Ой же, мысли шалые, как вода весенняя,
Чёрные вы лебеди, чувства то мои,
У моста дубового долюшка потеряна,
Обронились ключики к терему любви.

По текущей реченьке прочь плывите горести,
Заплутала лодочка в низком камыше,
Научили сызмальства, чтобы жил по совести,
Потому богачества не скопить уже.

Да и бес с ним, с золотом, на копейку медную,
Я без подаяния славно проживу,
Во хоромах прячутся те духовно бедные,
Кто сменил на выгоду неба синеву.

На родимой реченьке, где кубышки жёлтые,
У затона тёмного крутятся язи,
Тучи непокорные тянет ветер волоком,
Жить коль не по правдушке, то зачем - скажи?

На вино зелёное не молюсь в трактирах я,
Церкви златоглавые мимо обхожу,
Глупо ухмыляются в спину люди сирые,
А со страха Божьего пьют для куражу.

Ой же ты голубушка, молодая горлица,
Свей в садочке гнёздышко, радовать чтоб глаз,
Пол полынным веником подмету я в горнице,
Чтоб беда по реченьке к морю утекла.

Там обширный остров есть, где Моревна Марьюшка,
Во чертоге яшмовом сладостно живёт,
Подарю я Марьюшке голубое платьюшко,
А она мне вынесет в чистом кубке мёд.

Вейся речка ленточкой, будто веретеница,
Разбивайся брызгами у далёких скал,
Во субботу с Марьюшкой поутру поженимся,
Чтоб стихов я грустных больше не писал.

Черти коль коварные в сердце влезут ноченькой,
Харалуг отточенный я сожму в руке,
Для чертей вернувшихся быстро пир закончится,
Утоплю их племечко в северной реке.

Воспоём же, братушки, трудную дороженьку,
Что ведёт к прозрению, даже если слеп,
Зоренька червлёная сядет у порожека,
Отбелить чтоб душеньки, что живут во зле.

Он стоял и курил привезённый табак,
Из черешневой, маленькой трубки,
Шрамов сеть на лице растянула судьба,
Затряслись непокорные руки.

Капитан Клиффорд Нэш, не смотри же на юг,
Настигает с годами расплата,
Может слышатся крики раненых юнг,
На подбитых французских фрегатах?

Или это мулаток проклятья в ночи,
Что насиловал ты на Гаити?
Словно шлюха портовая совесть молчит,
Теребя прошлой памяти нити.

Помнишь беглых рабов, как бросал их за борт?
Там уж ждали морские акулы,
Стэнли Кларк, обезумевший мичман рябой,
Вставил в рот пистолетное дуло.

Ромом выжгло за годы до стенок нутро,
Поседели лохматые пряди,
Капитан Клиффорд Нэш - на руках твоих кровь,
И печаль в вопрошающем взгляде.

Ты стоишь на развилке солёных ветров,
Дальше жить не осталось причины,
Упади, будто небо забывший орёл,
Со скалы в водяную пучину.

Не лямур у нас с тобой, моя душа,
Я тебя моей душою называю,
Ты коньяк пьёшь крепкий не спеша,
Отворить ногой пытаясь двери рая.

Веришь власти денег и молвы,
А меня считаешь ретроградом,
И в постели я с тобой на Вы,
Непростая ведьмочка из ада.

Не зови на пламенный костёр,
Где сожгла любовников ты кучу,
Мой язык, как ушлый ум остёр,
Клятву я вовеки не нарушу.

Ты из тех заносчивых натур,
Что желают сцапать мир в охапку,
И хитёр, как дьявол я хитёр,
Превратиться не хочу я в тряпку.

Уделю тебе всего лишь ночь,
А потом расстанемся мы утром,
Потому - другого не дано,
Вкус помады, стойкий лак и пудра.

Не лямур, ни разу не лямур,
Просто страсть, которая с изъяном,
Для двоих затянутый абсурд,
Эта связь семейной обезьяны.

Передай-ка мужу ты привет,
Подлецом меня пускай считает,
Мне же ближе дым от сигарет,
И подруга-осень золотая.

Я поздно понял, что быть лучше одному,
Но лучше так, чем жизнь виня уйти в могилу,
Ярчайший свет в немую обратился тьму,
А тьма меня за что-то невзлюбила.

Со светом тоже как-то не срослось,
Он на поверку оказался тьмою,
Крутилась праздно вновь земная ось,
Смывая Ноев шалою водою.

И на горе, что называлась Арарат,
Один из Ноев свой ковчег оставил,
А первым выполз из него Эдемский гад,
И в обновлённом мире грязно правил.

Я поздно понял, что жена моя Лилит,
Была сестрой единокровной Евы,
У них обеих между ног болит,
С тех пор претят мне больше королевы.

Был братом Каин, Авель братом был,
С ума сошли от этой жизни оба,
Их схоронил, а после долго пил,
Виновны оба, любовь до гроба.

Я понял поздно, большинство же не поймёт,
Что жизнь мираж, в котором сны больные,
Теперь я камень, вековечный лёд,
Но по Эдему скрыта ностальгия,

Где я бродил - безумен, гол и бос,
Вкусить не смея яблоко познанья,
А вот теперь до Бога я дорос,
Чтоб подорвать основы мирозданья.

И подорву, сомненья в этом нет,
Оно прогнило волей простодушных,
Я поздно понял - счастья нет в вине,
И на костре дотла свою сжёг душу.

Как оказалось, можно без души,
Лишь только б дух был истинно свободен,
Мой стих для тех, чей страхом рот зашит,
Чтоб звёзды их зажглись на небосводе.

Мёрзнут астры, ведь скоро ноябрь,
Непогода вовсю разыгралась,
В окнах луж колышется рябь,
На душе ледяная усталость.

От работы и прошлых обид,
От вина, сигарет и любовниц,
Стерва-совесть занозой свербит,
Будто я непрестанный виновник.

Врёшь ты, совесть, моей нет вины,
Ни в грехах, ни в паскудной погоде,
Просто это осенние сны,
Разум-чёрт с бодуна колобродит.

Только астр увядающих жаль,
И кота с разорванным ухом,
Что сидит, являя печаль,
Подвело голодное брюхо.

Жизни пошлой нехитрый сюжет,
Листьев жёлтых неспешное танго,
Бомж в пальто не по росту одет,
Как седой, опустившийся ангел.

Мёрзнут астры и их не спасти,
Потому что жестока природа,
На работу вновь надо идти,
Козырей не осталось в колоде.

­­Та, что живёт у моста
С детства не видит добра,
Тут, под мостом её дом,
Ходят где люди с утра.

Мёрзнет пушистый комок,
Голодом сводит живот,
Где же кошачий есть Бог,
Тот, что спасать не идёт?

Своры бродячих собак,
В клочья готовы порвать,
В лужах смеётся судьба,
Люди хотят запинать.

Люди похуже собак,
В спину воткнут другу нож,
Рядом, ютясь у столба,
Пьяным лежит вшивый бомж.

Суть человеческих стад,
В том, чтобы чувствовать плеть,
Мир наш - потерянный ад,
Где милосердия нет.

Та, что живёт у моста,
В жизнь для страданий пришла,
Мир наш - холодная сталь,
Сердце его из стекла.

­Рубль последний на кабак,
С босяка не будет спроса,
Пейка-ка водку, голытьба,
Да кури же папиросы.

В душу плюнуть не спеши,
За характер мой кургузый,
Напиваюсь за гроши,
И домой ползу на пузе.

Отчего пропил я крест?
Почему опять страдаю?
Я живу один, как перст,
Словно снег весною таю.

Оттого, что сиротой,
Рос с младенчества на свете,
В дырах жизни решето,
Добрым словом кто б приветил.

Хоть якшаюсь меж людей,
Но брожу, как в той пустыне,
Катька, водочки налей,
Человеческой скотине.

Примечание: Слово «босяк» имеет разговорный, пренебрежительный оттенок. Хотя в основе слова лежит корень «-бос-» (босой), на практике босяком могли называть человека, который не обязательно ходил без обуви, но выглядел оборванцем и не имел определённого занятия.

Тает ноченька до срока,
О грядущем ведьмы ведают,
Неба чёрная утроба,
Гнутся, гнутся звёзды медные.

Отступает мгла туманная,
В ней волчицы призрак рыскает,
Бродят навки окаянные,
Похищают души чистые.

Вейся, дымка тусклым оловом,
Выходи, отродье Виево,
Там кузнец живёт за городом,
Отрави его, отрави его.

За слова, что не исполнены,
Зря отверг любовь он ведьмину,
Пусть лежит разбитым колокол,
Станет ночь ему последняя.

А душа его несчастная,
Будет в ельнике упрятана,
Не взошло коль солнце красное,
Изведу кузнеца проклятого.

Только зло людей изведает,
Что творится с сердцем каменным,
Осыпались звёзды медные,
Сам кузнец был колдун отъявленный.

Во ненастный день на зореньке,
Умерла молодая ведьмочка,
А кузнец тоже стал покойником,
Насмехались звёзды медные.

Ах, мадам, Ваша осень настала так рано,
Не берусь я за это жестоко судить,
Улетают пленительных птиц караваны,
Плачут в парке над оставленной аркой дожди.

Шум авто у ступенек знакомой кофейни,
Юный бармен привычно мешает коктейль,
Вы, мадам, за столом, как печальная фея,
В Вашем сердце затяжная бушует метель.

Ах, мадам, я бы Вас пожалел на прощанье,
Только Вы не оцените этот мой жест,
Кроны лип налетающий ветер качает,
Будто платья опоздавших на свадьбы невест.

Где тот шут, называли которого мужем?
Где Ваш сеттер, что лаял всегда невпопад?
Саксофон в этот вечер сентябрьский простужен,
Ах, мадам, вальс танцует шальной листопад.

Скоро ночь разбросает созвездий гирлянды,
И луна чуть подсветит земной абажур,
Мы пройдёмся вдвоём у закрытой кальянной,
В раз последний до дома я Вас провожу.

Я родился полвека назад,
Даже больше, немного больше,
Краска высохла на образах,
Где же кони? Эй, извозчик!

Но уехать, увы, не дано,
Скачут кони, бег по кругу,
Тянут черти на самое дно,
Куролесят, рвут подпругу.

Пропадать задарма не с руки,
Я чертей на каурых катаю,
Зеленеют в аду огоньки,
Пропадаю, пропадаю!

И зазноба бесовских кровей,
Путь мой праведный ей ненавистен,
Бью по спинам я спьяну чертей,
Коромыслом, коромыслом.

Я родился в эпоху вождей,
Что народы ведут в мясорубку,
Был в обиде поэт-грамотей,
Ведь ему не пожал как-то руку.

Вновь при встрече её не пожму,
Дуракам не прощаю обиду,
Тот поэт живёт по уму,
Я по совести...Разные виды.

Эй, извозчик! Проспался уже?
На дворе рыже-красная осень,
Пусть потратил я дни в кураже,
Крыльев ангельских всё же не сбросил.

Сошёл с ума на троне царь,
И с ним поспорить не моги,
Бубнит, как пьяный пономарь:
"Кругом враги, кругом враги..."

Враги, конечно, за бугром,
Затеять смуту норовят,
В том царстве так уж повелось,
Поскольку царь дегенерат.

Вскочил недавно крупный прыщ,
На лбу у этого царя,
И если в мыслях не юлить,
То всё врагам благодаря.

Нагнало тучи над страной,
Одни враги виновны в том,
Царь, несомненно, тот больной,
Не царство, а сплошной дурдом.

Молчащий в тряпочку народ,
Хоть и приученный до драк,
Царя другого не имёт,
Поскольку сам себе он враг.

Пепел сгоревшей луны,
С низкого неба упал,
Жёлтый погасший опал,
Ярко когда-то сверкал,
Сея тревожные сны.

Что ж, соберу я в ладонь,
Символ ненужных надежд,
Зыбь отражений в воде,
Зеркало книжных невежд,
Мира ушедшего хтонь.

В небе исчезла луна,
Но не заметил никто,
Если случится потоп,
Скажут, что это не то,
Хоть неизбежна волна.

Тёмная, долгая ночь,
Словно вселенская кара,
Ветер шумит в вербе старой,
Сиплый предтеча кошмара,
Силясь незримо помочь.

Как же теперь без луны?
Близко не видно дороги,
Ведьма бранится у стога,
Звёзды закрылись в чертогах,
Дни для людей сочтены.

Приходили утром берегини,
Что хранят с рождения меня,
Отвратив грядущую погибель,
Вырывали душу из огня.

Усмехались девки-однодневки,
Змей зелёный хмурился в вине,
Говоря, что защитить, мол, некем,
Берегини всё ж пришли ко мне.

Со стола в ведро сгребли окурки,
Подмели осевшее крыльцо,
И бежали прочь дрянные шкуры,
Обозвав зачем-то подлецом.

Змей зелёный уползал из дома,
Чёрт хромой пустился наутёк,
Наступила сладкая истома,
Под дождём осенним пусть промок.

Ничего, зато на сердце рваном,
Тот покой, что выше всяких благ,
На помойку выбросил стаканы,
От вина проклятого ослаб.

Пели тихо берегини песни,
Кот довольный радостно мурчал,
А октябрьский странник дождь-кудесник,
По стеклу размеренно стучал.

­Не хорони же все мои мечты,
Всё дело в том, что я ведь не мужчина,
И это, знаешь, важная причина,
Я ангел...А скажи мне, кто есть ты?

Твои друзья, любовники-кенты,
Театр актёров прошлогодней пьесы,
Средь них есть моты, снобы и повесы,
И как узнал я даже есть менты.

Они кидают тухлые понты,
Как фрукт просроченный в заштатном магазине,
А ты живёшь в объятьях пустоты,
Да жизнь догнать пытаясь на дрезине.

Ну так и быть, на час сыграю роль,
Ещё любовник из меня приличный,
Но отыщи две тысячи отличий,
Бывает нищий круче, чем король.

Потанцевали вместе и легли,
Сыграли роль, как будто не играли,
Я не виню недальновидность крали,
Ведь и пастушек любят короли.

Вышел из системы,
За это кара,
Я всегда не в теме,
Играю с кармой.

Боги и сансара,
Соврут и бросят,
Тёртый я волчара,
Люблю лишь осень.

Крепкие напитки,
Вино в фужерах,
А любовь, то пытка,
Иная эра.

Ведьмы поцелуи,
Касанье тела,
Больше не волнует,
Уже не в теме.

Матричные чары,
Песок ушедший,
Я играю с кармой,
Значит - сумасшедший.

Я Лилит не пара,
Еве не подарок,
Берегись, змей старый,
Ведь играю с кармой.

Вырванные ночи,
Возвратить сумею,
Много многоточий,
В ушлом чреве змея.

Не старайтесь, боги,
В битве вновь не струшу,
Мир я ваш убогий,
Всё равно разрушу.

Учили волки зверем быть меня,
Цепные псы учили быть собакой,
Темнеет город в краденых огнях,
Он не Эдем - обычная клоака.

Перемолол в муку немало душ,
Сердец разбил бессчисленные сонмы,
Огонь любви умчался в черноту,
Здесь каждый житель ждёт знаменье - омен.

Святых отцов грехи не знают мер,
А верных жён не сыщешь во кварталах,
Больная квинтэссенция омерт,
Иллюзия, реальностью что стала.

Учили овцы быть покорным злу,
И на войну с собой бараны звали,
Вакханке поклонявшейся козлу,
Бог Пан дал сердце жадное из стали.

Ведь славный голем - смертный человек,
Лишь алгоритм, игрушка ануннаков,
И я иду среди закрытых век,
Не принимая написанье знака,

Что нанесён штрих-кодом на умы,
В угоду дел кармической рулетки,
Светлейший ангел - брат отродью тьмы,
Поскольку общие у них обоих предки.

Учили боги пылью быть земной,
Стать механизмом в глотке государства,
Нет, не елей течёт, а смрадный гной,
И в том игры змеиное коварство.

Клеймёный неуч, двоечник сплошной,
Тюрьмы сансары вечный второгодник,
Я ополчился на неё войной,
Ведь той же жертвой может стать охотник.

В свои капканы сдуру угодив,
Поскольку был слегка самоуверен,
И потому стареют лица див,
И ждёт крушение величие империй.

Омен (лат. ōmen) в Древнем Риме — это благоприятное или неблагоприятное знамение
Омерта - мафиозный кодекс, основным положением которого является запрет на разглашение сведений о любой преступной деятельности

­Выходил один я на дорогу,
На которой по колено грязь,
Не просил ни чёрта и ни Бога,
А в ту грязь свалился я смеясь.

Проходили люди у дороги,
Потешались, видно, надо мной,
Что возьмёшь с уверенно-убогих,
Балалайка, вдарь тугой струной!

Я в грязи лежу на перекрёстке,
Плюйте, люди с золотым крестом,
Встал бы братцы, только в том загвоздка,
Что они с рожденья не при чём.

Их бы святость да на лик иконы,
Их бы глупость да на царский трон,
Все в рубахах, тканых и посконных,
В них здесь ходят люди испокон.

Я в такой же, как они рубахе,
Но всегда считался чужаком,
Воют громко драные собаки,
У меня от боли в горле ком.

Ничего, хлебну вонючей водки,
И ямщик ударит по плечу,
Улетают рано зимородки,
Я ж как перст в грязи опять торчу.

Ладно, встал - с досады смачно плюнул,
В морду дал ближайшему дьячку,
Балалайка, не жалей же струны,
Я в грязи жить больше не хочу.

Хохотали люди у дороги,
Словно свиньи повалились в грязь,
Не просил ни чёрта я, ни Бога,
Чтоб душа невинная рвалась.

­Выходил один я, весь измазан,
Уходил от правильных людей,
Жизнь моя накрылась медным тазом,
Написали вилы на воде.

Пусть в грязи моя косоворотка,
Не кричите на ольхе грачи,
Но ни Бога не боюсь, ни чёрта,
Потому что сердцем светлым чист.

В день ненастный в таверне, на краю позабытой земли,
Я увидел его, он сидел на скамье у камина,
И на каменный пол слёзы горькие вкрадчиво лил,
Я проникся сочувствием и с глинтвейном кувшин пододвинул:

"Пей, обманутый Вертер, раб несбывшихся, глупых надежд,
Знал и я твою Лотту и поверь, что она не невинна,
Страсть входила всегда в лексикон недалёких невежд,
Тех, кто ей проиграв после строят нуднейшую мину,

Пей же кружками, Вертер, погасить чтоб любовную боль,
Демон пьяный смеётся над твоею наивностью пылкой,
Мефистофель придумал для падших персон алкоголь,
Пей отраву, мой брат, всё равно не избегнуть могилы".

Он взглянул ошалело, схватился за крепкую трость,
Передумав мгновенно, за дверь в сумрак мартовский вышел,
Пёс в углу отощавший грыз неистово белую кость,
Вертер взвёл пистолет, прозвучал оборвавшийся выстрел.

Уходи же, злая боль,
Я искал себе любовь,
Между мёртвых и живых,
В мире ангелов немых,
У людей, дриад и фей,
Средь эфира вышних сфер.

Боль ответила моя,
В глубине души таясь:
"Я прошла эльфийский лес,
В ледяной бродила мгле,
В сердце гор, в краю лавин,
Нет нигде твоей любви,

Я была на дне морском,
Там чужих страстей альков,
Под землёй и на песке,
Притворялась я никем,
Прочитала книгу лет,
Но любви твоей там нет,

Рок жестокий не виня,
Полюби тогда меня,
Ведь без боли жизни нет,
Род людской погряз во тьме,
В губы поцелуй, пленясь,
Раб погасшего огня".

­Те, кто хлопают в первых рядах,
Слово "подлость" в закон возвели,
Говоря:" Это всё ерунда,
Будешь ты без неё на мели".

Те, кто учат идти на войну,
Никогда на неё не пойдут,
Потому что просрали страну,
Те, кто хлопают в первом ряду.

На галёрках скопилось ворьё:
Куму кум, кент кенту, брату брат,
Что мечтает и ночью и днём,
Жирный зад посадить в первый ряд.

Но к кормушке той путь непростой,
Извивайся, как уж иль змея,
И однажды посадит с собой,
В кресло рядом другая свинья.

Чтоб в корыто по пузо залезть,
Даже с Бога потребовав мзду,
Не элита - народа болезнь,
Те, кто хлопают в первом ряду.

Будто жук ползёт автобус,
Что есть сил пыхтит мотор,
Натянув сову на глобус,
Сквозь стекло гляжу в упор.

Еду к деду, еду к деду,
Да подарочки везу,
Дожидайся, дед к обеду,
Лёжа в сене на возу.

Дед Евстафий - выпьем кваса,
После кислого вина,
С детства слыл я лоботрясом,
Но не в том моя вина.

Еду к деду, еду к деду,
В отдалённое село,
Деда волосы уж седы,
Сколько лет с тех пор прошло.

Покалякаем маленько,
На некрашеной скамье,
Люди в мире любят деньги,
Как же им не надоест?

Еду к деду, еду к деду,
Душу рваную лечить,
Чтоб вернуть себе надежду,
Отогреться на печи.

Мне б причалить к пустынному брегу,
Одинокой полоске земли,
Занесённой мартовским снегом,
Обречённо зовущим вдали.

Укрываясь от колкого ветра,
На суровые камни взойти,
Вынимая рыбацкие сети,
Мелких рыб в моря гладь отпустить.

Сильфов песня в разрушенном замке,
Отзовётся в озябшей душе,
Всех созвездий вселенские знаки,
Величаво горят в темноте.

Надпись стёрта, язык неизвестен,
На разбитой могильной плите,
В человеческом мире, как вестник,
Бесприютно снуёт моя тень.

Мне б во фьордах вовек затеряться,
Шумом ветра остаться у скал,
Надоело по свету скитаться,
Я любовь не нашёл, хоть искал.

Ты груба, беспричинно груба,
И не только со мной, но со всеми,
Может это порочное семя,
Или просто натура-гульба?

Хорошо, что во мне нет любви,
От неё спасает прививка,
Вкус вина с недокуренной сигой,
Понапрасну душа не болит.

Ролью мужа твой пошлый спектакль,
Я украсить, увы, не сумею,
Беспричинно надежду лелея,
Растопить в сердцем мёртвом металл.

Ты мила, бесконечно мила,
Если хочешь добиться успеха,
Словно нимфа беспечная Эхо,
Что Нарцисса сберечь не смогла.

Потому закусив удила,
Ты беснуешься с видом богини,
Видно, сбой где-то матричных линий,
Что в такого влюбилась козла.

Стихотворение посвящено моей прабабушке Анисье Федотовне и её дочерям, Татьяне и Марии

­­Таня, Маня и Анисья,
Три тяжёлые судьбы,
С веток сорванные листья,
Да на кладбище гробы.

Отпоёт обедню ветер,
Покосился старый дом,
Вы теперь в долине смерти,
Я приду туда потом.

А пока живу на свете,
Небо серое копчу,
Навещают часто черти,
Я их род любви учу.

И тропинки милой с детства,
Возле хаты не найти,
Тётку Любу по соседству,
Тоже больше не спасти.

Колобродит только крёстный,
В доме низком без икон,
О спасении не просит,
День киряет самогон.

Таня, Маня и Анисья,
Будто призраки стоят,
У сарая коромысло,
И метёлка не моя.

Тополей тех нет высоких,
Сгнил скворечник уж давно,
Лишь берёзы плачут соком,
Позаброшено гумно.

Горьких слёз уже не пряча,
Фото пыльное смотрю,
Если б жизнь переиначить...
Выйду лучше. Покурю...

Не беснуйся, погода спесивая,
Грусть разгонит янтарный коньяк,
До чего же ты всё же красивая,
В свете звёзд, баловница моя.

Я по грязи шагал, чтобы встретиться,
Крепкий ветер в овраге бузил,
Рог слоёного, жёлтого месяца,
Над осиной качался вблизи.

А теперь обнимаю за талию,
Гладь целую пунцовых ланит,
Ах, моя дорогая Наталия,
За задержку меня извини.

Ты в манящей сиреневой кофточке,
Я к груди твоей нежно приник,
Белокурая, милая кошечка,
Я такой же, как ты, баловник.

Потуши сигаретку зажжённую,
В небе грубо ругается гром,
Ты зазноба моя наречённая,
Ведь любовь не назвать баловством.

Наливай же в хрустальные рюмочки,
Чтобы ночью тебя заласкал,
Хорошо, что в одном переулочке,
Счастье в жизни своё отыскал.

Не верь же небу, о рождённый на земле,
Она одна тебя в объятья примет,
Сотрётся в памяти утраченное имя,
А тело будет под плитой могильной тлеть.

Твердят священники и с ними мудрецы,
Что в небесах есть райское блаженство,
Я им отвечу: "Стадные глупцы,
Приют в земле - немое совершенство".

Там, за чертогом, у летящих сфер,
Другие ангелы и демоны иные,
Чужое солнце в вековечной тьме,
Лучи роняет медленно больные.

Обманет небо, вылившись дождём,
Огнём комета выжжет все посевы,
В священных рощах человека дом,
Исток любви - родительское чрево.

Не верь же небу, смертный, верь земле,
Остатки плоти прорастут травою,
А дух бессмертен - разум успокою,
Так пусть белеет в глине мой скелет.

Отринуть мир, как звон пустой монет,
Духовный путь не требует награды,
Не будет счастья людям на земле,
Пока эдемские смущают душу гады.

И сам властитель сада недалёк,
От той змеи, что соблазнила Еву,
Вот только людям многим невдомёк,
Что райский сад ничем не лучше хлева.

Извечный страх надежду потерять,
Им не даёт в свет истины поверить,
Цари на тронах будут убивать,
Во имя Бога за величие империй.

И как лунатик избранный народ,
Пойдёт на плаху жертвоприношений,
Измажут кровью агнца вновь добро,
Авансом для грядущих прегрешений.

Порочный круг не в силах разорвать,
Глядят в тоске на небо кроманьонцы,
Идя к тому, кто может лишь карать,
Пред кем застыли в длительном поклоне.

Цепенеет душа, злобный цербер войны,
Рвёт отчаянно плоть с окровавленной мордой,
Направляются в бой Лангедока сыны,
Пусть Прованс невелик, но свободный и гордый.

Римский Папа - гиена, сердце папы - змея,
Войско Папы шакалы и бродячие волки,
Страстность многих молитв не спасёт от копья,
От написанных булл нет особого толку.

Ненасытный наёмник с плащом на кресте,
До монет золотых, что алчен и падок,
Псам войны не простят нанесённый ущерб,
Отворятся врата личного ада.

Еретик на костре, то услада для глаз,
Глаз свинячьих, больных, тех, что носят святоши,
Изнасиловав сущность слепого добра,
Палачи на ветру жгут отступникам кожу.

Убивая детей, не успевших грешить,
Видят в женщинах ведьм, отрезают им груди,
Где-то там в Ватикане, в священной тиши,
Совесть Римского Папы вулкан не разбудит.

Но стоит Лангедок, духом правды сплочён,
А надменная спесь крестоносцев остыла,
Тот, кто грабить пришёл с крестом и мечом,
В долгих битвах узнал, что на силу есть сила.


Альбигойский крестовый поход (также известный как Альбигойские войны или Катарский крестовый поход) — серия военных кампаний, инициированных Римской католической церковью в 1209–1229 годах с целью искоренения катаров в исторической области Лангедок на территории современной Франции, закончившийся массовым геноцидом местного населения, зверствами и разрушениями.

Был у меня сегодня дома Бог,
Он спотыкался спьяну о порог,
И я жалея Бога приютил,
Бог оказался демон во плоти.

Была Любовь намедни у меня,
Я с нею пил разбавленный коньяк,
Она со мной сначала не легла,
Но за пятак желанное дала.

Был человек, как будто лучший друг,
Да острый нож воткнул мне в спину вдруг,
А я успел спросить его: "За что?",
Он помахал серебряным крестом.

Зашёл в субботу утром старый чёрт,
И я спросил:" Ну а тебе-то чё?",
А он давай нести какой-то бред,
Что уж святых не стало на земле.

С ним выпил водки, позже в морду дал,
Чёрт на метле куда-то ускакал,
Так и сижу я, словно ангелок,
А надо чёрту было дать и в лоб.

Плюют соседи в спину мне со зла,
А я горжусь, что родственник козла,
Они твердят:" Отступник - поделом",
Я наслаждаюсь честным быть козлом.

Когда в стране твоей фашизм,
Народ молчит, воды набравши,
То не всемирный катаклизм,
А просто это эра фальши.

Неверных нот утробный звук,
Под колокольный звон манящий,
А просто это эра сук,
Стал человек, как звероящер.

А кто такой тот человек?
Убогий предок обезьяны,
Нет, виноват не пошлый век,
То хромосом видны изъяны.

Мы все по сущности зверьё,
Мы все духовные калеки,
Нас пичкают галиматьёй,
Нет тварей хуже человека.

Себе он выдумал божков,
Чтоб обелить грехи былые,
Удел безмозглых дураков,
По суициду ностальгия.

Кто оптимист, тот и подлец,
Слуга властей, то злая сволочь,
Людскому роду на земле,
Милы одни законы волчьи.

Законы пишут подлецы,
Рабы законы исполняют,
Не говорите про нацизм,
Душонки у самих воняют.

Крестом забьёте иль мечом,
Не к месту белая ворона,
А совесть выскочит прыщом,
Хоть на челе блестит корона.

Но телевизор в голове,
На время совесть успокоит,
Ты думаешь ты человек?
О, нет - с рождения покойник!

Но слишком к этому привык,
Глаза зашил, заклеил уши,
Из кожи шьют себе ремни,
Те бесы, что сжирают души.

Себя молитвой успокой,
Палёной водки выпей с грусти,
Нет правды в кротости икон,
Судьба любого не отпустит.

Поскольку висельники мы,
И пропасть ближе, а не дальше,
Лик света - отраженье тьмы,
Реальность состоит из фальши.

Не клевали глаза чтобы во́роны,
Обмывала водой ведьма мёртвой,
Разлетелись они сразу в стороны,
На пороге уселись у чёрта.

Воротилась былая чтоб силушка,
Обмывала водою живою,
Горевала в посаде Аксиньюшка,
Наклонившись плакучей травою.

Мать-землица отторгла покойника,
Оттого, что срок не закончен,
Ворожила колдунья у донника,
Рысью хищной спустившейся ночью.

Он лежал да в холщовой рубашечке,
К роднику припадая губами,
Говорила ему ведьма страшная,
Мол душа обращается в камень.

Потому я помочь тебе вызвалась,
Белокудрый, безусый соколик,
Что уж смертушка, знать, где-то близкая,
Переходит заросшее поле.

Исцелила для дела для бранного,
Отходила в глубокой пещере,
Аль погубишь ты гостя незванного,
В Навь прогонишь злодея-Кощея?

Волховала ведьма́чка под утречко,
Вкусом горькой полыни горчило,
Богатырь выпивал зелье мутное,
Меч булатный Яги́ня вручила.

­­­­Девчоночка пела на паперти,
У церкви в торговом селе,
Пред ней, словно яства на скатерти,
Лежал на земле чёрствый хлеб.

И писарь в тот день проходивший,
Погладил бродяжку рукой,
А поп крестом осенивший,
Сказал: "Как тебе нелегко..."

Купец кинул меди монету,
Пред Богом теперь будет чист,
Дождями стреножилось лето,
Кричали на липах грачи.

Усатый прошёл полицмейстер,
Сурово смотря на неё,
Как будто замешанный клейстер,
Пролился до самых краёв.

Девчоночка смяла платочек,
В поклоне застыла немом,
А может она ваша дочка,
Что тронулась чутким умом?

Ну нет, вы конечно святые,
Куда мне до ваших высот,
Решётки у церкви литые,
Излишек убогих красот.

Девчоночка хлеб надкусила,
Слезинка упала на хлеб,
Уж если родился в России,
Лучиной сподобишься тлеть.

Родню всю её погубили,
Ей нечего больше терять,
Девчоночка - предал Мессия,
Ты веришь предателю зря.

Не плачь, молодая девчонка,
Стенания здесь не поймут,
А Бог с мордой крашеной чёрта,
Родиться - для духа хомут.

Так пой, моя чистая детка,
У демонов ангельский лик,
Святые рождаются редко,
На проклятом чреве земли.

Стал я волком в обличье людском,
Быстро понял, что это обман,
В горле стынет невидимый ком,
Прилипает паскудство к рукам.

Хищник - жертва, кем выбор тот дан?
Или - или, иначе беда,
Мой последний уехал дружбан,
Не увижусь я с ним никогда.

Нет, ребята, не стоит игра,
Золочёных, пылающих свеч,
Волку дом, то сырая нора,
Я же дух смог нетленный сберечь.

Волки в стае, там личностей нет,
Если воет, уже не поёт,
Мы живём в обесцененном сне,
Прожигая все дни напролёт.

Кореш Мишка намного честней,
Сердцем чистый, хоть водку и пьёт,
Волк иль заяц - вы оба на дне,
Или - или, оно не моё.

Что ж тогда, прогибаться под мир?
Нет, конечно, сорочий в том толк,
Оставайтесь вы всё же людьми,
Человек - он не заяц, не волк.

Свод небесный промок от протяжных дождей,
Гуттаперчевый ветер кривляется в матовых окнах,
Непрестанная ода пленяющей разум воде,
Обречённо текущей по призрачным, вогнутым стёклам.

Зов ундины иль чьей-то погибшей души,
На дорогах смеются голодные ведьмы,
В сердце раненом прятать огонь не спеши,
Баньши крик оглушит невидимой плетью.

Феи прокляты, словно безумный наш мир,
Мертвецы из курганов глядят безутешно,
Ветер в комнате тёмной хлопнул дверьми,
Завывая, как будто отъявленный грешник.

Всхлип ребёнка иль волка раздавшийся вой,
Девы-вестницы знают грядущие годы,
То зелёных холмов древнее волшебство,
В час блуждающих духов, затяжной непогоды.

Капли падают, тухнет уставший камин,
Плоть бескровная баньши у терновника бродит,
Привидение я меж другими людьми,
Что себя потеряло и никак не находит.

Отболело. Сентябрьской росой отлегло,
Мне любить, всё равно, что той чайке на камни,
Повело, снова влево чертями меня повело,
А родник превратился в болотные плавни.

Ты из сук, что привыкли желанное брать,
Я изгой, крепким дубом стою на погосте,
Не предать мне вовек в ночь источник добра,
Мир людей, то на дереве гнутом наросты.

Ищешь Бога, к священнику ходишь тайком,
Чтоб грехи отмолить, но их не отмолишь,
В горле стынет обид нарастающих ком,
Не смеюсь, а жалею, скажи - эти игры доколе?

Снова демоны сердце тревожат твоё?
Говоришь, что меня беззаветно ты любишь,
Только в душу нацелено злое копьё,
Так себя ни за что в бурной схватке погубишь.

Ты актриса, бульварных комических драм,
Ряд шутов для спектакля готовят подмостки,
Не ведись, жизнь по факту одна мишура,
И любовь непохожа на фальши наросты.

Каркал ворон в час ночной,
Вещевал напасти,
Мне давно уж всё равно,
Чьей кобыла масти.

Будь хоть пегой, хоть рябой,
Жеребцу то любо,
Ты качалась надо мной,
Сердцем приголубил.

Только ворон пел не зря,
Набежали тучи,
Свет небрежный фонаря,
Душу всю измучил.

Велеока, блажь моя,
Жрица Белобога,
А любовь всего лишь яд,
Тёмного чертога.

Чары выбрось за мостом,
Страсти вся отдайся,
Подари глубокий стон,
Ни за что не кайся.

Был я раньше мудрый волхв,
Да сошёл с дороги,
С той поры порос уж мох,
На родном пороге.

Велеока, дивный сон,
Не хочу проснуться,
Мне б лицо умыть росой,
Снова встрепенуться.

Каркал ворон поутру,
Прочь, чужая сила!
Я сегодня не умру,
Жрица б не простила.

На вокзале малолюдно,
Липкий глаз открыло утро,
Уезжают-провожают,
Поезд душный нудно ждут,
У перрона разговоры,
Надоедливые споры,
Горстью в рань слова бросают,
Будто молотый кунжут.

Пересуды, пересуды,
Как немытая посуда,
На бульваре предосеннем,
Стервенеют пятна луж,
Обсуждают цены злые,
По Союзу ностальгия,
Вдаль глядит поэт Есенин,
Барельефом на углу.

Я стою с бутылкой пива,
Все утратив перспективы,
Никуда давно не еду,
Не встречаю, не зову,
Так к чему дурные сплетни?
Нежелательный наследник,
В кулаке немного меди,
На условном рандеву.

Пересуды, пересуды,
Не утратить бы рассудок,
И похмелье, как паскуда,
Давит сильно на виски,
Голубей слетелась стая,
Крошки хлеба собирая,
Спиртом вновь лечу простуду,
Чтоб не сдохнуть от тоски.

Плыл на корабле я с негасимой Верой,
Вера погасила рученькой огонь,
Выбрала Достаток новым кавалером,
И сказала Вера - ты меня не тронь.

Выплыл я на камни, взмокший и продрогший,
Там была Надежда в купальнике сплошном,
Зря она решила, будто бы усопший,
Попросил водицы - стало ей смешно.

Прыгнул снова в реку, берег принял мёртвый,
Исцарапал тело, несомненно, в кровь,
На песке табличка:" Здесь приют для гордых",
А под елью старой - голая Любовь.

Вроде сексуальна, но глядит лукаво,
Чувствую всей кожей чудовищный обман,
Врёт Любовь невинно: "На тебя запала,
Поплывём же вместе в обширный океан..."

Я обратно в реку, да на дно ныряю,
Там Судьба-русалка смеётся и грозит,
Ни кого же, ведьмы, из вас не выбираю,
Познаются грёзы дальние вблизи.

Где славяне? Друг с другом воюете снова?
Крест Иудин - по сути то крест от Христа,
Почему нам веками, славяне, хреново?
Отчего в сердце гордом опять пустота?

Мы дрова, что горят синим пламенем в печке,
На коленях приучены с детства стоять,
Лучший раб, несомненно, который беспечный,
Что обучен за властную мразь умирать.

Не ищите защиты в Свароге и Роде,
Не рядитесь в дары приносящих волхвов,
Вами Дух Изначальный губителям продан,
Отмечаете чужеродное нам Рождество.

Проститутками бывают народы и Боги,
Вы не знали? Скорее уж делали вид,
Так читайте на ваших детей некрологи,
Кто не умер, тот рабской вакциной привит.

Где славяне? Легли под ислам, словно шлюхи,
Христианство - яд для сердца, позор для души,
Сапоги у китайцев вам нравится нюхать?
Нет славян, а от слова остался лишь пшик.

Не медный колокол звонит к полуночи,
А надрывается отшельник-гром,
При свете месяца плачь, семиструнная,
Плачь-выворачивай ты мне нутро.

Я пьян, Настасьюшка, в умат, наверное,
Тебя, голубушка одну люблю,
Дарил бы розочки, да колют тернии,
Свою я душеньку, видать, сгублю.

Иль это во́роны клюют покойника?
Иль мне мерещится судьба в окне?
Вдаль тучи тянутся, как те колодники,
И едет смертушка, да на коне.

"Игнат - опомнися!" - Настасья вскрикнула,
"Покайся Господу, простит грехи",
Как надрывается гитара хриплая,
Люби, Настасьюшка меня таким.

"Люблю, Игнатушка!" - шептала Настенька,
Мелькали молнии в окне пустом,
Сирень цветастая всё к клёну ластилась,
А смерть смеялась безгубым ртом.

Чертовка-ноченька, дождём намочена,
Струна гитарная, как жизни нить,
Душой я ласковый, да сердце волчье,
Меня, Настасьюшка, не изменить.

Испить водицы бы, погасим свечечку,
Младенец духом я и сердцем чист,
С тобою, горлица, судьбою мечены,
Две птицы белые в хмельной ночи́.

Усни, страдалица - зла не изведаешь,
Ведь ад ношу в себе который век,
На дальнем острове есть жрица вещая,
Но остров каменный сокрыл уж снег.

Укрыл зазнобушку крылом израненным,
Светили в небе сыром огни,
Когда-то, Настенька, был бедным ангелом,
Меня, лебёдушка, не изменить.

В душной горнице в ночь ненастную,
Тухнет свечечка у икон,
Видно смертушка рядом шастает,
Бледной тянется в дверь рукой.

Ветром тронута верба старая,
Плачет, милая и скрипит,
Но безмолствует небо хмарное,
Сердце каплями окропив.

Ночь безлунная, ночь разбойная,
Бирюком глядит цельный дуб,
Эх, судьба моя - песнь запойная,
Улетучилась в пустоту.

Тьма суконная, тьма кромешная,
Упокойники вышли в ряд,
Буйный норовом и помешанный,
Прочь бегу я в ночь со двора.

А в окошечке малом свечечка,
Разгорелась вновь тьме назло,
Души падшие и увечные,
Собрались за ветхим столом.

То ли снится мне? То ли чудится?
Скоро свечечка догорит,
Разум травленный в яме нудится,
Доживу ль до ясной зари...

В светлой горнице ранью бронзовой,
Обессилевший я лежал,
Ночь блуждал вокруг да без роздыху,
Свечку в рученьке крепко сжал.

Рыжеют листья на каштанах,
Туман сентябрьский стынет утром,
И стаи туч из перламутра,
Спешат на юг в нарядах рваных.

С копной волос червлёно-русых,
Шуршащий шлейф небрежно носит,
У края леса бродит осень,
Надев рябиновые бусы,

Как девка к свадьбе нарядилась,
Горчит слегка вода в колодце,
Звезда холодная на донце,
Из мира снов сюда спустилась.

С далёким криком журавлиным,
Воспоминания проснутся,
В былые годы не вернуться,
Где у избы росли осины.

Куница-осень золотая,
Стоит у шаткого порога,
Упёрся месяц бледным рогом,
В заранке медленно скитаясь.

Вмазавшись самбукой и борясь со скукой,
А борюсь со скукой не жалея сил,
Я с какой-то сукой, я с какой-то сукой,
Я с какой-то сукой ночью в бар ходил.

Не с британской сукой королевской крови,
А с обычной сукой, в общем - неплохой,
Островами Кука чуть прельстилась сука,
Я её погладил ласковой рукой.

Сука, сука, сука - я напьюсь до трупа,
Сука, сука, сука - ты богиня всё ж,
Сука, сука, сука - не теряй же друга,
Сука лицемерная - сердце не тревожь.

И сказала сука: " Сам ты сучий потрох,
Ссучился самбукой и мартини тож,
Я в тебя влюбилась, потому что гордый..."
И достала сука заострённый нож.

Сука та не сука, а видать - волчица,
Славная охота ночью предстоит,
А Луна позорная в небе тёмном мчится,
Сука - сладким воем зверя позови.

Сука, сука, сука - поцелуй же, ну-ка,
Сука, сука, сука - древняя змея,
Сука, сука, сука - не страшна мне мука,
Сука, сука, сука - епитимья.

Защищал свою я Совесть,
Узловатым кулаком,
Люди-звери, люди-помесь,
Словословили тайком.

Но напор не ослабляли,
Ждали, чтоб душой ослаб,
Дух невинный оскопляли,
Нужен им смиренный раб.

Предлагали повиниться,
И поставить честь на кон,
Разудалые девицы,
Накачавшись коньяком.

А богатые мажоры,
Говорили:" Дурачок!
Совесть выведи в офшоры,
Дивидент возьми ещё".

Да попы с амвона пели,
Будто гордость - это зло,
Я плевал на все их трели,
Далеко послав козлов.

Жирный, весь в прыщах чинуша,
Про какой-то долг трандел,
Сам же, сволочь, бил баклуши,
В кабинете день потел.

Я теперь почти что нищий,
И презрев любой закон,
Бьюсь за Совесть вновь с толпищей,
Узловатым кулаком.

Обложили, видать, по-серьёзному,
На дороге ржавеют капканы,
Я живу без покоя, без роздыху,
Тянут черти с отравой стаканы.

Хоть кричи - ничего не изменится,
Волком вой - унесёт голос ветер,
Как же любит судьба канителиться,
И тянуть с благом истинным смерти.

В тупике, как в болоте воняющем,
Захлебнуться боюсь мокрой гнилью,
Из надежд деревенское кладбище,
Где любовь никогда не ценили.

Беспробудная морось осенняя,
Даже летом тяжёлые тучи,
Молчаливым я стал и рассеянным,
Сам себя стал болезненно мучить.

Ружья грянут, картечь срикошетила,
Да охотники вновь промахнулись,
Но упал недостреленный тетерев,
Мне была предназначена пуля.

Ну а он на траве трепыхается,
Смотрит мимо стеклянного неба,
Бог на небе привычно не кается,
Так с чего-то каяться мне бы?

Окружили, прижали, опутали,
Их ловушки - острые колья,
Пью глотками зелье я мутное,
Душу временно чтоб успокоить.

Не смиряйся, смирение худшее зло,
Кротость агнца для волка тем паче желанна,
На алтарь приводили для жертвы козлов,
В храмах-рощах богини охоты Дианы.

И Баалу бросали невинных детей,
Карфаген до сих пор в головах не разрушен,
Древний Рим притаился в ночной темноте,
Слышишь песнь? Это стонут растлённые души.

От Нимрода к Дионису тянется нить,
От Христа до Аллаха, Мамонны и Будды,
Там, где рай - персонального ада огни,
На иконах богиня карибского вуду.

Государства придуманы только затем,
Чтоб делить неделимого духа сиянье,
Не смиряйся, иначе глубокая тень,
Призовёт к унизительному покаянью.

Им удобно, чтобы чувствовал вечно вину,
Им комфортно, чтобы в страхе всегда находился,
Не бывает ни Бога ни Сатаны,
Ты свободным в мирах бесконечных родился.

Не смиряйся - преступна любая война,
Не смиряйся - нет наций и рас и религий,
Жизнь, лишь грань чужеродно-сумбурного сна,
А смирившись ты станешь навечно БЕЗЛИКИМ.

Интеллектом растерзана старая Вечность,
Задушевность отправлена вовсе в утиль,
Высший грех - демонстрировать явно беспечность,
А соцсети заменят любовь и интим.

И иду я среди подзабытых названий,
Вспоминаю, но вспомнить никак не могу,
Радость встреч и холодную боль расставаний,
Да про яблоки, что замёрзли на белом снегу.

Никогда. Никогда не признаю я деньги,
Главной ценностью и мерилом успеха людей,
Вы не люди, а чьи-то размытые тени,
А ваш Бог - несомненно кровавый злодей.

Всё искусственно - от еды до носимой одежды,
Улыбайся, иначе объявят врагом,
Власть имеют сплошные лжецы и невежды,
И давно на метле не летает Марго.

Кот Чеширский привит неизвестной вакциной,
Объявили, что будто бы это ковид,
Бородатость зачем-то явили мужчины,
Обезьян словно это неназванный вид.

Снова войны, позорные, глупые войны,
Я б все флаги собрал и немедленно сжёг,
Что тут скажешь? Вы сами тиранов достойны,
Бережёного приснившийся чёрт бережёт.

Любил я женщину одну,
Что воплощённая богиня,
И с ней решил пойду ко дну,
Растанусь если, сразу сгину.

Она чертовски хороша,
Она так ангельски прекрасна,
Она почти моя душа,
Всё было, знаю, не напрасно.

Одна она - моя струна,
А без струны немая скрипка,
Звезда упала у окна,
И не спасённая погибла.

А я любовь свою сберёг,
Она вид сделала, что тоже,
Вся суть, конечно, между строк,
Но ревность-зверь меня не гложет.

Да и с чего бы? Сам я зверь,
Давно со смертью обручённый,
Любовь былая к сердцу дверь,
Дороги каменной, мощёной.

С тех пор я умер и воскрес,
Познал, что полюбил я навку,
Нас обручил лукавый бес,
Но я люблю её, однако.

Так значит смерть нам не указ,
Я сонмы ведьм сжигал в кострищах,
Она одна мне дорога,
На жизни голом пепелище.

Не хочешь проиграть - так не играй,
Предательства боишься - не люби,
Я знаю - обернётся адом рай,
Поэтому себя не загуби.

Контрданс - вполне невинный поцелуй,
Потом объятья и иллюзий плен,
Контрданс - меня в последний раз взволнуй,
В когда-то так любимом сентябре.

Ландо непредсказуемых разлук,
Зачем-то у парадного стоит,
Мадам, я так устал от этих мук,
Пожалуй больше, чем от терпких вин.

Но всё же, пусть отравленный кинжал,
Пронзит уже стареющую плоть,
Вы знаете, мне умереть не жаль,
А жаль в себе свободу побороть.

Контрданс - грядущих мук аперитив,
Куда подмешан яд гремучих змей,
И пусть Лилит иль Хель ты во плоти,
Поспорить никогда со мной не смей.

Шучу! Конечно спорь, хоть до темна,
И тьма моя поярче, чем Ваш свет,
Другому ты женой наречена,
А я лишь призрак в сумрачном окне.

Контрданс - когда вдвоём лицом к лицу,
Я худший из возможных женихов,
Доверься же богатому лжецу,
А я в терновник облеку альков.

Мы здесь чужие, как на той земле,
Куда уже не суждено вернуться,
С парадной формы сорван эполет,
С судьбой, увы, теперь не разминуться.

Покинул Крым последний пароход,
Случайный выстрел грянул на прощанье,
Лишь пару лет там жизнь была другой,
А мы того, мой брат, не замечали.

Простим друг друга, больше не виня,
Нас ели вши в затопленных окопах,
В бараке тёмном пьяная ругня,
И нам с тобой не рад Константинополь.

Как много дам, торгующих собой,
А есть полковники, что грузчиками стали,
За пару лир короткая любовь,
На дно людское безнадёжно пали.

У эмигрантской доли горек вкус,
В краю высоких белых минаретов,
Ардалион - "анисовкой" напьюсь,
И ты меня, прошу, прости за это.

Ты поставила в укор,
Что я пью "Мадам Клико",
На концерты всё хожу,
И подруг к себе вожу.

Я обиделся слегка,
И сказал тебе: "Пока...",
В Монте-Карло еду я,
В воскресенье без тебя.

­В Монте-Карло не с тобой,
В Монте-Карло не с тобой,
А с Наташей заводной,
Дяди Мишиной женой.

Да хоть с ведьмой именной,
Что колдует надо мной,
В Монте-Карло не с тобой,
Еду в этот выходной.

Ты в ответ сказала :"Фи..."
Мол - пиши свои стихи,
Да кому они нужны,
Деньги в жизни лишь важны.

Я взатяжку закурил,
Виолетта - не дури,
В Монте-Карло без тебя,
Проживу я не скорбя.

В Монте-Карло не с тобой,
В Монте-Карло не с тобой,
Хоть с кондукторшей любой,
Пусть подарит мне любовь.

Хоть с кикиморой лесной,
Хоть с русалкой водяной,
В Монте-Карло за вином,
Проведу я выходной.

Грустит заблудившийся Воланд,
Бродящий на Патриарших,
У лип обесчещенно-голых,
Ветра негодуют на марше.

­Ветви, как длинные спицы,
Лиловое небо проткнули,
Лимфа на землю сочится,
В которой дни утонули.­

Смешались неверные даты,
Летают внутри непрестанно,
Чувств ледяных стратостаты,
И мыслей аэропланы.

Не бьётся латунное сердце,
Ни в вышних мирах, ни в подземных,
Гондолы в каналах Венеций,
Застыли на водах осенних.

Ветви сплетаются в небе,
В замысловатых узорах,
Словно в кандальные цепи,
Кто-то сковал хмурый город.

В соавторстве с Еленой Птичкиной

­­Из нитей весенних дождей
Соткал я однажды мечту,
От капель круги на воде,
Смеялись в мою пустоту.

В рассветных жила облаках,
Заветная эта мечта,
Пусть всё же была далека,
Но краски я взял для холста.

Свою соткала я мечту
Из утренних робких лучей,
Впустила её в темноту
Лежащих на сердце камней.

Дрожит её сущность стеклом,
Невинностью света маня,
И в сердце живёт очагом
Нежнейших разливов огня.

А если возьмём две мечты,
Как руки, что ищут тепло,
Я знаю, что где-то есть ты,
А значит двоим повезло.

Ты веришь, что есть в мире я,
И это уже неспроста,
Манящий любви океан
Для тех, у кого есть мечта.

А если начнут две мечты
Светиться безбрежностью Лун,
Они донесут с высоты,
Что дух наш прекрасен и юн.

Как вечен весны аромат
В Эдема цветущем саду,
Где небо, рисуя закат,
Роняет красиво звезду.

Мы сцепились корнями, нитью веток сплелись,
Опоздавшей листвой зеленеем на кронах,
Учащённо дыша на ладони земли,
Возрождаясь монадами в обретённых эонах.

Импульсивное время, как чужой кровоток,
Лодки жизни бросает на острые камни,
Золотая моя, фея странных цветов,
За приливом морей мы срослись берегами.

Близнецами сиамскими, ставя родственность душ,
Безусловным мерилом для интимной молитвы,
Ты моя каравелла в далёком порту,
Нам с тобой суждено стать сплошным монолитом.

Негасимыми звёздами, что на Млечном Пути,
Иероглифов вязью на каменных стенах,
Учащённого пульса обозначен пунктир,
Эликсир пряных трав расплескался по венам.

Мы друг в друга вросли, оставаясь собой,
Стали вдвое сильнее и душою богаче,
Я с рожденья смеюсь над злосчастной судьбой,
Да и ты амазонка и никак не иначе.

Всех встать прошу, а Вы сидите,
Поскольку суд над Вами, Карл,
Пусть скажет слово обвинитель,
Защита помолчит пока.

Со слов Буртоликовой Клары,
К ней Карл ворвался ночью в дом,
И сразу утащил кораллы,
Ни слова не сказав притом.

Добавил толстый обвинитель,
Повисла в зале тишина:
" Ущерб для Клары оцените,
Здесь Карла явная вина!"

Защита плюнула с досады,
Адвокатесса Ева Хмарь,
Сказала:" Все вы ретрограды,
А Карл, он истинный бунтарь!"

Свидетель Яков Неповинный,
Что с Кларой связь давно имел,
Знакомый с перегаром винным,
Бледнел, бедняга, будто мел.

Свидетель Эдгар Донжуанов,
( он Клары был девятый муж),
Кричал:" Ату его, смутьяна!"
И в общем нёс сплошную чушь.

Ещё с десяток кавалеров,
Вещали с ангельским лицом,
Что Карл для общества потерян,
И обзывали подлецом.

Одна лишь Клара улыбалась,
Кораллы заложив в ломбард,
А Карлу что ещё осталось?
Ну лишь надеяться на фарт.

На скатёрке льняной крынку утром поставлю,
Чтоб парным молоком обелить в сердце грусть,
А под Яблочный Спас ветер дёргает ставни,
Петли вздорно скрипят: "Я вернусь, я вернусь..."

Только знаю давно, что уже не вернётся,
Та былая пора, где считал я деньки,
Молодая рябина неприкаянно гнётся,
За мостком обветшавшим у текущей реки.

А под Яблочный Спас снятся мама и детство,
Занавески на окнах да с кукушкой часы,
От себя самого никуда мне не деться,
Не попасть в эти годы, сколь судьбу б не просил.

Оттрезвонят дожди по покатистым крышам,
Застрекочет сорока на ольхе у межи,
Кошкой рыжей рассвет руку нежно полижет,
Голубой василёк улыбнётся во ржи.

А под Яблочный Спас тополя зашумели,
Растревожили душу, у неё не спросив,
Ветер в поле не пой в этот день про потери,
Яблок спелых собрал и обиды простил.

Ангорской кошкой мурлычет ночь,
Скребя когтями о мостовые,
Мотив минорных сентябрьских нот,
Разбудит в сердце ностальгию.

Свернись клубочком, опавший лист,
О лете грезить уже нет смысла,
Туч чёрно-сизых корабли,
Над спящим городом нависли.

Аккордом блюзовым прошепчет дождь,
О днях растраченных, увы, впустую,
Звезда далёкая, ты где-то ждёшь,
Спускайся, милая, я поцелую.

Воскресни всё же, в последний раз,
Звук саксофона вдвойне печален,
Ведь ты то знаешь, что жизнь игра,
Ещё ты знаешь, что я отчаян.

Мурлычет кошка сентябрьский блюз,
Мы манекены в чужой витрине,
Не сомневайся, что я люблю,
В аду твой образ я не отрину.

Сугубо отрицай меня,
Не признаваясь в том, что любишь,
Ты душу так свою погубишь,
Одни условности виня.

Ночами часто делай вид,
Что обо мне ты не мечтаешь,
Паря, как птица золотая,
У края палевой земли.

Себе самой привычно ври,
Что парой нам не стать вовеки,
И будто не влекомы реки,
А утром гаснут фонари.

Гори! Звезда моя, гори!
В огне сожгу тебя до пепла,
Чтоб с новым днём опять воскресла,
При свете розовой зари.

Посмей, губами прикоснись,
В короткий миг испей блаженство,
Я знаю от разлуки средство,
Не отстраняйся, обернись...

А может к лучшему, моя звезда,
Что мы с тобой не встретились в реале?
Ведь вместе жить смогли б тогда едва ли,
Растратив глупо многие года.

И потому, возможно - не беда,
Любить мираж - особое искусство,
На пустяки не надо тратить чувства,
Их не остудят злые холода.

Моя звезда, сияй же в вышине,
Как свет надежды и мечта безумца,
К себе былому больше не вернуться,
Дари лучи в обманчивом окне.

Знакомых ламий долгий поцелуй,
Их кожа пахнет диким розмарином,
А ты одна блуждаешь над долиной,
Где Млечный Путь в потоке чистых струй.

Прошу тебя - по-прежнему волнуй,
Я сберегу от чёрных дыр твой образ,
Была ко мне когда-то очень доброй,
Прими за то горячий поцелуй.

Воин Рагнар:

Бог Один - песнь мечи поют,
И больше мне уже не встать,
Вальхалла для убийц приют,
Но не хотел я убивать.

К тому судьбою принуждён,
Низвергнут буду я Нифльхейм,
Иль целовать мне мёртвых трон,
Где восседает ведьма Хель?

Валькирия:

Небо моё - земля,
Сердце - разящая сталь,
Кровью залиты поля,
Фенрир зловещий восстал.

Чтоб отпустить твою боль,
Надо войти внутрь,
Через края снегов,
Скозь всех болот муть.

­Воин Рагнар:

О, Дева битвы, я устал!
Топор дрожит в немой руке,
И волком сам невольно стал,
Вой часто слышу вдалеке.

Отец и брат врагов сразив,
Попали в царственный чертог,
А я поверженный в грязи,
Пусть не тревожит дух мой бог.

Валькирия:

Змеи - твои слова,
Жалость - глупцов удел,
Глянь, за холмом у рва,
Кладбище мёртвых тел.

Каждый из павших рад,
В вечной Вальхалле быть,
Одина прочен храм,
Жизнь человека - нить.

Воин Рагнар:

Совсем не слышишь ты меня,
Я убивал не для него,
Пусть будет новая война,
Но я не воин, а изгой.

Мне Йотунхейма близок лёд,
Оставь, прошу, в стране теней,
Свободный дух же не умрёт,
Ведь воля почестей важней.

Валькирия:

Меркнет рассудок твой,
Вечность отринуть - риск,
Если уж ты изгой,
Не избежать земли.

Тело растащут псы,
Ворон глаза склюёт,
Локи - обмана сын,
Душу твою возьмёт.

Воин Рагнар:

Не отступлю, сколь не проси,
Пойти решил я до конца,
Оставлю в сердце моря синь,
И верный голос жеребца.

Биргитты любопытный взгляд,
Костра ночного едкий дым,
Валькирия - лети назад,
В жестокости нет правоты.