А на крайняк шальные деньги,
Наш век распял Христа добра,
Но клоны строятся в шеренги.

Уймитесь. И начистоту:
Нет смысла каяться в запале,
Ведь вы по злобе доброту,
Собственноручно закопали.

Вино, как кровь, а крови много,
В припадке бьюсь я, но нет уж сил,
Одна спасает моя берлога,
Куда надежду и боль носил.

Не в банк надёжный, не в рай далёкий,
Не верь пророкам - они соврут,
Не в храм, не в церковь, не в синагогу,
Моя берлога - земной приют.

Приют надёжный, что в землю вросший,
Медведь-отшельник глядит из тьмы,
Вся боль осталась в ушедшем прошлом,
Не беспокою уже умы.

А раньше выл я голодным волком,
Не достучался до злых сердец,
Лизал и раны, всё втихомолку,
Да быстро понял, что ждёт конец.

Лежу в берлоге, сжимаю когти,
Ой, безнадёга, сейчас сорвусь,
Но не подставит никто свой локоть,
Грызу зубами хмельную грусть.

Одна берлога ( не храм, не замок),
Богов чертоги ( там правды нет),
Стихов катрены ( усох пергамент),
Призыв арены ( под звон монет)

Ты, счастье, где? А счастья нет то,
Отстань, досужая молва,
Подать карету мне! Карету!!!
А остальное трын-трава.

В карету женщину садите,
Такую, кровь чтоб с молоком,
Любви короткой свяжут нити,
Запьём знакомство коньяком.

Дружка б в карету непременно,
Из тех, что вечно не предаст,
Ему и море по колено,
И я на кое-что горазд.

Ещё вина грузите ящик,
Да не жалейте, можно два,
Путь только ищущий обрящет,
Ругай, досужая молва!

Ругай за то, что пьян мой кучер,
За то, что кони громко ржут,
Судьба-зараза вновь не мучай,
Коней уже не удержу.

Влезай в карету, музыканты,
Смычок скрипичный горько плачь,
Расстратил все свои таланты,
А ну-ка, кони, резво вскачь!

Целуй меня, зазноба, в губы,
Дружок - цимлянского налей,
Пошла ты прочь, дрянная грубость,
Пусть будет радость на земле.

И даже если разобьёмся,
Пусть не собрать потом костей,
Давайте всё же улыбнёмся,
Ведь не боялись мы потерь.

Препарирую мир, чтоб извлечь жёлтый гной,
Подмигнули огни нерушимого ада,
Засмеялись ветра долгожданной весной,
Я - миров пилигрим, внеземная монада.

Кем дана эта плоть? Хоть о ней не просил,
Пусть младенцем кричал, трепыхаясь в утробе,
Верой призрачной жил и любил, что есть сил,
Эпилогом надежд вереница надгробий.

Препапирую разум - он отъявленный лжец,
Препарирую чувства - скрипичные струны,
И заносит карету на лихом вираже,
А знакомая Хель вновь подделала руны.

Но привычка быть сильным исчерпала себя,
Как и слабость не стала второю натурой,
Я на кладбище старом согнулся скорбя,
Перед собственноручно разбитой скульптурой.

Препарирую веру, вместе с нею любовь,
Лезут мелкие черти из любви и из веры,
И когда-то покину эту ферму богов,
Что украли реальность, а дали химеры.

В мире правят подлецы,
Держат крупные ларцы,
Пусть в ларцах тех золото,
Но душа расколота.

Хоть деньжат немеряно,
Их смешна уверенность,
В церкви ставят свечечки,
Душеньки увечные.

Да всё просят Боженьку:
"Не подставь нам ноженьку,
Не губи за подлости,
Мы не склонны к гордости".

Души те - чиновники,
Ушлые сановники,
Твари вороватые,
Хари бесноватые.

Президенты-хищники,
Подлые опричники,
Да ворьё с наколками,
В рай что лезет щёлками.

И народы глупые,
В войнах стали трупами,
Потому что сволочи,
Их позвали полночью.

И кричали сволочи:
" Вы же нам сородичи!
Нападём - мы сильные,
Земли их обильные!!!"

Да слетелись вороны,
Стало небо чёрное,
От пролитой кровушки,
Плачут горько вдовушки.

Так по всей земелюшке,
Коль дурак - Емелюшка,
А царей повесить бы,
Да за мракобесие.

Душеньки увечные,
Дьяволом помечены,
Да и Бог не лучше...
Проклятые души.

Заводные куклы, мухи в паутине,
Просто горожане, пленники забот,
Модники земные в муслиновом хитине,
День стучится новый, дел невпроворот.

Заведённый ключик призрачной рукою,
Заново разбудит и укажет цель,
Зашагают куклы мучимы тоскою,
Веря, что есть солнце в полной темноте.

Платья из батиста зашуршат тихонько,
Фраки и перчатки обозначат лоск,
Кукольник глумливый вновь воссел на троне,
В кукольном театре так уж повелось.

Куклы верят сказкам, будто бы он добрый,
И читают книжки, где сплошная ложь,
А на флагах кукол обозначен образ,
В кукольном театре так уж повелось.

Раз в пятнадцать вёсен здесь бывают войны,
Куклы против кукол, куклы против всех,
Им раздали форму строгого покроя,
С неба громко льётся саркастичный смех.

Я - одна из кукол, глупых и безмозглых,
Ключик заржавевший крутит вновь сатрап,
В городе старинном провонявший воздух,
Кукла кукле пара, кукла кукле раб.

Маленький оркестрик грустный вальс играет,
Куклы кружат в танце, славя боль утрат,
Если это место называют раем,
То тогда скажите выглядит как ад?

Благородная Альба, неси в медной чаше вино,
Пусть сегодня рабы господами до ночи побудут,
Не узнают плебеи, что за них уже всё решено,
Бог жестокий Сатурн через нас непокорных осудит.

Ждёт обманчивый Эль, возведённый собой на престол,
Lucem facere близок, жрецы приготовили маски,
Пригласите рабов, накрывайте же слуги на стол,
Да одарят их женщины, предлагая любовные ласки.

Заколите свинью, не жалейте из амфор вина,
Веселитесь, рабы, а патриции вам подыграют,
Вот напьются они, предадутся разврату сполна,
И их жалкая жизнь на мгновенье покажется раем.

Утром с первым лучом снова в цепи закуйте рабов,
И отсыпьте плетей, чтоб породу свою не забыли...
А коварный Сатурн насмехался подобно судьбе,
Над плебеями что, день назад с господами здесь пили.


Сатурналии - праздник в Древнем Риме в честь бога Сатурна, во время которого рабы на время становились свободными и им прислуживали их хозяева
Lucem facere — латинский термин, который использовался в древнеримской обрядности при богослужении в честь бога Сатурна (Saturnus)
Эль - западносемитское имя бога, тождественное Сатурну

Обездушенных кругом полным-полно,
Обездвиженных, угаснувших сердец,
Тех, которым наплевать и всё равно,
Я же сам себе искуснейший кузнец.

Не мечи кую ночами напролёт,
А из слов лью остывающий металл,
Чтобы ум не охватил сомнений лёд,
Верный молот поэтический достал.

На удачу мне подкову подарил,
Хромоногий, огнедышащий Гефест,
Всё кую мечтаний хрупких корабли,
Это дело и вовек не надоест.

Наковальня раскалённная моя,
Не остынет и крепка она пока,
Из горячего текут стихи ручья,
И тверда ещё уставшая рука.

Обездоленных и брошенных певец,
Странник звёздных, непроторенных дорог,
Пусть горит для пламенеющих сердец,
Древней кузни негасимый огонёк.