Подражания

Глава 4. Выбор, обещания и осенние звёзды

​Осень 1989 года в городке ощущалась в каждой мелочи. В школьных коридорах парни обсуждая новые кассеты, спорили о рок-группах вроде Bon Jovi и Guns N’ Roses, а из приоткрытых дверей музыкального класса доносились гитарные риффы. Это было время объемных джинсовок, пленочных фотоаппаратов и искренних разговоров без экранов телефонов. Но за этой романтикой эпохи скрывались всё те же вечные подростковые метания: кем быть и как поступать правильно?
​После уроков Майк спешил в спортзал. У коридорного зеркала, как обычно, крутилась Хлоя. Она громко, наигранно смеялась, демонстрируя подругам новенькую куртку и размахивая дорогой сумочкой. Она изо всех сил пыталась казаться главной звездой школы, строя из себя недосягаемую идеальность.

​От автора: Как часто в семнадцать лет люди путают внешнее позёрство с настоящей ценностью. Хлоя тратила все силы на то, чтобы казаться безупречной, не понимая, что за этой искусственной маской не остается ничего живого. Настоящая привлекательность кроется в простоте и искренности, а не в попытках вызвать чужую зависть.

​Задумавшись об этом, Майк повернул за угол и едва не сбил пожилого школьного уборщика. Тот медленно двигал деревянную швабру по вытертому кафелю . У старика были удивительно светлые, проницательные глаза и добрая, едва заметная улыбка.
​— Осторожнее, сынок, — мягко сказал старик, слегка опираясь на черенок. — Куда так торопишься?
​— Извините, сэр, я не заметил вас, — искренне ответил Майк, придерживая его за плечо.
​Старик окинул его долгим, мудрым взглядом, задержавшись на спортивной сумке:
— Главное в жизни, Майк, — это уметь останавливаться в нужный момент. Иногда самая большая победа происходит не тогда, когда ты бежишь изо всех сил.
​Майк на секунду замер. Откуда этот человек знает его имя? Но старик лишь тихо побрел дальше по длинному коридору, оставляя за собой чистый мокрый след.

​От автора: В тот момент семнадцатилетний Майк О’Доннелл даже представить не мог, насколько важную, колоссальную роль этот загадочный старик сыграет в его жизни ровно через двадцать лет, когда Майку исполнится 37. Сейчас это казалось просто случайной встречей с чудаковатым работником школы, но у судьбы на этот счет уже были свои планы.

Проведя взглядом уходящего старика, Майк глубоко вздохнул и поправил лямку спортивной сумки. Мысли о словах уборщика всё еще крутились в голове, но сердце подсказывало: останавливаться нельзя, нужно действовать прямо сейчас.

​Он прошёл дальше по коридору и заметил Скарлетт. Она стояла у окна с плеером в руках, аккуратно заматывая провода от наушников, и о чём-то задумчиво смотрела на умытый дождем школьный двор.
​Майк почувствовал, как внутри волной накатила непривычная робость. Он — капитан команды, парень, который легко выступает перед забитыми трибунами, — сейчас волновался перед простой девчонкой с плеером. Сбросив напускную уверенность, он подошел ближе.
​— Привет ещё раз, — тихо произнёс Майк, чтобы не испугать её.
​Скарлетт обернулась. На ее лице мелькнуло легкое удивление, а затем появилась та самая милая, тепловатая улыбка:
— Привет, О’Доннелл. Опять спасаешь чьи-то альбомы или просто проходил мимо?
​— На этот раз мимо не проходил, — усмехнулся Майк, запустив руку в карман джинсов. Он решил не ходить вокруг да около и говорить прямо, как есть. — Я хотел спросить... Не хочешь сегодня вечером прогуляться? Никаких шумных компаний, никаких ресгигантов и школьных тусовок. Просто согреемся кофе, посмотрим на город и поговорим. Если ты, конечно, не против.

​Скарлетт слегка прищурилась, внимательно изучая его лицо, словно пытаясь понять, нет ли здесь подвоха. Но увидев в глазах Майка абсолютную искренность и никакой привычной картинной уверенности, её взгляд смягчился.
​— В семь вечера у сквера, — спокойно ответила она, поправляя рюкзак. — Но учти, О’Доннелл: если ты опоздаешь хотя бы на пять минут из-за своего баскетбола, я уйду.
​— Я буду вовремя. Обещаю, — твердо ответил Майк, чувствуя, как внутри расцветает настоящая радость.

​Скарлетт кивнула ему на прощание и пошла к выходу, а Майк, довольный и окрыленный, отправился в раздевалку. Он даже не догадывался, какое испытание его ждет буквально через десять минут на паркете...


Назначив Скарлетт встречу на вечер, Майк столкнулся с жестокой реальностью. Тренер перед самой важной игрой сезона объявил экстренную, жесткую тренировку.
​— Никаких отговорок! — гремел голос тренера по всему залу. — Скауты приедут уже в пятницу! Если кто-то уйдет раньше или пропустит хоть одну отработку — вылетает из основного состава!
​Внутри Майка всё сжалось. С одной стороны — мечта всей его жизни, стипендия, ожидания отца и команды. С другой — Скарлетт, которой он пообещал встретиться ровно в семь вечера. Майк никогда не нарушал своего слова.

​Весь час на паркете он выкладывался на 200 процентов. Он бегал быстрее всех, отдавал точнейшие пасы, буквально выжигая паркет. Нед, заметив, как Майк постоянно поглядывает на большие настенные часы, шепнул ему во время перерыва:
— Чувак, ты чего мылом умытый? У тебя же глаза из орбит вылезают!
​— Я обещал Скарлетт встретиться в семь, Нед. А тренер заставляет нас оставаться на второй час.
​— Ты сумасшедший! — прошептал Нед. — Пропустишь тренировку — тренер посадит тебя на скамейку! Объясни ей, она поймет!
​Но Майк стоял перед сложнейшим выбором. Он не мог подвести команду перед важным матчем, но и стать парнем, который бросает слова на ветер, тоже не хотел. Приняв решение, Майк подошел к тренеру.
​— Тренер, я отработаю двойную норму прямо сейчас. Я выполню сотню штрафных без промаха. Но в шесть сорок я должен уйти. Это вопрос чести.

​Тренер сурово посмотрел на него, но, видя горящие глаза капитана и его безупречную работу на паркете, молча кивнул. Майк сделал невозможное: за сорок минут он выжал из себя все силы, доказав верность команде, а затем на пределе возможностей помчался переодеваться.
​Он прибежал к школьному скверу запыхавшийся, с мокрыми от пота волосами, но ровно в 19:00.
​Скарлетт сидела на деревянной скамейке под осенним фонарем. Когда она увидела бегущего Майка — тяжелого от усталости, но сдерживающего обещание — на ее губах появилась невероятно теплая улыбка.
​— Ты бежал через весь город? — тихо спросила она, когда он тяжело опустился рядом, пытаясь перевести дыхание.
​— Я же... обещал, — выдохнул Майк. — Извини, тренировка задержалась. Я не мог бросить ребят, но и тебя подвести не имел права.
​Скарлетт посмотрела на него без капли обиды. В ее глазах читалось лишь глубокое уважение.
— Я всё понимаю, Майк. Спорт — это твоя жизнь, и я никогда не буду требовать, чтобы ты выбирал между мной и своей мечтой. То, что ты всё равно пришел — значит для меня гораздо больше, чем если бы ты просто прогулял занятие.

​Они пошли к его старенькой машине. В тот вечер не было никаких пафосных ресторанов. Майк привез её на холм за городом, откуда открывался вид на ночные огни. Они уселись на капот, укутавшись в один тёплый плед. Из кассетника тихо играла музыка 80-х.

​Скарлетт сняла куртку, и Майк увидел на ней свободную чёрную футболку с логотипом Guns N’ Roses и потертые джинсы. В руках она держала книгу. В свете луны и осенних звезд она казалась ему настоящей, живой и невероятно близкой.
​Они проговорили до самого позднего вечера. Майк рассказывал о давлении отца, а Скарлетт просто слушала, аккуратно забирая его тревоги своими простыми и мудрыми словами. В ту ночь под звездами 1989 года Майк понял: он сделал правильный выбор.

Глава 3. Зрители на трибунах и один важный план

​Остаток учебного дня прошел для Майка как в густом тумане. На алгебре он пялился в окно, на истории машинально крутил в руках карандаш, раз за разом прокручивая в голове утреннюю встречу на ступенях. Скарлетт не выходила у него из головы. Её спокойный взгляд, её насмешливая, но добрая улыбка.

​К обеденному перерыву шумная школьная столовая гудела сотнями голосов. Майк и Нед заняли свой привычный столик у окна — привилегированное место для игроков команды.

​С громким стуком подноса к ним подсел Брэдли — тяжелый форвард команды по прозвищу «Танк». Брэд был огромным, добродушным парнем с вечно растрепанными светлыми волосами, который ел за троих и всегда громко смеялся. Следом за ним, цокая каблучками, подошла Хлоя. Капитан команды чирлидеров, с идеальной укладкой и блеском на губах, она всегда старалась сесть поближе к Майку, всем своим видом показывая статус «девушки, достойной капитана».
​— Майки, ты сегодня какой-то тихий, — Хлоя кокетливо накрутила светлую прядь на палец. — Собираешься с силами перед тренировкой? Мы с девочками придем посмотреть на вас.
​— Ага, спасибо, Хлоя, — вежливо, но отстраненно кивнул Майк, даже не посмотрев в её сторону.
​Хлоя недовольно поджала губы и переключилась на болтовню Брэда, а Нед, жуя свой сэндвич, внимательно прищурился на друга.
​— Эй, Земля вызывает О’Доннелла, — Нед помахал рукой перед лицом Майка. — Чувак, ты сегодня странный. Такое лицо у тебя было только один раз — в пятом классе, когда я случайно вылил апельсиновый сок на твои новые кроссовки, а ты пытался решить: убить меня на месте или простить.
​Майк наконец-то улыбнулся, выныривая из своих мыслей.
— Я до сих пор жалею, что не выбрал первый вариант, Нед.
​— Да ладно тебе! Зато как эпично мы познакомились, — рассмеялся Нед, толкнув друга плечом. — Ты тогда собирался накинуться на меня с кулаками, но тут подошел этот здоровяк Томми из шестого и начал ржать над нами обоими. И ты вместо того, чтобы побить меня, вмазал ему мячом прямо в лоб. Мы потом вместе драили спортзал после уроков.
​— Я защищал не тебя, а честь своих кроссовок, — хмыкнул Майк. — Но да... славное было время. Никаких скаутов, никаких ожиданий. Мы просто бросали мяч в кольцо.
​Нед перестал улыбаться и серьезно посмотрел на друга.
— Тебя напрягает пятничная игра, да? Тренер вчера сильно давил.
​— Меня много чего напрягает, Нед, — тихо ответил Майк, поднимаясь из-за стола. — Пошли переодеваться. Пора на паркет.

​К середине тренировки зал наполнился привычным ритмом: скрип кроссовок, тяжелое дыхание, хлесткие удары мяча и громкие свистки тренера.

​Майк был в своей стихии. Он перехватывал мячи, отдавал идеальные пасы Брэду, забивал трехочковые. Физическая нагрузка помогала прочистить голову.
​Двери зала с шумом распахнулись. Как и обещала, на трибуны впорхнула стайка чирлидеров во главе с Хлоей. Они заняли нижние ряды, громко перешептываясь и хихикая каждый раз, когда Майк или другие парни пробегали мимо. Собралось и несколько обычных зевак, которым нечего было делать после уроков.
​Майк готовился пробить штрафной бросок. Он привычно ударил мячом об пол. Раз. Два. Поднял глаза к кольцу... и замер.

​Там, на самом верхнем ярусе трибун, вдали от шумной компании Хлои, сидела она. Скарлетт. На ней был всё тот же уютный вязаный свитер. Она не смотрела на площадку — её голова была склонена над альбомом для рисования, а карандаш быстро бегал по бумаге.
​Сердце Майка пропустило удар. Она пришла. Не ради Хлоиных сплетен. Не ради того, чтобы поглазеть на спортсменов. Она просто сидела там, в своем собственном мире, и этого оказалось достаточно, чтобы Майк потерял концентрацию.
​Мяч сорвался с пальцев и предательски ударился о дужку кольца, отскочив в сторону.
​— О’Доннелл! Ты куда смотришь?! — рявкнул тренер. — Кольцо перед тобой, а не на потолке! Соберись!
​Хлоя на нижнем ряду сочувственно вздохнула, думая, что Майк переутомился. А Майк, стиснув зубы, перехватил пас. Всю оставшуюся тренировку он играл так, будто это был финал чемпионата мира. Он хотел, чтобы она подняла глаза. Он хотел, чтобы она увидела его. И пару раз, забивая сложные мячи, он краем глаза замечал, как Скарлетт отрывается от альбома и задумчиво смотрит в его сторону.
​Тренировка закончилась. Зрители разбрелись, парни с шумом умчались в душевые. В огромном зале остались только Майк и Нед. Они собирали мячи в специальную корзину.
​В зале стояла гулкая, приятная тишина. Пахло канифолью и усталостью.
​— Чувак, ты во второй половине тренировки играл как зверь, — Нед забросил последний мяч в корзину и вытер лоб полотенцем. — Такое ощущение, что на трибунах сидел скаут из НБА, а мы его просто не заметили. Что на тебя нашло?
​Майк оперся спиной о стойку кольца. Он посмотрел на пустой верхний ряд трибун, где еще полчаса назад сидела Скарлетт. Губы сами растянулись в легкой улыбке. Внутри него наконец-то созрело четкое, ясное решение.
​Он перевел взгляд на лучшего друга.
​— Нед, — голос Майка звучал непривычно серьезно, но в глазах плясали искры. — Я собираюсь пригласить её на свидание.
​Нед замер с полотенцем в руках.
— Кого? Хлою? Она же тебя уже год обхаживает...
​— Нет, Нед, — Майк оттолкнулся от стойки и закинул спортивную сумку на плечо. — Скарлетт. Я позову на свидание Скарлетт. И мне плевать, что скажут остальные.

Глава 2. Цена мечты и неожиданный взгляд

​Октябрь окончательно вступил в свои права. За окнами школы «Хайленд» сыпал мелкий прохладный дождь, а порывистый ветер гонял по парковке багровые кленовые листья. Но внутри спортивного зала стояла совершенно другая атмосфера — здесь пахло паркетом, канифолью, потом и раскалённым азартом.
​Глухой, ритмичный гул десятка баскетбольных мячей отбивал дробь от деревянного пола. Свисток тренера громко эхом разносился под высоким потолком:

​— Выше ноги, О’Доннелл! Работай защитой! Если думаешь, что скауты из университета приедут смотреть на твою красивую прическу, ты ошибаешься! Они приедут за победой!
​Майк тяжело дышал. Пот застилал глаза, майка прилипла к спине, но внутри него горел настоящий огонь. Спортзал был тем местом, где всё казалось простым и понятным. Здесь были правила, линии на паркете и кольцо на высоте трех метров. Сделай финт, обмани защитника, прыгни выше всех — и ты победитель.

​Он перехватил пас Неда, сделал резкий ложный замах вправо, заставив защитника качнуться, и в высоком прыжке завис в воздухе. Мяч сорвался с кончиков пальцев и по идеальной дуге вошел точно в центр сетки с сочным шуршанием.
​— Вот так! — крикнул тренер. — Можешь же, когда не витаешь в облаках! Все на водопой, пять минут перерыв!
​Майк упал на скамейку, жадно припав к бутылке с водой. Нед плюхнулся рядом, вытирая лицо полотенцем.
​— Чувак, ты сегодня просто машина, — выдохнул Нед. — Я думал, у меня колени отвалятся от твоих финтов.
​— Нам нужно забрать этот сезон, Нед, — тихо, но твердо сказал Майк, смотря на затертую разметку. — Другого шанса у нас не будет.

​Вечером Майк вернулся домой. В маленьком гараже рядом с домом горел тусклый свет, пахло бензином, машинным маслом и старой ветошью. Его отец, облокотившись на крыло разобранного пикапа, пытался открутить заевшую деталь. Руки у отца были по локоть в мазуте, а в глазах читалась усталость человека, который всю жизнь тяжело работает руками.
​— Как тренировка, сын? — не поворачивая головы, спросил отец.
​— Нормально. Тренер поджимает, скауты приедут уже через пару недель.
​Отец отложил гаечный ключ, вытер пот со лба грязным тряпичным лоскутом и тяжело оперся о верстак. Он посмотрел на Майка — на его молодые плечи, на спортивную форму, выпирающую из рюкзака — и его взгляд потеплел, хотя в нем все равно оставалась затаенная грусть.
​— Подойди сюда, Майк, — мягко сказал отец.
​Майк шагнет ближе. Отец положил тяжелую, мозолистую ладонь ему на плечо.
​— Я всю жизнь кручу эти гайки. С утра до ночи. Мои спина и пальцы болят каждый раз, когда меняется погода. Я не жалуюсь, нет. Но я не хочу такой жизни для тебя. У тебя есть талант, Майк. Настоящий, редкий дар. Это кольцо на нашем гараже... ты кидал в него мяч с шести лет, пока пальцы не замерзали до синевы.
​Отец заглянул ему прямо в глаза, и Майк почувствовал, как к горлу подкатывает ком.
​— Эта стипендия в колледже — твой билет в большую жизнь. Твоя возможность стать кем-то большим, чем просто парень из нашего квартала. Не упусти её. Мы с мамой верим в тебя.
​— Я не подведу, пап. Честно, — искренне ответил Майк, сжимая кулаки. На плечи словно лег тяжелый груз ответственности, но вместе с ним пришла и невероятная решимость.

​Следующее утро встретило школу свежим, умытым дождем воздухом и ярким осенним солнцем, преломлявшимся в лужах.
​Майк подъехал к школе на своем стареньком велосипеде, накинув любимую кожаную куртку поверх худи. Настроение было боевым. Он шел по широким каменным ступеням главного входа, привычно отвечая на приветствия: кому-то кивнул, кому-то подмигнул, кто-то из младшеклассников с уважением уступил ему дорогу. Он был капитаном, звездой, и этот статус был его привычной защитной броней.

​Но прямо у массивных дубовых дверей школы его уверенный шаг замедлился.

​Из дверей выходила девчонка. В руках она несла огромную стопку плакатов для школьного кружка и несколько толстых книг. На ней был просторный, немного велик ей вязаный свитер бежевого цвета, а каштановые волосы были небрежно собраны на затылке, выбиваясь мягкими прядями на шею.

​Это была Скарлетт.

​Ветер резко потянул полог её куртки, и верхний альбом из её рук соскользнул, полетев прямо по ступеням к ногам Майка.
​Майк реакцией спортсмена подхватил упавший альбом буквально у самой лужи. Он поднял глаза, собираясь выдать свою лучшую, слегка ленивую и уверенную улыбку, которая всегда срабатывала безупречно.
​— Кажется, это твое? — произнес он, поднимаясь и протягивая ей альбом.
​Скарлетт остановилась на ступеньку выше. Она окинула его быстрым взглядом, задержавшись на его куртке и на том, как уверенно он стоял. Но вместо того чтобы засмущаться, густо покраснеть или хихикнуть, как делали другие, она лишь слегка приподняла бровь. В ее карих глазах блеснул огонек иронии.
​— Надо же, какие рефлексы, О’Доннелл, — спокойно сказала она, забирая альбом. Ее пальцы на мгновение коснулись его ладони, и Майка словно пробило легким током. — А я думала, ты умеешь ловить только кожаный мяч.
​— Я много чего умею, — усмехнулся Майк, пробуя удержать инициативу в разговоре. — Например, спасать чужие вещи от гибели в луже. За это обычно полагается «спасибо».
​Скарлетт остановилась, внимательно посмотрела на него — без страха, без трепета перед его «звездным» статусом. На ее губах появилась едва заметная, но невероятно теплая и искренняя улыбка.

​— Спасибо, капитан. Ты мой герой на сегодня, — слегка подколола она его, но в ее голосе прозвучало столько естественной легкости, что у Майка на секунду перехватило дыхание.

​Она обошла его и пошла вниз по ступеням, поправив лямку рюкзака. А Майк остался стоять на месте, провожая её взглядом. Внутри него вспыхнуло абсолютно новое, не знакомое до этого чувство. Он понял, что правила игры, к которым он привык на баскетбольной площадке, здесь абсолютно не работают.

​Глава 1. Мальчик с баскетбольным мячом

​Майк О’Доннелл рос в самой обычной, но очень теплой семье.
​Его отец был простым автомехаником, который до поздна пропадал в гараже, а мама преподавала в младших классах и пекла самый вкусный яблочный пирог в штате. Семья жила скромно, но дома всегда было шумно, уютно и надежно.
​Отец научил Майка двум главным вещам: всегда держать свое слово и бороться до конца, за что бы ты ни взялся. А еще именно отец прикрутил к гаражу старое баскетбольное кольцо, когда Майку исполнилось семь лет.
​С этого момента жизнь мальчика изменилась навсегда.
​Майк мог стучать мячом по асфальту до самой темноты. Мама кричала из окна, что ужин остывает, а он упрямо повторял: «Еще пять бросков!». В десять лет он записался в школьную секцию, в тринадцать стал лучшим среди сверстников, а к пятнадцати о нем уже говорила вся округа.
​К семнадцати годам Майк О’Доннелл превратился в настоящего красавчика и главную звезду школы «Хайленд». У него были яркие голубые глаза, обаятельная улыбка и спортивная фигура, ради которой он ежедневно тренировался до седьмого пота. Девушки вздыхали, когда он проходил по коридору в своей любимой кожаной куртке, а парни мечтали попасть с ним в одну команду.
​Но, несмотря на славу, Майк остался тем же простым парнем из гаража. Он не задирал нос и дружил с Недом Голдом — главным школьным ботаником, которого все обижали. Майк просто брал Неда под крыло, защищая от хулиганов.
​Жизнь Майка казалась идеальной: впереди маячила стипендия в университете и карьера в НБА. Всё было распланировано.
​Пока в один из обычных школьных дней он не столкнулся в коридоре со Скарлетт.

(по мотиву "Ты знаешь... так хочется жить... ")

Ты знаешь...
такой вкусный борщ...
Сегодня
я наварила...
А может...
позже зайдёшь?
Почти уже
стол я накрыла.

Пампушки
жаром пышат,
Укропчик
в салатнике дремлет.
Входи же,
тебя угощу,
Горячий ещё,
давай не медли...

Густой,
ароматный такой...
И светится
ало-багряным...
Секретик
в рецепте один -
Любовью
его заправляла...

Не картина, всего фотография,
побратимом подобной не числится,
есть знакомая фраза в заглавии,
просвещённым возможно так мыслится.

И не персик на ней, и не девочка,
и не версия даже из прошлого,
представительница повседневности
восседает, из мира взрослого.

Фрукт не тот и палитра нарушена,
в зоне рук, только это и правильно,
но они ведь на стол не опущены,
и акценты по – своему расставлены.

Нет румянца на скулах, задоринки,
томный глянец и минимум яркости,
нет «абрамцевской» должной риторики,
и оттенков из розовой мягкости.

Мешковатых одежд не присутствует,
и изъяты все рюши и бантики,
современных канонов инструкция
не приемлет открытой романтики.

Не пропитана воздухом свежести,
не испытана чаще на практике,
хоть и выстрадана в бело-бежевом
цвете… и с не откусанным яблоком.

09.05.2023 г.

Над степью красной, над рекой широкой,
Где ветры пели о былой войне,
Возник портал, лиловый и жестокий,
И тень легла по выжженной земле.

Из трещины межзвёздного разлома,
Ступил гигант в доспехах золотых.
В его глазах, предвестие разгрома,
И холод безразличных, ледяных.

То был Титан, безумный и могучий,
Что звался Танос, жнец планет и рас.
Он видел мир, затянутый злой тучей,
И молвил, «Здесь я установлю баланс».

Перчатку поднял, где горели Камни,
И свет их жег траву и ковыли.
«Половина сгинет, словно в пламени,
Чтоб лучше стало жителям Земли!»

Но тут, где рожь качалась золотая,
Где маки рдели, будто кровь знамён,
Фигурка встала, страха не зная,
Мальчиш-Кибальчиш, юный чемпион.

Без суперсил, без магии и стали,
Лишь в гимнастёрке, с верою в груди.
Глаза его отвагою пылали,
«Эй, буржуин! Назад от нас уйди!»

Титан взглянул, нахмурив бровь сурово:
«Ты кто такой, безумный муравей?
Не знаешь ты космического слова,
Не видел мощи армии моей!»

«Мне дела нет до армий и до власти,
Ответил мальчик, сжав свой кулачок.
Но знаю я, что делят мир на части
Лишь те, кто давит слабых под сапог!»

«Я видел тех, кто продался за сласти,
За банку мёда, за печенья пачку.
Ты хочешь мир избавить от напасти,
Но сам несёшь лишь горе и горячку!»

Смешок раздался, громом отдавая:
«Я неизбежность! Я судьба и рок!»
Но вдруг увидел Танос, застывая,
Как за спиной мальчишки встал народ.

Шли слесари, крестьяне и солдаты,
С винтовкой, с серпом, с гаечным ключом.
Их лица были строги и крылаты,
И каждый был испытанным бойцом.

Они не знали Камни Бесконечности,
Не ведали про космос и миры.
Но знали цену дружбе человечной
И святость этой выжженной земли.

И Танос понял, глядя в эти лица,
Где нету страха, а лишь воля жить,
Что здесь баланс не сможет воцариться,
Что эту тайну не дано крушить.

Ведь главная здесь тайна не в кристалле,
Не в силе, что стирает в порошок,
А в том, чтоб за своих стеной стояли.
И эту тайну знал простой Мальчишок.

Титан вздохнул, портал открыл лиловый,
Исчезнув в бездне, где ни зги, ни дня.
А над степью ветер веял снова,
И догорал закат, огонь храня.

Мальчиш стоял, вдыхая дым заката,
И слушал, как стихает гул тревог.
Народ молчал, и каждый понял свято,
Какой суровый выучен урок.

Не в перстнях сила, не в лиловых безднах,
Не в щелчке пальцев, что несет лишь прах.
А в миллионах рук, простых, железных,
И в правде, что горит в людских сердцах.

Но вдруг земля под сапогом качнулась,
И треск раздался, будто лопнул лёд.
Иная тень над степью развернулась,
И вышел тот, кто предал свой народ.

Мальчиш-Плохиш, с ухмылкою кривою,
В руках сжимая банку варенья.
«Вот это мощь! Вот это я устрою!
Теперь вся слава будет для меня!»

Он подбежал к тому разлому в небе,
Где след Титана не успел остыть.
«Эй, господин! Возьми меня! Где б ни был,
Готов тебе я преданно служить!»

«Я знаю тайну! Главную! Большую!
Они сильны, пока они гурьбой!
Но раздели их, дай им жизнь другую,
За пачку пряников пойдут с тобой!»

Из тьмы портала, где мерцали звёзды,
Донесся голос, холоден как сталь:
«Предавший раз, предаст и дважды, поздно.
Мне трусость ваша не нужна, прощай».

Разлом исчез, и в тишине гнетущей
Остался Плохиш, жалок, одинок.
И банка выпала из рук дрожащих,
Разбившись о дорожный бугорок.

И сладкий дух поплыл над полем брани,
Приторный, липкий, будто ложь сама.
И отвернулся от него крестьянин,
И отвернулись хаты и дома.

А Кибальчиш, нахмурив брови строго,
Сказал негромко, но чтоб слышал всяк,
«Страшней Титана с гибельной дорогой
Лишь тот, кто за печенье продал стяг».

И он пошел, не оглянувшись, дальше,
Туда, где ждал его простой народ.
Чтоб строить мир без подлости и фальши,
И защищать его из года в год.

А над степью уже сияли звёзды,
Как будто Камни в чьей-то вышине.
Но их огонь был ясный, а не грозный,
И обещал покой родной стране.

Каска мрачная.

Я надену каску чёрную на макушку. Из облачной жизни.
Жилетку бархатную. До звёздного ноготка.
По брусчатке каменно-гладкой прокачусь на самокате казённом. Как наездник гордый — гарцевал.
Буцефал.

И земля дрожит, сбиваясь в комья:
«Разлетается по углам ярко-жёлтая пыль!»
Я крикнул монстрам уверенно:
«На ветру сквозь слёзы. Хорошо вальсировать!».

Возможно, ещё будет. Солнце ясное.
А в химчистке отмоются. Гроши грязные.
А политики насыщенные на симпозиум не явятся. Съедят их девы прекрасные в таверне на завтрак.

Серенады поют русалки, коровки-божки мясо жуют, а зубки острые, как кинжалы, вонзаются вплоть.
По каске льётся чёрная кровь.
И на Спажке блестят — яхонты.

5 июля 2026.

Снег ложится на снег,
А куда же ещё?
Приготовил поэт
Свой разящий смычок.
Непогоде он рад,
Хоть совсем не дурак,
Наготове пиджак
И изящный колпак.
Ничего не успел,
Провалившись в сугроб,
Потерялись ключи
И чужой стетоскоп.
Вьюга вдруг началась,
Будет классный концерт,
Так рождает природа
Сонат круговерть.
Снег ложится на снег,
Рифмой припорошив,
Хорошо, что под ним
Наш поэт ещё жив…
Вздрогнув, сон отпустил,
Стих родился с сонатой.
Ну а что же поэт?
Перешёл к Гиппократу.

То ль почудилось мне,
То ли правда всё это,
Могут знать только врач
Да с десяток поэтов.

( Дружеский ответ Юлии Мячиной на её, с моей точки зрения, шикарное стихотворение "Дождь". А так же выполняя своё обещание.)

В тенях Берлинта, где шпионы лгут,
Где нити судеб в узел заплёл плут,
Семья поддельная, но чувства сталь,
Хранила хрупкую свою мораль.

Но враг не дремлет, враг коварен, лют,
И вот уже готов кровавый суд.
Лойд в западне, и Йор, принцесса роз,
Стоит под градом снайперских угроз.

Капкан захлопнулся, бетонный склад.
Их ждёт не плен, их ждёт кромешный ад.
Смеётся злобно вражеский агент,
«Конец операции, настал момент».

А где-то в стороне, в пыли, в углу,
Дрожит ребёнок, видя эту мглу.
Читает мысли, полные свинца,
И видит смерть на кончике шприца.

«Па… Папа… Мама…» шёпот в тишине.
«Они умрут… Они сгорят в огне…»
И страх, что больше арахиса гор,
Взрывает в Ане детский приговор.

Нет, не заплачет, слёзы это дым.
Мир должен быть… он должен быть другим!
Где папа врёт, но врёт, чтоб мир спасти,
Где мама-киллер хочет дом блюсти.

И что-то древнее, что спало в ней,
Древнее телепатии огней,
Рычит изнанкой маленькой души,
Кричит беззвучно, «Режь! Круши! Кроши!»

Забыты школа, звёзды, «Элегант».
Проснулся демон, юный доминант.
И в сердце, где стучал испуг, как дробь,
Взревел мотор, проламывая гроб.

Р-Р-Р-РЫ-Ы-Ы-ЫК!
Спина согнулась, хрустнул позвонок.
И шнур стартера вырвался, как бог,
Из маленькой груди, и Аня зверь.
Открыла в преисподнюю дверь.

Металл прорезал розовый парик,
И череп расколол звериный крик.
Три рукояти цепных лезвия выросли из головы и рук,
Замкнув собой мучительный недуг.

ВЖ-Ж-Ж-Ж-Ж-ЖИНЬ!
Бензопила! Не человек, не дочь!
Во тьму летит, чтоб тьму и превозмочь!
Враги застыли, «Что это за гном?!»
А гном уже несёт им смертный шторм!

Она не помнит тактики отца,
Не знает грации бойца-жнеца.
В ней только ярость, голод и металл,
И рёв мотора, что весь мир порвал!

Первый удар и брызги по стене.
Второй и враг лежит в кровавом сне.
Она как вихрь, как огненный буран,
Из месива врагов творит курган!

Летит рука нога, хрустит бронежилет.
На Ане Форджер страха больше нет!
Есть только цель пробиться, разорвать
Того, кто смел её семью пытать.

Лойд смотрит, в шоке отворивши рот.
Йор замерла, забыв про свой приход.
Их дочь, их крошка, их смешной каприз,
Устроила кровавый бенефис.

Последний враг, дрожа, нажал курок,
Но пулю цепь поймала поперёк.
И Аня, сделав шаг, в его лицо
Вонзила стали смертное кольцо.

И тишина, лишь капает с цепи,
Густая грязь разорванной плоти.
Мотор стихает, перейдя на хрип,
И демон в детском теле будто влип.
В реальность, где не рёв, а тишина,
И где она стоит совсем одна.

Пила втянулась в череп и в ладони,
Скрывая свой разрушивший огонь.
И снова платье, бантики, чулки,
И взгляд, где плещутся недоумения круги.

Она моргнула. «Папа?.. Мама?..» звук
Сорвался с детских, пересохших губ.
Она увидела их бледный вид,
И ужас, что в глазах у них горит.

«Аня… что это… было?» Лойд спросил,
Теряя маску и остатки сил.
А Йор, убийца, знавшая лишь боль,
Впервые ощутила в сердце ноль.

Не страх за жизнь. А страх за дочь свою,
Что побывала в огненном раю.
Для демонов, но в адовом кругу,
Для тех, кто видел эту сатану.

Аня смотрела на свои ладошки,
На платье, где кровавые дорожки
Стекали вних, и вспомнила рывок,
И рёв, и стали яростный клинок.

И поняла, она не просто ложь.
Она чудовище, берёт и режет, сто ж.
Но это чудище спасло семью.
«Я… я люблю вас», прошептав, стою.

И в этом шёпоте, средь трупов и руин,
Был слышен не убийца, не кретин,
А просто дочь, что выбрала свой путь,
Пусть через кровь, но мир семье вернуть.

Лойд сделал шаг, отбросив протокол,
И Йор, забыв про свой святой укол.
Они её обняли, как могли,
Среди ошмётков на краю земли.

Три лжеца, три тайны, и одна,
Теперь на всех кровавая вина.
И новый страх, что где-то в глубине
Ребёнка дремлет демон при луне.

И пусть весь мир боится псов войны,
Пусть шпионы и убийцы не видны.
Но в этом городе, где правит ложь,
Есть кое-кто, кого ты не убьёшь.

Она любит орешки, и свой дом,
И если тронешь встретишься с ПИЛОЙ.
И рёв мотора станет эпитафией,
Для тех, кто встал на пути этой мафии.

Примечание: Стих основан на слиянии двух вселенных (таких разных) аниме "Семья Шпиона" (бондиана в ретро стиле) и "Человек-Бензопила" (брутальная жесть).

Туманный сумрак сорок пятой эры,
Немецкий шифр, Берлин в стальной пыли.
Но сбой в пространстве, сдвиг привычной сферы,
И Штирлиц видит звёздные пути.

Не Абвер, нет знакомых коридоров,
Где пахнет дымом, кофе и войной.
Здесь своды выше Альп и выше гор,
И воздух пахнет сталью и виной.

Кричат пророки, бьют в набат псалмы,
Орёл двуглавый только неземной.
И вместо фюрера из вечной тьмы
Глядит на мир Император-герой.

Кругом не люди титаны в броне,
Астартес, чей удел лишь бой и смерть.
Инквизитор в прожжённой седине
Плетёт свою безжалостную сеть.

Штирлиц спокоен, лишь прищурил глаз.
(«Информация к размышлению», в уме).
Он видел много, но в который раз
Приходится выживать в чужой тюрьме.

Он сменит имя, выправит акцент,
Легенду выстроит надёжней, чем стена.
Не штандартенфюрер, а адепт,
Чья вера в Императора сильна.

Он будет слушать речи комиссаров,
Кивать на проповеди о врагах.
Искать в потоке пламенных ударов.
Слабину, трещину, уязвимость, страх.

Он знает, даже в самой прочной вере,
Где каждый винтик предан и суров,
Всегда найдётся тот, кто лицемерит,
Кто жаждет власти, денег и даров.

И вот уже в кругу аристократов,
На Терре, средь дворцовых интриганов,
Он ищет путь к столам администратов,
Изучает слабости титанов.

Его задача та же, что и прежде,
Собрать все данные, понять расклад и суть.
И в самой безнадёжной из надежд
Найти домой единственно верный путь.

Пусть вместо Мюллера допрос с псай-зондом,
Пусть вместо пастора безумный техножрец.
Он Штирлиц, он разведчик, он был создан,
Чтоб даже в пекле отыскать конец.

И где-то там, в галактике далёкой,
В Центре, в Москве, застынет на стене
Портрет героя в форме невысокой,
Пропавшего на выжженной войне.

А он, взирая на престол из злата,
Поправит манжет, скроет лёгкий вздох.
«Империум падёт, как Рейх когда-то.
Ведь даже боги смертны, если есть подвох».

Он изучает рапорты и сводки,
Где вместо танков рыцари-титаны.
И вместо водки пьёт рекаф из плошки,
Скрывая старые, душевные изъяны.

Его вербует Ордо Еретикус,
Заметив ум, холодный и толковый.
«В нём нет фанатика, но есть железный искус,
И взгляд, как будто сталью окантованный».

Он пишет донесения на псайкеров-мутантов,
На тех, кто шепчет тёмные слова.
И вносит в списки новых коммерсантов,
Чья контрабанда ксеносов жива.

Он видит Хаос, не абстрактное зло,
А культы, что растут, как язвы, в ульях.
Ему, признаться, в чём-то повезло.
Он видел зло в простых людских кастрюлях.

Здесь всё масштабней, демоны, разлом,
Планеты, что сгорают в варп-огне.
Но принцип тот же, страх, обман, излом,
Что зреет в человеческой душе, на самом дне.

Он научился отличать сервитора от дрона,
И знает ранг любого лорда-адмирала.
И даже помнит имя чемпиона,
Кровавых Ангелов с последнего парада.

Его легенда беженец с Кадии,
Чей мир погиб, но вера уцелела.
Он помнит гимны, знает литургии,
И говорит о долге так умело...

Что даже самый ярый исповедник,
Смотря в его спокойные глаза,
Увидит там не тайного наследника,
А лишь солдата, что прошёл «гроза».

Но ночью, в келье, выданной казной,
Под светом люмосферы тусклой, бледной,
Он чертит карты на стене резной,
Ища маршрут к системе заповедной.

К той самой точке, где случился сбой,
Где ткань миров порвалась на мгновенье.
Его задача не вступая в бой,
Найти назад заветное движенье.

Он вирус в системе, тихий диверсант,
Невидимый изъян в имперской схеме.
Не ради славы, званий и наград.
А просто чтоб вернуться в своё время.

И пусть кругом гримдарк и безнадёга,
И миллионы гибнут каждый час.
Он помнит русскую весну, свою дорогу,
И ждёт, когда пробьёт обратный час.

Он знает, рухнет всё, и этот трон,
И легионы в силовой броне.
Ведь всякий рейх, что был когда-то сотворён,
В итоге тонет в собственной войне.

А он пройдёт по краешку, по грани,
Незаменим, умён и одинок.
И бросит на прощанье, без брани.
«А вас, инквизитор, я попрошу остаться, на часок».

В тумане жёлтом, вязком, петербургском,
Где каждый камень помнит топора,
Бродил Раскольников, терзаемый искусом,
Но не старухиным иная жгла дыра.

Не процентщицы злобный, мёртвый взгляд,
А взгляд мошенницы, лукавый и медовый.
Он дом купил, отдав последний клад,
Но ключ не получил от жизни новой.

Её фамилия Долина, как насмешка!
Ведь вместо райских кущ обрыв, провал.
Она взяла его последнюю потешку,
Тот жалкий скарб, что он насобирал.

И вот он ждёт её в подъезде тёмном, грязном,
Где пахнет щами, кошками, бедой.
В его душе, в сознании заразном,
Родится снова замысел худой.

Она вошла, шурша подолом платья,
Духами резкими пьяня гнилую мглу.
«Ах, Родион! Какие тут объятья?
Я вижу, вы примёрзли к своему углу!»

Он встал, и тень его легла на стену криво,
Как будто ангел с дьяволом сплелись.
«Долина! Где мой дом? Ответьте сиротливо,
Куда мои копейки унеслись?»

Она смеётся, «Милый, что за проза?
Какие деньги? Был ли договор?
У вас, голубчик, нервная угроза,
Вам нужен лекарь, а не прокурор!»

И тут в его глазах, сухих и воспалённых,
Мелькнул знакомый, ледянящий свет.
Не тварь он дрожащая средь унижённых,
Он право имеет дать на всё ответ!

«Вы думали, я слаб? Что я букашка?
Что можно растоптать и позабыть?
В моей душе не кончилась замашка
Судить и правосудие вершить!

Вы не старуха в чепчике убогом,
Вы новый вид, циничный и пустой.
Вы отняли не деньги веру в Бога,
И в человека с чистою душой!

За тот обман, за наглый смех в прихожей,
За то, что в грязь втоптали мою честь,
Вы заплатить должны... И знаете, похоже,
Топор у дворника... ещё, наверно, есть».

Она бледнеет, пятится к ступеням,
В его безумье видя страшный суд.
А он стоит, своим терзаясь гением,
И тени прошлого опять его зовут.

Она вскричала, голос тонкий, битый,
Как будто треснувший в мороз стекло.
«Да что вы, Родя! Что вы, знаменитый
Теоретик! Вас опять... занесло?

Я всё верну! Клянусь вам, до копейки!
То временные трудности, пойми!
Не нужно нам скандальной этой склейки,
С кровавыми, безумными дверьми!»

Но он не слышал, он шагнул навстречу,
И в узком коридоре стало тесно.
«Вы лжёте. Вашу ложь я изувечу,
Как вы мою надежду. Бесполезно.

Вы думали, что мир большая биржа,
Где совесть лишь товар, а честь пустяк?
Что можно обмануть любого чижа,
Загнав его в нужду, в порок, в кабак?

Но есть предел, есть точка невозврата.
Есть справедливость, что острей ножа.
И ваша жизнь, обманами богата,
Не стоит и разбитого гроша.

Я не хотел... Поверьте, я не жаждал
Вернуться в этот липкий, жуткий сон.
Но каждый обманувший, каждый страждал,
Кто был обманут, пишет свой закон».

Его рука, сухая, как из мела,
Скользнула в старый, вытертый сюртук.
И что-то там нащупала несмело,
Рождая в ней знакомый сердцу стук.

Не блеск металла, не топор холодный,
Лишь старый камень, с улицы, простой.
Тяжёлый, гладкий, для руки удобный,
Наполненный брусчатки немотой.

«Вы отняли мой дом, моё жилище.
Последний шанс на честный, тихий быт.
Так станьте же сама себе кладбищем,
Где будет ваш последний грех зарыт».

Долина, видя этот взгляд стеклянный,
Где не было ни ярости, ни слёз,
А лишь расчёт, холодный и туманный,
Вдруг поняла всю подлинность угроз.

Она метнулась к выходу, как крыса,
Цепляясь за перила, за стеной.
Но он был тенью, быстрым пасом лиса,
Что преградил ей путь к двери входной.

И город слушал за стеною тонкой,
Как бьётся пульс в висках у двух людей.
Один с душой, разорванной и звонкой,
Другая жертва собственных идей.

И в воздухе повис вопрос беззвучный,
Тот самый, что терзал его тогда.
Посмеет ли? Иль жребий злополучный
Ему назначен раз и навсегда?

Он поднял камень... Мир качнулся, замер,
Сгустился в точку, в этот страшный миг.
И где-то там, из потаённых камер,
Достоевский издал усталый крик...

Небо ныряло в волны морские -
Падали звёзды вместе с луной.
Ночью плескались в море нагие,
Качало легко их море волной.

Ветер шептал печальные песни,
Пряди солёные на гребнях трепал.
Берег затих в тишине поднебесной,
Свет от луны , дорожкой мерцал.

Всплески и шёпот, и пена морская,
Таинство ночи хранила вода.
Падали звёзды , в море ныряя
И исчезали они навсегда.

Утром туман расстелил покрывало,
Спрятав следы на сыром берегу.
Море вздохнуло и тихо сказало:
Утро , привет , я радо новому дню.

В районе нашем, средь панельных домов,
Где каждый двор и каждый сквер знаком,
Случился сбой в системе всех основ
Стал Дядя Стёпа Робокопом.

Его фуражка, титановый сплав,
А вместо глаз, оптический прицел.
Он видит всё, законы прочитав,
И каждый нарушитель его цель.

Идёт по улице, печатая шаг,
Высокий, как и прежде, великан.
Но шаг тот гулок, словно в недрах шахт,
И в кисть руки вмонтирован наган.

Вот мальчик мяч забросил на карниз.
«Гражданский долг!» раздался гулкий бас.
И телескопом, устремляясь вниз,
Рука достала мяч в тот самый час.

А вот старушка, потеряв очки,
Бредёт по зебре, не найдя пути.
«Объект в опасности! Сигналы-маячки!»
И Стёпа-Робокоп её летит спасти.

Поднял на руки, бережно понёс,
Просканировал зрение её.
«Рецепт на линзы выписан. Вопрос
Решён. Проследуйте в жильё».

Хулиганы, что курили за углом,
Увидели его стальной оскал.
«Запрет на никотин! Пройдёмте напролом
В участок! Протокол я набросал!»

Их данные он в базу заносил,
Сканируя сетчатку и лицо.
И не было у них ни воли, ни сил
Покинуть это строгое кольцо.

Он светофор починит на лету,
Котёнка снимет с помощью турбин.
Он видит правду за одну версту,
Непобедимый кибер-гражданин.

Его патруль не ведает границ,
Он слышит шёпот сквозь бетонный слой.
В его процессоре миллионы лиц,
И каждый под его стальной пятой.

Вот кто-то мусор бросил из окна,
Пакет летит, описывая круг.
«Фиксирую! Нарушена статья!
Штраф выписан!» донёсся резкий звук.

И дрон-квитанция, жужжа, как шмель,
Влетела в форточку тому на стол.
Теперь нарушить, гибельная цель,
Ведь Стёпа видит каждый произвол.

Он не устал, не хочет есть и спать,
Его броня не ведает морщин.
Ему не нужно долго объяснять,
В его программе тысяча причин.

Причина первая, всеобщий мир,
Вторая строгость кодекса и прав.
Он для района, бог и командир,
Бесстрастный, механический удав.

Но дети, что его всегда любили,
Теперь боятся подойти к нему.
Они о прежнем Стёпе не забыли,
Что вёз на шее их сквозь кутерьму.

Теперь же вместо тёплой той руки
Холодный сплав и гидравлики стон.
И в синих линзах гаснут огоньки,
Когда ребёнок плачет в микрофон.

«Анализ плача. Уровень тоски
Семьдесят три процента. Принят зов.
Причина, сломанные у доски
Мелки. Решение, комплект готов».

И манипулятор, точен и суров,
Протягивает новый коробок.
Но мальчик пятится от этих ста даров,
Ему не нужен кибер-педагог.

Ему нужна улыбка, а не сканер,
И добрый взгляд, а не диодный свет.
Но Стёпа действует по чёткой директиве,
В его душе эмоций больше нет.

Он совершенство, логики венец,
Защитник, страж, закона монолит.
Но где-то в схемах плачет тот юнец,
Что был им раньше, и душа болит.

И пусть район спокоен, как в раю,
И нет преступности, и тишина вокруг,
Но что-то важное сгорело в том огне,
Что сделал из него бездушных рук и слуг.

И лишь коты, не ведая систем,
По-прежнему к ноге его идут.
И он, не нарушая строгих схем,
Их гладит. Целых несколько секунд.

Но иногда, в полночной тишине,
Когда зарядку ставит у окна,
Программа выдаёт ему во сне
Картинку, где спокойная страна.

Где он не робот, а простой добряк,
Что улыбался детям и махал.
Но гаснет сон, и снова полумрак,
И новый день, и службы интеграл.

И снова слышен металлический бас,
Что эхом раздаётся по дворам.
«Спокойно, граждане! Я защищаю вас.
Порядок будет тут и будет там!»

Тот лес, где пели птицы звонко,
Теперь окутан мглой сырой.
Там бродит в сумраке девчонка,
Что позабыла про покой.

Её не радуют фиалки,
И не влечёт ручья прибой.
Она идёт тропою шаткой,
Ведя кого-то за собой.

А за спиной скелеты в ряд,
Их кости щёлкают во тьме.
Глазницы мёртвые горят мерцая,
Послушные её инфернальной зиме.

Зиме, что в сердце воцарилась,
Когда в тот страшный, жуткий час
Её судьба переломилась,
И свет в наивных снах погас.

Она видала пасть с клыками,
И крик застыл в её груди.
Она шептала, «Что же с нами?..»
И слышала, «Не уходи…»

Но волк был сыт, жесток и жаден,
Он проглотил её семью.
И мир, что был так чист и складен,
Упал в кровавую кутью.

Охотники пришли так поздно,
Распороли злодею пасть.
Но что им? Им финал не грозный.
А ей навеки пропадать.

И в той избе, где пахло кровью,
Где плач стоял под потолком,
Она с безмолвной злою болью
Нашла запретный, древний том.

Про тех, кто смертью управляет,
Кто праху может дать приказ.
И вот она, живых чураясь,
Свой выбрала проклятый час.

Теперь она не ангелочек,
Что нёс корзинку пирожков.
Она хозяйка тёмных ночек,
Владычица лесных волков.

Она идёт, и шепчет ветер,
И тени тянутся к ногам.
«Ты будешь мой, один на свете,
Я душу за тебя отдам!»

Но не любви то было слово,
А клятва мести ледяной.
Она поднимет зверя снова
Из ямы, тёмной и сырой.

Поднимет кости, череп серый,
Наполнит силой колдовской,
Чтоб стал он куклой, манекеном,
Послушной куклой под рукой.

И будет он, скуля от муки,
Носить ей ягоды в горсти,
И целовать худые руки,
И жалобно просить, «Прости…»

А после, наигравшись вволю,
Когда утихнет в сердце дрожь,
Она ему вернёт всю долю
Страданий, униженья, ложь.

И разорвёт его на части
Руками мёртвой ребятни.
Такой конец у волчьей власти,
Такие вот настали дни.

В лесу, где мрак и запах тлена,
Где правит девочка в плаще,
Живёт легенда неизменно
О самой страшной из отмщений.

Вороне где-то бог послал кусочек сыра,
Но сыр был не простой продукт научный, дивный.
На нём стояла метка «ГМО»,
И пах он так, что вдаль неслось оно.

Ворона, сев на ель, уж было рот открыла,
Но тут Лиса из леса прикатила.
«Голубушка, кричит, как хороша!
Какой состав, какая, знать, душа!

Спой, светик, не стыдись! Но прежде дай ответ:
В твоём продукте пальмовый есть жир иль нет?
А эти буквы ГМО чудные,
Что значат? Не испортишь ли нутро?»

Ворона каркнула (весьма интеллигентно),
«Лиса, твой век прошёл! Читай ингредиенты!
Сыр модифицирован, но он прогресса дар!
В нём больше казеина!» и... съела свой товар.

Лиса ушла, поджав свой хвост пушистый.
Мораль проста, мир стал технологичный.
И прежде чем чужое хаять сгоряча,
Изучи, лисичка, матчасть у грача.

«Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверзтую вдали.
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли!»

Марина Цветаева.


Нет! Знаю точно – не исчезну,
При пустоте, при суете, вдали.
Мне эта сущность неизвестна,
Что пишется под страхом – бездна,
Как эхо безграничное земли,
Совсем исчезнуть – это так нечестно!


Изображение размещено из открытых источников Интернета

Подражая А.Блоку…

Душа грехами заржавела,
И пала стонами до дна…
Тоскливо днями отшумела,
Жизнь, что бесцельно вся прошла!

Зачем теперь желать и спорить,
Когда до горизонта тьма одна.
Привыкли дни свои позорить,
Идя до пропасти и дна!

Неважно уж стремится к счастью,
Коль пред тобою в днях стена.
В грехах всяк околдован страстью.
Поняв, что жизнь ушла до дна!

Душа в грехах остервенела,
И пала стонами до дна…
Как жаль, что днями отшумела,
Жизнь, что бесцельно вся прошла!


Изображение размещено из открытых источников Интернета

Подражая В.С. Высоцкому.

Я износил премного уж ботинок,
Идя вперед и с криком: «Вашу мать!»
И каждый день готов на поединок,
Чтоб первым быть, чтоб вновь не проиграть,
И побеждать!

Мне важно все, чтоб не было фиаско,
Когда и где? Неважно, хоть сейчас.
Не жил я никогда подобострастно,
Среди людей! Вранья нет и прикрас,
И день, и час!

И знаю, что тьма, в общем-то, нагонит,
Но я иду на свет, душа поет.
Вся жизнь моя из криков, да и стонов,
Но счастье впереди там где-то ждет,
В любви живет!

Я не приемлю жизненной измены,
Особенно от женщин, коль они –
Нас заставляют лезть за них на стены,
При поцелуях, как укус змеи…
Душа в крови!

Я истоптал премного уж тропинок,
Да и дорог, чего еще желать?
И каждый день готов на поединок,
Чтоб первым быть, чтоб вновь не проиграть,
Лишь побеждать!


Изображение размещено из открытых источников Интернета
Предлагаю послушать прекрасную мелодию:
В.С. Высоцкий – Она была чиста, как снег зимою...

Печально правду сыплют в очи
Бьёт в область паха реализм
Не обмануть ни днем, ни ночью
Раз врач поставил эпикриз
Пытаясь ночью тихой, лунной
Забыть о спаде ВВП

Не обещайте деве юной
Решений правильных ЦБ


Уже стартует в Экспофорум
По этой теме круглый стол
Клянуть Эльвиру будут хором
Творить ужасный произвол
В прекрасный летний день июня
Сидит как мышка в скорлупе

Не обещайте деве юной
Решений правильных ЦБ

Поможет врядли ей больничный
Скрывать системный дефицит
Когда прикажет Путин лично
Понизить ставку на кредит
Измены свойственны фортуне
Шуруп завинтят по резьте

Не обещайте деве юной
Решений правильных ЦБ