Подражания

Над степью красной, над рекой широкой,
Где ветры пели о былой войне,
Возник портал, лиловый и жестокий,
И тень легла по выжженной земле.

Из трещины межзвёздного разлома,
Ступил гигант в доспехах золотых.
В его глазах, предвестие разгрома,
И холод безразличных, ледяных.

То был Титан, безумный и могучий,
Что звался Танос, жнец планет и рас.
Он видел мир, затянутый злой тучей,
И молвил, «Здесь я установлю баланс».

Перчатку поднял, где горели Камни,
И свет их жег траву и ковыли.
«Половина сгинет, словно в пламени,
Чтоб лучше стало жителям Земли!»

Но тут, где рожь качалась золотая,
Где маки рдели, будто кровь знамён,
Фигурка встала, страха не зная,
Мальчиш-Кибальчиш, юный чемпион.

Без суперсил, без магии и стали,
Лишь в гимнастёрке, с верою в груди.
Глаза его отвагою пылали,
«Эй, буржуин! Назад от нас уйди!»

Титан взглянул, нахмурив бровь сурово:
«Ты кто такой, безумный муравей?
Не знаешь ты космического слова,
Не видел мощи армии моей!»

«Мне дела нет до армий и до власти,
Ответил мальчик, сжав свой кулачок.
Но знаю я, что делят мир на части
Лишь те, кто давит слабых под сапог!»

«Я видел тех, кто продался за сласти,
За банку мёда, за печенья пачку.
Ты хочешь мир избавить от напасти,
Но сам несёшь лишь горе и горячку!»

Смешок раздался, громом отдавая:
«Я неизбежность! Я судьба и рок!»
Но вдруг увидел Танос, застывая,
Как за спиной мальчишки встал народ.

Шли слесари, крестьяне и солдаты,
С винтовкой, с серпом, с гаечным ключом.
Их лица были строги и крылаты,
И каждый был испытанным бойцом.

Они не знали Камни Бесконечности,
Не ведали про космос и миры.
Но знали цену дружбе человечной
И святость этой выжженной земли.

И Танос понял, глядя в эти лица,
Где нету страха, а лишь воля жить,
Что здесь баланс не сможет воцариться,
Что эту тайну не дано крушить.

Ведь главная здесь тайна не в кристалле,
Не в силе, что стирает в порошок,
А в том, чтоб за своих стеной стояли.
И эту тайну знал простой Мальчишок.

Титан вздохнул, портал открыл лиловый,
Исчезнув в бездне, где ни зги, ни дня.
А над степью ветер веял снова,
И догорал закат, огонь храня.

Мальчиш стоял, вдыхая дым заката,
И слушал, как стихает гул тревог.
Народ молчал, и каждый понял свято,
Какой суровый выучен урок.

Не в перстнях сила, не в лиловых безднах,
Не в щелчке пальцев, что несет лишь прах.
А в миллионах рук, простых, железных,
И в правде, что горит в людских сердцах.

Но вдруг земля под сапогом качнулась,
И треск раздался, будто лопнул лёд.
Иная тень над степью развернулась,
И вышел тот, кто предал свой народ.

Мальчиш-Плохиш, с ухмылкою кривою,
В руках сжимая банку варенья.
«Вот это мощь! Вот это я устрою!
Теперь вся слава будет для меня!»

Он подбежал к тому разлому в небе,
Где след Титана не успел остыть.
«Эй, господин! Возьми меня! Где б ни был,
Готов тебе я преданно служить!»

«Я знаю тайну! Главную! Большую!
Они сильны, пока они гурьбой!
Но раздели их, дай им жизнь другую,
За пачку пряников пойдут с тобой!»

Из тьмы портала, где мерцали звёзды,
Донесся голос, холоден как сталь:
«Предавший раз, предаст и дважды, поздно.
Мне трусость ваша не нужна, прощай».

Разлом исчез, и в тишине гнетущей
Остался Плохиш, жалок, одинок.
И банка выпала из рук дрожащих,
Разбившись о дорожный бугорок.

И сладкий дух поплыл над полем брани,
Приторный, липкий, будто ложь сама.
И отвернулся от него крестьянин,
И отвернулись хаты и дома.

А Кибальчиш, нахмурив брови строго,
Сказал негромко, но чтоб слышал всяк,
«Страшней Титана с гибельной дорогой
Лишь тот, кто за печенье продал стяг».

И он пошел, не оглянувшись, дальше,
Туда, где ждал его простой народ.
Чтоб строить мир без подлости и фальши,
И защищать его из года в год.

А над степью уже сияли звёзды,
Как будто Камни в чьей-то вышине.
Но их огонь был ясный, а не грозный,
И обещал покой родной стране.

Каска мрачная.

Я надену каску чёрную на макушку. Из облачной жизни.
Жилетку бархатную. До звёздного ноготка.
По брусчатке каменно-гладкой прокачусь на самокате казённом. Как наездник гордый — гарцевал.
Буцефал.

И земля дрожит, сбиваясь в комья:
«Разлетается по углам ярко-жёлтая пыль!»
Я крикнул монстрам уверенно:
«На ветру сквозь слёзы. Хорошо вальсировать!».

Возможно, ещё будет. Солнце ясное.
А в химчистке отмоются. Гроши грязные.
А политики насыщенные на симпозиум не явятся. Съедят их девы прекрасные в таверне на завтрак.

Серенады поют русалки, коровки-божки мясо жуют, а зубки острые, как кинжалы, вонзаются вплоть.
По каске льётся чёрная кровь.
И на Спажке блестят — яхонты.

5 июля 2026.

Снег ложится на снег,
А куда же ещё?
Приготовил поэт
Свой разящий смычок.
Непогоде он рад,
Хоть совсем не дурак,
Наготове пиджак
И изящный колпак.
Ничего не успел,
Провалившись в сугроб,
Потерялись ключи
И чужой стетоскоп.
Вьюга вдруг началась,
Будет классный концерт,
Так рождает природа
Сонат круговерть.
Снег ложится на снег,
Рифмой припорошив,
Хорошо, что под ним
Наш поэт ещё жив…
Вздрогнув, сон отпустил,
Стих родился с сонатой.
Ну а что же поэт?
Перешёл к Гиппократу.

То ль почудилось мне,
То ли правда всё это,
Могут знать только врач
Да с десяток поэтов.

( Дружеский ответ Юлии Мячиной на её, с моей точки зрения, шикарное стихотворение "Дождь". А так же выполняя своё обещание.)

В тенях Берлинта, где шпионы лгут,
Где нити судеб в узел заплёл плут,
Семья поддельная, но чувства сталь,
Хранила хрупкую свою мораль.

Но враг не дремлет, враг коварен, лют,
И вот уже готов кровавый суд.
Лойд в западне, и Йор, принцесса роз,
Стоит под градом снайперских угроз.

Капкан захлопнулся, бетонный склад.
Их ждёт не плен, их ждёт кромешный ад.
Смеётся злобно вражеский агент,
«Конец операции, настал момент».

А где-то в стороне, в пыли, в углу,
Дрожит ребёнок, видя эту мглу.
Читает мысли, полные свинца,
И видит смерть на кончике шприца.

«Па… Папа… Мама…» шёпот в тишине.
«Они умрут… Они сгорят в огне…»
И страх, что больше арахиса гор,
Взрывает в Ане детский приговор.

Нет, не заплачет, слёзы это дым.
Мир должен быть… он должен быть другим!
Где папа врёт, но врёт, чтоб мир спасти,
Где мама-киллер хочет дом блюсти.

И что-то древнее, что спало в ней,
Древнее телепатии огней,
Рычит изнанкой маленькой души,
Кричит беззвучно, «Режь! Круши! Кроши!»

Забыты школа, звёзды, «Элегант».
Проснулся демон, юный доминант.
И в сердце, где стучал испуг, как дробь,
Взревел мотор, проламывая гроб.

Р-Р-Р-РЫ-Ы-Ы-ЫК!
Спина согнулась, хрустнул позвонок.
И шнур стартера вырвался, как бог,
Из маленькой груди, и Аня зверь.
Открыла в преисподнюю дверь.

Металл прорезал розовый парик,
И череп расколол звериный крик.
Три рукояти цепных лезвия выросли из головы и рук,
Замкнув собой мучительный недуг.

ВЖ-Ж-Ж-Ж-Ж-ЖИНЬ!
Бензопила! Не человек, не дочь!
Во тьму летит, чтоб тьму и превозмочь!
Враги застыли, «Что это за гном?!»
А гном уже несёт им смертный шторм!

Она не помнит тактики отца,
Не знает грации бойца-жнеца.
В ней только ярость, голод и металл,
И рёв мотора, что весь мир порвал!

Первый удар и брызги по стене.
Второй и враг лежит в кровавом сне.
Она как вихрь, как огненный буран,
Из месива врагов творит курган!

Летит рука нога, хрустит бронежилет.
На Ане Форджер страха больше нет!
Есть только цель пробиться, разорвать
Того, кто смел её семью пытать.

Лойд смотрит, в шоке отворивши рот.
Йор замерла, забыв про свой приход.
Их дочь, их крошка, их смешной каприз,
Устроила кровавый бенефис.

Последний враг, дрожа, нажал курок,
Но пулю цепь поймала поперёк.
И Аня, сделав шаг, в его лицо
Вонзила стали смертное кольцо.

И тишина, лишь капает с цепи,
Густая грязь разорванной плоти.
Мотор стихает, перейдя на хрип,
И демон в детском теле будто влип.
В реальность, где не рёв, а тишина,
И где она стоит совсем одна.

Пила втянулась в череп и в ладони,
Скрывая свой разрушивший огонь.
И снова платье, бантики, чулки,
И взгляд, где плещутся недоумения круги.

Она моргнула. «Папа?.. Мама?..» звук
Сорвался с детских, пересохших губ.
Она увидела их бледный вид,
И ужас, что в глазах у них горит.

«Аня… что это… было?» Лойд спросил,
Теряя маску и остатки сил.
А Йор, убийца, знавшая лишь боль,
Впервые ощутила в сердце ноль.

Не страх за жизнь. А страх за дочь свою,
Что побывала в огненном раю.
Для демонов, но в адовом кругу,
Для тех, кто видел эту сатану.

Аня смотрела на свои ладошки,
На платье, где кровавые дорожки
Стекали вних, и вспомнила рывок,
И рёв, и стали яростный клинок.

И поняла, она не просто ложь.
Она чудовище, берёт и режет, сто ж.
Но это чудище спасло семью.
«Я… я люблю вас», прошептав, стою.

И в этом шёпоте, средь трупов и руин,
Был слышен не убийца, не кретин,
А просто дочь, что выбрала свой путь,
Пусть через кровь, но мир семье вернуть.

Лойд сделал шаг, отбросив протокол,
И Йор, забыв про свой святой укол.
Они её обняли, как могли,
Среди ошмётков на краю земли.

Три лжеца, три тайны, и одна,
Теперь на всех кровавая вина.
И новый страх, что где-то в глубине
Ребёнка дремлет демон при луне.

И пусть весь мир боится псов войны,
Пусть шпионы и убийцы не видны.
Но в этом городе, где правит ложь,
Есть кое-кто, кого ты не убьёшь.

Она любит орешки, и свой дом,
И если тронешь встретишься с ПИЛОЙ.
И рёв мотора станет эпитафией,
Для тех, кто встал на пути этой мафии.

Примечание: Стих основан на слиянии двух вселенных (таких разных) аниме "Семья Шпиона" (бондиана в ретро стиле) и "Человек-Бензопила" (брутальная жесть).

Туманный сумрак сорок пятой эры,
Немецкий шифр, Берлин в стальной пыли.
Но сбой в пространстве, сдвиг привычной сферы,
И Штирлиц видит звёздные пути.

Не Абвер, нет знакомых коридоров,
Где пахнет дымом, кофе и войной.
Здесь своды выше Альп и выше гор,
И воздух пахнет сталью и виной.

Кричат пророки, бьют в набат псалмы,
Орёл двуглавый только неземной.
И вместо фюрера из вечной тьмы
Глядит на мир Император-герой.

Кругом не люди титаны в броне,
Астартес, чей удел лишь бой и смерть.
Инквизитор в прожжённой седине
Плетёт свою безжалостную сеть.

Штирлиц спокоен, лишь прищурил глаз.
(«Информация к размышлению», в уме).
Он видел много, но в который раз
Приходится выживать в чужой тюрьме.

Он сменит имя, выправит акцент,
Легенду выстроит надёжней, чем стена.
Не штандартенфюрер, а адепт,
Чья вера в Императора сильна.

Он будет слушать речи комиссаров,
Кивать на проповеди о врагах.
Искать в потоке пламенных ударов.
Слабину, трещину, уязвимость, страх.

Он знает, даже в самой прочной вере,
Где каждый винтик предан и суров,
Всегда найдётся тот, кто лицемерит,
Кто жаждет власти, денег и даров.

И вот уже в кругу аристократов,
На Терре, средь дворцовых интриганов,
Он ищет путь к столам администратов,
Изучает слабости титанов.

Его задача та же, что и прежде,
Собрать все данные, понять расклад и суть.
И в самой безнадёжной из надежд
Найти домой единственно верный путь.

Пусть вместо Мюллера допрос с псай-зондом,
Пусть вместо пастора безумный техножрец.
Он Штирлиц, он разведчик, он был создан,
Чтоб даже в пекле отыскать конец.

И где-то там, в галактике далёкой,
В Центре, в Москве, застынет на стене
Портрет героя в форме невысокой,
Пропавшего на выжженной войне.

А он, взирая на престол из злата,
Поправит манжет, скроет лёгкий вздох.
«Империум падёт, как Рейх когда-то.
Ведь даже боги смертны, если есть подвох».

Он изучает рапорты и сводки,
Где вместо танков рыцари-титаны.
И вместо водки пьёт рекаф из плошки,
Скрывая старые, душевные изъяны.

Его вербует Ордо Еретикус,
Заметив ум, холодный и толковый.
«В нём нет фанатика, но есть железный искус,
И взгляд, как будто сталью окантованный».

Он пишет донесения на псайкеров-мутантов,
На тех, кто шепчет тёмные слова.
И вносит в списки новых коммерсантов,
Чья контрабанда ксеносов жива.

Он видит Хаос, не абстрактное зло,
А культы, что растут, как язвы, в ульях.
Ему, признаться, в чём-то повезло.
Он видел зло в простых людских кастрюлях.

Здесь всё масштабней, демоны, разлом,
Планеты, что сгорают в варп-огне.
Но принцип тот же, страх, обман, излом,
Что зреет в человеческой душе, на самом дне.

Он научился отличать сервитора от дрона,
И знает ранг любого лорда-адмирала.
И даже помнит имя чемпиона,
Кровавых Ангелов с последнего парада.

Его легенда беженец с Кадии,
Чей мир погиб, но вера уцелела.
Он помнит гимны, знает литургии,
И говорит о долге так умело...

Что даже самый ярый исповедник,
Смотря в его спокойные глаза,
Увидит там не тайного наследника,
А лишь солдата, что прошёл «гроза».

Но ночью, в келье, выданной казной,
Под светом люмосферы тусклой, бледной,
Он чертит карты на стене резной,
Ища маршрут к системе заповедной.

К той самой точке, где случился сбой,
Где ткань миров порвалась на мгновенье.
Его задача не вступая в бой,
Найти назад заветное движенье.

Он вирус в системе, тихий диверсант,
Невидимый изъян в имперской схеме.
Не ради славы, званий и наград.
А просто чтоб вернуться в своё время.

И пусть кругом гримдарк и безнадёга,
И миллионы гибнут каждый час.
Он помнит русскую весну, свою дорогу,
И ждёт, когда пробьёт обратный час.

Он знает, рухнет всё, и этот трон,
И легионы в силовой броне.
Ведь всякий рейх, что был когда-то сотворён,
В итоге тонет в собственной войне.

А он пройдёт по краешку, по грани,
Незаменим, умён и одинок.
И бросит на прощанье, без брани.
«А вас, инквизитор, я попрошу остаться, на часок».

В тумане жёлтом, вязком, петербургском,
Где каждый камень помнит топора,
Бродил Раскольников, терзаемый искусом,
Но не старухиным иная жгла дыра.

Не процентщицы злобный, мёртвый взгляд,
А взгляд мошенницы, лукавый и медовый.
Он дом купил, отдав последний клад,
Но ключ не получил от жизни новой.

Её фамилия Долина, как насмешка!
Ведь вместо райских кущ обрыв, провал.
Она взяла его последнюю потешку,
Тот жалкий скарб, что он насобирал.

И вот он ждёт её в подъезде тёмном, грязном,
Где пахнет щами, кошками, бедой.
В его душе, в сознании заразном,
Родится снова замысел худой.

Она вошла, шурша подолом платья,
Духами резкими пьяня гнилую мглу.
«Ах, Родион! Какие тут объятья?
Я вижу, вы примёрзли к своему углу!»

Он встал, и тень его легла на стену криво,
Как будто ангел с дьяволом сплелись.
«Долина! Где мой дом? Ответьте сиротливо,
Куда мои копейки унеслись?»

Она смеётся, «Милый, что за проза?
Какие деньги? Был ли договор?
У вас, голубчик, нервная угроза,
Вам нужен лекарь, а не прокурор!»

И тут в его глазах, сухих и воспалённых,
Мелькнул знакомый, ледянящий свет.
Не тварь он дрожащая средь унижённых,
Он право имеет дать на всё ответ!

«Вы думали, я слаб? Что я букашка?
Что можно растоптать и позабыть?
В моей душе не кончилась замашка
Судить и правосудие вершить!

Вы не старуха в чепчике убогом,
Вы новый вид, циничный и пустой.
Вы отняли не деньги веру в Бога,
И в человека с чистою душой!

За тот обман, за наглый смех в прихожей,
За то, что в грязь втоптали мою честь,
Вы заплатить должны... И знаете, похоже,
Топор у дворника... ещё, наверно, есть».

Она бледнеет, пятится к ступеням,
В его безумье видя страшный суд.
А он стоит, своим терзаясь гением,
И тени прошлого опять его зовут.

Она вскричала, голос тонкий, битый,
Как будто треснувший в мороз стекло.
«Да что вы, Родя! Что вы, знаменитый
Теоретик! Вас опять... занесло?

Я всё верну! Клянусь вам, до копейки!
То временные трудности, пойми!
Не нужно нам скандальной этой склейки,
С кровавыми, безумными дверьми!»

Но он не слышал, он шагнул навстречу,
И в узком коридоре стало тесно.
«Вы лжёте. Вашу ложь я изувечу,
Как вы мою надежду. Бесполезно.

Вы думали, что мир большая биржа,
Где совесть лишь товар, а честь пустяк?
Что можно обмануть любого чижа,
Загнав его в нужду, в порок, в кабак?

Но есть предел, есть точка невозврата.
Есть справедливость, что острей ножа.
И ваша жизнь, обманами богата,
Не стоит и разбитого гроша.

Я не хотел... Поверьте, я не жаждал
Вернуться в этот липкий, жуткий сон.
Но каждый обманувший, каждый страждал,
Кто был обманут, пишет свой закон».

Его рука, сухая, как из мела,
Скользнула в старый, вытертый сюртук.
И что-то там нащупала несмело,
Рождая в ней знакомый сердцу стук.

Не блеск металла, не топор холодный,
Лишь старый камень, с улицы, простой.
Тяжёлый, гладкий, для руки удобный,
Наполненный брусчатки немотой.

«Вы отняли мой дом, моё жилище.
Последний шанс на честный, тихий быт.
Так станьте же сама себе кладбищем,
Где будет ваш последний грех зарыт».

Долина, видя этот взгляд стеклянный,
Где не было ни ярости, ни слёз,
А лишь расчёт, холодный и туманный,
Вдруг поняла всю подлинность угроз.

Она метнулась к выходу, как крыса,
Цепляясь за перила, за стеной.
Но он был тенью, быстрым пасом лиса,
Что преградил ей путь к двери входной.

И город слушал за стеною тонкой,
Как бьётся пульс в висках у двух людей.
Один с душой, разорванной и звонкой,
Другая жертва собственных идей.

И в воздухе повис вопрос беззвучный,
Тот самый, что терзал его тогда.
Посмеет ли? Иль жребий злополучный
Ему назначен раз и навсегда?

Он поднял камень... Мир качнулся, замер,
Сгустился в точку, в этот страшный миг.
И где-то там, из потаённых камер,
Достоевский издал усталый крик...

Небо ныряло в волны морские -
Падали звёзды вместе с луной.
Ночью плескались в море нагие,
Качало легко их море волной.

Ветер шептал печальные песни,
Пряди солёные на гребнях трепал.
Берег затих в тишине поднебесной,
Свет от луны , дорожкой мерцал.

Всплески и шёпот, и пена морская,
Таинство ночи хранила вода.
Падали звёзды , в море ныряя
И исчезали они навсегда.

Утром туман расстелил покрывало,
Спрятав следы на сыром берегу.
Море вздохнуло и тихо сказало:
Утро , привет , я радо новому дню.

В районе нашем, средь панельных домов,
Где каждый двор и каждый сквер знаком,
Случился сбой в системе всех основ
Стал Дядя Стёпа Робокопом.

Его фуражка, титановый сплав,
А вместо глаз, оптический прицел.
Он видит всё, законы прочитав,
И каждый нарушитель его цель.

Идёт по улице, печатая шаг,
Высокий, как и прежде, великан.
Но шаг тот гулок, словно в недрах шахт,
И в кисть руки вмонтирован наган.

Вот мальчик мяч забросил на карниз.
«Гражданский долг!» раздался гулкий бас.
И телескопом, устремляясь вниз,
Рука достала мяч в тот самый час.

А вот старушка, потеряв очки,
Бредёт по зебре, не найдя пути.
«Объект в опасности! Сигналы-маячки!»
И Стёпа-Робокоп её летит спасти.

Поднял на руки, бережно понёс,
Просканировал зрение её.
«Рецепт на линзы выписан. Вопрос
Решён. Проследуйте в жильё».

Хулиганы, что курили за углом,
Увидели его стальной оскал.
«Запрет на никотин! Пройдёмте напролом
В участок! Протокол я набросал!»

Их данные он в базу заносил,
Сканируя сетчатку и лицо.
И не было у них ни воли, ни сил
Покинуть это строгое кольцо.

Он светофор починит на лету,
Котёнка снимет с помощью турбин.
Он видит правду за одну версту,
Непобедимый кибер-гражданин.

Его патруль не ведает границ,
Он слышит шёпот сквозь бетонный слой.
В его процессоре миллионы лиц,
И каждый под его стальной пятой.

Вот кто-то мусор бросил из окна,
Пакет летит, описывая круг.
«Фиксирую! Нарушена статья!
Штраф выписан!» донёсся резкий звук.

И дрон-квитанция, жужжа, как шмель,
Влетела в форточку тому на стол.
Теперь нарушить, гибельная цель,
Ведь Стёпа видит каждый произвол.

Он не устал, не хочет есть и спать,
Его броня не ведает морщин.
Ему не нужно долго объяснять,
В его программе тысяча причин.

Причина первая, всеобщий мир,
Вторая строгость кодекса и прав.
Он для района, бог и командир,
Бесстрастный, механический удав.

Но дети, что его всегда любили,
Теперь боятся подойти к нему.
Они о прежнем Стёпе не забыли,
Что вёз на шее их сквозь кутерьму.

Теперь же вместо тёплой той руки
Холодный сплав и гидравлики стон.
И в синих линзах гаснут огоньки,
Когда ребёнок плачет в микрофон.

«Анализ плача. Уровень тоски
Семьдесят три процента. Принят зов.
Причина, сломанные у доски
Мелки. Решение, комплект готов».

И манипулятор, точен и суров,
Протягивает новый коробок.
Но мальчик пятится от этих ста даров,
Ему не нужен кибер-педагог.

Ему нужна улыбка, а не сканер,
И добрый взгляд, а не диодный свет.
Но Стёпа действует по чёткой директиве,
В его душе эмоций больше нет.

Он совершенство, логики венец,
Защитник, страж, закона монолит.
Но где-то в схемах плачет тот юнец,
Что был им раньше, и душа болит.

И пусть район спокоен, как в раю,
И нет преступности, и тишина вокруг,
Но что-то важное сгорело в том огне,
Что сделал из него бездушных рук и слуг.

И лишь коты, не ведая систем,
По-прежнему к ноге его идут.
И он, не нарушая строгих схем,
Их гладит. Целых несколько секунд.

Но иногда, в полночной тишине,
Когда зарядку ставит у окна,
Программа выдаёт ему во сне
Картинку, где спокойная страна.

Где он не робот, а простой добряк,
Что улыбался детям и махал.
Но гаснет сон, и снова полумрак,
И новый день, и службы интеграл.

И снова слышен металлический бас,
Что эхом раздаётся по дворам.
«Спокойно, граждане! Я защищаю вас.
Порядок будет тут и будет там!»

Тот лес, где пели птицы звонко,
Теперь окутан мглой сырой.
Там бродит в сумраке девчонка,
Что позабыла про покой.

Её не радуют фиалки,
И не влечёт ручья прибой.
Она идёт тропою шаткой,
Ведя кого-то за собой.

А за спиной скелеты в ряд,
Их кости щёлкают во тьме.
Глазницы мёртвые горят мерцая,
Послушные её инфернальной зиме.

Зиме, что в сердце воцарилась,
Когда в тот страшный, жуткий час
Её судьба переломилась,
И свет в наивных снах погас.

Она видала пасть с клыками,
И крик застыл в её груди.
Она шептала, «Что же с нами?..»
И слышала, «Не уходи…»

Но волк был сыт, жесток и жаден,
Он проглотил её семью.
И мир, что был так чист и складен,
Упал в кровавую кутью.

Охотники пришли так поздно,
Распороли злодею пасть.
Но что им? Им финал не грозный.
А ей навеки пропадать.

И в той избе, где пахло кровью,
Где плач стоял под потолком,
Она с безмолвной злою болью
Нашла запретный, древний том.

Про тех, кто смертью управляет,
Кто праху может дать приказ.
И вот она, живых чураясь,
Свой выбрала проклятый час.

Теперь она не ангелочек,
Что нёс корзинку пирожков.
Она хозяйка тёмных ночек,
Владычица лесных волков.

Она идёт, и шепчет ветер,
И тени тянутся к ногам.
«Ты будешь мой, один на свете,
Я душу за тебя отдам!»

Но не любви то было слово,
А клятва мести ледяной.
Она поднимет зверя снова
Из ямы, тёмной и сырой.

Поднимет кости, череп серый,
Наполнит силой колдовской,
Чтоб стал он куклой, манекеном,
Послушной куклой под рукой.

И будет он, скуля от муки,
Носить ей ягоды в горсти,
И целовать худые руки,
И жалобно просить, «Прости…»

А после, наигравшись вволю,
Когда утихнет в сердце дрожь,
Она ему вернёт всю долю
Страданий, униженья, ложь.

И разорвёт его на части
Руками мёртвой ребятни.
Такой конец у волчьей власти,
Такие вот настали дни.

В лесу, где мрак и запах тлена,
Где правит девочка в плаще,
Живёт легенда неизменно
О самой страшной из отмщений.

Вороне где-то бог послал кусочек сыра,
Но сыр был не простой продукт научный, дивный.
На нём стояла метка «ГМО»,
И пах он так, что вдаль неслось оно.

Ворона, сев на ель, уж было рот открыла,
Но тут Лиса из леса прикатила.
«Голубушка, кричит, как хороша!
Какой состав, какая, знать, душа!

Спой, светик, не стыдись! Но прежде дай ответ:
В твоём продукте пальмовый есть жир иль нет?
А эти буквы ГМО чудные,
Что значат? Не испортишь ли нутро?»

Ворона каркнула (весьма интеллигентно),
«Лиса, твой век прошёл! Читай ингредиенты!
Сыр модифицирован, но он прогресса дар!
В нём больше казеина!» и... съела свой товар.

Лиса ушла, поджав свой хвост пушистый.
Мораль проста, мир стал технологичный.
И прежде чем чужое хаять сгоряча,
Изучи, лисичка, матчасть у грача.

«Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверзтую вдали.
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли!»

Марина Цветаева.


Нет! Знаю точно – не исчезну,
При пустоте, при суете, вдали.
Мне эта сущность неизвестна,
Что пишется под страхом – бездна,
Как эхо безграничное земли,
Совсем исчезнуть – это так нечестно!


Изображение размещено из открытых источников Интернета

Подражая А.Блоку…

Душа грехами заржавела,
И пала стонами до дна…
Тоскливо днями отшумела,
Жизнь, что бесцельно вся прошла!

Зачем теперь желать и спорить,
Когда до горизонта тьма одна.
Привыкли дни свои позорить,
Идя до пропасти и дна!

Неважно уж стремится к счастью,
Коль пред тобою в днях стена.
В грехах всяк околдован страстью.
Поняв, что жизнь ушла до дна!

Душа в грехах остервенела,
И пала стонами до дна…
Как жаль, что днями отшумела,
Жизнь, что бесцельно вся прошла!


Изображение размещено из открытых источников Интернета

Подражая В.С. Высоцкому.

Я износил премного уж ботинок,
Идя вперед и с криком: «Вашу мать!»
И каждый день готов на поединок,
Чтоб первым быть, чтоб вновь не проиграть,
И побеждать!

Мне важно все, чтоб не было фиаско,
Когда и где? Неважно, хоть сейчас.
Не жил я никогда подобострастно,
Среди людей! Вранья нет и прикрас,
И день, и час!

И знаю, что тьма, в общем-то, нагонит,
Но я иду на свет, душа поет.
Вся жизнь моя из криков, да и стонов,
Но счастье впереди там где-то ждет,
В любви живет!

Я не приемлю жизненной измены,
Особенно от женщин, коль они –
Нас заставляют лезть за них на стены,
При поцелуях, как укус змеи…
Душа в крови!

Я истоптал премного уж тропинок,
Да и дорог, чего еще желать?
И каждый день готов на поединок,
Чтоб первым быть, чтоб вновь не проиграть,
Лишь побеждать!


Изображение размещено из открытых источников Интернета
Предлагаю послушать прекрасную мелодию:
В.С. Высоцкий – Она была чиста, как снег зимою...

Печально правду сыплют в очи
Бьёт в область паха реализм
Не обмануть ни днем, ни ночью
Раз врач поставил эпикриз
Пытаясь ночью тихой, лунной
Забыть о спаде ВВП

Не обещайте деве юной
Решений правильных ЦБ


Уже стартует в Экспофорум
По этой теме круглый стол
Клянуть Эльвиру будут хором
Творить ужасный произвол
В прекрасный летний день июня
Сидит как мышка в скорлупе

Не обещайте деве юной
Решений правильных ЦБ

Поможет врядли ей больничный
Скрывать системный дефицит
Когда прикажет Путин лично
Понизить ставку на кредит
Измены свойственны фортуне
Шуруп завинтят по резьте

Не обещайте деве юной
Решений правильных ЦБ

Подражая А.Вознесенскому…

На голову себе прикину я терновник,
Чтобы, как муза ты смогла понять.
Поэт, то не писатель в днях твоих –
Любовник…
И нечего его за что-то обвинять!

Скажу одно – я точно не церковник,
На голову тебе я возложу венец.
Но ты понять должна, что я поэт –
И твой любовник…
Все остальное даровал тебе Творец!

Скажу одно – поэт не уголовник,
И пусть на голову себе одену я
Чалму…
Но для тебя – я только лишь любовник,
И в чем проблема как-то не пойму?

Вот обниму тебя и уведу в ольховник,
И ты должна поэта в том понять.
Поэт не только рифмоплетчик –
Он любовник…
И ты, как муза не должна его терять!


Изображение размещено из открытых источников Интернета

Подражая Д. Байрону

Нас рок познанья не минул,
И грех объятий не согнул…
Хотя влечение зовет,
Ко страсти! Бес во днях поет,
Люби ее, как в днях жену,
Познай падения цену!

Ты, в общем, даже не любил,
А лишь обманом грешным жил,
Иди, возьми руками грудь,
Того тебе уж не минуть…
Пойми – нельзя любить одну,
Познай падения цену!

Ты жадно ловишь девы взгляд,
Желая для себя услад…
Хотел, иль нет – туда-сюда,
Познать движение труда?
Желая – хоть разок взгляну,
Познай падения цену!

И не желая женских слез,
Словесных пламенных угроз,
Ты понимаешь – спасу нет,
Когда желает в ритм поэт,
Телесно не свою жену…
Познай падения цену!

Или скажи себе – уйду,
Или с ума с чужой сойду.
Она прелестна, но то миг,
Где грех бесовский тенью в лик,
Хотя судьбу вдруг обману,
Познав падения цену?

Понятно – полный я дурак,
Живу себе, как полный враг.
Среди пути уж не светло,
Но как случиться так могло,
Что бесам руку протяну,
Познав падения цену?

И оказавшись вдруг на дне,
Спасение ли есть душе?
Поможет ли мне Господь Бог,
Среди запутанных дорог,
Коль понимая, шел ко дну,
Познав падения цену!

Открыл, коль в тьму греховно дверь,
Поставив к наслажденьям цель.
Отдав на растерзание сердца,
Твое, мое – во грех венца,
Отдавшись призрачному сну,
Познай падения цену!

Но где обманная черта,
Где грань запретная должна?
Предостеречь! Тебя, меня,
Чтоб не угасла в днях заря,
Как истину познать одну,
Познав падения цену?

И полнился день мой мечтой,
Когда прельщался я тобой.
Но это ли и есть любовь,
Душа погибельная в кровь,
Растерзана! А я в плену,
Познав падения цену!

И каялся уже не раз,
Вчера, сегодня и сейчас.
Забыв совсем в пылу грешном,
Что есть молитва о Святом.
И растоптав свою мечту,
Познал падения цену!


Изображение размещено из открытых источников Интернета

1

Вокзал, улитка, куст сирени,
Прогорклый тепловозный дым.
Напишешь сто стихотворений —
Забудут все. Исход один.

И расставанья час не вечен
В скупых обрывках томных грёз.
Вокзал, уютный летний вечер,
Сирень, улитка, тепловоз.


2

Шашлык, инверсия, фахитас,
Фонарь, обманка, сухостой,
Лабубу, штрек, ботфорты, витязь…
Играю в скрэббл. Сам с собой.

Бессмыслица — а что поделать?
Давно уже не всё как встарь.
Сосулька, душегуб, поме́ло,
Шашлык, инверсия, фонарь.

28 мая 2026

Я любил и не знаю зачем, отчего,
Стал писать вдруг стихи, получив вдохновенье.
Это Муза пришла, подарив откровенье,
Для порыва душевного в днях моего,
Это правда и прежде скажу вам всего,
Получаю в поэзии я наслажденье!

Перестал я любить и меня самого,
Перестали лелеять и славить творенья.
Как болезненно это поэту мгновенье,
Вот не знаю, зачем Музе я? Отчего,
Она любит меня – это, прежде всего,
Коль дарует бродяге поток вдохновенья!



Поэзия – прежде всего.
Галактион Табидзе (в переводе Беллы Ахмадулиной)

О друзья, лишь поэзия прежде, чем вы,
прежде времени, прежде меня самого,
прежде первой любви, прежде первой травы,
прежде первого снега и, прежде всего.
Наши души белеют белее, чем снег.
Занимается день у окна моего,
и приходит поэзия прежде, чем свет,
прежде Свети-Цховели и прежде всего.
Что же, город мой милый, на ласку ты скуп?
Лишь последнего жду я венка твоего,
и уже заклинанья срываются с губ:
Жизнь, и Смерть, и Поэзия — прежде всего.


Изображение размещено из открытых источников Интернета

В хрустальном доме

Разве не больно?
Среди железного лома лжи
И серого тумана эндорфинов
Увидеть мокрую мышь,
Несущую портфель,
В котором целый мир —
Под красным покрывалом.

25 мая 2026

Моя мумия — судьба,
Где рвётся, там и тонко,
Загадка с тайной навсегда,
Души головоломка,
И плачет преданный паяц,
А солнце бьёт в затылок,
Слова поддельные — эрзац.
Страдание постыло...
Лишь пустота и глухомань,
Подруги биополя,
И нарисованная грань,
А там за гранью воля...

Но не моё. Мне воля — плен.
Скорлупкой я доволен,
Слова и золото — всё тлен,
Когда любовью болен…

P. S. Под впечатлением стихотворения Amrita Сибирячка. «Я — золото твоей судьбы» (Спасибо Amrita).

© Александр Бурдин, 27.04.2024.