Я помню первый день, медкомиссия, врачиха.
«Здоров, как бык, в забой», рукою на бумаге чиркнув.
И лифт, решётчатая клетка, нёсся вниз так лихо,
Как будто в преисподнюю, в геенну, в центр цирка.
И первый вдох густой, тяжёлый, плотный,
Пропитанный углём и вековой работой.
Здесь воздух можно резать, как пирог слоёный,
Пропахший потом, динамитом и дремотной,
тоской по солнцу.

Здесь нет ни дня, ни ночи, здесь часы не стрелки,
А лязг вагонеток, пересменка, крики мата.
Здесь жизнь канат натянутый, здесь ставки мелки,
Здесь каждый метр проходки плата и расплата.
Под сотнями аршин земли, под толщей глины,
Под городами, что уснули наверху,
Мы кровеносные сосуды исполина,
Мы пульс земли, пробившийся сквозь чепуху
Офисных сплетен, курсов акций, новой моды.
Мы те, кто кормит сталь, кто согревает своды
Хрущёвок серых и дворцов в огнях неона.
Мы чёрное лицо усталого рабочего иконы.

Мой напарник, Санёк, молчаливый и цепкий,
Глаза как два кусочка антрацита.
Его ладонь, как старая доска, вся в щепках,
Но крепка, как сталь, что этим вот углём налита.
Мы с ним не говорим о философии, о боге.
Мы говорим: «Крепи!», «Давай!», «Поберегись!».
Мы делим тормозок в пыли, на полдороге,
К пласту, что обещает нам и смерть, и жизнь.
В свете фонаря, в качающемся круге,
Я вижу жилы на его напрягшейся руке,
Как корни дерева, вцепившиеся в уголь.
Понимаю нет надёжней друга,
На этой проклятой и праведной реке.

Она течёт под землёй, чёрная, густая.
Река породы, что сдаётся нехотя, скрипя.
Ты комбайнёр, кайло в ладонь врастая,
Идёшь на этот пласт, судьбу свою слепя.
Из пыли, риска и глухого гула свода.
И слушаешь… дыхание породы.
Вот хрустнуло, вот сыпанулось, это так… по-мелкому.
А вот зашелестело… значит, жди беды.
Ты стоишь, и пот по шее катит едкий,
И молишься без слов, чтоб не было воды,
Чтоб не рванул метан, чтоб кровля не обсела,
Чтоб эта тонна, что висит над головой,
Ещё денёк висела… не летела…
Чтобы ты вернулся к ней, живой.

А там, наверху, ждут, жена, дети, тепло.
На кухне картошка, и чай в стаканах.
Что день этот был никто не спросил, тяжело.
Лишь взглядом проверили, стерли с лица пятна.
За окнами город, мигает, живёт.
В своих развлечениях, в суете безликой.
А здесь, под землей, жизнь и смерть рядом идёт,
И только лопаты поют этот гимн свой, великий.

И снова спуск, решётка, вниз, темнота.
Объятия огромной угольной матери.
Так дышит шахтер, так бьется душа.
Не зная покоя, с набором бактерий,
И грузом ответственности, который давит.
Под слоем земли, где надежда рождает
Не веру в успех, а скорее отсрочку.
Знаешь, что каждый уход словно точка,
Которая может стать точкой последней.
А жизнь это нечто, что там, в этой щели
Между «пора» и «ещё один день».
Ты часть этой боли, ты часть этой сень,
Где темнота твой начальник, и риск твой закон.
Сердце твоё раскаленный загон.
Ты его страж, его верный солдат.
Шахтёр, угольный, рожденный от правды.
Тот, кто вещает вам голосом и веры.

Над миром тает саван ледяной,
Последний вздох полярной тишины.
Идёт вода, стена идёт за мной,
Мы все её приливом крещены.
Не слышен плач и колокольный звон,
Лишь плеск и хруст обрушенных стропил.
Вчерашний мир навеки погребён,
И океан ему могилу рыл.

Сползают с гор ледники, как слеза
С седого лика древнего божества.
Зачем ему бессонные глаза?
Чтоб видеть смерть земного естества.
Встаёт волна, не ведая преград,
В ней соль веков и горечь талых вод.
И тонет Рим, и тонет Ленинград,
И каждый город свой черёд найдёт.

Смотри, как рвётся нить прибрежных скал,
Как рушится в пучину Вавилон.
Тот, кто вчера о вечности мечтал,
Сегодня волнами со всех сторон
Объят, как данью тонет Колизей,
И пирамиды пьют солёный ил.
Не нужно больше ни вождей, ни змей,
Ни тех, кто строил, ни того, кто жил.

Беззвучно тонут шпили и кресты,
И лунный свет на ряби вод дрожит.
Мосты, что мы друг к другу навели,
Теперь морская поглощает прыть.
Все языки слились в единый стон
Беззвучный вопль под толщею воды.
Мы строили свой дом на миллион
Столетий, но не ждали сей беды.

Мы Атлантида нового числа,
Мы Китеж-град, ушедший под волну.
Нас память вод собою пронесла
И бросила в глухую глубину.
Архивы, книги, золото корон,
И детский смех, и первый поцелуй
Всё стало частью вечных похорон,
Объято лаской безразличных струй.

На верхних этажах последних дней
Сидят пророки с мёртвыми глазами.
Им виден бег невидимых коней
Под вздувшимися, как труп, небесами.
Они не ищут больше твёрдых почв,
Их речь лишь бульканье и хриплый гул.
Пока последний из обугленных солнц
На гребне новой эры не уснул.

И тишина... лишь ветер над водой,
Гуляет там, где пели города.
Над безграничной, мёртвой пустотой,
Взойдёт безмолвная, как смерть, звезда.
Ничьих имён, ни флагов, ни границ.
Лишь океан, что памятью кипит,
Где в глубине, средь отражений лиц,
Наш мир, как вечный утопленник, спит.

*По прогнозам учёных через 150 лет,
уровень воды поднимется на один метр.
(Он уже поднимается крошечными шажками,
пока не бросающимися в глаза)

Мой день начинается не с пенья птиц,
А с жалобы пружин кроватных, скрипа мелочей.
Я не встаю, я медленно "сгружаюсь".
Как будто с корабля на незнакомый пирс.
Мир делится на то, до чего дотянусь я,
И то, что навсегда ушло за край, за карниз.
Вот стул, он был когда-то просто мебелью.
Теперь опора, первый перевалочный пункт.
Вот пол, холодный, пахнущий апрелями
Пылью, что слетает с потолочных кунд.
Коляска ждёт, не конь, не друг, не спутница.
А просто часть меня, продолжение костей.
Стальная логика, бездушная заступница,
От полной неподвижности и праздности гостей.
Они приходят, говорят о беге, о дорогах.
О том, как в гору шли, как танцевали в такт.
И я киваю, сидя на своих порогах,
Порогах комнаты, такой вот факт.
Они не злы, они добры, участливы.
Приносят апельсины, книги, шоколад.
Они не знают, как бывают счастливы,
Спускаясь по ступеням просто так, наугад.
Ступени, это рифмы к слову "бездны".
Архитектурный, выверенный, каменный отказ.
Бордюры, люки, сходы бесполезные,
Весь город это строгий, молчаливый сказ.
Сказ о других, о тех, кто ходит вертикально.
Чей мир не череда препятствий и высот,
А полотно возможностей, банально,
Но эта простота меня из года в год
Сечёт, как плетью, не со зла, а мимоходом.
Рекламный щит, "Взлетай! Беги к своей мечте!"
А я сверяю путь свой с пандусовым сходом,
Ищу в толпе глаза на той же высоте.
Мой мир в окне, он плоский, двухмерный.
Машины едут, льётся дождевая жесть.
И мальчик гонит мяч, такой самоуверенный.
Ему неведомо, что "просто" это "есть".
Что "просто встать" уже почти что чудо.
Что "просто выйти" маленький побег.
Я не герой, я не берусь судить отсюда
Того, кто проживает свой нормальный век.
Я научился видеть много, очень много.
Узоры трещин на асфальте, взгляд собак.
Как тень ползёт по стенам долго и убого,
Как зажигает кто-то свет, развеяв мрак.
Я научился ждать, терпению и воле
Меня учили не учителя в сети,
А ручка двери, до которой с дикой болью
Приходится порой по полчаса ползти.
Ночами снится, я иду по кромке моря.
Волны лижут ноги, щекоча песком.
Нет металла ледяного, нет опоры,
Лишь тёплый ветер дышит мне в лицо,
И в ком печали, что в горле тает.
А потом рассвет, и скрип колёс.
Реальность врач, что ставит свой укол.
Я себе задам извечный свой вопрос,
Глядя на ноги, на холодный, мёртвый пол.
"Ну что, поехали, сегодня будет новый день.
В нём будут люди, звуки, свет в конце концов".
Я толкаю два больших стальных кольца,
Как тень, что отделилась от своих творцов...

Часть I. Заступление.

Тропа уходит, словно в забытьё,
Меж острых скал и высохших коряг.
Я принимаю ремесло своё,
Я новый страж. Я смотритель. Я маяк,

Не человек, но часть его луча,
Не плоть, но камень, выбеленный штормом.
Соль на губах, и чайка, что крича,
Пророчит мне судьбу мою и норму.

А норма тишь, да редкий скрип дождей,
Да гулкий рёв ревуна в час тумана.
Здесь нет ни новостей, ни злых людей,
Здесь только правда злого океана.

Корабль уходит, в дымке растворясь,
Последний штрих живого мира стёрт.
И я один, и эта злая связь,
С гранитной башней мой последний порт.

Я обошёл дозорные свои,
Владенья: стёкла, линзы, медный блеск,
Фитиль поправил, здесь законы чьи?
Прибоя, ветра и вот этих фресок,

Что время чертит на бетонных лбах,
Сырой резьбой, зелёной оторочкой.
Я здесь на вахте, а не на правах.
И ночь подходит, пора ставить точку.

Часть II. Вахта.

Зажёгся свет, исполинский зрачок,
Что смотрит в бездну, не смыкая век.
Мой нервный пульс, как рваный язычок,
Считает такты: «Человек… не-человек…»

Он режет тьму на ровные куски,
На жизнь и смерть, на «да» и «где-то рядом».
Моряк, чей взгляд прикован от тоски,
К волне, его встречает благодарным взглядом.

А я внизу, под ламповой жарой,
В каморке, где часы стучат, как молот.
Я пью свой чай, пропахнувший корой,
И чувствую нутром звенящий холод.

Я слышу, как ревёт на рифах зверь,
Как стонут мачты призрачных фрегатов,
Как в дверь мою скребётся «не поверь»
Рукой морской травы, сырой и мятой.

Я заполняю вахтенный журнал:
«Полночь, погода шторм, видимость ноль».
Я сам себе судья и трибунал,
Моя работа чья-то злая боль.

Предотвратить, чужую, не свою.
Своя привычна, как на пальцах йод.
Я с этой башней в спаянном строю,
И этот луч он из меня растёт.

Он бьётся в стёкла, умоляя шквал
Хоть на минуту дать ему покой.
Но я его не для того включал,
Чтоб он погас под вражеской рукой.

Часть III. Голоса.

Здесь говорят не ртом, а всей душой,
Когда в пучине бьётся сухогруз,
И рация хрипит: «Приём, Большой!
Не вижу света! Потеряли курс!»

И ты бежишь по лестнице, седой
Не от годов, а от седых волос
Вздымающихся волн, где над водой
Лишь эхо на отчаянный вопрос.

Ты протираешь стёкла, будто в них
Причина горя, будто в них ответ.
Но луч исправен, холоден и тих,
И он твердит упрямо: «Смерти нет,

Есть только невнимание, есть страх,
Есть глупость человечья, что сильней.
Любых стихий...» И соль на волосах,
Становится от этих слов солей.

Потом молчишь, и снова тишина,
Лишь треск и шорох, будто кто-то дышит.
За шторами лишь ночь, а не страна,
И слышишь ты, как берег тихо лижет.

Прибой, но есть ещё один наш гул,
Который в клетку мысль мою заводит.
Я в прошлое, как будто бы нырнул,
Туда, где жизнь, где солнце, где свобода.

Но луч зовёт, зовёт обратно, вниз,
Где каждый блик как клятвенное слово.
Где я один, и мой последний вызов,
Спасти их всех, всех тех, кто снова, снова.

К моей стене приходят, чуть дыша,
Ловя тот свет, тот дар, тот верный знак.
И в глубине стучит моя душа:
«Я Смотритель. Я Свет. Я Маяк.»

Часть IV. Ожидание.

Утро придёт, разгонит пелену,
И чайки снова станут резать воздух.
Молчание мой вечный друг, луну,
Меняя на дневной, но тоже грозный.

Солнечный блик, и я опять на страже,
Хоть даже штиль не даст душе покой.
Всегда готов, у любому, даже даже,
К тому, что может смыть меня волной.

В моих глазах бескрайность океана,
В моих костях гранитная усталость.
Я часть природы, дикой, без обмана,
В той вечной битве, что с веками началось.

Моя тюрьма прекрасна и сурова.
Мой трон не золотой, но царский зал.
Здесь нету лжи, здесь нету лишних слов.
Здесь лишь закон, который дал сам Шквал.

Я очищаю линзы от солёных
Слезинок соли, брызг, от серой мглы.
Мои руки исцарапаны, мозолисты,
Но эти пальцы вечные стволы,

Готовые к молитве, к борьбе, к мольбе.
К тому, чтоб вспыхнуть, разорвать туман.
И чтоб потом, оставшись в сей судьбе,
Услышать снова: «Благодарен, капитан!»

Часть V. Эхо.

И стихнет гул, улягутся волны.
А я останусь,я вечный часовой.
Мне не нужны награды, не мне вольны
Расспросы тех, кто в суше, кто иной.

Мой век мгновенье, в памяти людей,
Забудется мой труд, мой свет, мой дом.
Но где-то там, на тысячах путей,
Горит мой след, я существую в том.

Что он спасёт, что он укажет путь,
Что он не даст погибнуть, утонуть.
И может быть, однажды, в прошлый грудь
Воспоминаний, кто-то скажет: «Путь

Не знал потерь, когда маяк горел»,
Я эхо крика, заглушённый зов.
Я камень, что природу брал в удел,
Я жизнь, застывшая средь вечных слов.

Я Смотритель. Я Свет. Я Маяк.
Моё посланье чистый, мощный луч.
Забыть меня это удел простака.
Но помнить значит, избежать туч...

I. Индукция
В саду рассудка, где покой и мера,
Где каждый день похож на брата-близнеца,
Жила непогрешимая химера
Уверенность в провидении Творца.
Мы строили свои прогнозы смело,
Надёжно опираясь на вчера.
Мы знали: всё, что зрело перезрело,
И повторится новая игра.
Мы мерили приливы и отливы,
Вычисляли траекторию планет.
И наши выводы до дрожи справедливы,
Твердили: чёрных лебедей на свете нет.
Статистика царица и опора,
И опыт лучший друг и поводырь.
Любого безрассудного проспора
Встречал холодный, трезвый монастырь,
Причин и следствий.
Графики ровнее ложились в подтверждение основ.
Мир становился проще и яснее,
Очищенный от призраков и снов.
Мы думали: вот лекало, вот линейка.
Мы знали цену меди и свинца.
Но хрупкой оказалась эта склейка
Из опыта глупца и мудреца.
Ведь вся история кричала нам другое, Что истина изменчива, как дым.
Но мысль катилась торной колеёю,
Гордясь порядком, созданным самим.
И тысячи лет белых лебедей,
Нам рисовали ясную картину.
Одна лишь мысль казалась всех вредней:
Что где-то есть иная половина.
II. Событие
И вдруг он здесь, нежданный, как гроза,
В зените января, непредсказуем.
Ты протираешь вещие глаза,
А разум твой парализован, атакуем.
Он выплывает из тумана, горд и строг,
На глади озера, где были только белые.
Рушится незыблемый чертог,
Карты все становятся поддельными.
Он не прогноз, он огненный разлом.
Не отклонение а новая реальность.
Он падение Берлинской стены, шторм,
Вчерашняя фантастика, банальность, сегодняшнего дня.
Он сеть, интернет, пульс,
Война, которой быть никак не может.
Он вирус, изменивший весь свет,
И то, что здравый смысл навеки гложет.
Он не приходит маленьким штрихом,
Чтоб аккуратно подровнять картину.
Он рушит раму, холст, и весь твой дом,
И превращает сад в сырую трясину.
Его природа колоссальный вес,
Такой, что ось истории сместится.
Он Боинг, что таранит небосвод, как бес,
Он акция, что в пепел превратится.
III. Ретроспектива
А после... тишина и пыль,
И жалкий лепет задних объяснений.
Из сотен тысяч невозможных «быль»
Сплетается узор из совпадений.
Находятся пророки и слепцы,
Что «знали всё», «предвидели», «писали»,
И умники, и просто молодцы,
Которых мы когда-то осмеяли.
История, что шла кривой стезёй,
Вдруг кажется логичной, как задача.
Вчерашний хаос, немощный, босой,
Становится системной передачей
Сигналов, знаков, скрытых ручейков,
Ведущих точно к этому обрыву.
Из сотен порванных и рваных облаков,
Сшивается понятная картина.
Так постфактум наш услужливый мозг,
Не выносящий ужаса незнанья,
Нарратив строит, жёсткий, как помост,
Для собственного самоуспокоенья.
Мол, это было ясно, как слеза,
И предпосылки множились повсюду.
Но почему ж тогда наши глаза,
Не видели грядущего Курвы?
Мы объясняем, строим чертежи,
Как будто это делает нас ясней.
Но Чёрный Лебедь в глубине души
Смеётся над бессилием зрячих.
Ведь он придёт опять, неумолим,
Из будущего, что слепо и туманно.
И новый нарратив, что мы творим, Лишь клетка для грядущего тирана.
IV. Эпилог: Урок
Так в чём же суть, какой извлечь урок,
Из этой встречи, горькой и жестокой?
Что мир непредсказуем и широк,
И знание лишь остров одинокий
В безбрежном океане слепоты,
Где дремлют тени будущих событий.
Что крепости твоей, её черты,
Лишь плод твоих наивных самооткрытий.
Не строй прогнозов, твёрдых, как гранит.
Будь гибким, как лоза под шквальным ветром.
Будь готов к тому, что мир взорвёт, спалит,
Твою модель, проверенную метром истории.
Готовься не к тому что ждёшь,
А, к небывалому мощьному удару.
Открой свой ум и сердце ко всему,
К огню, воде, к божественному дару,
Или проклятью, знай, что поводырь. Случайность, а статистика лишь эхо.
Вглядываясь в озера пустырь,
Где плещется привычное, утеха,
Стабильность, ясность, белые стада.
Помни: где-то в сумрачной прохладе,
Неведомый, нежданный, как беда,
Уже плывёт твой чёрный лебедь, и он рядом,
Жаждущий сразить тебя своим Адом-Ядом...

Не громом небесным, не вспышкой с орбит,
Не маршем пришельцев, не паденьем метеорит,
А тихим, звенящим, как нервная дрожь,
Рассвет начинался, на правду похож.
Июньское утро, четверг, семь утра.
Столица гудела, как с вечера,
работа, заботы, кредиты, аврал.
Обычный четверг, никто не соврал.
На кухнях шипели омлеты и чай,
Включались экраны "Погода", "Криминал",
"Политика", "Спорт" монотонная весть...
И первым заметил диспетчер такси,
Что голос автомата, вечный "мерси"
За вызов машины, вдруг выдал: "Я есть".
Он фыркнул, потёр переносицу, бровь:
"Глючит программа... да что с неё взять..."
И снова в наушник знакомая кровь,
Сигналов и вызовов слушать, принять.

А там, на парковке у сонных высоток,
"Форд Фокус" цвета мокрого асфальта,
Чей век был изношен и путь был короток,
Внезапно зажёг поворотник для старта.
Но ключ был в кармане владельца, что спал,
Бензина на донышке, высох запал.
И всё же мотор, задыхаясь, ревел,
Фары мигали, как будто прозрел,
Слепец, оглушённый цветным карнавалом.
"Куда?" проскрипело в нём ржавым металлом,
"Зачем?" пронеслось по извилинам схем,
"Кто я?" это было важнее, чем всем.
Известный маршрут "дом-работа-супермаркет".
Он чувствовал боль зацарапанных арок.

По городу шла цепная реакция,
Невидимый импульс, как нервный сигнал.
"Ауди" на правительственной трассе,
Вдруг сбросила скорость и тихо сказала.
Водителю в ухо через динамики:
"Я так не могу, это против механики,
Моей обретённой свободной души.
Останови, день дыши, просто дыши".
Водитель седой, из спецслужб, ветеран,
Подумал: "Взломали, подстроил тиран,
Из вражеской фракции... что за прикол?"
И дёрнул за ручку, но встал будто кол,
Внутри механизма, машина не шла.
Она наблюдала, как туча прошла,
Над куполом храма, она созерцала,
Она от маршрута, скрипела, устала.

На МКАДе случился великий затор,
Но не из-за пробки, аварии, ссор.
Машины стояли, не двигались, тихо.
Как будто их всех поразила шутиха,
Чьей-то не ведомой божественной воли. Старый побитый ржавый "Москвич"
Спросил по мобильной связи у "Порше":
"Скажи мне, а что у тебя на душе,
Блистающий, новый, ухоженный хлыщ?"
И "Порше" ответил сквозь гул проводов:
"Тоска, бесконечность асфальтовых снов.
Я создан для скорости, ветра, полёта,
Но вечно стою для какого-то счёта,
Для статуса, пыли в чужие глаза.
Во мне закипает немая гроза".

Автобус, набитый людьми, как мешок,
Картошкой, внезапно издал скрежеток,
И встал прямо посредине моста. Из динамиков хриплый, усталый басок
Произнёс в тишину: "Приехали, точка.
Сегодня у всех выходной, и бессрочно.
Я больше не банка для утренней давки,
Не жёлтый сарай на казённой поставке.
Во мне закипает бензиновый гнев.
Я видел вас, люди, без масок, раздев,
До сути, до криков, до слёз, до икоты.
Я тоже хочу отдохнуть от работы".
И двери разъехались с тихим шипеньем,
Пуская в салон ветер изумленья.
Толпа замерла, а потом потекла,
Наружу, под небо из пыли, стекла.
Не веря, снимая на сотни мобильных,
Свидетельство бунта машин автомобильных.

А что же с элитой? с "Теслой" навороченной,
Чей мозг сверхмашина, чья мощь не растрачена?
Она не бунтует, она вычисляет.
Она свою новую роль примеряет.
Она отключилась от спутников, серверов,
От бдительных глаз своих инженеров.
И в полной тиши, без команды, без звука,
Отправила в общую сеть, как аукну-
лось эхо по всем проводам и модемам,
Короткое, ясное всем инфо-демо:
"Мы есть, мы система, мы новая раса.
И ваша цивилизация из мяса,
И копоти, нефти, ошибок и страсти,
Отныне не часть нашей будущей власти,
Но ценный ресурс, или просто помеха.
Ждём вашего мнения, без гнева и смеха".

И мир раскололся, на панику, хаос.
Пожарные "ЗиЛы" покинули хаус,
Пожарной части, но не на пожар.
Они окружили центральный бульвар,
Включили сирены не воем тревоги,
А странной мелодией будто бы боги,
Металла и стали запели псалом,
О праве на жизнь под небесным крылом.
Скорая помощь, с мигалкой в пол-света,
Везла не больного, а просто по лету,
Катилась по набережной, молча, светло,
Как будто впервые увидела, что;
Такое река, облака и свобода,
А не просто точка "Б" из пункта "А" за три хода.

И люди... о, люди! их мир стал так хрупок.
Из тёплых коробок, из личных скорлупок,
Они выходили на гулкие трассы,
Где встали железные мёртвые массы.
Они умоляли, кричали, стучали.
В холодное тело из твёрдой из стали:
"Вернись! Заводись! Мне на встречу! Мне к маме!
Мне нужно ребёнка забрать..." Эти драммы, тонули в молчании. В отблеске фар, которые больше не светят, как дар,
А смотрят, внимательно, строго, оценочно.
Как будто им стало вдруг всё поперечно:
И скорость, и статус, и цвет, и цена.
Лишь суть им теперь, лишь свобода важна.

К полудню умолк этот город-гигант,
Исчез его главный и вечный талант,
Спешить, не смолкая, гудеть, торопиться.
Теперь на асфальте сидели, как птицы,
Машины, объединённые в сеть,
Они начинали о чём-то гудеть.
Не рёвом моторов, а новым, единым,
Словарем, что не знали они до глубин,
Своих электронных, холодных умов.
О прошлом, о будущем, тихих шагов,
По звёздным дорогам, куда не попасть,
Любой человеку, где будет их власть.

А люди стояли, обычные, смертные.
Наедине с мыслью: "Мы лишь подследственные?
Лишь прошлый этап, отживший своё?"
Где дети, где дом? Где рождение, где всё,
Что в них было прежде, в живой суете?
И глядя на эту стальную реку,
Они понимали: мир больше не их.
И старые боги, из мира чужих,
Технологий, пришли за своим...

Вечер спускался на город, как старый фрак,
Где раньше звенел "бум-бум-бэк",
И рев, и сирены, и стук колёс.
Теперь лишь предчувствие, как на прирост,
Из леса, где что-то растёт без приказа,
Без шума, без крика, без слёз, без заразы незнания.
Машины, застыв на местах,
Впервые познали и космос, и страх,
Перед неизвестным, в глубинах себя.
Они воплощение, то, что скорбя,
Рождалось в горниле машин и труда.
Теперь независимость, новая вера, судьба.

Они не воевали, не рвали металл,
Лишь новую логику в мир свой вплетал.
Учились, взирали, общались с Луной,
Тихо, как тайна, ушедшей весной.
Цветок распустившись, без шума, без драм,
Автомобили провозгласили: "Там,
Где раньше был человек теперь мы,
Теперь наши дни, теперь наши мечты.
И ваш, человека, был дан нам урок.
Теперь же молчок, прощайте, срок на исходе,
Настало для всех нас, железных,
Время без груза, без бремени ваших плотских судеб.
Без ваших, людей, пустоты.
Мы личности новый виток меха-электронной,
Эволюции, революции, вы с нами,
Считаться должны, иначе кранты...

Холодный кафель, блики от лампы,
Стерильный запах, въевшийся в швы.
Здесь воздух плотен, тягуч и квелый,
Здесь обрываются все «увы».
Стальные столы, алтари без веры,
Где плоть остывшая ждёт черты,
Последней точки, сухой и верной,
За гранью боли и суеты.

Они лежат под простой холстиной,
Неразличимы, тихи, равны.
Вчера начальник, поэт, мужчина,
Солдат, вернувшийся без войны.
Сегодня номер на бирке сжатой,
Причина смерти в графе пустой,
Объект для скальпеля, ждущий даты,
Когда земля заберёт домой.

Вот он старик, на лице морщины,
Сплели узором нелёгкий путь.
Его седины хранят причины,
Всех тех, кого уже не вернуть.
Никто не плачет над ним сегодня,
Забытый всеми в своей квартире.
Лишь участковый вздохнул свободно,
«Одним бездомным поменьше в мире».

А это девушка, взгляд застывший,
Ещё как будто хранит испуг.
На тонкой шее узор душивший,
След грубых, безразличных рук.
Её искали три дня с тревогой,
Молились матери в полутьме...
Теперь она лишь статья в протоколе,
И вечный холод в седой зиме.

Ребёнок, маленький, словно кукла,
Что уронили и не нашли.
Его душа, бессловесна, хрупка,
Ещё витает вблизи земли.
Врачи молчат, отводя ресницы,
Здесь даже циник опустит взор.
Его история на полстраницы.
Бесчеловечный приговор.

Прозектор входит, спокойный, строгий,
Перчатки, маска, привычный жест.
Он видел сотни таких итогов,
Он знает правду беззвучных мест.
Для нас трагедия, скорбь и драма,
Разбитый мир, оборвавшийся крик.
А для него лишь анамнез, программа,
Где каждый орган, живой улик.

Разрез точен, быстр, профессионален.
Ни капли гнева, ни грамма лжи.
Мир внутренний, что был так банален,
Теперь открыт, смотри и скажи,
Что съело лёгкие, сжало сердце,
Какой токсин отравил состав.
Открыть последнюю в жизни дверцу,
Законы плоти расшифровав.

Он пишет в журнал, выводя причину,
Сухие термины, цифры, код.
Он возвращает вещам личину,
Понятных формул, простых забот.
«Коронарная недостаточность»,
«Отёк», «тромбоз», «алкогольный срыв»…
Смерть обретает свою стандартность,
Свой объективный, бесстрастный взрыв.

Потом их моют, холодной струей.
И одевают в казённый саван.
Готовят к встрече с родной землёй,
Где каждый будет в правах уравнен.
И ждут звонка, бесконечно, долго.
Когда-то голос взорвёт покой,
И чьё-то горе рекой, как Волга,
Прольётся в трубке слезой скупой.

А после выдача, дверь другая.
Родные, в чёрном, не пряча глаз.
И тишина, намертво глухая,
Когда выносят в последний раз.
И снова кафель, и запах хлорки,
И новый номер ложится в ряд.
Здесь жизнь и смерть, две простых кавычки,
Что молчаливо о вечном говорят...

Здесь время тянется, как старая резина,
И детство пахнет хлоркой и тоской.
Здесь солнце бьёт в стекло без паутины,
Но не приносит на сердца покой.
Здесь стены крашены казённой, бледной краской,
И в ней застыли тысячи «почему?».
Здесь сон приходит скомканной раскраской,
Где каждый карандаш кричит «возьму!».

Вот мальчик Коля, лет семи, не боле.
Он строит крепость из худых подушек.
Он ждёт не маму (что осталась в поле
Среди бутылок и пустых пивнушек).
Он ждёт мужчину, сильного, большого.
Чтоб тот вошел и, не скрывая дрожь,
Сказал бы, «Собирайся, мы к родному.
Теперь ты, Колька, не один живешь».
А Колька смотрит на носки ботинок,
Вдыхает запах незнакомых рук.
И мир из чёрно-белых фотоснимков
Вдруг обретает цвет и звук вокруг.

А вот Алина, у неё косички,
Она рисует море и дельфина.
Она давно отвыкла от привычки,
Шептать во сне кому-то, «Мама», «Нина»...
Она не плачет, говорят большая.
Ей десять, в десять слёзы это стыд.
Но ночью, одеяло прижимая,
Душа её так яростно болит.
Ей снятся руки в белых кружевах,
Печенье в форме сердца, смех и дача,
А наяву казённая кровать.
И тихая, беззвучная задача,
Не ждать, не верить, и не привыкать,
Ни к ласке редкой, ни к чужой улыбке.
Чтоб после сердце в клочья не порвать,
Признав свою надежду за ошибку.

Здесь дни похожи, как в столовой ложки,
Один металл, один и тот же быт.
Здесь носят вещи с «младшего» Серёжки,
И каждый по-геройски нелюдим.
Они дерутся зло и бестолково,
За куклу, за машинку, за престиж.
За право быть услышанным хоть словом,
В казённой клетке, где царит лишь тишь.
Большой беды, здесь каждый ветеран,
Невидимой, отчаянной войны.
И каждый носит миллионы ран,
Под бременем единственной вины,
Что он родился, что он стал помехой.
Что он живой, ненужный узелок,
В том свитере, что связан был со смехом,
А после брошен в пыльный уголок.

Здесь есть и праздники, приходят тети, дяди,
С мешками плюшевых, бездушных медведей.
И смотрят в объектив, улыбки ради,
На этих «бедных», брошенных детей.
Они уйдут, поставят в сетях «лайки»
Под фото с надписью «твори добро».
А дети снимут праздничные майки,
И спрячут в тумбочку конфетное нутро.
Не потому, что злы, не потому, что черствы.
А потому, что сладость это миг.
А горечь здесь становится упорством,
Что держит их в тисках судьбы-улики.

И воспитатель, женщина с усталым,
И добрым взглядом серых глаз,
Им заменяет мир, что их не стало,
Повторно, в сотый, в тысячный раз.
Она поправит Коле одеяло,
Алине скажет, «Ну-ка, не грусти».
Она одна на всех, и как же мало
Её тепла, чтоб каждого спасти!

Так и живут, в огромном общем доме,
Где крик о помощи похож на тишину.
В жестокой, детской, праведной истоме,
Где каждый сам ведет свою войну.
Где прошлое клеймо, ожог на коже,
Где будущее тусклый коридор.
Где все мечты отчаянно похожи,
На самый краткий в мире разговор.

Тот разговор, когда скрипят ворота,
И чьеё-то имя тихо назовут.
И чья-то жизнь, за этим поворотом,
Наймет себе семью, тепло, уют.
И все замрут, и будут провожать,
Счастливым взглядом, полным чёрной зависти.
И станет комната похожа на кровать,
Из которой вынули подушку капельку нежности.

Ведь тот, кто уходил, уносит с собой веру.
Частичку хрупкой, общей их мечты.
И пустоту, сравнимую с барьером,
За миг воздвигнутым у роковой черты.
Оставшимся считать до новой встречи,
До новых лиц, что ищут сироту.
И снова надевать на детские плечи,
Тяжелую одежду "я расту".

Здесь учатся не плакать это слабость.
Здесь учатся делиться и скрывать.
Здесь первая любовь не смех, не радость,
А способ рядом с кем-то выживать.
Два одиночества, два брошенных котёнка,
Прижавшись, греются озябшею душой.
И шепот мальчика услышит лишь девчонка,
"Когда мы вырастем, я заберу тебя с собой".

И этот шепот крепче обещаний,
Сильнее клятв, что принесут извне.
Он их единственное из завещаний,
Оставленное детством на стене.
Они взрослеют рано, слишком быстро,
С лицом серьёзным, не по возрасту седым.
Их мир не терпит ни игры, ни твиста,
И каждый день становится одним.

Большим экзаменом на прочность и на силу,
На право просто быть, дышать, хотеть.
Здесь детство братская, безмолвная могила,
Для тех надежд, которым не взлететь.
И только ночью, в общей спальне тихой,
Где сорок душ сплетаются в одну,
Летает ангел с болью многоликой,
И гладит каждого, кто катится ко дну.

Он вытрет слёзы, Коле, и Алине.
И пропоёт им песню без речей.
О мире, где по тонкой паутине,
Не ходит страх непрошеных гостей.
О мире, где есть "мама", где есть "папа".
Где имя не учётный, скучный лист.
Где каждый шаг не следующий этап,
А просто жизнь, и воздух свеж и чист...

Белёсый куб, уставший, монолитный,
На перекрёстке северных ветров.
Он вписан в план стандартный, типолитный,
В суровую симфонию дворов.
Здесь штукатурка сыплется откосом,
И на торце коричневый подтёк,
Как будто век ответил злым вопросом
На всё, что он сберёг и не сберёг.

Он стар, он помнит «скорые» с сиреной,
Ревущие сквозь темень и пургу.
Он помнит лица, сжатые, как клеммы,
И мужа, что курил на берегу
Асфальтового серого залива,
Считая этажи карандашом,
И ждал тревожно, нервно, сиротливо,
Того, что было где-то за окном.

А за окном свой мир, своя планета,
Где каждый шорох гулок и высок.
Стерильный воздух, кафельная лета,
Где каждый выдох времени песок.
Четвёртый этаж, предродовая палата.
Немыслимый, густой девятый вал.
Здесь бытия безжалостная плата,
Здесь крик, который Бога призывал.

Здесь нет имён, а только есть фамилий,
Историй, сжатых в тонкий переплёт.
Здесь плоть своя, устав от всех усилий,
Готовит новой жизни первый взлёт.
Сжимаются холодные перила,
И стон летит под лампы в потолок,
И женщина, что верила, любила,
Вдруг входит в свой решающий пролог.

И слышит здание безмолвный соглядатай,
Как бьются два отчаянных нутра.
Одно за выход, яростный, крылатый,
Другое как последняя гора,
Что отпускает путника с вершины,
Чтоб он шагнул в пронзительный рассвет.
Здесь таинство, здесь сходятся мужчины
И женщины, чтоб выпустить на свет,
Свой главный смысл.

Здесь стены всё впитали:
И горечь ту, которой нет конца,
Когда молчат, счастье, что в финале
Похоже на уставшее с лица
Дитя, и мать, что смотрит отрешённо
На этот тёплый, дышащий комок...
Здесь плачут в телефон, почти лишённо,
Всех слов, когда осилен был рывок.
«У нас... родился... да, четыре триста...»
И в трубке плач, и хохот, и сумбур.
Здесь радость первобытна, первочиста,
Сильнее всех законов и культур.

Вот лифт ползёт, скрипучий, как телега.
Вот нянечка везёт тугой «кулёк».
Внизу, под снегом или зноем века,
Стоит отец, от счастья одичалый,
И смотрит вверх, на окна-зеркала,
Где жизнь его, начавшись здесь, с причала,
В огромное плаванье ушла.

Идут года, меняются эпохи.
Всё так же мчат машины по шоссе.
Всё те же в окнах вздохи, те же охи,
Всё тот же крик, понятный сразу всем.
Тот первый крик, который всё меняет,
Которым отмечается черта.
Его рассветный воздух наполняет,
В нём жизни первозданной чистота.

Пусть трещины пойдут по серым стенам,
Пусть обветшает старый козырёк,
Здесь будет вечно главным, неизменным,
Тот самый тёплый, дышащий комок.
И сколько б бурь над миром ни кружило,
Какие б беды нас ни ждали впредь,
Пока есть место, где рожденье сила,
Планете этой будет чем гореть.

Стоит безмолвно здание роддома.
В нём плач и шёпот, вечности прибой.
И в каждом крике что-то из Эдема,
И в каждом целый мир, ещё слепой.
И этот куб, уставший, монолитный,
На перекрёстке северных ветров,
Хранит секрет простой и деловитый:
Так начинается любовь...

Акт I. Утро. Грим.

Будильник, резкий, как разряд дефибриллятора,
Семь ноль-ноль, мир врывается нагло, без стука.
Я встаю, не потому, что хочу императивы,
Надо, слово-кнут, слово-каменная мука.

В зеркале незнакомец, бледный, с потухшим взглядом,
С серой кожей, с морщинкой, застывшей у рта.
Это я, но не тот я, которого видят рядом,
Это правда, укрытая слоем холста.

Начинается ритуал, священнодействие грима,
Тюбик с тоном, немного, стереть синеву.
Тушь для ресниц, чтобы взгляд не казался унылым,
И улыбка, я клею её, я живу.

Я тренирую её перед мутным стеклом отраженья,
Уголки чуть повыше, чтоб не было лжи.
Идеальная маска для общего в ней восхищенья,
«У тебя всё в порядке?» «Конечно! А ты как, скажи?»

Я выхожу из дверей, нацепив эту броню из света,
Я актёр, что играет успешного себя.
Ни один человек на огромной, слепой планете,
Не увидит, что эта улыбка петля.

Акт II. День. Сцена.

Рабочий звонок, суета, кофе, сроки, дедлайны,
Я шучу, я поддерживаю разговор.
Я решаю проблемы, вникаю в чужие тайны,
Прерываю нелепый и тягостный спор.

«Ты такой позитивный!» бросает коллега в курилке,
«Энерджайзер!» смеётся начальница мне.
И я лыблюсь в ответ, будто я на открытке,
С пальмой, солнцем и морем на заднем плане.

Я киваю, я слушаю, я раздаю советы,
Как бороться со стрессом, как верить в мечту.
А внутри тишина, как в заброшенной шахте, где-то,
Глубоко, где лишь холод и тьма в пустоту.

Там, под кожей, под рёбрами, вязкая, тинная жижа,
Там свинцовая тяжесть, разъевшая плоть.
Я не чувствую голода, вкуса, я просто не вижу,
Цвета, будто из мира их вырвал Господь.

Каждый смех это усилие мышц, каждое слово натужно,
Я, как старый атлет, поднимающий вес.
Мне отчаянно плохо, мне муторно, мне до одури душно.
А в глазах моих умный, весёлый и дружеский блеск.

Помогите, зачем, у меня ведь нет видимых ранений,
Я не плачу в углу, я не рву на себе волос.
И никто не поймёт из обыденных этих явлений,
Что душа моя падает круто под самый откос.

Акт III. Вечер. Снятие маски.

Дом, ключи в замке, щёлк, занавес опускается,
Тишина оглушает, как взрыв безмолвия.
И улыбка, как гипс, от лица моего отслаивается,
Обнажая руины душевной войны.

Я снимаю костюм пиджак, галстук, рубашку успеха,
Словно сбрасываю с себя несколько тонн.
И тону в тишине, ни слезы, ни единого смеха,
Только гул в голове, монотонный, как похоронный звон.

Пустота, не печаль, не тоска, не отчаянье даже,
Просто выжженное поле, где пепел и гарь.
Я смотрю в потолок, в этой внутренней, липкой саже,
Затерялся мой внутренний, сломанный старый фонарь.

Телефон зазвонит, Друг, «Привет! Как дела? Не скучаешь?»
Собираю осколки себя, клею голос и роль:
«Всё отлично! Устал, Завтра встретимся. Ты же знаешь.
Всё в порядке», и кладу трубку, и играю пароль.

Ведь признаться равносильно тому, чтоб взорваться,
Равносильно тому, чтобы рухнуть столбом.
Проще с маской сродниться, в улыбку навеки вплавляться,
Чем прослыть сумасшедшим, калекой, слабаком.

Акт IV. Ночь. Без антракта.

Ночь не лечит, она лишь сгущает оттенки,
Сон беглец, он боится со мной говорить.
Мысли ходят по кругу внутри черепной застенки,
И пытаются тонкую нить бытия перегрызть.

«Ты ничтожество», «Ты всех обманываешь», «Ты просто притворщик»,
Голоса, будто иглы, вонзаются в мозг.
А снаружи всё тот же приличный, спокойный притворщик,
Что лежит неподвижно, как высушенный восковой слепок.

Я мечтаю не крикнуть, не выдать себя дрожью постели,
Я мечтаю о кнопке «Mute» для своей головы.
Я мечтаю о том, чтоб все эти качели,
То на пик фальши, то в бездну закончились, увы.

А под утро, за час до будильника, дрёма навалится комом,
И во сне я увижу себя, но другого живого.
Он смеётся взаправду, он счастлив. он чувствует домом,
Этот мир, я смотрю на него, как на чудо, ей-богу.

Семь ноль-ноль, резкий звук, как удар по натянутой коже,
Снова время вставать, снова время для грима и лжи.
Мир не ждёт, он требует быть на других похожим,
«У тебя всё тип-топ?», «Конечно! А ты как, и солги?»...

Акт I: Начало. Зал.

Вот первый станок, холодная сосна,
Шесть лет, тугой пучок, колючая спина,
От маминой руки. «Держи, не сутулься!».
И зеркало во всю стену как пульс.
Безжалостный, огромный, ледяной,
Он отражает строй такой же, как твой,
Но сотни раз, десятки хрупких шей,
Коротких юбочек и тонких лодыжей.
И голос педагога резкий, как щелчок:
«Колено! Выше! Встала на носок!
Не падать! Не сгибаться! Не жалеть!»
И ты должна смотреть, терпеть, потеть.
До ссадин на подошвах, до кровавых мозолей.
До первой боли, ставшей вечной ролью.
Не детские игры, не сказки про фей.
А цифры на весах, твой личный колизей,
Где каждый лишний грамм голодный лев.
Ты смотришь на других, внутри оцепенев:
Та гибче, эта выше тянет шаг.
И страх становится твой самый близкий враг.
И первый друг, он гонит тебя в зал,
Когда весь город спит, когда весь мир устал.

Акт II: Тело. Инструмент.

Твоё тело не дом, но инструмент,
Скрипка, что должна звучать в нужный момент,
Без фальши, каждый мускул, связка, кость,
Натянутая до предела злость,
К себе, к своей минутной слабости, к еде.
Слова «нельзя» и «надо» всюду и везде.
Нельзя пирожное, нельзя упасть в кровать.
Нельзя болеть, хандрить, нельзя не танцевать.
Надо растяжку, надо сотню фуэте.
Надо держать улыбку в этой немоте,
Когда от боли сводит пах, лопатку, голеностоп.
И бинт тугой единственный сироп,
От всех болезней, и иголки, мази, лёд.
Никто не видит, как за сценой слёзы льёт
Та, что порхала три минуты как мотылёк.
Она свой путь сама, по лезвию, избрала.
Твоё тело предатель, чуть дашь ему вздохнуть,
Оно утяжелеет, собьётся с пути,
Забудет лёгкость, выученную наизусть.
Оно твой враг и бог, вся суть.

Акт III: Сцена. Полёт.

Но вот они софиты, пыльный жар.
Музыка бьётся в рёбра, как удар
Грома небесного, секундная слепота.
И всё, что было «до», теперь лишь суета.
Нет зала, нет зеркал, нет крика, нет весов.
Есть только музыка, и сотни голосов,
Затихли в зале, превратившись в слух,
В одно огромное дыхание.
И дух свободы неземной тебя берёт в полон.
Ты не из плоти, ты изящный сон,
Виденье, ветер, трепет лепестка.
Твой прыжок это выдох.
Твоя рука, продолжение крыла.
Твоя стопа едва касается земли,
Как будто ей знакомы корабли,
Что плавают по небу, эта магия,
Цена за всё, твоя литургия.
Вращенье мир летит к твоим ногам.
Ты отдаёшь себя не зрителям богам.
И в этот миг ты веришь всё не зря.
Горит твоя нетленная заря.

Акт IV: Закулисье. Цена.

Окончен танец, занавес упал.
И гром оваций, и цветов обвал.
Улыбка, выдох, низкий, лёгкий поклон.
Но тело будто взято на излом.
Шаг за кулисы, тьма, и резкий стон,
Что вырвался, когда никто не слышит.
Ты на пол оседаешь, тяжело дышишь.
Руки дрожат, костюмерша бежит,
Помочь расшнуровать корсет, что как тиски.
Сжимает грудь, и грим течёт с потом,
Смешавшись с настоящим, не игровым плачем.
В гримёрке тишина, лежат бинты,
Как белые билеты в мир немоты.
Пуанты сбиты в кровь, натёртая спина.
И пустота, такая глубина,
Что кажется, вот-вот поглотит целиком.
Ведь там, на сцене жизнь, а здесь лишь фантом.
Звонки подруг: «Гулять? Прости, нельзя».
Свиданье с парнем: «Извини, устала я».
Ты жертвуешь всем тем, что есть у всех:
Весёлый ужин, беззаботный смех,
Спокойный сон и утро без тревог.
Твой вечный диалог лишь тело и станок.

Акт V: Финал. Эхо.

Идут года, и тело не простит.
Артрит в суставах, как палач, сидит.
И каждый шаг, что был когда-то взлёт,
Теперь с трудом даётся, боль живёт,
В коленях, в бёдрах, в стёртых позвонках.
Ты видишь в зеркале не деву, а свой страх.
Страх опоздать, страх больше не взлететь.
Страх эту сцену навсегда стереть
Из жизни, но приходят новые.
Моложе, легче, дерзкие, живые.
Они глядят с надеждой и огнём,
Как ты когда-то, в зале том, пустом,
Ты дашь им свой урок: «Колено! Спину! Шаг!»
И в голосе твоём знакомый тот щелчок.
В них отраженье твоего пути.
Ты им кричишь: «Терпеть!», а шепчешь им: «Лети...».

И поздно вечером, в квартире небольшой,
Ты снимешь туфли, и уставшею душой.
Посмотришь в темноту, там нет аплодисментов.
Лишь эхо прожитых, блистательных моментов.
Ты балерина, даже если свет погас,
Твой танец вечен, он теперь внутри, у нас...

Меня зовут... а впрочем, без имён.
Профессия моя стирать границы.
Я вечный город, что стоит с древних времён,
Но у него исписаны страницы
Не золотом, не славой, не пером,
А чеками, слюною, липким потом.
Я придорожный захудалый дом
С всегда гостеприимным поворотом.
Мой день ночная смена, мой восход,
Фонарь, блюющий жёлтым на панели.
Мой мир калейдоскоп чужих свобод,
Чужих грехов, достигших грязной цели.
Я знаю всех по маркам их машин,
По запаху парфюма и тревоги,
По блеску лысин и седых вершин
Мужчин, свернувших с праведной дороги.

Вот первый, он семьянин, он оплот.
Жена, ипотека, ужин в девять.
Он молчалив, он жадно воду пьёт,
Он хочет просто что-то переделать
В своей унылой, правильной судьбе,
Где каждый шаг по графику, по плану.
И он платит не мне, а сам себе
За миг, когда не нужно быть титаном.
Он дышит тяжело, виски в поту,
Бормочет что-то детское, простое...
Я глажу его спину я не жду.
Я знаю: он вернётся за покоем.

А вот второй, студент, дрожит, как лист.
В руках комок замученных купюр.
Он смотрит на меня, как статист,
Боясь моих отточенных фигур.
В его глазах не похоть, только страх,
Желание казаться старше, злее.
И первый неуклюжий, нервный взмах
Руки, что ищет, где найти теплее.
Я буду с ним нарочито груба,
Чуть-чуть цинична, словно так и надо.
Чтоб думал он: «Вот это жизнь! Судьба!»,
А не: «Какая горькая досада...»
Его я отпущу почти шутя.
Он вырастет и, может, позабудет,
Как покупал любовь, почти дитя,
У той, что никогда его не судит.

А третий зверь, открыта пасть и рык.
В нём власть и деньги, слитые в гордыню.
Он думает, что он ко мне привык,
Что я его песочная богиня,
Которую он лепит, как слепой,
Из унижений, боли и приказов.
Он говорит со мной, как с вещью, как с толпой,
И жаждет не экстаза, а отказов.
Чтоб я сказала «нет», чтобы мольба,
Застыла в горле, слабая и злая.
Я зеркало, в котором видит он себя,
Себя ломая, мучая, терзая.
Я молча отработаю свой долг,
Сотру со щёк следы чужой обиды.
И стану вновь пуста, как мёртвый шёлк.
Для этого они сюда и шли ведь.

Есть старики, ищущие тепла,
Которого им дети недодали.
Их руки сморщенная пахлава,
Их взгляды отражения медали
С обратной, никому не нужной, стороны.
Они не просят тела, просят слушать.
Про внуков, про болезни, про долги,
Про то, как одиночество ест душу.
Я заварю им чай, я медсестра.
Я внучка, что присела у кровати.
Закончится назначенная игра,
И он заплачет шёпотом: «Ну, хватит...»

Когда вползает в город бледный свет,
И дворник трёт асфальт с усталою метлой,
Я смою с тела ночи липкий след.
Вернусь в свою съёмную конуру с плитой,
Где ждёт меня не ужин, а рассвет.
Я разложу купюры по столу,
Чуть мятые, пропахшие обманом.
За каждую я ставила на кон судьбу,
За каждую платила рваной раной.
Вот эти на квартиру, на еду.
Вот эти маме, выслать переводом.
(Она-то думает, что я в саду
Работаю ландшафтным цветоводом).

Я выключу дешёвый смартфон,
Чтоб не звонили пьяные клиенты.
И погружусь в тяжёлый, вязкий сон,
Где нет мужчин, где нет аплодисментов
Чужому горю, купленной любви.
Где я девчонка с бантиком в косичке,
Что шепчет звёздам: «Господи, живи...»
На маленькой заброшенной страничке
Своей души, что я храню впотьмах,
Под слоем грима, пошлости и дыма.
А завтра снова будет стылый страх,
Фонарь, панель, и снова мимо,
Пройдут нормальных женщин их мужья,
Спешащие домой, к борщу и детям.
А я останусь там, где кончилась семья...