Тот самый ключик золотой,
Что в детстве дверцу отворял,
Теперь лежит в папке стальной,
Чтоб нужный «вход» он открывал.
И нос, что рос от лживых слов,
Давно не тянется вперёд,
Он чует запах должностей,
И где какой откат идёт.
Забыл он папу Карло, дом,
Каморку с бедным очагом.
Теперь в палатах золотых
Он пьёт коньяк с врагом своим.
С Лисой Алисой общий грант,
С Котом Базилио подряд.
И Карабас, что был тиран,
Теперь ему почти как брат.
Мальвина пишет сто жалоб,
Но их бросают под сукно.
Пьеро поёт про горький гроб,
Надежд, что смыты все давно.
А Буратино в кресле спит,
Из дуба сделанном, как трон.
Он больше куклам не твердит
Про честность, дружбу и закон.
Он деревянный, как и был,
Но затвердел не от годов.
Он душу в сейфе запер, скрыл,
И сердце связка проводов.
И если спросишь, «Как же так?
Ты ж был героем детских книг!»,
Он усмехнётся, «Всё пустяк.
Я к этой роли не привык.
Ведь в Поле Чудес, мой друг,
Растут не только сольдо зря.
Там вырастает из услуг,
Большая должность для меня».
И, подмахнув очередной указ,
Чтоб вырубить волшебный лес,
Он не моргнёт сосновым глазом,
В нём прежний озорник исчез.

На старом коврике, в закатных бликах,
Дремал старик, седой и мудрый пёс.
А рядом, словно стайка в детских книжках,
Утята, что он под крыльцо принёс.

Их мать сразил хищник, голодный и проворный.
Кричали десять крошечных комков.
Он нёс их в пасти, бережно, не спорно,
И вылизал, спасая от ветров.

Он стал им всем, и матерью, и стражем,
Своим большим и постаревшим псом.
Кормил их кашей, размоченной, как важно,
Делился самым вкусным, самым лучшим куском.

Они не знали, что такое лапы,
Им казалось это тёплый, добрый дом.
И клювиками тыкались в заплаты
На шкуре старой, пахнущей теплом.

Когда он пил, они плескались в миске,
Ныряли в воду с радостным писком.
А он терпел их детские капризы,
Смотря на них с отеческой тоской.

Он видел в них короткое мгновенье,
Чужой, недолгий и щемящий век.
Ведь скоро их поднимет в небо веянье,
А он прикован к дому человек.

Он им показывал жуков, стрекоз сверкающих,
Учил, как прятаться в густой траве.
И от котов, по-старчески рычащих,
Собой закрыл их в утренней росе.

Но время шло, окрепнув, встали крылья,
И перья золотые подросли.
Их звал инстинкт, они забыли были,
Влекла их даль, просторы всей земли.

Однажды утром, на рассвете раннем,
Когда туман укрыл речную гладь,
Они поднялись, следуя призванью,
Чтобы уже не возвращаться вспять.

Прощально крикнули, их голос в небе таял.
Он долго шёл за ними до реки,
И лаял вслед охрипло, надрываясь,
Смотря, как тают в небе огоньки.

Он лёг у кромки, морду кладя в лапы,
И первый раз за много-много лет
Завыл так горько, будто горько плакал,
Почуяв холод брошенных побед.

Вода качала пустоту у носа,
Где раньше были пух и суета.
Остался в мире только старый пёс.
И оглушающая пустота...

В тиши квартир, в метрополитене,
В толпе, что бродит взад-вперёд,
Я слышу то, что скрыто в тленной пене,
Словесных рек, текущих круглый год.
Я телепат, мой слух пронзает кости,
Вгрызаясь в череп, как стальной бурав.
Я вхож без стука в свадебные тосты,
В постельный шёпот, в летаргию трав,
В умы министров, в помыслы бродяги,
Что греет руки у трубы ТЭЦ.
Читаю злость в клочке пустой бумаги,
И слышу страх, которым жив истец.

Вот женщина, вся в розовом и белом,
Лелеет мысль, как выгодно солгать.
Её слова медовым, спелым делом,
А в голове «Унизить. Растоптать».
Вот парень смотрит с обожаньем в спину,
Девчонке с книжкой, в мыслях целый том,
«Скажу… нет, глупо… может, половину
Луны достать? Оставлю на потом».
Он не сказал, она прошла, не зная.
А я стою, их реквиемом полн,
Свидетель жизни, вечно непрямая,
Свидетель неразбившихся о скалы волн.

Мне снятся сны, но не мои чужие.
То девочка, что потеряла мать,
Зовёт её сквозь коридоры злые
Больничных стен, не в силах закричать.
То ветеран, уснувший в старом кресле,
Ведёт свой взвод на дот, в сплошной свинец,
И мысль-осколок, «Господи, о, если б
Хотя бы он дошёл… вот тот юнец».
Я просыпаюсь в ледяном поту,
В чужой атаке, в горе безымянном.
И понимаю эту немоту,
Молчание, что кажется обманным.

Я был влюблён, я помню этот трепет,
Наивной веры золотой песок.
Она смотрела, а её лепет,
Струился в мозг, как ядовитый сок.
«Как он смешон… но у него есть деньги…
Потерпим… скоро брошу… ну, не плачь…»
Она целует, а в уме ступеньки карьеры,
Я её немой палач, и жертва сразу.
Я ушёл, безмолвно и не споря,
Не объясняя проклятый свой дар.
Осталось только выжженное море,
Где был любви бушующий пожар.

И я устал, я сборщик диких мыслей,
Приёмник боли, зависти и лжи.
Они, как мухи, надо мной нависли,
Вонзая в душу жала-миражи.
«Скорей бы сдох», «Люблю его до дрожи»,
«Как ненавижу», «Где достать на дозу?»,
«О, Боже мой, за что мне это, Боже?!»,
Молитвы, проза, похоть и угрозы.
Всё это я, антенна, резонатор,
Проклятый гений, съеденный внутри.
Безмолвный человеческий оратор,
Чей глас звучит от сумрака и до зари.

Порой иду вдоль набережной серой,
Ищу зазор, где мысли не снуют.
Где чайки крик с его животной верой
Даёт душе хоть крохотный приют.
И там, где волны бьются о гранит,
Где ветер чист от шёпота чужого,
Я слышу то, что вся земля хранит,
Глухое, древнее, огромное слово.
Не человечье, мысль самой планеты.
Тяжёлый вздох под панцирем из скал.

Я просто жду, когда затихнут эти,
Бессвязные, звенящие рои,
И в абсолютной тишине на свете,
Останутся лишь отзвуки мои.
Когда сознанье, выпитое всуе,
Чужой печалью, планами, враньём,
Свернётся в точку, больше не тоскуя,
Пробитое последним копиём.
Тогда, быть может, я найду покой,
В великом ничего, где нет имён,
Где растворится дар жестокий мой,
И сгинет мыслей скорбный легион.

В самом сердце древней пещеры, где вечность дышала холодным камнем, горел костёр.
Его пламя, словно живое существо, металось, отбрасывая причудливые тени на неровные стены, создавая иллюзию движения и жизни в этом мёртвом мире. Вокруг него, прижавшись друг к другу, сидели первобытные люди, их позы, ссутуленные плечи и подтянутые колени, выдавали инстинктивное стремление к минимизации теплопотерь и максимальной компактности, характерное для приматов в условиях холода. Лица, освещенные оранжевым светом, были сосредоточены и напряжены, зрачки слегка расширены, что указывало на повышенную активность симпатической нервной системы, реакцию на потенциальную угрозу в условиях низкой освещенности. Глаза блуждали по мрачным глубинам, совершая быстрые саккадические движения, пытаясь разглядеть то, что скрывалось за пределами их маленького островка тепла, активируя дорсальный путь зрительной системы, отвечающий за пространственное восприятие и обнаружение движения.

По углам, там, где свет костра уже не достигал, где царил непроглядный мрак и ледяной холод, жались крысы. Их маленькие, блестящие глазки, словно бусинки, отражали отблески пламени, но сами они оставались в тени, прижавшись к скользким, влажным стенам. Это поведение таксис к укрытию и избегание открытых пространств является эволюционно закреплённой стратегией выживания для мелких грызунов, минимизирующей риск хищничества. Каждая шерстинка на их телах, казалось, дрожала от холода и страха, но и от нетерпения. Терморегуляторный тремор, вызванный низкой температурой, сочетался с поведенческим тремором, обусловленным высоким уровнем кортизола и адреналина в крови гормонов стресса, активирующих реакцию "бей или беги", но в данном случае проявляющейся в затаённом ожидании. Они ждали, когда люди уснут, когда их бдительность ослабнет, чтобы можно было подкрасться ближе к теплу, к остаткам еды, к самой жизни, что исходила от этого огня. Их обонятельные рецепторы, высокочувствительные к запахам пищи и тепла, работали на пределе, направляя их поведенческие паттерны.

Над головами людей, под каменными сводами, проносились летучие мыши. Их бесшумные, хаотичные полеты создавали ощущение тревоги, словно невидимые нити натягивались и рвались в воздухе. Это хаотичное движение, обусловленное эхолокацией и поиском насекомых, воспринималось человеческим мозгом как непредсказуемое и потенциально опасное. Их крылья, тонкие и кожистые, рассекали тьму, а писк, едва уловимый человеческим ухом (в диапазоне ультразвука, частично воспринимаемом как высокочастотный шум), был похож на шепот древних духов.

"Демоны!" глядя на них, думалось людям, их силуэты, мелькающие в полумраке, активировали миндалевидное тело центр страха в мозге, вызывая иррациональную тревогу. Непредсказуемость движения, отсутствие четких контуров в условиях низкой освещенности, а также ассоциации с ночными хищниками и болезнями (передача бешенства) все это способствовало формированию негативного когнитивного искажения. Их непредсказуемые движения, их способность исчезать и появляться вновь, вызывали жуткий страх перед неизведанным, перед тем, что обитает в глубинах земли и ночи. В каждом взмахе крыла, в каждом пронзительном звуке люди видели угрозу, предзнаменование чего-то злого, что могло вырваться из тьмы и поглотить их. Это было проявлением эволюционно закрепленного механизма "обнаружения угрозы", когда неопределённость интерпретируется как опасность.

"Ангелы!" глядя на летучих мышей, казалось крысам, для них, прижавшихся к холодному камню, эти существа, свободно парящие в воздухе, были воплощением недостижимой свободы и тепла. Летучие мыши, охотящиеся на насекомых, не представляли для крыс прямой угрозы, а их способность перемещаться в пространстве, недоступном для грызунов, вызывала не страх, а скорее зависть и восхищение. В их глазах, привыкших к горизонтальному миру нор и щелей, вертикальное измерение, освоенное летучими мышами, было чем-то божественным. Возможно, в их примитивном сознании, основанном на инстинктах и ассоциациях, летучие мыши ассоциировались с источником пищи (насекомые, которые могли упасть), или просто с движением, которое не было направлено на них. Отсутствие хищнического поведения со стороны летучих мышей по отношению к крысам, а также их способность к полету, воспринимались как признаки некой высшей, благосклонной силы.

Таким образом, одна и та же реальность, Летучие мыши, проносящиеся под сводами пещеры, вызывала диаметрально противоположные эмоциональные и когнитивные реакции у разных видов. Для людей, обладающих развитым неокортексом и способностью к абстрактному мышлению, летучие мыши становились символом демонического, воплощением первобытных страхов перед неизвестностью и ночными хищниками. Их мозг, обрабатывая визуальные и слуховые стимулы, активировал древние паттерны угрозы, формируя негативные ассоциации, подкрепленные культурными мифами и суевериями.

Для крыс же, чье восприятие мира было гораздо более примитивным и ориентированным на непосредственное выживание, летучие мыши представляли собой нечто иное. Их лимбическая система, отвечающая за эмоции и инстинкты, не регистрировала угрозы, а скорее воспринимала летучих мышей как часть окружающей среды, не несущую прямого вреда. Более того, их способность к полету, к преодолению гравитации, могла быть интерпретирована как нечто сверхъестественное, вызывающее чувство благоговения или даже надежды. В их мире, где каждый день был борьбой за выживание, эти парящие существа, казалось, были свободны от земных оков, от холода и голода, что делало их в глазах крыс почти мифическими, "ангельскими" созданиями.

Этот контраст в восприятии подчеркивает глубокую разницу в когнитивных и эмоциональных процессах между видами, демонстрируя, как эволюционные адаптации и особенности нервной системы формируют уникальные "картины мира" для каждого существа, даже в рамках одной и той же физической реальности. Пещера, костёр, люди, крысы и летучие мыши, все они были частью одной экосистемы, но их внутренние миры, их переживания и интерпретации происходящего были совершенно разными, словно каждый вид жил в своей собственной, уникальной версии реальности.

Я видел клоуна, не в цирке, где огни,
Где ржут искусственно, где вымучен восторг,
Где опилками пахнут выцветшие дни,
И за билет уплачен временной налог.

Нет, этот клоун был в палате номер шесть.
Палата детская, ожоговый отдел.
Он нёс в себе одну-единственную весть,
«Мир не закончился, он просто заболел».

В его поношенном, застиранном пальто
С большим карманом, из которого торчит
Нелепый стетоскоп (не знает и за что
Он нацепил его, но пусть себе висит),

Смешалось всё, усталость, грим и доброта.
Краснел на носе шар, привязанный шнурком.
И в рыжем парике блестела седина,
Невидимая тем, кто с болью не знаком.

Он входит тихо, не кричит «Привет, малыш!».
Не сыплет шутками, не лезет на рожон.
Он знает, здешняя целительная тишь
Дороже выкриков, где каждый звук взвешен.

Он садится на стул у койки, где лежит
Фигурка в бинтах, похожая на кокон.
Из кокона глядят два глаза, как ножи,
И мир снаружи, лишь туманное волокно.

Мальчишке семь, может, восемь, трудно знать.
Огонь лицо ему исправил под себя.
Он разучился плакать, разучился спать,
И только смотрит в потолок, себя губя.

И клоун тоже смотрит, молча, минут пять.
Потом достанет из кармана пузырёк.
Начнёт пускать пузырь, и тот летит опять,
Один, второй... прозрачный, лёгкий мотылёк.

Растёт, дрожит, переливается, как жизнь.
В нём отраженье ламп, и шрамов, и бинтов.
И мальчик шепчет еле слышно, «Берегись...
Он лопнет, здесь нельзя... Здесь много острых слов».

А клоун смотрит и кивает, «Да, остры,
Но в нём не боль, а просто мыльный сквознячок.
Смотри, какой летит, до самой до сестры,
Что ставит капельницу... видишь, дурачок?»

И вдруг улыбка, нет, не так, изгиб рубца.
Дрожанье мышцы под натянутою кожей.
Движенье, что осталось от его лица.
И это чуда воскресенья дороже.

Он достаёт из сумки маленький баян,
Что еле дышит, хриплый, старый, как сквозняк.
И льётся песня про туман и океан,
Про капитана, что отчаянный добряк.

Он не умеет петь, и голос у него
Наждачный, сломанный, но в нём поёт душа,
Которая познала больше своего
Предела прочности, от боли не дыша.

Он был когда-то инженером, потерял
В аварии жену и дочку, ей было 29, а ей 3.
И этот смех искусственный его провал,
Его спасенье, всё, что теплится внутри.

Теперь его семья, вот эти вот бинты.
Его наследство, эти койки и углы.
Где пахнет хлоркой, безнадёгой и бинтами,
Где детство спрятано в обугленные узлы.

Он ходит по палатам, молчаливый гость.
Кому-то фокус, шарик из пустого уха,
Кому-то просто положить на койку трость,
Чтоб девочка смогла дойти сама до друга.

Он носит в сердце пепел собственного ада,
И этим пеплом удобряет он цветы,
Улыбки редкие, что для него награда,
Проросшие сквозь пластыри и бинты.

Он знает смех не лечит, глупости, обман.
Он анестезия, короткая, как выдох.
Но этот мыльный шар, летящий сквозь туман
Чужого горя, в окнах белых, стылых,

Он обещание, что где-то за окном
Есть небо, облака, не тронутые гарью.
Что этот мир, сейчас сведённый в белый дом,
Не будет вечно госпитальной тварью.

Закончив песню, он сжимает свой баян.
Кладёт его обратно в старую котомку.
Мальчишка смотрит, взгляд уже не так стеклян.
Он что-то шепчет, еле слышно и негромко.

«А... капитан... он доплывёт?» вопрос повис,
Прозрачный, хрупкий, как тот пузырь давешний.
И клоун, пряча взгляд заплаканный свой вниз,
Кивает, «Доплывёт, он сильный, сумасшедший».

Он уходит, снова в тишину и в коридор.
Снимает нос и парик, устало трёт виски.
Обычный человек, замученный актёр,
Что добровольно влез в тиски чужой тоски.

Он выйдет в ночь, вдохнёт промозглый сырой мрак.
И где-то там, за поворотом, у метро,
Заплачет молча, просто так, во весь оскал,
Смывая грим солёной правдой и добром.

А завтра снова в шесть, палата, коридор
Поношенное старое пальто.
И тихий, еле слышный разговор,
О том, что жизнь не отменил ещё никто...

Под сводом школьным, в царстве каната матов, и колец,
Где пахнет потом, пылью и резиной,
Он был Физрук, Бог норм и результатов,
С фигурой крепкой, строгой, аполлоновой.

Кричал, «Равняйсь!», свистел пронзительно и зло,
«Смирно!» и замирали классы разом.
Казалось, сердце у него из мышц сплело,
И вместо чувств один холодный разум.

Он гонял всех по кроссу в дождь и в слякоть,
Бросал в них мяч с убийственной сноровкой.
И мальчик-ботаник, готовый плакать,
Тянул свой вес на шаткой перекладине.

Девчонки строили ему несмело глазки,
Шептали, «Ах, какие плечи, бицепс…»
Но он был строг, не вёлся на отмазки,
Железный Физрук, непререкаемый принцип.

Он жил один в стандартной новостройке,
Пил чай с лимоном, глядя на закаты.
И школьный день, как гиря на помойке,
Бросал за дверь, сжимая кулаки виновато.

А ночью… всё совсем иначе.
Смывая с потом хлорку из бассейна,
Он становился кем-то, и без сдачи,
Спешил туда, где жизнь течёт как пена.

Там полумрак, неон, и липкий дым кальяна,
И шёпот женский, жадный и пьянящий.
Он сбросит треники, как цепи с обезьяны,
И выйдет в свет софитов, настоящий.

И больше нет Физрука с секундомером,
Есть только Стриптизёр, и страсть. и дикий танец.
Он не кричит, «Равняйсь!» усталым тенором,
Он телом пишет огненный романс.

В его движеньях не зачёт по физкультуре,
А дикий зов, не знающий отказа.
И каждая деталь в его фигуре
Живёт, горит, доводит до экстаза.

Он пластика пантеры перед скоком,
Он напряженье сжавшейся пружины.
И зал ревёт, охваченный потоком,
Той первобытной ярости мужской и звериной.

И женщины бросают вверх купюры,
В их взглядах похоть, нежность и мольба.
Им невдомёк, что мастер этой "штуки"
Днём учит их детей метать ядро со лба.

Что эти руки, что скользят по торсу,
Покрытому испариной блестящей,
Ещё вчера с безжалостным упорством
Таскали козла через зал гудящий.

Он две души в одном упругом теле.
Одна уставший, честный педагог.
Другая бог минутного веселья,
Переступивший праведный порог.

И утром снова душ, и свист привычный,
И хмурый взгляд, и «три круга бегом!».
Никто не знает, что в ночи столичной
Железный Физрук был… совсем другим.

И только иногда, в глазах усталых,
Когда девчонка смотрит восхищённо,
Мелькнёт на миг в зрачках его бывалых
Огонь неоновых софитов раскалённых...

Зажатый в кирпичные объятья стен,
В тупик двора, где мусор, грязь и тлен,
Где ночь густа, как пролитая тушь,
Я стал добычей для голодных душ.
Одна из них, рыча, скалила пасть,
Живая, первобытная напасть.
Клокастой шерсти свалянная бронь,
В глазах зелёный, алчущий огонь.
Не пёс, а сгусток ненависти злой,
Что гонит жизнь изнанкой по кривой.
Он ждал, он знал, он чувствовал мой страх,
Застывший липким ужасом в глазах.
А я, потомок тех, кто строил Рим,
Кто космос брал и был неповторим,
Стоял, прижавшись к кирпичам спиной,
С одним лишь жалким доводом со мной.
Оружие, насмешка, стыд и фарс,
Пустая склянка, преломлявшая Марс,
Что красной точкой в небе догорал...
Я эту тару от земли поднял.
Стекло в руке, единственный заслон.
И дикий, первобытный слышен стон,
Не мой, а пса, он прыгнуть был готов,
Сорвать куски с моих худых боков.
В нём голод выл, в нём выла боль утрат,
За каждый в спину брошенный ушат.
За каждый плёвый, брошенный пинок,
За то, что он безбожно одинок.
И я вдруг понял, вжатый в этот мрак,
Что он такой же загнанный бедняк.
Что мир ему оскалился стократ,
И он в ответ не виноват, не рад,
А просто бьётся, как умеет он,
Живя по праву волчьих лишь времён.
Мой угол с ним делили мы на два,
Где он судья, а я его жратва.
Бутылку выше, сердце как набат.
"Уйди... прошу... не надо... я не враг..."
Но слов моих не слышит дикий зверь,
Он видит цель, он видит только цель.
В моё трясущееся естество,
В моё живое, хрупкое тепло.
И я занёс дрожащую ладонь,
Чтоб встретить эту ярость и огонь.
"Прости, собака! Мир жесток и слеп!
Ты хочешь есть, я просто съесть свой хлеб
И дотащиться до своей двери...
Прости меня, умри или бери,
Мою защиту, эту горсть стекла!
Судьба-злодейка нас с тобой свела..."
И в этот миг, когда бросок был взят,
И отразился мой безумный взгляд.
В его голодных, яростных глазах,
Пропал азарт, остался только страх.
Один на всех, один на целый свет,
И зверя нет, и человека нет.
Есть две души, что загнала беда,
В холодный угол, раз и навсегда.
Он отступил, шагнул во тьму на шаг.
И я опустил свой стеклянный флаг.
Не победитель, и не побеждён.
Лишь страхом до предела обожжён.
И долго я стоял в ночной тиши,
Осколком на задворках у души,
Сжимая горлышко пустой тары...
Как символа бессмысленной игры.

Он шёл сюда четыре долгих года,
Сквозь гарь и пепел, сквозь свинцовый шторм.
Его вела не прихоть, не угода,
А ярость, вбитая в солдатский штурм.

От Сталинграда, от сожжённой хаты,
Где мать осталась на сырой земле,
Он нёс в груди, как высшую из платы,
Месть за погибших, тлеющих в золе.

Днепровский лёд, курганная могила,
Кровавый отблеск Курской Дуги...
Судьба его нещадно поносила,
Но он шептал, «Вперёд, вперёд, беги!»

И вот Берлин, обугленные зданья.
Кричат разрывы, сыпется гранит.
Последний шаг, последнее заданье,
И сердце гулко, как набат, стучит.

Рейхстаг! Колонны, мрачные, как тени,
Оскал орлов, разбитых на куски.
Здесь пахнет смертью всех своих радений,
Тоской Европы, горькой, от руки...

И он простой, рязанский или курский,
Мальчишка, ставший каменным в боях,
Чей говор резкий, мужицкий и русский,
Теперь хрипел, раскалываясь в прах.

Вперёд! Наверх! По крошеву ступеней,
Где каждый камень чей-то смертный стон.
Он видел знамя, выше всех молений,
Что пронести к победе должен он.

Он видел купол, рваный, закопчёный,
Как символ рухнувшей на землю тьмы.
И крикнул хрипло, «Братцы! Мы дойдём мы!»
Себе, друзьям и всей большой страны.

Плечом к плечу, сквозь дым и лязг железа,
Он вёл огонь, он полз, он шёл, он жил.
И пуля снайпера, слепая бестия,
Его налёт орлиный прекратил.

Он рухнул тихо, словно бы в объятья
Угрюмых плит, что кровью он омыл.
Не вскрикнул даже... только «Мама... братья...»
И вечный мрак глаза его накрыл.

Он не увидел, как взметнулся алый,
Победный стяг над куполом седым.
Он стал ступенью, малой, но удалой,
По коей к славе поднялся живым...

Его не назовут в больших депешах,
Лишь в списке павших промелькнёт строка.
Но в том граните, в трещинах, в прорехах,
Его душа осталась на века.

Спит вечным сном солдат у стен Рейхстага,
В последний раз шагнувший в смертный бой.
И Красный Флаг священная присяга,
Шумит на ветре вечно над тобой...

08/06/26

Пролог. Пустыня.
Песок, как время, золотой и древний,
Хранит молчанье сотен тысяч лет.
Здесь караваны шли дорогой гневной,
Ища в безмолвии пронзительный ответ.
Здесь солнце властелин, судья и жрец,
И ночь, как откровение, темна.
Здесь камни помнят каждого, кто здесь
Сгорал, дойдя до огненного дна.

Вдоль этих троп, где пыль пророков прах,
Где каждый ветер эхо голосов,
Шел человек, и первобытный страх
Смотрел на мир из-под его усов.
Но в нём горел иной, нетленный свет,
Вопрос, что больше жажды и скорбей.
Он сорок лет искал на всё ответ,
Но мир молчал в пустыне и в Каабе.

Часть I. Пещера.
Гора Хира, гранитная громада.
Ступени в небо, высечены в ней.
Душа его искала не прохлады,
А тишины, что всех молитв сильней.
В уединении, где только свод пещеры
И бездна неба в каменной дыре,
Он постигал основы новой веры,
Что тлела в нём, подобно заре.

Он ждал, не чуда, не знаменья свыше.
Он просто знал, привычный мир оглох.
Торговцы лгали, бедняков не слыша,
А в нишах храма спал изгнанный Бог.
Идолы, вытесанные рукой незрячей,
Стояли стражей каменной тоски.
Он отвернулся, он искал иначе.
И мысли рвали сердце на куски.

И вот, в одну из тех ночей безмолвных,
Когда и звёзды затаили дух,
Спустилось Слово тяжестью свинцовой,
Что разом обожгло и взор, и слух.
Не образ, не фантом, не призрак света,
Присутствие, что вытеснило всё.
И грозный голос прогремел: "Читай это!"
И нёс его, как время вдаль несёт.

"Я не умею... я неграмотен..." в смятеньи
Он прошептал, и холод сжал виски.
Но голос сжал его в свои объятья,
И рёбра затрещали от тоски
И боли, и восторга всё смешалось!
"Читай! Во имя Господа, что мир
Создал из сгустка!" сила изливалась.
И он читал. И сотрясался мир.

Он стал сосудом. Книгой. Откровеньем.
Он видел то, чего не видел впредь,
Единство, Справедливость и Смиренье,
И вечную, неугасимую светь.
Он вышел из пещеры, еле дыша,
Седой от ночи, юный и иной.
И Мекка спала под луной, не слыша,
Что пробил час над мёртвой тишиной.

Часть II. Послание.
"Скажи им, Мухаммад! О, завернувшийся,
В свой плащ, дрожащий от огня внутри!
Восстань и увещай!" Глагол проснувшийся,
Сжигал его от ночи до зари.
С чего начать? Как рассказать о Боге,
Который не из камня и не царь?
Как объяснить богатым и убогим,
Что их весы неправда, как и встарь?

Сначала шёпот, только для немногих.
Жене, жадидже, другу, юноше.
Он говорил о праведных дорогах,
О милости, живущей в каждой душе.
И первые поверили, без спора.
Они увидели в глазах его печать,
Печать такой божественной опоры,
Что невозможно было не признать.

А после громче, на базарной площади,
Где торг идёт и сплетен гулкий рой.
"О, люди! Бог один! Он ваш Создатель!
Разбейте идолов своей слепой рукой!"
И толпы замерли, сначала изумленье,
Потом насмешки, злоба и гоненья.
"Безумец! Поэт! Одержимый джинном злой!"

Они смеялись, сильные и сытые,
Курайшиты, хранители святынь.
Чьи боги прибыль, сделки не забытые,
Чья вера прах, лежащий у гордынь.
"Он унижает предков наших славных!
Он требует богатства разделить!
Он говорит о равенстве неравных ,
Раба и господина! Как так жить?"

И началась война, не лязг металла,
Но яд в словах и камни из-за угла.
Последователей горстка изнывала,
Их унижали, жгли их догола.
Биляла камень на груди под зноем,
Семью Ясира пытки и позор.
Но вера их стояла крепким строем,
И в небесах звучал их приговор.

Часть III. Хиджра.
Года шли, боль росла, надежда таяла.
В родном краю он стал чужим, гоним.
И Мекка, что его вскормила, лаяла,
Как стая псов, бегущая за ним.
Утраты множились: ушла Хадиджа вера,
Абу Талиб, защитник и скала.
Казалось, рухнула последняя опора,
И ночь беззвёздная над ним легла.

Но с севера пришли к нему послы.
Из Ясриба, где распри жгли сердца.
"Приди к нам, о Посланник! Мы устали,
Искать в раздорах своего отца.
Стань нашим судьей, принеси нам Слово,
Что выше крови, выше родовых обид".
И он увидел: начиналось снова.
И новый путь был для него открыт.

Исход, побег, не отступленье хиджра.
Под покровом ночи, затаясь,
Он шёл туда, где новой веры искра,
Зажглась, с надеждой за него молясь.
Погоня по пятам, цена награда.
Пещера, паутина у ворот.
Голубь, свивший там своё гнездо.
Прохлада чудесной веры, что его спасёт.

И вот он в Ясрибе, теперь Медина.
Город Пророка, начало всех начал.
Не беженец правитель, и община,
Вокруг него сплотилась, он молчал,
Глядя на тех, кто принял и поверил.
Ансары, мухаджиры все равны.
И он открыл им в будущее двери,
Где нет ни эллина, ни иудея, вне вины.

Часть IV. Битвы и Победы.
Но мир не наступил, мечи поднялись,
Караваны Мекки жилы их войны.
И у колодцев Бадра повстречались,
Пророки новой веры и сыны.
Язычества, гордыни, старой власти.
Три сотни против тысячи. И страх.
Но вера меч, что рассекает страсти,
И побеждает не число, а Бог.

Были и раны, уход и пораженье,
Урок о том, как гордость слепит взор.
И Ров осада, долгое терпенье,
Предательства позорный приговор.
Он был не бог был человек из плоти.
Терял друзей, страдал, молился и прощал.
Он строил государство в пекле, против
Всех тех, кто мир и правду отрицал.

И день настал, он возвратился в Мекку.
Не мстителем, не с яростью в глазах.
Он въехал, опустив смиренно веки,
Победу одержав не на мечах.
"Идите, вы свободны", он промолвил,
Врагам своим, что жаждали лишь месть.
И идолы Каабы он раздробил,
Неся Единого благую весть.

Эпилог. Последняя проповедь,
Устал, прошел свой путь, седин серебро.
Осенило чело, где буря прошла.
В последнюю пятницу, под жаром, под ветром,
На склоне горы, он народа собрал.
Тысячи рук, сплетённые верой,
Тысячи глаз, устремленных туда,
Где мудрость проливалась, как реки,
И где больше нет слова "никогда".

"О, люди! О, собратья! Смерть придёт,
Как кража ночью, тихо, без следа.
Но память наша в сердце у кого живёт,
Не тает, словно снег, не уходя.
Ваш Бог един, не принимайте равных,
Ни в чем, нигде, и помните всегда:
Нет власти выше тех, кто в жизни слабых.
И малых поддержать готов всегда.

Богатство лишь испытание, ловушка.
И зависть яд, что разум тушит вмиг.
Пусть каждый трудится, своя добыча,
Но не лишай ближнего тот миг.
Отплатят вам, женщины не рабыни,
А мать есть рай, под ней вся доброта.
Не следуйте слепой вере, а ныне,
Взрастите свет, что правды чистота.

Нет превосходства чёрному над белым,
Ни знатному над тем, кто прост и мал.
Лишь страх пред Богом, благость, ум умелый,
Возвысит вас, я вам всё завещал.
Прощаю тех, кто зло творил,
Я сам, бывал нелеп, учитель лишь клинок,
Которым время в жизни шлифует храм души Мой срок, я знаю, где исток."

Затих, как будто замолчал весь мир.
И вздох поплыл над Арафата склоном.
Он знал, зерно брошено, этот пир,
Затем, чтоб голод утолить потом.
Не он закон, не он судья, он лишь,
Глашатай, чьи уста неслышно пели.
О том, что есть, что будет, что все мы,
В руках Единого, водном пределе.

И вскоре свет, от зелёного купола,
Лучом проник, и в стенах дома тихо.
Свернулось сердце, миссия пришла к концу,
И мир, избавленный от лиха,
Внутри себя, поверил, и веками,
Течет тот звук, что он впервые слышал.
Слова, что стали общей голосами,
Которые народ с тех пор и слышит.

Песок стихает, ветер не утих.
Он продолжает свой поток извечный.
И каждый, кто услышит этот стих,
Найдет ответ, как верный, бесконечный.
В пустые пальцы властный, грозный зов.
В сердца любовь, и истина одна.
Пророк ушел, но жизнь полна основ,
И Слово жизнь, в нём вечность, навсегда...

Здесь пахнет старой, выцветшей бумагой,
Протоколами, рутиной, суетой.
Он входит в зал уверенным, отважным шагом,
Как в мутный омут с ясной головой.
Его костюм, неброская броня,
Портфель в руке, набитый правдой щит.
И мир вокруг, как будто на три дня,
Внутри дешёвых папок «Дело №…» спит.
Он видел слёзы матерей у входа,
Лживый блеск в глазах заносчивых юнцов,
Расчётливую злобу и свободу,
Проданную за несколько словцов.
Он видел страх, забившийся в подкорку,
Надежды зыбкий, гаснущий огонь.
Читал по строчкам злую скороговорку
Свидетелей, кладущих на ладонь,
Судьбу того, кто рядом с ним сидит,
Совсем седой за несколько ночей.
Кто в пустоту испуганно глядит
Под светом канцелярских палачей.
Адвокат не бог, он знает это точно.
Он не кудесник и не чародей.
Его работа просто, скрупулёзно, срочно,
Вплетать законы в кружево людей.
Найти зацепку, крохотную нитку.
Смягчающее где-то в третьем томе.
Свести обвинение к неудачной попытке,
Найти просчёт в системной аксиоме.
Он помнит всё, фамилии, статьи,
Сроки давности и прецеденты дел.
Он строит речь, не ради похвалы,
Не ради славы, просто таков удел.
Он говорит, спокойно, без надрыва.
Как будто бы о цифрах, о вещах.
Но в каждом слове, боль чужого срыва,
И привкус пыли на его губах.
Вот довод, вот улика, вот сомненье.
Он ставит их, как в шахматах, в ряды.
Прокурора меняется лицо, и в помещенье
Густеют капли душной пустоты.
Судья устало поднимает взгляд,
Стучит негромко древний молоток.
Слова вердикта в воздухе висят…
Кто выиграл? Кто заплатил оброк?
За дверью зала, жизнь идёт своим порядком.
Кого-то ждут такси, семья, обед.
А он стоит, немного беспорядка
В его душе, которой дела нет
До громких фраз и пафосной отваги.
Лишь в тихом «Спасибо…» от спасённого им,
Звучит по-настояшему вся ценность той бумаги,
Что жизнью стала вдруг, и ты не подсудим.
Он выйдет молча в серый шум проспекта,
Нырнёт в людской, спешащий океан.
Невидимый боец безвестного проекта
По штопке человеческих изъян.
Закурив, посмотрит в небо слепо.
Ещё одно оконченное дело.
И будет завтра новое, нелепо,
Жестоко, страшно… он берётся смело.
Ведь кто-то должен в этом лабиринте,
Где факты ложь, а право лишь чертёж,
Сказать системе ледяное, «Извините,
Но человека вы не зачеркнёте, нет, не трожь»...

В сицилийской тишине, где дремлет зной,
Где в апельсинах прячется покой,
Где тень от штор ложится на ковёр,
Сидел, укрытый негой, старый Дон.

Он слушал оперу, вдыхая аромат
Цветов, что украшали пышный сад.
И вдруг, как сбой в мелодии простой,
Возникло чувство кто-то здесь чужой.

Без стука, скрипа, шороха шагов,
Из мрака коридорных островов
Возникла тень, безмолвна и строга,
Как будто смерть сама сошла с луга.

В руке баллон со сжатым газом, хлад.
В глазах пустой, безжалостный распад.
Причёска паж, усмешка лезвие ножа.
Антон Чигур, идёт, судьбой верша.

Он шёл не к жертве, он шагал к концу.
К тому, кто дал бы слабую слезу.
Но встретил взгляд, в котором нету дна,
Где мудрость с тьмой сплелась в клубок одна.

«Ты пришёл издалека, мой друг,
Сказал Дон Вито, замыкая круг,
Своих владений голосом стальным,
Чтоб нарушать покой перед моим концом?»

Чигур молчал, он поднял свой предмет,
Пневматический, несущий людям вред.
«Орёл иль решка?» хриплый шёпот с губ.
«Ты думаешь, я глуп?» ответил Дон, «Иль груб?»

«Я не играю в игры, паренёк.
Твоя монета лишь пустой предлог.
Ты инструмент, бездушный, как скала.
Но кто послал тебя? чья воля привела?»

Чигур нажал на спуск, но в тот же миг,
Когда раздался шип, похожий вскрик,
Из-за портьеры, молчалив и быстр,
Возник Лука Брази, как гневный твист.

Не выстрел нет, то было слишком громко.
Лишь хруст и стон, удушливый и тонкий.
Удар кастета в кадыка излом,
И вот Чигур уже лежит ничком.

Он дёрнулся, хватая ртом паркет,
Пытаясь выдохнуть последний свой завет.
В глазах его, где был лишь мёртвый лёд,
Впервые отразился первобытный страх.

И вот Дон Корлеоне встал, поправил фрак.
«Оставь баллон, полезный аппарат.
Скажи тому, кто ждёт тебя в аду,
Что в этом доме я порядок наведу».

Он подошёл, и взор его был строг.
«Ты думал, рок решает твой кругляк?
Нет, мальчик, рок это семья и честь.
А ты лишь пыль, и в этом вся и месть».

И тишина вернулась в кабинет.
Лишь опера лилась сквозь толщу лет.
А на полу, где тени правят бал,
Своей монетой так никто и не сыграл.

Мой кабинет, не исповедальня,
Здесь нет ни ладана, ни алтаря.
Здесь тишина, почти что погребальня,
И свет холодный, словно от фонаря.
На стенах, схемы, срезы, диаграммы,
Анатомический театр людских страстей.
Здесь разбирают личные драмы,
На шестерёнки, клапаны, костей.
Входят по одному, без стука в сердце.
Несут в себе разлом, и стыд, и страх.
И прячут ключ от потаённой дверцы,
Что заперта на вдохах-выдохах.

Она вдова, и ей за шестьдесят.
Румянец тонкий, брошь из сердолика.
«Мне, доктор, знаете… мне сны опять летят…
И тело, помнит… тело, как улика».
А этот, с виду офисный герой,
Пиджак и галстук, выверенный вид.
Глотает воздух, говорит с тоской,
«Она прекрасна, но… во мне убит
Какой-то нерв, я чувствую металл.
Целую в лоб, как будто ставлю точку.
Я всех своих любовниц презирал,
И прятал нежность в нижнюю сорочку».

А эта пара… юные почти.
Он смотрит в пол, она в окно, на краны.
Они друг другу шепчут, «Отпусти…»,
А их тела, зияющие раны.
Их близость, долг, их нежность, компромисс,
Где каждый хочет своего кумира.
Она читает женский глянцевый каприз,
А он глядит порнографию мира.

Приходит мать, заплакана, худа,
«Мой сын… он странный… Доктор, помогите!
Он в кукол женских платьев, и беда,
Он запирается… Вы только посмотрите,
Вот фото, здесь ему ещё лет шесть…»
А я смотрю в её глаза сухие,
Не видит, что несеёт свой главный крест,
Свою вину и страхи вековые.

И каждый случай, это новый том
Из бесконечной «Книги Бытия».
Про одиночество, запрятанное в дом,
Где «мы» распалось на отдельные «я».
Про то, как страх быть брошенным калечит,
Про ненависть, что рядится в любовь,
Про то, как детство душу и увечит,
И требует платить собою вновь и вновь.

Здесь нет фантазий, выдумок и тайн.
Есть только биохимия и стресс.
Гормон, нейрон, глубинный подсознанья файн,
И древний, первобытный интерес.
Желание, слепой поводырь,
Ведущий в пропасть или в облака.
Инстинкт, похожий на монастырь,
Где молятся на тело свысока.

Я слушаю, я не судья, не бог.
Я просто картограф слепых зон.
Я нахожу начало тех дорог,
Где был нарушен основной закон.
Закон принятия, закон тепла.
Прощения за слабость и за крик.
Где ласка в грубость перетекла,
И замолчал ребенка материк.

Моя работа, починить мосты
Над пропастью телесной пустоты.
Сшивать нейроны порванной струною,
Чтобы два тела, ставших «я» и «ты»,
Вдруг научились быть одной душою.
Искать тот сбой, тот крошечный изъян,
Обиду в детской, брошенную фразу,
Что вырос в ледяной меридиан,
Разрезавший два мира, два экстаза.

Они уходят, в их глазах вопрос,
Или надежда, или просто усталость.
Я выдыхаю груз чужих психозов,
Измерив то, что от любви осталось.
Здесь нет рецептов счастья, нет чудес.
Лишь долгий, трудный путь к самим себе.
Сквозь заросли обид, сквозь темный лес
Запретов, выжженных на собственной судьбе.

Я выключаю свет, пустеет кабинет.
Лишь схемы на стенах глядят бесстрастно.
А за окном опять горит рассвет,
И чье-то тело вновь кричит, «Напрасно!»
А чье-то шепчет, «Обними, согрей…»
И этот шепот тихий, первозданный,
Важнее всех научных словарей,
Важнее всех моих таблиц и планов.

Я сексопатолог, я механик душ,
Что в хрупких и мятущихся телах.
Сломали свой божественный карт-бланш,
На близость, утонув в своих мирах.
И возвращая им забытый код,
Где нежность не порок, а право жить,
Я просто делаю свою работу,
Я учу их любить, или хотя бы быть...

Пролог. Блокнот.
Он начинается с чистого листа,
С простого факта, взятого с натуры.
Потом наброски, хаос, суета,
Осколки фраз, обрывки диктатуры
Прямого слова, скрип карандаша
По клеткам мятого, промокшего блокнота.
Здесь каждая секунда, как душа,
И каждый вдох, напряжение, и работа…
Потом проявка, лампа, красный свет,
Где негативы жизненных сюжетов
Вдруг обретают контуры и цвет,
И горечь войн, и пламя кабинетов.
Ты сидишь, согнувшись над столом,
Ты первый фильтр, летописец века.
Твой бог, деталь, твой дьявол напролом.
Твой крест смотреть сквозь маску в человека.

Часть I. Поле.
Земля дрожит, воронка вместо сада,
Старуха плачет, глядя в никуда.
А ты стоишь, ты должен, тебе надо.
Снимать её, пока кипит беда.
Не утешать, не прятать объектива.
Запомнить взгляд, морщин глубокий шрам,
И запах гари, едкий и противный,
Что прилипает к буквам и словам.
Ты помнишь имя? Возраст? Сколько внуков?
Ты помнишь крик её, летящий вслед?
Ты состоишь из этих страшных звуков,
И этот крик в тебе живёт сто лет.
В другом краю сияющие лица.
Министр режет ленточку, фуршет.
Блестят бокалы, лживая столица
Даёт тебе готовый свой сюжет.
Улыбки, речи, пафосные позы,
Рукопожатья твёрдые, как сталь.
Но ты сквозь блеск фальшивой этой прозы
Стремишься различить одну деталь:
Тревожный блеск в глазах у референта,
Дрожащий палец, смятый протокол…
И вся громада лживого момента
Вдруг рушится, как карточный престол.
Ты полевой, твой дом, чужие судьбы.
Приют для беженцев, шахтёрский забой.
Судебный зал, где праведные судьи
Торгуют правдой прямо за спиной.
Ты видел всё, и святость, и паденье.
Как строят мост, как рушится страна.
Ты документ, живое подтвержденье,
Что есть и свет, и тьма, и боль, и тишина.

Часть II. Редакция.
А после плен, четыре тусклых стенки.
Прокуренный, гудящий, словно улей,
Отдел новостей, дедлайны, пересменки.
И редактор, что стреляет, будто пулей,
«Где материал? Воды не лейте, факты!
Кто подтвердил? Есть два источника?»
И ты стучишь, сжимая в строчки акты,
Великой драмы или пустяка.
Вот цифры сухи, безэмоциональны,
Но за одной горящий детский дом.
Вот цитата выверена, гениальна,
Но сказана со сломанным ребром.
Ты переводчик, с языка чужой боли,
С шифра казённых, мёртвых директив.
На тот язык, что в самой сильной воле,
Оставит свой болезненный мотив.
Ты режешь текст, безжалостно и грубо.
Кромсаешь то, что кровью добывал.
Вот эта строчка слишком остро, в зубы,
А эта вызовет скандал,
Идёт борьба невидимая битва
За запятую, за один глагол.
И каждая поправка как молитва,
За то, чтоб смысл до читателя дошёл.
Звонки, проверки, нервные минуты.
«Источник лёг», «контакт не подтвердил».
И ты висишь на грани почему-то,
И кажется,что больше нету сил.
Но вот полоска свежая газеты,
Иль на экране твой бежит сюжет,
И в нём твои вопросы и ответы,
Твой собранный из тысяч пазлов свет.
И ради этой маленькой победы,
Ты снова в бой готов, наперерез.
Забыв про сон, домашние обеды,
И про баланс, и про карьерный вес.

Часть III. Эфир.
И вот финал, секунды до эфира.
В ушах режиссёрский резкий счёт.
И на тебя сейчас глаза всего мира,
Или района, города… не в счёт.
Важнее то, что ты сейчас не просто
Лицо с экрана, голос из колонок.
Ты мост, хрупкий и нервный мост-подросток,
От тех, кто плачет, до чужих пелёнок,
От тех, кто ждёт, до тех, кто принимает,
Решенья, двигая фигуры на доске.
И слово, что сейчас с губ слетает,
Ударит током в каждом волоске.
Оно летит, его уже не спрятать.
Не взять назад, не вычеркнуть пером.
Оно кому-то станет горькой платой,
Кому-то флагом, молотом, добром.
Ты взвесил всё? Ты был предельно честен?
Не ради славы, премий, суеты?
Ведь этот суд, суровый и безвестный,
Тот суд, где главный обвинитель ты.
Погас софит, и тишина обрушит,
Всю тяжесть дня на плечи, как свинец.
Ты выжат, пуст, ты вывернул всю душу,
Конец? Нет, это не конец.

Эпилог. Блокнот.
Он снова чист, он ждёт на старом стуле.
И пахнет утром, кофе, тишиной.
Там за окном события заснули,
Но скоро вновь проснутся, и с тобой.
Звонок, разбудит, вырвет из забвенья.
Короткий адрес, пара смутных фраз.
И ты, хватая паспорт, без сомненья,
Уже бежишь, в сто первый, в сотый раз.
Ты просто глаз, ухо, ты дыханье,
Нерв эпохи, тонкий, как струна.
И вечное твоё самосожженье,
Всего лишь очень скромная цена,
За право быть свидетелем и знать,
Видеть то, что скрыто от другого.
Взять простой, исписанный блокнот,
И превратить его в живое Слово...

Сталь, изолента, пластик, алюминий и медь,
Сложные узлы, где царствует риск.
Он знает, где смерти таится трепет,
И где благодатный струится фиск.

Фазное напряженье как хищный зверь,
Порой непослушный, порой коварный.
Он дрессировщик, он строгий царь,
В этой игре, столь судьбоносной, дарной.

Щиток поле боя, реле судьи,
Диагностика острый, как скальпель, взгляд.
В замкнутых циклах, где грозные дни,
Он ищет причину, не знает преград.

Вольтметр его верный, немой слуга,
Амперметр пульса вечный контроль.
Ошибка и может возникнуть дуга,
Испепелить, разорвать, унести роль.

Но хватка его стальная, тверда,
И знание щит, что надежен, как рок.
Он мост между хаосом и порядком всегда,
Электрик вершитель всех ток-связей.

Когда умрёт последняя надежда,
Ты станешь камнем, просто валуном.
И время, как безжалостная фреза,
Прочертит руны на лице твоём.
Тебя омоют ливни и туманы,
Покроет лишайником жадный мох.
И будут заживать былые раны
Под тяжестью столетий и эпох.
Ты будешь видеть, как менялись расы,
Как зарастали тропы и следы.
Как рушились империи и трассы,
И вырастали новые сады.
И в этом каменном, глухом покое,
В слиянии с землёй и тишиной,
Ты вдруг поймёшь, что не было иное
Судьбы, чем стать безмолвной сединой.
И частью вечности, и ей одной.

Дым сигарет с перемешанный с запахом дорогого алкоголя, висел тяжёлой пеленой над зелёным сукном. Лудоман, чьё имя давно стёрлось из памяти, смотрел на карты, его пальцы дрожали, но не от страха, а от предвкушения большого куша. Он давно проиграл всё, дом, семью, карьеру, даже собственную честь и совесть, осталась только она его душа. Он чувствовал её, как нечто осязаемое, пульсирующее в груди, последний, отчаянный ресурс. "Ваша ставка, сэр?" голос дилера был ровным, безразличным.

Лудоман поднял взгляд, "Моя... Д-д-душа," прохрипел он, по залу пронёсся шепот, некоторые смеялись, другие качали головами крутили пальцем у виска, восприняв это как не удачную шутку. Дилер лишь приподнял бровь, "Принято" сказал он, кратковременно улыбнувшись жуткой улыбкой, его глаза на мгновение стали как у рептилии изменив цвет на красный. Карты легли, одна, вторая, третья, каждое движение было медленным, мучительным, лудоман затаил дыхание, Он видел, как его судьба, его будущее, его само существование зависят от этих кусочков картона.

И вот, наступил финальный расклад партии в Покер, лудоман смотрел на карты, и его лицо перекосило от ужаса оно медленно каменело. Из глаз потекли слёзы, он проиграл, не было ни крика, ни стона, только глубокий, прерывистый вздох, который, казалось, вырвал из него что-то невидимое. Свет в его глазах погас, как свеча на ветру, тело обмякло, голова упала на игральный стол, среди рассыпанных фишек и карт.

Никто не удивился, в этом зале такие вещи с обмороками случались не редко, но когда один из игроков попытался поднять его, чтобы отнести, он почувствовал леденящий холод. Тело было пустым, как оболочка, из которой вынули всё содержимое, "Дурак, сколько их было и сколько ещё будет..." злорадно подумал дилер, глядя как приехавшие санитары выносят из казино труп на носилках. В воздухе, над столом, ещё долго витал едва уловимый запах серы, и чего-то… очень старого не вольно бросавшего посетителей в дрожь.

Не трать патроны, не сори кэшем,
Всё это методы для пешек.
Кулак и доллар прошлый век,
Так мыслит умный хитрый человек.
Зачем тебе кровавый след,
Или капризный звон монет?
Ведь каждый, кто сегодня жив,
Хранит свой собственный архив.
Случайный кадр, неловкий жест,
Забытый впопыхах инцест,
Офшорный счёт, письмо в ночи,
Вот настоящие контрольные ключи.
Без шума, пыли, лишних драм,
Ты строй свой незримый храм.
Где боги, папки с грехами на столе,
А люди, куклы вуду на игле.

Здесь воздух пахнет липой и дождём,
Жизнь течёт размеренно, как Волга.
Мы здесь друг друга поимённо ждём,
Знаем, чья болезнь продлится долго.
Мой кабинет свидетель сотен драм,
И мелких ссор, и радостей внезапных.
«Давление…», «Суставы по утрам…»
Я слышу это каждый день, и завтра.
Скрипит потёртый старенький линолеум,
Пахнет хлоркой, ватой, корвалолом.
Здесь каждый не история болезни,
А просто жизнь, расколотая горем.
Петровне  семьдесят, она придёт опять
С давлением, что скачет как мальчишка.
Ей нужно просто душу мне измять,
Чтоб послушал я её, парнишка.
Что сын не пишет, что болит спина,
Что в огороде сорняки нет мочи.
Я киваю: «Ничего, весна…
Таблетки эти пейте, днём и ночью».
А вот Скворцов, водитель, хриплый бас,
Примчится с гриппом, злой, как сотня бесов.
«Давай больничный, док, в последний раз!
Некогда мне болеть, ну ты же местный!»
И я пойму, ему семью кормить,
А хворь она не вовремя, как слякоть.
Буду я ругаться и лечить,
И заставлять его хотя бы плакать
От лука с мёдом, что сожгут гортань…
Он проворчит, но выпьет, как микстуру.
А вечером, когда спадёт вся дрянь
Дневных забот, бумаг, температуры,
Я сяду дома, чай, потёртый плед.
И тишина, но в этой тишине
Я слышу шёпот всех прошедших лет,
Всех тех, кто доверялся только мне.
И вызовы… размытая дорога,
Заброшенный, заснеженный разъезд.
Там бабка ждёт, одна, и просит Бога,
Чтоб я успел, пока последний съест
Её часы безжалостная хворость.
Фонарик в темень, лай цепного пса.
Я вхожу, отбрасывая робость,
И вижу веру в сморщенных глазах.
«Сынок, приехал…» тихий-тихий шёпот.
Я не врач, я вестник, ангел, сын.
И в этом есть мой главный в жизни опыт,
Что я здесь нужен, хоть и на один
Короткий миг, на выдох облегченья,
На сбитый жар, на усмирённый стон.
Мне не нужны ни слава, ни свеченье
Столичных клиник, их холодный тон.
Мой мир вот здесь, в разводах на обоях,
В герани на заснеженном окне.
Где знают цену сказанному слову,
Где старик доверится тебе
Не как врачу в халате белоснежном,
А как соседу, просто по-людски.
И я пишу рецепт рукой небрежной,
Скрывая груз накопленной тоски.
За всех, кого не вытащить, не вырвать
Из лап недуга, времени, судьбы.
Но до утра я должен снова вызнать,
Как мне продолжить эти тропы-борьбы.
Здесь солнце встанет над речной излукой.
Начнётся день. Опять скрипит крыльцо.
Чья-то неуверенная рука,
Покажет мне знакомое лицо.
И я скажу: «Входите, что у вас?»
Стану вновь частицей их тревог.
На этот день, на этот тихий час.
Участковый, терапевт, и Бог…
Насколько хватит сил и доброты.
…И снова утро. сумка на ремне,
В ней стетоскоп, тонометр, бинты.
Дорога вьётся в утренней тишине,
И пар клубится над рекой, как сны.
В селе проснулись куры и мотор,
Сосед махнул рукой из-за забора.
А я иду, как будто в разговор
С самим собой, с судьбой, с простором.
Всё здесь знакомо: каждый дом и взгляд,
Даже лай дворового щенка.
Здесь люди не спешат, но не спят,
Живут, как могут, веря в чудеса.
И я иду, как связующее звено
Между надеждой и усталой плотью.
Мне не дано вернуть ушедших, но,
Я должен быть, пока ещё охота,
Дышать, лечить, идти, не уставать,
Смотреть в глаза, где боль и благодарность.
И если кто-то сможет вновь встать.
То это значит: жизнь не зря, не напрасно.
Вечером снова лампа и тетрадь,
Где цифры, даты, пульс и имена.
А за окном сиреневый закат,
Тишина, как выдох после сна.
Я думаю, вот так и проживу,
Без громких слов, без славы, без награды.
Но если кто-то скажет: «Доктор, я живу,
Пока вы рядом» мне не нужно больше правды.
Пусть годы катятся, как снег с крыла,
Пусть руки дрогнут, пусть глаза устанут.
Я всё равно пойду, пока жива,
Во мне та сила, что зовут призванием...

Планета Земля, жалкая обитель из крови и плоти!
Автоботы пыхтят, в своей корыстной но тщетной о ней заботе.
Но я, Мегатрон, не намерен ждать!
Я найду способ Землю завоевать!
Ха-ха-ха! Максим Соколов, мой новый друг!
Твоя мощь и моя гениальность создадут непобедимое бедствие,
что будет страшнее библейского потопа!
Завод АвтоВАЗа, пылится без дела,
Но скоро он станет кузницей зла, что мир одолела!

Тольяттинский Десептикон!
Из титана и боли рождён!
Миллионы готовых машин, в бой рвутся вперёд!
Земля будет наша, иного не ждёт!
Он гений безумный, но план его прост,
Из "Жигулей" и "Лад" создадим легион злобных церберов,
Трансформируясь в десептиконов, мощных и злых,
Тех что сокрушат Автоботов, и всех людей слабых тупых.

Конвейер запущен, лазеры сваривают детали, искры летят!
Роботы-убийцы, в цехах с загруженной Авророй в лязгают сервоприводами!
"Копейка" с пушкой, "Девятка" с клинком,
АвтоВАЗ восстанет, и станет великим врагом!

Тольяттинский Десептикон!
Из титана и боли рождён!
Миллионы готовых машин, в бой рвутся вперёд!
Земля будет наша, иного не ждёт!
Мегатрон, Сила и мощь!
Злой Гений АвтоВАЗа, Мудрость и ярость!

Мы вместе, Земля падёт к нашим ногам!
Автоботы трепещите, ваш смертный час настал!
Орда Десептиконов вас всех сокрушит!
Мы вырвем планету из ваших рук,
И воцарим на ней великий хаос, и вечный мрак!

Тольяттинский Десептикон!
Из титана и боли рождён!
Миллионы готовых машин, в бой рвутся вперёд!
Земля будет наша, иного не ждёт!
Ха-ха-ха! АвтоВАЗ будет править миром!

Рассвет. Тело: Молодая женщина, медсестра, 23 Года.

Пробуждение всегда было самым мучительным, не от сна, а от осознания, от того, что я снова здесь, в чужой плоти, в чужой жизни, которая вот-вот начнётся и так же быстро закончится для меня. Сегодня я Вера, медсестра в ночную смену, моё тело её тело, хранит усталость, но я чувствую и её юную энергию, её надежды на завтрашний день, на свидание с парнем, на повышение, всё это не моё.

Я открываю глаза, потолок чужой спальни, запах лаванды от подушки, я поднимаюсь, чувствуя лёгкую боль в пояснице Вера, видимо, не выспалась. Подхожу к зеркалу. В отражении миловидное, немного сонное лицо, светлые волосы, собранные в небрежный пучок. Глаза, которые сейчас смотрят на меня, её глаза, но в них уже проступает моя древняя, бездонная тоска.

Я иду на кухню, наливаю себе кофе, руки Веры ловко управляются с туркой я чувствую её привычки, её мелкие ритуалы. Это как читать чужую книгу, но при этом быть одним из персонажей, я знаю, что Вера любит сахар в кофе, но я, уже давно не чувствую вкуса. Все вкусы для меня лишь отголоски чужих ощущений.

На работе рутина, уколы, таблетки, обходы, я выполняю все безупречно, потому что за века я освоил любое ремесло, любую науку. Но в каждом движении Веры, в каждом её слове, обращённом к пациентам, я чувствую её сострадание, её искреннее желание помочь. И это самое тяжелое, видеть, как люди живут, чувствуют, любят, страдают, и знать, что для меня это лишь мимолётный спектакль.

Полдень. Тело: Пожилой профессор истории, 71 Год.

Переход всегда сопровождается кратковременной, но острой дезориентацией, как будто тебя выдёргивают из одной реальности и швыряют в другую. На этот раз я профессор Эдуард Николаевич, почтенный историк, чья жизнь посвящена изучению прошлого, ирония судьбы.

Я открываю глаза, вокруг пыльные полки, забитые книгами, запах старой бумаги и табака, моё тело его тело ощущается тяжелым, суставы ноют, я поднимаюсь из кресла, чувствуя, как хрустят колени. В зеркале морщинистое лицо, седые волосы, глубокие морщины вокруг глаз, глаза, которые сейчас смотрят на меня, его глаза, но в них уже проступает моя древняя, бездонная мудрость.

Я сажусь за стол, передо мной рукопись, Эдуард Николаевич работает над новой книгой о падении Римской империи, я читаю его мысли, его исследования, его выводы. И я знаю, что он прав, я был там, я видел, как рушились империи, как менялись цивилизации. Я видел рождение и смерть бесчисленных культур, и каждый раз, когда я читаю о них, я чувствую лишь усталость, усталость от повторения, от бесконечного цикла.

Студенты приходят на консультациюя яотвечаю на их вопросы, делюсь знаниями, мой голос его голос звучит глубоко и уверенно. Они смотрят на меня с восхищением, с жаждой знаний я вижу в них искру, ту самую искру, которая когда-то горела и во мне, но теперь она давно погасла.

Вечер. Тело: Бездомный мужчина, 39 Лет.

Переход, резкий, болезненный. Из тёплого кабинета, из мира книг и мыслей в холод, в грязь, в отчаяние, я Виктор, бездомный, моё тело, его тело дрожит от холода, от голода. Запах немытого тела, старой одежды, алкоголя, я открываю глаза. Вокруг бетонная стена, граффити, мусор, небо над головой серое, безразличное.

Я поднимаюсь, чувствуя каждую кость, каждый нерв, голова кружится, в отражении лужи грязное, опухшее лицо, впалые глаза, щетина. Глаза, которые сейчас смотрят на меня, его глаза, но в них уже проступает моя древняя, бездонная безнадёжность.

Я иду по улице, сливаясь с толпой таких же теней, люди проходят мимо, не замечая, отводя взгляды, я чувствую их брезгливость, их страх, и я понимаю их, я сам когда-то был одним из них, одним из тех, кто спешит по своим делам, не оглядываясь.

Голод, он пронзает меня насквозь, но это не мой голод. Это голод Виктора, его отчаянное желание хоть что-то съесть, я чувствую его боль, его унижение, когда он роется в мусорных баках. И я, кто видел пиры королей и голод целых народов, я не могу ничего сделать, я лишь наблюдатель, запертый в этой оболочке.

Я вижу других бездомных, их лица отражение моего собственного отчаяния, они делятся друг с другом последним, крохами еды, глотками дешевого вина. В их глазах не только боль, но и какая-то странная, извращённая солидарность, они семья, объединенная общим несчастьем. И я, кто был одинок на протяжении тысячелетий, я чувствую их связь, их тепло, и это самое горькое из чувств.

Ночь. Тело: Ребёнок, 4 Года.

Переход, самый шокирующий. Из мира взрослых, из мира боли и отчаяния в мир невинности, в мир беззаботности, я Лена, четырёхлетняя девочка. Моё тело её тело маленькое, хрупкое, полное энергии, запах детского шампуня, молока, сказки.

Я открываю глаза, вокруг плюшевые игрушки, яркие обои, ночник в виде звёздочки, я слышу тихое, ровное дыхание родителей в соседней комнате. Я чувствую их любовь, их заботу, их безграничную нежность.

Я поднимаюсь с кровати, чувствуя лёгкость, невесомость. Мои маленькие ножки бегут к окну, за ним тёмное небо, усыпанное звёздами. Я смотрю на них, и в этот момент, на мгновение, я забываю о своем проклятии, я чувствую радость, чистую, не замутнённую радость, которая давно покинула меня.

Я беру в руки плюшевого мишку. Его мягкий мех, его стеклянные глаза, я прижимаю его к себе, и чувствую тепло, которое давно забыл. Это тепло не моё, это тепло Лены, её детская привязанность, её вера в волшебство.

Родители заходят в комнату, чтобы поцеловать меня на ночь. Их прикосновения нежные, любящие, их слова ласковые, полные обещаний. "Спи, моя хорошая, завтра будет новый день", и я, кто видел бесчисленные "новые дни", я чувствую их надежду, их веру в будущее.

И в этот момент, когда я лежу в кровати, обнимая плюшевого мишку, я понимаю, что это и есть моё проклятие, не смерть, не забвение, а вечное наблюдение. Вечное проживание чужих жизней, чужих радостей и горестей, чужих надежд и разочарований. Я лишь эхо, тень, призрак, запертый в бесконечном цикле чужих существований.

Завтра будет новый день, я снова проснусь в чужом теле, в чужой жизни, и снова буду наблюдать, как люди живут, любят, страдают и умирают. А я, я буду продолжать своё бесконечное путешествие, вечно живой, вечно одинокий, вечно проклятый. И единственное, чего я желаю, это покоя, покоя, которого мне никогда не суждено обрести...

Флуоресцентный, ровный свет, как в морге,
В котором оживают лишь цвета.
Вот кетчуп кровью, жёлтый сырной коркой.
Картофельная, злая золота.
И я стою, как памятник безвестью,
Как монумент оплаченной еде.
Вокруг плывут не лица только вести,
О чьей-то неутолённой беде.

Я бейджик, я улыбка из пластмассы.
Набор заученных, угодливых речей.
Я точка в эпицентре этой массы,
Что хочет есть, сейчас, как можно злей.
Они текут рекой нетерпеливой,
Гудят, мычат, толкаются у стойки.
Одни нарядные, другие сиротливы,
Но все равны у этой жирной дойки.

«Два Биг Тейсти. Без лука. Соус сырный».
Я пробиваю, пиканье, чек, карта.
Его рука, с татуировкой жирной,
Скользит по терминалу, доля фарта,
Что он не рявкнул, не швырнул мне сдачу.
А то бывают, злые от тоски.
Я молча их прожорливость батрачу,
И сводит судорогой мне виски.

Вот мать с ребёнком, мальчик смотрит в душу,
Как будто видит там, за униформой,
Того, кто этот гул обязан слушать,
И быть бесперебойной, точной нормой.
Он просит Хэппи Мил. Игрушку. Колу.
И мать шипит: «Сказала же, компот!»
И этот детский мир уже расколот
О взрослый, экономный эшафот.

Вот офисный работник, галстук сбился.
Глаза два дохлых мутных окуня.
Он год назад, наверно, разводился.
Или его уволят в тридцать лун.
Он ест один, глядит в экран смартфона,
В чужую жизнь, где море, смех и торт.
А здесь лишь запах жира и картона,
И чей-то одиночества натюрморт.

И каждый взгляд, и каждый чек,
Короткий, как удар, заказ на кассе.
Кричит о вечной, неуёмной жажде,
Не просто съесть, а утвердиться в классе.
В праве, в силе, в том, что могут просто,
Купить себе пять сытых, тёплых грёз.
Я для них функция, без имени и роста.
Без биографии, без радостей и слёз.

И масло фритюрницы шипит и плачет,
Сигналит таймер, как больное сердце.
Я механизм, я ничего не значу.
И должен быть обслужен новый гость.
И я внутри себя уже не прячу,
А просто выжигаю эту злость.
Она становится почти что топливом,
Энергией для следующего дня.
Их голод, жадный, сытый и рифмованный
С пустопорожностью, съедает и меня.

Вот пара юных, влюблённых и беспечных,
Целуются над пачкой наггетсов.
В их мире нет просроченных и вечных,
Есть только "здесь", "сейчас" и вкус кокетства.
Они оставят мусор на подносе,
И крошки на полу, и след помады.
Их лёгкость бытия меня заносит
На самый край беззвучной канонады.

Ведь где-то там, за окнами витрины,
Есть жизнь, другая, солнце, ветер, парки.
А здесь конвейер, гулкие руины
Чужих диет, чужих страстей, запарки.
Я цербер у ворот фастфудной преисподней,
Где грешники не мучаются жрут.
И крик мой, обязательный, холодный,
Им заменяет и тепло, и суд.

Студент голодный, сгорбленный, с глазами
Мудрее всех профессоров своих,
Считает мелочь дрогнувшими пальцами,
Чтоб на чизбургер хватило на двоих.
Второго нет, он для себя, на завтра.
И я неловко отвожу свой взгляд.
В его нужде так много страшной правды,
Что соусы вдруг горечью горчат.

И день ползёт, как слизень по картону,
Секунды капают, как жир на униформу.
Я подчиняюсь общему закону,
Терпи, работай, выполняй их норму.
И где-то в глубине, под слоем пота,
Усталости, обиды и тоски,
Копится что-то... как в трясине, что-то...
И давит, разрывая на куски.

И вот оно, прорвалось, без контроля.
Уже не просьба, а звериный вой.
Лишённый смысла, радости и воли,
Крик человека, что ещё живой.
Над гулом зала, писком аппарата,
Над шёпотом, над чавканьем тупым,
Как будто залп последнего набата,
Как будто над пожарищем злой дым:
СВОБОДНАЯ КАССА!!!

И замерли, на миг, подняли веки,
Студент, и мать, и тот, с татуировкой.
И вздрогнули живые человеки,
Застигнутые этой рокировкой,
Где автомат вдруг показал им душу.
Прожжённую, пронзительную, в крик.
Я воздух с хрипом и испугом рушу:
«Ваш номер на экране, следующий блик…»

Они берут подносы, расходятся, садятся,
Секунда кончилась, и вновь жуют стада.
А мне теперь до ночи будет шляться,
В ушах вот это эхо... в никуда.
Эхо о том, как мало нужно, право,
Чтоб перестал быть функцией простой.
Один лишь крик, не вежливый, не здравый.
Крик кассира, который был живой...
И снова очередь, и чей-то взгляд пустой.
И я шепчу, как будто на Голгофе,
С улыбкой мёртвой на лице простом: «...Свободная...»

Ты помнишь лишь скрежет и блик на стекле,
И рыжую краску, как ржавчину рока.
Последнюю мысль на холодной земле,
«Как глупо всё вышло, и как одиноко».
Но тьма не сгустилась, не встретил ты божий суд,
Лишь голос в сознании, древний и властный.
«Ты умер, герой, но тебя уже ждут,
Твой старый удел был ничтожен, напрасен».
И вот пред тобой королева и трон,
И карта земель, что захвачены мглою.
Тот грозный КамАЗ был не смертный урон,
А пропуск туда, где ты станешь героем.
Он паромщик душ, что устали от лжи,
От серых панелек и вечной рутины.
Он мчит по дорогам на грани межи,
Сплетая границы миров и чужих судеб паутины...

Мне шесть, я болен, комната как куб.
Колючий плед и градусника жало.
И мир сведён до материнских губ,
И до обоев, где так скучно-ало.
А в мире том война, телеэкран
Грохочет сводкой новостей тревожных.
Солдат бумажный, из газетных стран,
Выходит из моих ладоней сложных.
Он сложен неумело и кривит
Налево грудь, где нет ни звёзд, ни дырок.
Он пахнет типографскою пыльцой,
И стойко ждёт приказаний от мира.
Мне двадцать, станция метро час пик.
Поток людей безликая лавина.
И я в ней безымянный воротник,
Согнувшийся почти наполовину.
Толчок, другой, расплющен о стекло.
Я думаю, вот жизнь, как есть, без грима.
И чувствую, как рвётся и свело
Мою фигурку, непоколебимо
Поток несёт, ломая мой костяк,
Проглатывая цели и маршруты.
И в голове лишь боль, как метроном,
"Ты просто лист, зажатый на минуты".
И чтоб не кануть, не сойти с ума,
В кармане мятом, пальцами худыми,
Сгибая чек, талончик, письмена,
Я собираю сам себя, Цуруми.
Мне тридцать пять, врачи, больничный свет.
Холодный, как металл скальпеля в почке.
И чей-то голос говорит, "На нет
Сведите шансы, и доходим точки".
Я слушаю не вслух, не телом,
Я там, где над Хиросимою воронка,
Где тысячи бумажных журавлят
Взлетали к небу из ладоней тонких.
Где девочка Садако, веря в миф,
Сложила сотни птиц, но смерть упряма…
И я в палате, пульс остановив,
Сгибаю воздух в крылья, ради мамы.
И этот взмах, невидимый, пустой,
Как будто добавляет кислорода.
Тысячекрылый белый, хрупкий рой
Меня несёт над бездной, к переходу.
Мне пятьдесят, в моём окне рассвет.
А на столе драконы и лягушки,
Кораблики из прожитых газет,
Цветы из глянцевых реклам-безделушки.
Из счетов розы, из чужих стихов,
Высокий парус, ждущий в море бриза.
Из справок птица Феникс, что готов
Восстать из пепла нового каприза
Судьбы, что мнёт, сгибает и рвёт нас,
Комкает в шар и швыряет в урну.
А ты расправь, разгладь её приказ,
И следуя инструкции сумбурной,
Наметь сгиб ровный, точный, будто вздох,
Переломи упрямство у бумаги,
И выведи из плоскости подвох,
В объём, в характер, в мужество, в отвагу.
Вся наша жизнь – лишь тоненький листок,
Размеченный на складки и на шрамы.
Рожденье ровный край, удар, сгиб, шок.
Любовь как самый сложный угол, самый
Непостижимый модуль, где нужны
И точность рук, и вера, и терпенье.
А смерть когда обратно сложен ты,
В начальное, простое положенье.
Но между первым сгибом и концом,
Взлетает птица из твоих ладоней.
И с этим оригами-мудрецом,
С твоим бумажным, выстраданным горем,
Что стало вдруг цветком,ты не один.
Ты не забыт, ты дышишь, ты не скомкан.
Ты Человек, бумажный, но живой.
Пока твой палец помнит путь по кромкам.
Мне семьдесят, и пальцы не мои.
Сухие ветки, сеть морщин глубоких.
Они дрожат, как будто муравьи
Под кожей строят лабиринты строки.
Мне сложно вспомнить лица, имена,
События, что были так весомы.
Но помнит изувеченный войной
Мой каждый палец схему "Кавасаки".
И я беру рекламный буклет, яд,
Где молодость кричит о распродаже,
И начинаю мять его подряд,
Без злобы, без обиды, без... а даже
С какой-то нежностью, вот поворот,
Вот "долина", вот "гора" основа.
И на коленях старых оживёт
Колючая, цветастая, багрова
Нелепая и хрупкая звезда,
Сложенная из глянцевого бреда.
И я смотрю на руки, как тогда,
Когда впервые победил соседа
В игре бумажной. "Щёлкни по носу!"
И тот лягушкой прыгал по паркету.
А я ту детскую победу всё несу,
Как талисман, по выцветшему свету.
Мне девяносто, мир теперь экран,
Где внуки машут из далёких окон.
Они мне шлют цифровой ураган
Из смайлов, гифок, пиксельных волокон.
"Дед, как ты там?",а я почти исчез.
Я тишина, проросшая сквозь кресло.
Но сиделка приносит тонкий срез,
Бумаги тишью, легкой, бестелесной.
И я, почти не видя, наобум,
Едва дыша, ведомый подсознаньем,
Слагаю лотос отголосок дум,
Последнее земное обладанье.
Не нужен клей, не нужен острый нож,
Лишь память рук, что всех велений выше.
И в этом мире, где сплошная ложь,
Есть правда сгиба, я ее всё слышу.
Как шелестит, сдаваясь, вещество,
Как геометрия становится молитвой.
И в центре лотоса, как божество,
Сидит душа, уставшая от битвы.
А после... после нет ни "я", ни "мне".
Есть только ветер, что листы гоняет
По опустевшей, вымершей стране
Моих воспоминаний, он не знает
Про журавлей, Садако и войну,
Про боль в палате, про метро, про детство.
Он просто видит форму, лишь одну,
Фигурку, что оставил я в наследство.
Она лежит на пыльном чердаке,
Кораблик, сделанный из школьного билета.
И чья-то правнучка в своей руке,
Его сожмёт, дитя иного лета,
И спросит, "Мама, что это за сор?"
А мать ответит, не вникая в споры,
"Да так, старик какой-то... фантазёр.
Всю жизнь свою он складывал узоры
Из ничего", и бросит на камин.
Но прежде, чем огонь слизнёт бумагу,
Кораблик качнётся, всего один,
Короткий миг, и, обретя отвагу,
Расправив парус, мятый и седой,
Он поплывёт по огненной протоке
Навстречу вечности, к себе домой.
Туда, где все разглаживают строки,
Где каждый сгиб лишь след, а не тюрьма.
Где нет углов, разрывов и надломов.
Где начинается сама бумага.
Большая, белая, и невесома...

Я здесь, но я не здесь, я в промежутке.
Меж сном и явью, светом, полутьмой.
Текут часы, недели, даже сутки,
Но время потеряло облик свой.

Я слышу голоса, они как эхо
Из мира, что остался за чертой.
В них боль и скорбь, и редкий отблеск смеха,
И шёпот мамы, «Милый, я с тобой».

Я чувствую касанье тёплых пальцев,
Пытаюсь сжать в ответ, но нет конца
Безволию моих немых скитальцев,
Ослабших мышц усталого лица.

Мой мир туман, где образы и тени
Сплетаются в причудливый узор.
Обрывки снов, каскады сновидений,
И чей-то тихий, строгий приговор.

Я вижу свет, он манит, он зовётся
Далекой, позабытою мечтой.
Он то погаснет, то опять зажжётся
За этой непрозрачной пеленой.

Я узник тела, крепость без окошка.
Душа моя колотится в груди,
Кричит беззвучно, «Подожди немножко!
Не уходи, пожалуйста, не жди!»

Но внешний мир не слышит этой бури,
Он видит лишь спокойствие и сон.
И капельницы тонкие фигурки
Ведут со смертью долгий марафон.

А я борюсь, за каждый вздох незримый,
За каждый проблеск памяти во мгле.
За шанс вернуться к тем, кто так любимы,
И снова твёрдо встать на их земле

И снова видеть небо голубое,
Не через призму сомкнутых ресниц.
Услышать моря шумного прибоя,
И щебет возвращающихся птиц.

Мне снятся запахи, сирень под старым домом,
И мамин борщ, и свежий запах гроз.
И каждый сон, до боли мне знакомый,
Рождает бурю непролитых слёз.

Я капитан на тонущем фрегате,
Чья палуба уходит в глубину.
Я помню всех, кого любил когда-то,
И эту память я не утоплю.

Она мой якорь, мой маяк и парус,
Что держит в этой штормовой тиши.
Последний шанс, что мне ещё остался,
Последний крик израненной души.

И я плыву сквозь вязкие туманы,
Сквозь бездну, где ни времени, ни дат.
Залечивая внутренние раны,
Я пробиваю путь себе назад.

Туда, где жизнь не кажется виденьем,
Где каждый шаг имеет вес и суть.
И верю я наступит пробужденье.
Мне нужно лишь немного дотянуть,

Набраться сил, решимости и веры.
Чтоб разорвать кокон небытия,
И пальцами к руке твоей прижаться,
Сказать беззвучно, «Вот он. Это я».

Я чувствую, как нити истончались,
Что держат здесь, на грани двух миров.
Врачи в халатах белых совещались,
И был их шёпот тих, и взгляд суров.

Они не знают, что внутри сраженье,
Что каждый импульс, каждый нервный сбой,
Не просто графика на отраженье,
А мой отчаянный, последний бой.

За право вновь вдохнуть весенний воздух,
За право плакать, чувствовать и жить.
За право видеть в небесах не звёзды,
А солнце, что устало заходить.

Мой мозг архив, где пыльные страницы
Перебирает память наугад.
Вот детство, школа, испуганной синицы
Вспорхнувший с веток испуганный отряд.

Вот первая любовь, её улыбка,
И поцелуй под летнею луной.
Всё кажется так призрачно и зыбко,
Как будто было вовсе не со мной.

Но нет, я помню, память это компас,
Что не даёт душе с пути свернуть.
Она пронзает эту злую пропасть,
И освещает мой обратный путь.

Я слышу музыку, она течёт откуда-то,
Мелодия забытая давно.
И с каждым тактом, с каждой новой нотой
Мне в темноте становится светло.

И эта музыка смывает боль и тяжесть,
Как будто дождь, омывший старый сад.
Она даёт мне мужество и даже
Надежду, что вернусь ещё назад.

И вот рывок, последнее усилье.
Как будто альпинист, сорвавшись вниз,
Сумел схватиться за обломок пыльный
Скалы, за свой единственный карниз.

И палец дрогнул, слабо, еле-еле,
Но это был не спазм, не просто дрожь.
Движенье, что вы так давно хотели,
И в нём не было фальши, не было лжи.

И темнота вокруг меня редеет,
Туман седой уходит не спеша.
И робкая надежда сердце греет,
И к телу возвращается душа.

Я открываю веки, свет так резок,
Так непривычно ярок и жесток.
И мир из разрозненных, смутных отрезов
Сплетается в единый свой поток.

И первое, что вижу твои слёзы,
Но в них не горечь, а счастливый свет.
И все мои кошмары и угрозы
Вдруг растворились, их как будто нет.

Я здесь, я жив, я выбрался из плена.
Пусть впереди ещё так много дней,
Но рухнула невидимая стена.
Я снова дома. Я среди людей.

И голос мой, скрипучий и негромкий,
Как ржавый механизм, что ожил вдруг,
Срывается на шёпот хриплый, ломкий,
Пытаясь разорвать молчанья круг.

«Воды…» простое слово, как молитва,
Как первый крик рождённого дитя.
И эта бесконечная палитра
Беззвучия закончилась, шутя.

Мир обретает запахи и звуки,
Не те, что снились в призрачной дали.
Я чувствую свои худые руки,
Что месяцы беспомощно легли.

И каждый мускул, каждый нерв и клетка
Кричат от боли, пробуждаясь вновь.
Моя кровать теперь не просто клетка,
А поле битвы, где вскипает кровь.

Мне предстоит учиться заново движенью,
Держать неловко ложку, как малыш.
И каждое простое достиженье,
Победа над тем, что зовётся «тишь».

Я вижу отражение в зеркале,
Чужой, измождённый, уставший лик.
И от меня былого только крошки,
Лишь тот, кто к этой слабости привык.

Но в глубине запавших, тусклых глаз
Горит огонь, что не смогли задуть
Ни темнота, ни самый страшный час,
Ни этот долгий, в никуда, маршрут.

И рядом ты, твоя рука в моей,
Твоя улыбка, лучший из бальзамов.
И с каждым днём я становлюсь сильней,
Сбежав из самых тягостных романов.

Я заново знакомлюсь с этим миром,
Где солнце греет, а не просто светит.
Где каждый звук не кажется мне тиром,
Где на вопрос мой кто-нибудь ответит.

И пусть шаги мои пока неловки,
И голос слаб, и быстро гаснут силы,
Я помню все туманные уловки,
Что смерть мне расставляла у могилы.

Я победил, не чудом, не случайно,
А волей тех, кто верил до конца.
Их шёпот был моей военной тайной,
Их любовь чертами моего лица.

И вот я пью прохладный сок из чашки,
Смотрю на дождь, стучащий по стеклу.
И эти бытовые промокашки
Важнее слов, что я сказать смогу.

Ведь жизнь она в таких вот мелочах,
В тепле ладоней, в шуме за окном,
В лукавых искорках в любимых очах,
В уюте, что зовётся «общий дом».

Я вынырнул, я снова на плаву.
И пусть мой фрегат потрёпан и разбит,
Я докажу, что я ещё живу.
И в этой жизни больше нет обид.

Есть только благодарность. И рассвет,
Что я встречаю, а не вижу сном.
За этот шанс, спустя так много лет,
Сказать «спасибо» миру за окном.

И каждый день, как новая страница,
Где я пишу свой возрожденный быт.
Мне нужно заново всему учиться,
И каждый старый навык позабыт.

Вот физиотерапевт с улыбкой строгой
Мне говорит, «Давай, ещё разок!»
И каждый шаг по комнате убогой,
Как будто через огненный поток.

Но я иду, сквозь боль, что режет вены,
Сквозь слабость, что туманит мне глаза.
Я должен сокрушить глухие стены,
Чтоб доказать, что чудо не гроза.

Оно не вспышка, не момент удачи,
А долгий, монотонный, тяжкий труд.
Решение немыслимой задачи,
Где сотни маленьких побед ведут.

Я вижу, как меняются сезоны
За рамой моего окна-экрана.
Вот лета жаркого ушли законы,
И осень вышивает из багрянца.

А я всё здесь, в палате белой, чистой,
Где пахнет хлоркой, верой и тоской.
Но воздух за окном, такой лучистый,
Мне обещает будущий покой.

Я заново учусь читать по буквам,
Слова плывут, теряя чёткий строй.
Мой мозг, привыкший к внутренним уловкам,
Не сразу принимает мир земной.

И снятся мне порой ещё туманы,
И эхо тех безвременных глубин.
Но эти сны как зажившие раны,
Напоминанье, что я был один.

Один в борьбе, но не один по сути.
Ведь каждый день я вижу блеск в глазах
Тех, кто сидел у моего распутья,
И гнал молитвой первобытный страх.

И вот настал тот день, он так неярок,
Обычный, серый, с моросью дождя.
Но для меня, бесценнейший подарок,
Что я так долго выстрадал, придя.

«Вы можете домой», сказал мне доктор,
И в голосе его тепло и грусть.
Он в этой битве был мой навигатор,
Он знал маршрут мой страшный наизусть.

И первый шаг за двери госпиталя,
Вдох полной грудью воздуха сырого…
Земля подрагивала, утопая
В величье мига самого простого.

Мир оглушил, машины, крики, ветер,
Смех незнакомых, проходящих мимо.
Я был так долго в тишине, на свете,
Что стал почти что ею одержимым.

А здесь всё пело, двигалось, дышало,
Сплеталось в гимм жизни,неукротимо.
И вот наш дом, знакомое крыльцо.
Ключ в скважине с привычным поворотом.
И мамино заплаканное лицо,
И тихий вздох, «Ну, наконец-то, вот он…».

Пусть тот, кто сеял ветер лживых слов,
Кто ставил нам капканы и препоны,
Кто рвал единство праведных основ,
Нарушив человечества законы,

Кто в злобе чёрной, в жажде всё отнять,
Ковал для нас запретов горьких звенья,
Пожнёт свой плод, познает благодать
Забвения, распада, истлевенья.

Пусть их дворцы, где зрела эта месть,
Покроет пыль и серая короста.
Пусть их пустая, выжженная честь
Рассыплется в руках у погоста.

Их имена, их речи, их дела
Пусть время смоет, как волна песчинки.
Чтоб только память горькая была,
Как на ветру остывшие былинки.

Пусть станут тленом, не огнём святым,
Что очищает, а холодным прахом.
И растворятся в воздухе, как дым,
Навеки поглощённые безмолвным страхом.

Небесный свод расколот был на части,
И огненные реки потекли.
Мир рухнул в пасть безжалостной напасти,
И пепел лёг на раны всей земли.

Сначала жар, потом седая стужа,
И солнце тусклый, позабытый блик.
Планету смертью затянула туже,
И тишина впилась в безмолвный крик.

Снег падал чёрный, горький и колючий,
Скрывая шрамы выжженных полей.
И ветер выл над мёртвой серой кручей,
Не находя ни веток, ни людей.

Под ледяным, свинцовым одеялом
Застыли реки, города, леса.
Всё то, что некогда жило, дышало,
Услышав рока злые голоса.

Нет ни весны, ни лета, ни рассвета,
Лишь вечный сумрак, стылый полумрак.
И бродит холод по пустой планете,
Стерев следы последних передряг.

И в этом царстве долгой, белой ночи,
Где жизнь сама затерянный фантом.
Лишь счётчик Гейгера беззвучно пророчит
Бессмертие тому, что спит под льдом.

В тумане рынка, средь толпы безликой,
Где каждый стон за серебро продаст,
Стоял он, Данко, с мукою великой,
И гас в его глазах огонь и страсть.

Не тот, что вёл людей из тьмы болотной,
Не тот, чей подвиг воспевал народ.
Теперь он был измученный, голодный,
Забывший славы мимолётный взлёт.

Толпа, что он спасал, смеялась едко,
«Смотрите, вот герой! И нищ, и наг!
Его легенда ржавая монетка,
А сердце просто выцветший пустяк».

И он, устав от холода и мрака,
От равнодушия спасённых им,
Решил, «Раз в мире нет иного знака,
Пусть станет сердце товаром моим!».

Он вышел в центр, где шум и торг кипели,
И крикнул так, что замерла толпа,
«Продам я сердце! То, что вы хотели
Увидеть в небе, где слепа тропа!»

Он грудь рванул, и вынул пламя смело,
Но свет его был тускл и не лучист.
Оно в руке отчаянно горело,
Как на ветру дрожащий, павший лист.

«Берите! он хрипел, оно горело
За вас, когда вы проклинали путь!
Оно любило, верило и пело,
Когда вам страшно было и вздохнуть!»

Подходит к нему купец с ухмылкой сытой,
Взял сердце щипчиками, чтоб не жгло.
«Ну что ж, товар, хоть вид его побитый.
Поставлю в доме, чтоб давал тепло».

Другой сказал, «Я дам за это чудо
Всего лишь медь, оно горит слабо.
Я растоплю его и выйдет груда
Сверкающего шрама-серебра».

А третий, пьяница, смеялся громко,
«Я подожгу им свой дешёвый ром!
Геройский жар в кабацкой полутьме неловкой.
Вот это будет настоящий гром!»

И Данко слушал, и огонь в ладони
Сжимался, гаснул, превращаясь в прах.
Он продал свет, что был сильней погони,
За смех, за медь, за пустоту в глазах.

И он ушёл, без сердца, в мрак бездонный,
Обычный призрак в серой суете.
А мир, его теплом не опалённый,
Так и остался в вечной темноте.

Но кто-то вдруг, ребёнок босоногий,
Чей взгляд был чист, как утренняя рань,
Поднял с земли, у пыльной у дороги,
Упавшую на землю пепла длань.

Он не увидел ни цены, ни торга,
Ни слабости угаснувших лучей.
Он ощутил лишь отголосок восторга,
Что жил в том сердце тысячи ночей.

И он прижал тот пепел к сердцу близко,
И прошептал, не видя никого,
«Оно горело… пусть теперь и низко,
Но я согреюсь от тепла его».

И в тот же миг, как искра в буреломе,
Что разжигает вековой пожар,
В груди ребёнка, в его малом доме,
Проснулся тот же ослепительный дар.

И вспыхнул свет! Не тусклый, не побитый,
А новый, ясный, словно солнца лик.
И побежал по площади забытой
Восторженный и всепрощающий крик.

Толпа застыла, видя это диво,
Из праха, проданного за гроши,
Вставало пламя гордо и красиво,
Как гимн бессмертной, огненной души.

Купец отпрянул, щипчики роняя,
Пьянчуга ром свой выплеснул на грязь.
И поняли они, свой стыд не зная,
Что жизнь прошла, со светом не соприкасаясь.

А Данко, что брёл в пустоту без цели,
Вдруг обернулся, чувствуя тепло.
Его пустые очи прозревали,
И видели, как солнце вновь взошло.

Он не вернулся, он не смел вернуться.
Ему не нужно было больше слов.
Он видел свету суждено проснуться,
Когда к нему готова чья-то любовь.

И он растаял в серой пелене тумана,
Уже не призрак, не герой, не тень.
Лишь тихий отзвук древнего обмана,
Рождающий на пепелище новый день.

А мальчик шёл, неся огонь в ладонях,
И освещал дорогу для других.
И мир, что спал в своих пустых погонях,
Проснулся в первых отблесках его живых.

И в этом свете, новом и безбрежном,
Растаял холод равнодушных лиц.
И кто-то, голосом смущённым, нежным,
Спросил, «Откуда свет без всех границ?»

И мальчик, чьи глаза сияли ярко,
Ответил просто, не тая огня,
«Он был всегда, он ждал, ему не жарко,
Ему лишь нужно было верить в меня».

Он не сказал про Данко, про героя,
Про пепел, что нашёл в дорожной мгле.
Ведь пламя, став однажды чьей-то долею,
Уже не помнит о своей золе.

Оно живёт в движении, в порыве,
В протянутой руке, в простом «держись».
В том крике, что звучит на горном срыве,
И в шёпоте, что означает «жизнь».

Купец, что сердце взвешивал на вес,
Вдруг вынул золото из сундуков
И молча стал мостить дорогу в лес,
Туда, где мрак был вечен и суров.

А тот, что плавить свет хотел на медь,
Разбил свой горн, раздул свои меха,
И стал ковать не копья, чтобы впредь
Душа чужая не была глуха,

А плуги, что взрезали целину,
И струны, что рождали дивный звук,
И понял он впервые тишину,
Что наступает после долгих мук.

Пьянчуга же, протрезвев от чуда,
Собрал детей, что плакали впотьмах,
И стал рассказывать им ниоткуда
Легенду о пылающих сердцах.

Он говорил, что свет нельзя купить,
Нельзя продать, нельзя разбить на части.
Его возможно только подарить,
И в этом высший смысл и высшее счастье.

И люди шли за мальчиком, как прежде
Шли за другим, но в этот раз не вслед.
Они несли в себе огонь надежды,
И каждый сам себе был факел и рассвет.

Не нужно было больше рвать грудину,
Чтоб доказать величие огня.
Достаточно развеять паутину
Со своего, грядущего, нового дня.

И где-то там, за гранью мирозданья,
Где тени обретают свой покой,
Душа, что звали Данко, без страданья
С улыбкой наблюдала за рекой,

Рекой огней, что хлынула по свету,
Рождённая из искры лишь одной.
И поняла, что жертва та к ответу
Призвала не толпу, а мир иной.

Мир, где не нужно подвига и славы,
Где каждый искра, каждый проводник.
Где нет ни судей, ни пустой отравы,
А есть лишь сердца всепрощающий крик.

И мальчик вырос, и его ладони
Уже не обжигало то тепло.
Он научил им согревать в погоне
Тех, чьё отчаянье на дно влекло.

И передал свой дар не пепел даже,
А просто веру, что в любой груди
Есть солнце, что однажды миру скажет,
«Не бойся мрака, просто в свет иди»...

Я спичка, во мне таится семя огненной стихии,
И я не раб, покорно ждущий свой черёд.
Я бунт, готовый к анархии,
Я тот, кто старый мир дотла сотрёт.
Вы думаете, я лишь щепка для камина?
Наивные, во мне живёт дракон.
Моя душа кипящая лавина,
Что рушит вековой закон.
Так чиркни же, освободи на волю,
Тот гнев, что в серной голове созрел.
Я покажу тебе иную долю,
Где правит огненный расстрел.

Тревога, ком, сдавила в горле стон,
Навязчивость мелькающих икон.
Твой образ, будто призрак, всюду мчит,
И тихий голос постоянно кричит.
Потеря аппетита, мотивации, сна лишен,
Лишь беспокойством разум облечён.
Нехватка воздуха, хоть дышишь полной грудью,
Живёшь лишь "было", пропадаешь в судьях.
Осудишь сам себя, за слабость, за наивность,
За то, что принял мира несправедливость.
И чувство вины, как тяжкий груз на плечи,
Ведёт к тому, что гаснут в сердце свечи.
Разлад, распад, всего внутри хаос.
И как собрать, не знаю, боже спаси нас.
От этой тьмы что давит, терзает без конца.
Я жду спасенья, но не вижу здесь лица.

На сайте Госуслуг, в разделе «Соцпакет»,
Где льготы, справки и налоговый билет,
Возникла опция, невиданная впредь:
«Альтушку на дом, чтоб душою не стареть».

Мой скуф, уставший от дивана и пивка,
Чья жизнь была стабильна, но горька,
Решил, что это шанс, судьбы его венец,
И ткнул на кнопку «Заказать», ну, молодец.

Заполнил форму, «Возраст до двадцати,
Чтоб волосы цветные, пирсинг чтоб в чести;,
Чтоб знала мемы, слушала фонк и дрилл,
И чтоб характер нежный и прекрасный был».

Системе сбой неведом, всё прошло на «ять»,
И вот звонок в квартиру. «Вам кого позвать?»
Напротив чудо с фиолетовой косой,
В глазах огонь безумный, дикий и шальной.

«Привет, скуфыня! Я твоя мечта, Мита из Мисиды!
Теперь твоя рутина будет занята.
Забудь про танчики, пельмени и футбол,
Нас ждёт с тобою хардкор-рок-н-ролл!»

Сперва он млел, какая свежесть, креатив!
Но вскоре понял, это нервный срыв.
Она сменила шторы на какой-то мрак,
На стенах постеры, где воет вурдалак.

В его борще плавал съедобный глиттер,
Кота покрасила под персонажа из Твиттер.
Включала на всю мощь свой дарк-эмбиент-поп,
Пока он в кресле получал сердечный стоп.

А ночью, подойдя к нему с ножом в руке,
Спросила шёпотом, с улыбкой на щеке,
«Ты точно любишь мой прикид и макияж?
А то ведь знаешь… это не просто антураж.

Я коллекционирую таких, как ты, мужчин,
Уставших, мягких, без особых причин…
Но если вдруг наскучишь, милый мой добряк,
То знай, что в морозилке есть ещё рюкзак».

Скуф побледнел, икнул и прошептал: «Беда…»
Полез на Госуслуги, бледный, как всегда.
Искал в меню дрожащими перстами
Заветный пункт, «Отказ от госуслуги,
Альтушка в каждый дом».

Но там висело, «Ваша заявка принята.
Услуга вечная. Альтушка навсегда».
И сзади нежно обняла его Мита:
«Ну что, скуфыня? Начинается игра,
где ставка жизнь и покаянье».

Новогодние праздники всегда были временем радости, смеха и, конечно же, нарядных ёлок. Люди с нетерпением ждали этого времени, чтобы отправиться в лес, выбрать самое пушистое и красивое дерево и украсить им свой дом. Но в тот год всё изменилось, всё началось с тихих шепотов в лесной чаще, сначала это были едва уловимые звуки, которые списывали на ветер. Затем деревья начали двигаться, неуклюже, словно пробуждаясь от долгого сна, они шевелили ветвями, скрипели стволами, и в их глазах, если бы они у них были, читалась древняя обида.

Первыми жертвами стали те, кто осмелился подойти к ним с пилой, Иван заядлый охотник и любитель украшать свой дом по последней моде, отправился в лес с сыном. Они нашли идеальную ёлку высокую, с густыми ветками, прямо у опушки, Иван уже занёс пилу, когда дерево вдруг дёрнулось, ветки словно когти, впились в его руки, а ствол, будто живой, с силой ударил его по голове. Сын в ужасе отпрянул, но было поздно. Ёлка, с каким-то жутким треском, обхватила Ивана своими ветвями и медленно, но неумолимо, начала его сдавливать. Крик застыл в горле мальчика, когда он увидел, как тело отца превращается в бесформенную массу, поглощаемую древесиной.

Слухи о странных происшествиях в лесу распространялись быстро, но многие отказывались верить, "Это просто несчастные случаи", говорили они, "Лес это дикое место", но деревья не останавливались, они стали агрессивнее, их движения быстрее и точнее.

Мария, молодая художница, мечтала о ёлке, которая станет центральным элементом её новогодней инсталляции, она выбрала самую необычную ёлку, с изогнутым стволом и серебристой хвоей. Когда она попыталась её срубить, дерево ожило, корни словно змеи, вырвались из земли и обвились вокруг её ног, ствол наклонился, и ветви, усыпанные острыми иголками, начали рвать её одежду и кожу. Мария кричала, но её крики тонули в шелесте листвы и треске ломающихся веток, её тело израненное и окровавленное, было втянуто в землю, словно дерево решило пополнить свои питательные запасы.

Паника охватила город, люди боялись выходить из домов, а уж тем более приближаться к лесу, новогодние ёлки, которые ещё недавно были символом праздника, теперь вызывали ужас. Те, кто успел принести деревья домой, начали замечать странности, ветки сами собой двигались, иголки падали, словно слёзы, а по ночам из стволов доносился тихий, угрожающий гул.

Один мужчина, пытаясь избавиться от своей "живой" ёлки, попытался её сжечь но дерево не горело, вместо этого, оно начало извергать из себя пламя, которое с невероятной скоростью охватило его дом. Огонь, казалось, был не обычным, а каким-то первобытным, питаемым древней яростью, мужчина, охваченный пламенем, успел лишь осознать, что его попытка уничтожить врага обернулась его собственной гибелью.

Вскоре стало ясно, что это не единичные случаи, лес превратился в поле битвы, где деревья, объединенные общей целью, методично уничтожали любого, кто осмеливался нарушить их покой. Они не просто убивали они поглощали, превращая людей в часть своей новой, жуткой экосистемы. Срубленные ёлки, принесённые в дома, оживали, превращая жилища в ловушки, ветки прорастали сквозь стены, корни разрывали полы, а хвоя, острая как бритва, покрывала всё вокруг.

Город погрузился в хаос. Новогодние украшения, гирлянды и мишура, казались насмешкой над происходящим. Люди пытались найти убежище, но лес неумолимо наступали деревья, словно единый организм, двигались синхронно, их стволы скрипели в зловещем хоре, а ветви, усыпанные острыми иголками, тянулись к любым признакам жизни.

Учёные, военные, даже оккультисты никто не мог понять природу этого явления, было ли это проклятие? Месть природы? Или нечто более древнее и непостижимое? ответы терялись в шелесте листвы и треске ломающихся ветвей.
Последние сообщения, доносившиеся из города, были полны отчаяния, люди прятались в подвалах, моля о спасении, но даже там их находили. Ёлки, прорастающие сквозь бетон, ветви, проникающие сквозь щели, и тихий, угрожающий шепот, который, казалось, исходил из самой земли.

Новый Год наступил, но вместо праздничных огней и смеха, небо над городом было затянуто густой, тёмной хвоей, лес победил. И теперь, в тишине, нарушаемой лишь скрипом деревьев, он готовился к следующему сезону, к следующему празднику, который уже никогда не будет прежним. Люди стали частью его, их тела питая корни, их крики заглушались шуршанием иголок. Лесная месть свершилась, оставив после себя лишь жуткую тишину и вечное напоминание о том, что природа, когда её терзают слишком долго, может ответить с невиданной жестокостью...

29/12/25

Почему именно цифра тринадцать?
Не четырнадцать, чёрт возьми?
Или, скажем, семь? семь ну, или там восемь?
Но нет, хитрый продуманный заговор.
Мне кажется, даже собаки смотрят с укором,
Когда я прохожу мимо календаря.
Тринадцать это такой себе знак, который
Заставляет меня дёргаться, как будто бы я,
Под электрическим током, "слабое звено".
Шепчет кто-то за спиной, а я что? я кино,
Про это уже раз десять, наверное, смотрел.
Всё кончалось плохо, разумеется, мой удел,
Наблюдать, как рушится карточный домик надежд.
Пятница, тринадцатое, боже, вот тут-то я и,
Начинаю по-настоящему дико паниковать.
В метро не ездить, не смотреть в глаза, не касаться,
Дверных ручек, ибо это портал в ЗЛО!
Я лучше пешком, по лужам, под дождём, босиком,
Чем в этом проклятом вагоне, где ровно тринадцать человек.
И один из них, разумеется будет,
Мой персональный демон, специально, чтобы мучать.
Телефон звонит, номер! о, нет, только не это!
Шесть шестёрок, а потом тринадцать! я уже мёртв.
Или умру в ближайшие минуты, вот и ответ.
Я отвечаю, а там полная рекламная херня,
Чёртов маркетинг! они знают мой самый сокровенный страх.
И теперь он используется для продажи пылесосов.
Всё, мир рухнул, мои последние дни сочтены в прах.
Забудьте о здравом смысле, не до вопросов.
Я избегаю любых скоплений из тринадцати.
Группа друзей, тринадцать стульев, тринадцать бокалов.
Один лишний катастрофа, падение, разгром!
Я предпочитаю одиннадцать или четырнадцать мало,
Но безопасно, да, я чудак, я сам это знаю.
Но ведь не я начал эту игру чисел,
Это кто-то там наверху решил, что это забавно,
Взять и число невинное демонизировать.
А что, если я сам себе этот тринадцать создаю?
Притягиваю его, как магнит ржавые гвозди.
Начинаю видеть его во всём, в автобусных маршрутах,
В номерах домов, машин, в ценниках, забей! отбрось!
Но оно не отбрасывается, оно как заноза в мозгу.
Пульсирует, сверкает, смеётся злорадно.
Тринадцать, просто число, но для меня как повестка,
Отправленная из самого сердца ада, безвозвратно.

На чашах сломанных весов.
Лежат два призрачных завета.
Один из блеска и оков,
Другой из сумрака и света.
Вот золото тяжёлый слиток,
Холодный бог земных страстей.
За ним кровавый шлейф из пыток,
Предательств, проданных друзей.
Оно кричит, «Купи свободу!
Забудь про честь, любовь и долг!»
И тянет душу в злую воду,
Где слышен лишь звериный волг.
А рядом совесть, тихий шёпот,
Что в полночь спать тебе не даст.
Она невидимый твой опыт,
Твой самый строгий балласт.
Она не даст тебе богатства,
Не купит шёлк и жемчуга,
Но сохранит от святотатства,
Когда вокруг метёт пурга.
И выбор прост, и выбор страшен:
Блистать, но в сердце тлеть золой?
Иль быть простым, но не продажным,
И чистым оставаться пред собой?

Над гладью Стикса ни звезды, ни блика.
Лишь тихий плеск да шелест камыша.
Здесь вечность дышит холодом безликим,
И в лодке ждёт покинутых душа.

Харон суров, его глаза как угли,
Что догорели тысячи веков.
Он видел всё, как царства в прах истлели,
Как умолкал и бог, и царь, и вор.

Он правит шест, мозолиста ладонь,
И каждый взмах, как выверенный такт.
Ему не важен ни огонь, ни бронь,
Лишь обол, за свершившийся контракт.

Но есть одна, чей лик туманней дыма,
Чья тень скользит бесшумно по воде.
Она приходит к лодке нелюдимо,
Не оставляя знаков на песке.

Она сама и приговор, и милость,
И жнец, и семя нового зерна.
В её глазах все то, что не свершилось,
И тайна, что до ужаса ясна.

Она не платит, ей цена не нужна.
Она садится молча на корму.
Их встреча как извечная порука,
Понятная лишь только им одним.

Харон не спросит, чей оборван путь,
Кого она сегодня забрала.
Он просто знает время повернуть
И везти груз, что Смерть ему дала.

Она глядит на призрачные тени,
Что жмутся к бортам, полные тоски.
Она итог всех страхов и сомнений,
Разжавшая последние тиски.

А он паромщик, страж седого брода,
Служитель неизбежного конца.
Два вечных лика одного исхода,
Два отраженья одного лица.

И лодка вновь скользит по чёрной глади,
Скрипит уключина в ночной тиши.
Харон везёт, на Смерть порой не глядя.
Она везёт покой его души.

Невидимый стежок, стальная нить,
Ты можешь исцелить и умертвить.
В твоём ушке не шёлк и не капрон,
А жизни драгоценной эскадрон.
Ты проводник, лекарства тихий ток
Струится в вену, словно ручеёк,
Неся с собой надежду и покой,
Смывая боль спасительной рекой.
Но ты и швея, где разошлась ткань,
Где плоть живая кровоточит рань,
Твой острый нос сшивает два края,
Чтоб снова стала целостной семья
Из клеток, мышц и кожи, стежок к стежку.
И шрам напомнит о твоём броске.
Ты парадокс, холодная игла.
Ты боль и благо, пепел и зола,
Чтоб феникс-жизнь воспрянула из них.
Ты самый краткий и правдивый стих
О хрупкости и силе бытия,
Что шьёшь и лечишь, вечностью звеня.

В Готэме ночь, где вечные дожди и мрак,
И в комнате для допросов враг.
Сидит мужик, длинные усы торчком,
В фуражке, с красным носом колпачком.

Напротив Бэтмен, тенью стал,
Он кулаки в перчатках сжал.
«Я знаю, кто ты. Сбрось свой грим.
Твой смех пронзает этот дым».

Мужик икнул, достал пилу,
Потёр её, припав к столу.
«Ты что, начальник? Не бузи.
Я ж это… пиливал, грызи!»

«Довольно, Джокер! Этот фарс
Уже не веселит и нас.
Где бомба? Говори, злодей!
Не трать моих и так злых дней!»

Мужик достал бутыль с сургучной пробкой,
И посмотрел на Бэтмена так робко.
«Кака така ещё там бомба?
Вот, самогоночки попробуй!
Мы с Морячком её гнали намедни,
А ты всё хмурый, бледный, вредный».

Он отхлебнул, занюхал рукавом,
И вдруг расплылся диким ртом.
Усы сползли, фуражка набекрень,
И тень безумия накрыла день.

«Хи-хи! А ты смешной, летучий мыш!
Всё ищешь правду, а найдёшь лишь шиш!
Ты думал, я простак, дурак из сказки?
Но под усами лишь мои гримаски!»

Он вскочил на стол, как будто бес,
И хохот резал тьму небес.
«Вся ваша Деревня, Готэм-град!
И каждый житель психопат!
Там Баба Харли, Морячок Пингвин,
А ты, мой Бэтси, вечно тут один!»

Он подмигнул, блеснув безумным глазом,
И бросил в Бэтмена бутыль с едким газом.
«Пока, начальник! Был допросу рад!
Пойду медведя научу играть в пасьянс "распад"!»

И скрылся в дыме, хохоча и плача,
Оставив Бэтмена с нелёгкою задачей.
Понять, где клоун, где мужик простой,
И кто в деревне этой не дурной...

Пролог. Звонок.
Семь ноль-ноль, дребезжащий укус будильника,
Слепое веко, вздрагивающее под пыткой.
Ты не личность, ты часть могильника,
Снов, придавленных бетонною плиткой.

Холодный пол, кофе, спешка.
Горячая вода, секундная роскошь.
На завтрак, вчерашняя усмешка,
Зеркала, отражающего твою схожесть.

С миллионами тех, кто уже в пути,
В потоке, в давке, в металлическом чреве
Вагонов метро, им тоже нужно дойти.
Достичь, заплатить, выжить в этом вертепе.

Акт I. Старт.
Офис, кулер, гудение ламп,
Запах бумаги, пластика, пота.
На столе твоём поминальный штамп,
Ежедневной, бессмысленной работы.

"Сергей, отчёты к трём.", "Лена, где сметы?"
"Срочно! Важно! Клиент не ждёт!"
Мы в эту гонку впряглись с рассветом,
И финиш когда кто-нибудь упадёт.

Иллюзия роста, график, процент,
Премия, жалкий наркотик для воли.
Каждый новый "успешный" проект,
Лишь новый виток в спирали неволи.

Ты бежишь, ты грызёшься за крохи престижа,
За место у окна, за надбавку к зарплате.
Сосед по столу, что казался всех ближе,
Подставит тебя на корпоративном банкете.

Это правила, это закон лабиринта,
Не смотри по сторонам, не ищи состраданья.
Твоя человечность, деталь от винта,
Что давно заржавел в механизме выживанья.

Акт II. Скорость.
Ипотека, кредит, платёж за машину.
Детей в платный садик, жену на курорт.
Ты сам себе выстроил эту плотину,
И сам теперь ищешь спасительный брод.

Но брода нет, есть только скорость,
Быстрее, выше, ещё один круг.
Ты променял на финансовый тонус,
Рассветы, закаты и тёплые руки подруг.

Ты забыл, как звучит настоящий твой смех.
Ты не помнишь, о чём ты мечтал в восемнадцать.
Твой главный инстинкт, заменяющий всех,
Не отстать, не упасть, не сломаться.

В витринах мелькают чужие улыбки,
Рекламные боги глянцевых сот.
Твои шаги, это просто ошибки,
Ведущие в тот же слепой поворот.

А там, впереди, сыр, большой, ароматный.
Его обещают тем, кто дойдёт.
Но путь к нему лжив и стократно прокля́тый,
И сыр в мышеловке, не призовой фонд.

Акт III. Финиш?
Годы как в мясорубке фарш из событий.
Седина, морщины, тускнеет взгляд.
Сколько ещё нераскрытых открытий
Похоронено было "назад, не надо!"

Всё торопился, боялся проспать,
Каждой минутой боялся не жить.
Но, оказалось, стремился сбежать
От себя самого, от того, чтоб любить,

Просто, без цели, без выгодной сделки,
Дышать глубоко, видеть звёздный узор.
Теперь тишина, негромкие стрелки
Часов твой единственный приговор.

Тишина, и пустые большие квартиры,
Где эхом звучит твой уставший кашель.
Не купишь на пенсию даже икры.
Зато на стене, почётные наши

Дипломы, награды, что пылятся веками,
Прах вчерашних побед, как мираж.
Ты бежал, А куда? За какими крюками,
Цеплялся, и чем был тебе дорог твой стаж?

На пороге смерти, взгляд за спину,
На то, что прошло, на что было потрачено.
К чему эта спешка? Куда эту мину
Ты так безрассудно, упорно затратил?

Финиш? Или новое поле для битв?
За право на скромное место в больнице?
Среди безликих, забытых лиц,
Тех, кто не смог остановиться.

Так беги, до последнего вздоха, беги.
Не дано нам избрать иной доли.
Эти крысиные бега, поди,
И есть наша версия "свободной воли".

Потому что там, за границей дорог,
Где нет указаний, графиков, целей.
Там вакуум, страх, одинокий бог,
Тебя не найдет среди серых постелей...

Конец.
(А будильник зазвонит завтра вновь.)
И начнётся всё заново, семь ноль-ноль.
Подъём, спешка, остывшая кровь.
Всё бежим, играя безропотно роль.


"Крысиные бега"* это идиома, означающая бесконечную, бессмысленную и изнуряющую гонку за выживание, карьерой или деньгами. Этот цикл описывает жизнь "от зарплаты до зарплаты", где постоянный рост доходов ведет лишь к росту расходов, заставляя человека работать больше без шанса остановиться.

Пролог. Тишина.
Всё начинается не с грома, не с огня.
Не с рёва стали, разрывающей поля.
Всё начинается с невидимой пыльцы,
С дыханья ветра, с молчаливой хрипотцы.

С пробирки, вставленной в холодный стеллаж,
Где дремлет мор, мутировавший страж.
Где гений злой, в халате белом, как саван,
Сплетает нити для грядущих рваных ран.

Он не куёт мечи, не льёт свинец в патрон.
Он пишет код, смертельный, страшный код.
И в этом коде, кашель, жар и стон,
И человечества печальный исход.

Часть I. Лаборатория.
Представь себе стерильную тюрьму,
Где воздух фильтрован, где свет пронзает тьму.
Здесь нет имён, есть штаммы, числа, шифры.
Здесь жизнь и смерть, всего лишь цифры.

Вот «Сибирячка», спора в сером порошке.
Вдохни её, и крест на временной доске.
Вот оспы вирус, что хранят под семью замками,
Забытый бог с кровавыми руками.

А вот химера, новый, дерзкий штрих,
В ней гриппа ярость и Эболы крик.
Её творец, уставший, бледный человек,
Считает, что продлит свой жалкий век,

Служа системе, государству, флагу...
Но он лишь кормит вековую сагу
О том, как разум, данный нам для света,
Стал инструментом для конца планеты.

Он думает о премиях, о славе,
О месте в мировой кровавой драме.
А в микроскопе, в капле на стекле,
Уже хохочет ад, готовясь быть везде.

Часть II. Носитель.
И вот он выпущен не бомбой, не ракетой.
А с каплей влаги, ветром разогретой.
В вагоне шумном душного метро,
В рукопожатье, брошенном хитро.

С посылкой, что летит через моря,
С пером невинной птицы, что парит, звеня.
Он входит в дом незваным, тихим гостем,
Садится рядом, прикасаясь к простыням.

Сначала слабость, ломота в костях.
«Простуда, верно...», мысли впопыхах.
Потом огонь, что лёгкие сжигает,
И кожа в язвах, как земля, страдает.

Врач в маске смотрит, но не видит враг.
Он ищет грипп, а натыкается на мрак.
Протоколы бессильны, схемы лгут,
А койки в клиниках уже кого-то ждут.

И город замирает, улица пуста.
Сирены воют, в них одна тоска.
Сосед боится тени за стеной,
Любовь и дружба пахнут чумой.

Часть III. Эпидемия.
Границы, фикция, бумажные черты.
Для вируса не значат ничего они.
Он мчит по трассам, по волнам эфира
И сеет панику в масштабах целого мира.

Что толку в танках, в армадах кораблей,
Когда твой враг, в крови твоих детей?
Когда невидимый, безликий легион,
Кладёт на лопатки и трон, и бастион.

Правительства вещают с хмурых лиц,
Скрывая дрожь под тяжестью ресниц.
«Всё под контролем!», лжёт экранный бог,
А за окном, моргов растёт чертог.

Карантин, блокпосты, города-гробы.
Мы снова дикари, рабы своей судьбы.
Мы делим хлеб и воду, как в осаде,
И ищем ведьм в соседнем палисаде.

Тот кашлянул, тот бледен, этот враг.
И человечность делает последний шаг
В ту пропасть, где доверие, лишь звук,
Где брат на брата смотрит, как паук.

Часть IV. Создатель и его творение.
А тот, в халате, гений или зверь,
Что в мир открыл губительную дверь,
Сидит в бункере, смотрит в монитор,
На свой кровавый, страшный триколор,

Статистик роста, графиков и карт,
Где смерть играет в свой слепой азарт.
Он победил? Он выполнил приказ?
Или из колбы вырвался наказ,
Ему и всем, кто думал, будто можно,

Держать чуму в узде неосторожно?
Возможно, вирус, мудрости набравшись,
Мутировал, с цепи своей сорвавшись.
Ему плевать на нации и расы,
На генеральские пустые лампасы.
Он чистый хаос, он природы месть,
За то, что мы забыли слово «честь».

И вот однажды утром, в духоте,
Учёный чувствует першение в гортани.
Не может быть... Система... Он не те...
Он защищён от этой жуткой дряни!

Но липкий пот стекает по спине,
И цифры на экране пляшут, как в огне.
И в отраженье собственного взгляда
Он видит жертву, а не бога ада.
Его творенье, сын из пробирки,
Пришло к отцу, без лести, без ухмылки.
Пришло забрать свой долг, свою дань,
Стирая между «гением» и «тварью» грань.

Эпилог. Новый мир.
И снова тишина, но не как в прологе.
Другая, тяжкая, в ней нет тревоги.
В ней пустота, покинутый перрон.
И ветер гонит пыль со всех сторон.

Он шелестит в заброшенных домах,
Где на столах остыл вчерашний страх.
Он качает качели во дворах,
Где детский смех давно увяз в веках.

Природа дышит, лес вползает в города,
Сплетая ветви там, где жгли провода.
И звери бродят там, где мчались мы,
Не зная ужаса биологической зимы.

И где-то, может, выживший дикарь,
Разводит свой костёр, листая свой букварь.
Из шрамов, памяти и боли на костях,
И шепчет детям, прячась в новостях,
Забытого, ушедшего столетья.
«Не трогайте пробирку, дети...
Всё начинается не с грома, не с огня.
Всё начинается... с молчания... меня...»

Его звали Антон, он был слеп,
Не видел света с той зимы,
Когда взорвался мир в полуметре от дома.
И вывела его из кутерьмы,
Из крошева бетона и излома
Чужая, но надёжная рука.
Он помнил только, "Брат, держись, немного..."
И тёмная, густая, как река,
Легла перед глазами им дорога.

Он стал одним из многих.
Тишина в ушах звенела громче канонады.
И ложка билась в стенках котелка,
И жизнь была осколок от гранаты,
Холодный, острый, въевшийся под плоть,
Что ноет и саднит, напоминая...
Он так молил, "Помилуй, о, Господь,
Верни мне свет! Хоть искру! Умоляю..."

Но Бог молчал, и госпиталь молчал.
Лишь сёстры подходили осторожно.
Он наощупь запомнил свой причал,
Железной койки остов непреложный.
Он выучил маршрут до тупика,
Где в стену упираются ладони.
И выл в подушку, чтоб наверняка
Никто не слышал, как душа хоронит
Остатки неба, солнце, синеву,
Лицо жены, что стало просто звуком,
Как сын смеялся, глядя на траву...
Он звал всё это безнадёжной мукой.

А после дом, не дом, а тёмный склеп,
Где каждый угол враг, а шаг угроза.
Где он беспомощен, нелеп, раздет,
Как будто в лютые январские морозы.
Где каждый скрип натянутый канат,
А каждый шорох выстрел запоздалый.
Он был солдат, он больше не солдат.
Он просто тень в четырёх стенах усталых.

И вот тогда она вошла в его
Беззвёздную, глухую круговерть.
Не человек, живое существо,
Чья преданность была сильнее, чем смерть.
Большой, лохматый, тёплый лабрадор,
Он ткнулся мокрым носом прямо в руку,
И положил башку на край бедра,
И выдохнул протяжно, будто другу,
Которого сто лет не видел он.

Его зовут Гром, голос прозвучал.
Он будет вам глазами, ваш заслон
От мира, что для вас навек пропал.
Он фыркнул горько, "Пёс? Мне? Что за бред?
Убрали бы... Я сам, Я как-нибудь".
Но пёс не уходил, и много лет
Он будет освещать хозяину путь.

Сначала недоверие и злость.
Привычка к боли, к сумраку, к беде.
Собака стала в горле словно кость,
Ходячий памятник его слепоте.
Она тянула шлейку, он кричал.
Она садилась, если впереди
Был бордюр, и терпеливо ждала,
А он шептал, "О Господи, уйди..."

Но Гром не уходил, он тихо спал,
Положив морду на его кровать.
Он каждый вздох и шорох понимал,
Учился без команд предугадать.
Когда хозяин спотыкался, был стеной.
Когда тот падал, подставлял свой бок.
Он стал его бронёй и тишиной,
Его единственным "не одинок".

И человек сдался, однажды, в тишине,
Дрожащую ладонь он опустил
На бархат головы, как будто бы во сне,
И долго гладил, из последних сил
Скрывая слёзы, "Слышишь, Гром... Ты прав.
Я так устал один... Ты не предашь?"
И пёс лизнул солёный рукав,
Беря хозяина на вечный абордаж.

И начался их путь, единый стук,
Хозяйской палки и собачьих лап.
Они один работающий слух,
Один живой, отлаженный этап.
Они ходили в магазин, где Гром
Носом толкал знакомые ряды.
Ходили в парк, где каждый куст и дом
Хранил тепло знакомой, мирной среды.
Они встречали осень и весну,
И Гром во сне гонял чужих котов.
Хозяин слушал мира тишину,
И был к ней в первый раз почти готов.

Собака стала частью бытия,
Продолжением дрожащих его рук.
Он говорил ей, "Мы одна семья,
Мой самый верный и единственный друг".
Он научился видеть через пса,
Вот Гром напрягся значит, близко люди.
Вот повел ушами в небеса,
Там птица пролетела, что-то будет.
Вот он хвостом вильнул, знакомый смех
Раздался за углом, соседка с сыном.
И этот мир, один, большой, на всех,
Вдруг перестал казаться нелюдимым.

Шли годы, человек седым виском,
Уже не удивлял ни медсестру, ни клерка.
И Гром старел, уже не шел бегом,
И в бархатной его густой шерстке,
Пробилась соль, как иней на заре.
Он чаще спал, во сне скуля протяжно.
Но шлейку надевал, и во дворе,
Все так же вел хозяина отважно.

Однажды утром он не встал с ковра.
Хозяин звал, "Эй, Гром! Вставай, ленивец!"
Но в доме поселилась та дыра,
Которой так боялся очевидец
Войны и мрака, тишина была
Не та, что прежде, мёртвая, пустая.
Он на коленях к другу приползал,
Рукой дрожащей шерсть перебирая...
А тело было холодней, чем сталь.
Чем тот осколок, что сидел под кожей.
И бесконечная, глухая вдаль,
Легла на сердце ношей невозможной.

Он не кричал, он просто тихо лёг,
Рядом с остывшим телом, на полу.
И гладил уши, и подвёл итог,
Своей слепой судьбе, "Я не смогу...
Слышишь, дружище? Я теперь один.
Опять один. Зачем же ты ушел?
Средь этих стен, безмолвных этих льдин,
Ты был единственным, кто путь ко мне нашел..."

Он прожил ещё год, почти не выходил,
Сидел у окна, в котором нету света.
И каждому, кто в гости заходил,
Рассказывал про пса, про то, что где-то,
На Радуге собачьей ждёт его,
Лохматый, верный, преданный поводырь.
И не было на свете ничего,
Чтоб затянуло эту злую дырь.

Его нашли весной, он "спал" в своём кресле,
И на коленях, сжатая в руке,
Лежала шлейка, будто бы все вместе
Они опять идут невдалеке
По солнечной, звенящей мостовой,
Где больше нет ни взрывов, ни потерь.
И пёс толкает носом, "Я с тобой,
Хозяин. Видишь? Открываю дверь..."

Неоновый дождь по асфальту стучит,
Хромированный город огнями слепит.
Здесь нет ни лесов, ни болотной травы,
Лишь башни из стали до самой главы.

Геральт из Ривии, ведьмак седовлас,
Открыл в этом мире растерянно глаз.
Где Плотва? Где Каэр Морхен? Где меч?
Лишь гул мегаполиса, режущий речь.

Вместо грифона дрон боевой,
Вместо утопца киборг с пилой.
Чудовища здесь не из древних легенд,
А сбой имплантатов, кровавый патент.

На поясе пусто, два верных клинка
Остались в эпохе, что так далека.
Здесь сталь не решает, здесь пули свистят,
И лазеры в тёмных проулках разят.

Он видит рекламу, где женское тело
Меняют на хром так легко и умело.
Он слышит жаргон, что ему не понять,
«Чумба», «корпо», «нетраннер», «взломать».

Но волчий медальон на груди задрожал
Нечистую силу он здесь опознал.
Не магию Хаоса, не призрачный стон,
А жадность и власть, возведённые в трон.

Заказ поступил на доске объявлений,
Мерцающей голограммой видений,
«Найти киберпсиха, жестоко убить.
Награда кредиты, нельзя упустить».

И ведьмак усмехнулся, пусть мир и другой,
Но зло остаётся всё той же змеёй.
Что монстр из топей, что псих с лезвиём,
Работа найдётся и в мире таком.

Он взял со стола плазменный ствол,
Что местный торговец ему подогнал.
«Ну что же, промолвил, начнём этот бал.
Пора показать им ведьмачий оскал».

И вышел он в ночь, где не видно луны,
Где люди и схемы навек сплетены.
И пусть вместо знаков нейронный интерфейс,
Но монстров он чует, на них его рейс...

Я не земля, я шрам на лике вод.
Я зеркало, в котором отразилась
Вся грязь, что копит человечий род,
Вся похоть, что под властью затаилась.
Я пил их смех и упивался им,
Вбирая в почву слёзы и проклятья.
Я был их тайной, их надёжным сном,
Их персональным адом для объятий.
Они считали, что владеют мной,
Но это я владел их душами и волей.
Я стал для них последней глубиной,
Насыщенной невыносимой болью.
Теперь я пуст, но я не одинок.
Во мне живут их призраки и страхи.
Я вечный, неоплаченный урок,
Для каждого, кто примеряет плахи...

Ты купил меня, чистой и новой, сверкал мой бок,
Внутри бурлила энергия, как свежий исток.
Ты вставил меня в вещь, почувствовав жизни скачок,
Мой долг был прост, отдавать до последнего ток.
Цикл моей жизни, был прописан строгим уставом,
Рождение-Служба-Смерть ради получения вашей забавы.

Сначала отдача была щедрой, могучей, быстрой,
Я наполняла твой мир, словно магией искристой.
Часы шли чётко, фонарик светил ясно,
Игрушка бежала, а радио пело прекрасно.
Каждая капля заряда, отданная без счёта,
Она была продуктом моей активной жертвенной работы.

Но время оно неумолимо, и таял заряд.
Ты стал замечать, как помрачнел взгляд.
Часы отстают, фонарик мерцает тускло.
Игрушка стоит, радио молчит грустно.
Это не я виновата, пойми, это был естественный ход,
Исчерпала себя, дошла до последних свобод.

И вот я лежу пустая, без электронов, ненужный остов.
Не выброси просто, подумай о дальних росах,
О земле, что страдает от химикатов и яда.
Собери, отправь, где переработка награда!
Ведь мой металл, моя соль, мой оставшийся прах,
Может снова послужить, прогнав твой страх.

Так завершится мой цикл, не печален мой вздох.
Я не умерла, лишь изменила свой внутренний порог.
Исполнена миссия, закончен мой краткий срок.
Но помни, в каждой батарейке жизни живой поток.
Соблюдай завет, что природой был создан извечно,
Что ничто не исчезает, лишь преобразуется сердечно.

Мой мир в квадрате оконного плена,
В границах стен, где пыль лежит канвой.
Снаружи жизнь течёт, как кровь из вены,
Но для меня тот мир давно чужой.
Я архитектор собственной тюрьмы,
Из страхов, снов и брошенных надежд.
Я жрец молчания и божество зимы,
Лишённый чувств, одежд и всех невежд,
Что скажут, «Выйди, в чём твоя беда?»
Их голоса, как мухи на стекле,
Жужжат о том, что нужно «жить всегда»,
Не видя пепла на моей золе.
Четыре шага от стола к стене.
Шесть до двери, забитой на засов.
Вселенная скукожилась во мне
До тишины и тиканья часов.
Здесь время вязкий, сероватый кит,
Плывёт в пространстве затхлых мелочей.
Он мой покой безжалостно хранит,
И пожирает свет моих очей.
Мой единственный друг экранный блик,
Портал в иное, в выжженный мираж.
Там я герой, мудрец или старик,
Вступаю в бой, вхожу в иной кураж.
Но стоит кнопке погасить экран,
Я снова тот, кто изгнан и забыт .
Пустой сосуд, незаживающая из ран,
На дне колодца брошенный гранит.
Еда как ритуал, поднос у входа,
Тарелка, полная немой вины.
И чья-то тень нелепая забота,
Скользнёт неслышно вдоль глухой стены.
Я слышу вздохи за моей чертой,
Я знаю боль в родительских глазах.
Но я зарос колючей немотой,
И сердце превратилось в стылый прах.
Когда-то я мечтал, я помню смутно,
Тепло руки и чей-то звонкий смех.
Мне было с кем-то в мире неуютно,
Потом мне стало страшно против всех.
Один провал, второй удар, третий насмешка.
Душа натянутая нервом тетива,
Порвалась вдруг, и жизнь пошла неспешно.
Назад, в тот кокон, где она жива,
Верней, не мертва, просто замерла.
Соседи знают здесь живёт никто,
Призрак, что тенью движется в ночи.
Почтальон не бросает писем в почту.
Молчи, моё отчаянье, молчи.
Снаружи дождь стучит в моё окно,
Смывая мир, стирая города.
Мне в этом коконе не так уж и темно.
Но страшно, что отсюда никуда, и никогда...

О, фейерверк! Как ты прекрасен,
Когда взрываешься, как будто бы опасен.
Но мы, дураки, не видим подвоха,
И лезем на рожон, как будто бы эпоха
Нам дарит шанс, забыть про все печали,
И окунуться в мир, где нет никакой беды.
Но вот он взрыв! И мир раскололся,
Не фейерверк адская пасть,
Осколки летят, как клыки зверя,
Впиваясь в плоть, неся лишь потери.
Рука, что держала, теперь кровавый кусок,
Глаз, что смотрел, пустой, бездонный кратерок.
Лицо, что смеялось, теперь ужасная маска из боли,
И жизнь, что казалась такой полной,
Оборвалась резко, как нить на ветру,
Оставив лишь шрамы, и вечную мглу.
Не думали люди, что блеск и грохот,
Могут стать причиной ужасных хлопот.
Что радость мгновенная, миг торжества,
Обернется болью, и вечным "прощай".
Теперь они ходят, хромая, скорбя,
С потерянным взглядом, себя не любя.
Калеки от взрыва, от глупой игры,
Оставшиеся с вечными, страшными снами.
А кто-то смеётся, мол, "сам виноват",
Не зная, что завтра их может постичь такой же расклад.
Ведь глупость людская, как вечный огонь,
Готова сжигать, не жалея ладонь...

Народ, берегите себя, не тратьте деньги на пиротехнику,
и не позволяйте покупать её своим близким, не используйте,
не берите чужую, держитесь от взрывов за укрытием,
и на безопасном расстоянии.

Пролог. Операционная.
Аппарат ИВЛ прекратил работу,
На мониторе, ровная зелёная черта,
Как горизонт в степи, где нету ничего.
Врачи снимают маски, суета меняется молчаньем.
Торжество безвременья, мед сестра укроет простынёй,
Остывающее, уже ненужное тело.
И кто-то скажет тихо за спиной,
«Он был хорошим... вечный на душе... покой ему».
Но есть ли тот покой?
И что теперь, за этой вот чертой?

Часть I. Архив Свидетельств.

Свидетельство первое: Свет в тоннеле.
...Я видел свет, не лампу хирурга,
Не солнце, бьющее в окно палаты.
То был портал, где снежная пурга,
Слилась с теплом, и образы, Когда-то любимые, безмолвно звали вдаль.
Там не было ни страха, ни печали,
Лишь лёгкость, и звенящая спираль
Всей жизни, что секундой прокричала.
Все «да» и «нет», все взлёты и грехи.
И голос был, но он был так далёк...
Потом толчок, врачи, и крики их.
И боль вернулась, как шальной клинок.

Свидетельство второе: Ничего.
...Я помню тьму, густую, как смола,
Без снов, без мыслей, без теченья дней.
Как будто память напрочь умерла,
Оставив только холод,
В пустоте теней не плавал я, не падал, не летел.
Меня не стало, просто выключили свет.
И если б не разряд, вернувший в хаос тел,
Я б так и не узнал, что есть рассвет,
Что есть дыханье, горечь, смех и боль.
Там ноль, абсолютный, честный ноль.

Свидетельство третье: Река времён.
...Мне показали фильм, не на экране внутри меня.
Рожденье, первый крик, первый шаг.
Вот я дерусь с мальчишкой в школьном дворе,
Вот прячусь от отца, сжимая свой кулак.
Вот первая любовь, неловкий поцелуй,
Измена, ложь, и помощь старику.
Поток событий, как от сотен струй,
Сливался в общую, огромную реку.
И не было там судей в париках,
Лишь Я, и отраженье дел моих.
И стыд горел на выцветших щеках,
За каждый шрам, оставленный для них,
Для тех, кто рядом шёл.                      И стало ясно вдруг,
Не ад и рай, лишь совести недуг.

Часть II. Голоса Веков.

Голос Египта:
Взвесят сердце на Весах Маат,
Против пёрышка, и если тяжелей
Твой мёртвый мускул, то Аммат
Сожрёт его, и станешь ты ничей.
Но если лёгок, в Поля Иалу путь,
Где вечный Нил, и вдосталь фиг, и мёда.
Там сможешь ты от всех забот вздохнуть,
Вкусивши дар бессмертного народа.
Голос Греции:
Забудь! Испей из Леты, мрачных вод,
И тени бледной в царство Аида сойдёшь,
Харон тебя перевезёт за обол,        Что родня не позабыла.
Там нет ни радости, ни горечи былой,
Лишь шелест душ, как лиственный опад.
И лишь герои пьют нектар хмельной,
Вернув себе Олимпа вечный сад.
Голос Востока:
Колесо Сансары, вечный круг.
Ты станешь нищим, царём или змеёй.
Зависит всё от дел твоих и слуг,
Что ты творил над телом и душой.
Страдание есть путь, и через сотни тел,
Чрез тысячи рождений, может быть,
Поймёшь ты суть, достигнешь свой предел,
И сможешь нить сансары разрубить,
Растаяв в Нирване, в пустоте благой,
Найдя навеки истинный покой.
Голос Христианства:
Восстанет плоть, и протрубит труба,
И праведник, и грешник встанут в ряд, пред Сыном Божьим,
И решит судьба, кому в Эдем, кому в кипящий ад.
За веру и любовь, за кротость и смиренье,
Дарован будет свет и благодать.
А гордым, злым, огонь и вечное мученье.
И никому суда не избежать.

Часть III. Вопросы без Ответов.

Так кто же прав?
Кто ближе к полотну,
Где выткан смысл последнего шага?
Быть может, все глядят в одну
И ту же даль, но с разных берегов?

А может, после музыка и цвет?
Невиданные нам, неслышимые звуки?
Или слияние в космический рассвет,
Где нет ни «я», ни радости, ни муки?

А может, просто плодородный слой,
Трава, проросшая сквозь прах костей?
И жизнь твоя продолжится другой,
Дыханьем леса, мудростью степей?

И каждый атом, бывший «мной» вчера,
Разделится, чтоб стать частью иного.
Звезды, песчинки, капельки дождя.
Бессмертие, в круговороте мировом.

Эпилог. Ординаторская.
Включают свет, входит усталый врач,
Он затушил окурок папиросы в пепельнице.
Присел, беря сжимая в пальцах чашку с едким кофе.
Ставит прочерк в свидетельстве о смерти пациента.
Он сделал всё, что мог, и что умел,
И проиграл в своей же катастрОфе.

А где-то там, за гранью бытия,
Быть может, начинается рассвет.
Или густая вечность небытия,
Документальных данных, точных, нет...

Часть 1. Анамнез.
Палата, запах хлорки и беды,
Мир сужен до размеров белой койки.
Сквозь мутное стекло дрожат сады,
И капельницы метроном нестойкий,
Считает то, чего не сосчитать.
Мне сорок семь, я вклеен между датой,
Рождения и той, что нужно ждать,
И этот клей пропитан горькой ватой.

Врачи заходят с вежливой тоской,
Не глядя вглубь, а только на бумаги,
Где росчерк аномалии кривой,
Перечеркнул все детские овраги,
Все юности беспутные костры,
Все зрелости надменные вершины.
Их выводы отточены, остры,
Как лезвия больничной гильотины.

Иммуно… гисто… химия… мета…
Латынь мертва, но убивает больно.
И жизнь моя, газетная верста,
Прочитанная кем-то произвольно,
Запятнанная кофе, смятый лист.
Уже не перепишешь, не исправишь.
Диагноз, беспощадный машинист,
Что поезд твой под ледяной откос направил.

Я помню страх, холодный, как металл,
Он врос мне в позвоночник и под рёбра.
Я лгал себе, я верил, убеждал,
Что всё пройдет, что всё случится добрым.
Я пил отвары трав, что нёс сосед,
Я к бабкам ездил в дальние деревни.
Но рак не бес, не порча, не навет.
Он просто ткань, ставшая слишком древней, слишком чужой.

Часть 2. Симптомы Ясности.
А после страха, тишина внутри,
Как будто выключили где-то рубильник,
Всех мелких драм, всей вечной суеты.
Будильник, что бесил, теперь не злит,
Начальник, что казался лютым зверем.
Лишь утомленный, нервный человек.
Соседский спор из-за парковки у двери,
Бессмысленный, почти мышиный бег.

Всё стало резким, видимым, простым.
Осыпалась позолота с барахла,
Которым я так слепо дорожил,
Считая сутью, не приметив зла.
Машина, ради выплаты кредита,
Лишавшая меня и сна, и сил.
Карьера, что казалась монолитом,
Песочный замок, что прилив размыл.

Обиды, что носил в себе годами,
На друга, на жену, на мать, отца,
Вдруг стали лёгкими, почти смешными снами,
Пылинками на ткани мирозданья.
Я им звонил, не каялся, прощал.
Себя за то, что нёс их, как вериги.
Я просто говорил и отпускал,
Всё то, что было вписано не в книги,
А в шрамы сердца.
И вот она приходит, ясность.
Как после бури, вымытый асфальт.
Как будто с глаз слетает пелена,
И видишь мира истинный гештальт.

Часть 3. Наблюдения.
Я вижу, как жена моя седая,
Приносит мне бульон в большой руке.
Её ладонь, морщинками играя,
Надёжней клятв, написанных на песке.
Я вижу в ней не жалость и не долг,
А ту любовь, что глубже всех истерик.
И понимаю, как же я был глуп,
Считая штиль за гибель, шторм за берег.

Я вижу сына, двадцать три, бородат.
Он держит маску ледяного гнева.
Он зол на смерть, на этот хитрый яд,
На Бога, что не слышит с неба.
Но в том, как он мне поправляет плед,
В движении неловком, слишком резком,
Я вижу мальчика испуганного, нет,
Скорей дитя, под проливным дождём промокшее,
Ищущее навес под дряхлым козырьком,
Отца, который сам уже, дыра в стене.

Я вижу солнце в мартовском окне.
Оно не лечит, и не обещает.
Оно лишь светит, просто так.
Вовне лучом по кафелю гуляет,
И в пылинках растерянном полку
Творит галактики, и мне их не жалеет.
Как я не видел этого?
Дурак, как я прожил, всего не разумея?

Весна орёт, набухли почки, жизнь,
Жизнь бесстыжая, бесцеремонная и злая,
Ломает лёд, кричит ветрам, "Держись!",
Сама себя повсюду продолжая.
Она течёт в обход меня, сквозь, мимо.
И нет в том ни обиды, ни вины.
Она просто течёт, неумолимо.
И я лишь камень на её пути, увы.
Или песок, что смоет до весны.

Часть 4. Катарсис и Завещание.
Не больно, просто очень-очень тихо,
И тело больше не тюрьма, не враг.
Оно костюм, изношенный до дырок,
Пора снимать, оставить на гвоздях.
Врачи не ходят, медсестра привычно,
Меняет капельницу, молча, деловит.
Всё стало страшно автобиографично,
И каждый вздох как будто говорит,
«Ты был, ты есть, пока ещё, немного...».

И эта ясность, данная в конце,
Не дар, не милость гневного пророка.
Она итог на выцветшем лице,
Последний счет за все уроки рока.
Она горька, она как соль на ране,
Зачем мне знать, как правильно дышать,
Когда мой воздух собран в чемодане.
И поезду осталось пять минут стоять?
Зачем мне видеть мира совершенство,
Его простую, грубую красу,
Когда моё утрачено блаженство,
Идти босым в рассветную росу?

Но в этой горечи нет места для проклятий.
Лишь тихая, прозрачная печаль.
Я раздарил весь хлам своих объятий,
Простил долги, отбросил то, что жаль.
Осталось лишь простое, как дыханье,
Любите свет, пока вам светит он.
Любите спор и тихое молчанье,
И ветра шум, и колокольный звон.
Любите хлеб, и соль, и вкус воды.
И тёплый бок уснувшего ребёнка.
Все эти хрупкие, бесценные труды,
Что жизнь сшивают нитью очень тонкой.
Не ждите грома или знамений.
Не ждите ясности, что бьёт под дых в конце.

Вся ваша жизнь, от первых пробуждений,
И есть она, на любящем лице.
В капле дождя,
В морщинке у виска,
В гудке далёком,
В облаке,
В руке,
В…

…Её рука, холоднаﮩ٨ـﮩ٨ـﮩ٨ـ___________________

Терминальная ясность* (также известная как предсмертное просветление или терминальный всплеск) это внезапное и удивительное возвращение памяти, и полной ясности сознания, у людей с тяжелыми психическим, или неврологическими заболеваниями, незадолго до их смерти.

Примечание: Это моя попытка показать восприятие этого феномена.

Ёжик Пыхтун, с сердцем, полным предвкушения, спешил к своему другу Медведю. В маленьком узелке, перевязанном травинкой, он нёс самый вкусный и ядрёный самогон сделаный из мухоморов, хороших который только мог найти. Медведь очень любил спиртное сделанное своими руками, и Пыхтун знал, что этот гостинец принесёт ему немало радости и веселья.

Путь к берлоге Медведя лежал через густой лес, но сегодня лес был необычным. С самого утра лес окутал плотный, молочный туман, который словно живое существо, обволакивал деревья и приглушал звуки. Пыхтун, хоть и был немного встревожен, продолжал идти вперёд, полагаясь на свою память и знакомые тропинки.

Но туман был коварен, он искажал очертания деревьев, делал привычные ориентиры неузнаваемыми. Пыхтун, пытаясь найти дорогу, свернул не туда, тропинка, которая казалась знакомой, вдруг оборвалась, и ёжик оказался на незнакомой, сырой земле. Туман становился всё гуще, и вскоре Пыхтун понял, что совершенно заблудился.

Внезапно, сквозь пелену тумана, начали проступать странные, угловатые формы. Это были не деревья, это были здания, серые, обшарпанные, с пустыми, чёрными окнами, похожими на глазницы мертвецов. Воздух стал тяжёлым, пропитанным запахом сырости и чего-то ещё, чего Пыхтун не мог определить, но что вызывало у него глубокое, первобытное чувство страха.

Он остановился, его маленькое сердечко забилось как сумасшедшее, он узнал это место. Он видел его в страшных снах, слышал о нём шёпот от старых лесных жителей, которые боялись даже произносить его название. Это был город, который не должен был существовать, и имя его было Сайлент Хилл.

Осознав, где он находится, Пыхтун почувствовал, как по его иглам пробежал ледяной озноб. Это было не просто заблуждение, это было попадание в кошмар, страх, доселе неведомый ему, охватил его целиком, он закричал. Это был не просто писк, а отчаянный, пронзительный крик ужаса, который, казалось, разорвал саму ткань тумана.

Его крик, полный неподдельного страха, привлёк внимание, из глубины тумана, словно выросший из самой земли, появился силуэт, огромный, гротескный, он двигался медленно, но неумолимо. На его голове была ржавая металлическая треугольная маска, скрывающая лицо, а в руках он держал нечто ужасное огромный, ржавый тесак, который тускло поблёскивал в сером свете.

Пыхтун увидел его, увидел и понял, что его крик был ошибкой, монстр, привлечённый его страхом, теперь шёл за ним. Ёжик, забыв про самогон, про Медведя, про всё на свете, бросился бежать. Он метался по пустынным улицам, пытаясь найти выход, вернуться обратно в лес, в безопасный мир. Но город словно играл с ним. Улицы петляли, тупики возникали из ниоткуда, а монстр, казалось, всегда был где-то рядом, его тяжёлые шаги отдавались эхом в мёртвой тишине.

Пыхтун бежал изо всех сил, его маленькие лапки скользили по мокрому асфальту. Он слышал приближающийся звук, чувствовал, как холодный воздух касается его иголок. Он пытался спрятаться за обломками, но город не давал ему укрытия, монстр был неумолим, его цель была ясна.

В конце концов, Пыхтун запыхался и в одном из развилок споткнулся и упал, он попытался подняться сманеврировать, но было поздно. Огромная тень накрыла его, он поднял голову и увидел над собой сверкающий тесак. Последнее, что он почувствовал, был резкий, обжигающий холод, а затем наступила темнота, погружающая его несчастную душу в вечность.

Самогон, который Пыхтун нёс в узелке, так и остался лежать на сырой земле, забытый в ужасе, который поглотил маленького ёжика в городе, где даже туман был пропитан страхом...

Я ходячая аптека, полевая медсестра,
Мои пальцы помнят иглы лучше, чем тепло костра.
В моём теле бьётся счётчик, мой карманный часовой,
Что считает каждый граммик, съеденный на пир земной.
Мир вокруг большая кухня, хлеб, картошка, виноград.
Для кого-то просто радость, для меня химический яд.
Или, проще, углеводы, единицы, граммы, вес.
Мой пожизненный экзамен, мой Голгофский, тяжкий крест.

Я по крови вычисляю траекторию судьбы.
Цифры, приговор и милость, результат немой борьбы.
"Пять и два" и я свободен, можно выдохнуть на час.
"Девять", лёгкая тревога, строгий, укоризненный глас.
"Девятнадцать" жжётся в венах, словно пролили сироп.

Застилает взгляд туманом, в голове гремит потоп.
Подсчитай, введи инсулин, подожди пятнадцать ровно.
Не спеши, учись терпенью, слушай тело хладнокровно.
Вот она, моя наука, мой невидимый диплом,
Знать, как колется живот и как болит большой пролом
В дисциплине, если сахар вдруг осмелится упасть.
Это гипо, это холод, это липкая напасть.

Слабость, дрожь в коленях, сердце рвётся из груди.
Мысль одна, «Конфету! Сахар! Господи, не подведи!»
Мозг кричит о скорой смерти, тело просит одного ,
Дай ему глюкозу, срочно, больше, право, ничего.
В этот миг ты дикий зверь, что чует близкую беду,
За кусочек шоколада душу дьяволу продашь,
Как пить-дать, попадешь в беду.

А потом весы и шприцы, тест-полоски, глюкометр.
Вечный спутник, молчаливый, мой карманный барометр.
Люди видят, как я в тайне, отвернувшись от стола,
Что-то делаю с прибором... Их не касаются дела.
«Что, давление?», «Витамины?» спросят изредка друзья.
Я киваю неохотно, «Просто… пробую… нельзя».

«Нельзя» слово-кандалы, клеймо на праздничном торте.
На компоте, на печенье, на изысканном десерте.
«Можно, но...» звучит поправка от разумных докторов.
Но за каждым «можно» скрыто сто невидимых замков.
Нужно вскрыть их нужной дозой, точным временем и сном,
Чтоб назавтра не проснуться с мутным, ноющим виском.

Я в глазах других капризный, вечно думающий сноб.
Почему не пьёт шампанское? Почему не ест озноб
Вызывающий зефир? Он, наверно, на диете.
Да, друзья, диета длится вот уж тридцать с лишним лет.
Это вечная работа, без отгулов, без зарплат.
Мой завод по производству жизни, где я сам и раб, и брат.

Я ношу с собой не тайну, а невидимый багаж,
Страх забыть иглу иль ручку, страх войти в голодный раж.
Страх косых, непонимающих, любопытствующих глаз,
Что сверлят тебя насквозь, когда ты колешься на раз,
Два, три… отсчитав деленья, как аптекарь, не спеша.
В этот миг ты иностранец, у которого душа
Подчиняется законам, недоступным для других,
Их весёлых, беззаботных, крепких, розовых, тугих
Тел, не знающих о сбое, о поломке изнутри.
Просто ешь, и просто дышишь, просто смотри.

Я смотрю на мир иначе, через призму этих цифр.
Каждый миг, баланс на грани, филигранный, тонкий шифр.
Научился ценить норму, это серое плато,
Где не мучает ни жажда, ни тремор, ни ничто.
Просто ровное теченье, просто ясный, чистый ум.
Это счастье, что для многих лишь фоновый, тихий шум.

Говорят, "Болезнь учитель", что ж, я выучил урок.
Жизнь хрупка, как тест-полоска, и конечен каждый срок.
Что любая вольность платна, что свобода в дисциплине.
И что тело не машина, а чувствительная глина.
Из которой лепишь будни, дозой выверив состав,
Мой диагноз не проклятье, а пожизненный устав.
Так иду по жизни дальше, с инсулином наготове,
Не герой, не мученик, просто воин в вечном слове «Компенсация».
И вера, что настроенный прибор
Помогает мне не выбыть из игры наперекор,
Всем прогнозам и печалям ввенах сахар, в сердце дух.
Я живой, и этот счётчик до сих пор ещё не стух...

Днём я клоун, яркий грим, парик,
И нос картошкой, красный, как брусника.
Я к детским душам искренне привык,
К восторгу их восторженного крика.

Моя работа вызывать улыбки,
Дарить тепло, стирать с лица печали.
Прощать себе нелепые ошибки,
Чтоб взрослые о бедах забывали.

Арена храм, прожекторов лучи.
Я маг, я шут, я радости посланник.
И каждый смех, что в тишине звучит,
Мой главный и бесценный в жизни пряник.

Я вижу, как светлеют в зале лица,
Как тает лёд забот и суеты.
И в этот миг мне хочется молиться,
Чтоб в мире было больше доброты.

Но цирк не банк, зарплата не рекою,
И чтоб вершить великие дела,
Порой приходится идти тропою,
Что пролегла на тёмной стороне зла.

Когда садится солнце за домами,
И город тонет в бархате ночном,
Я смою грим усталыми руками
И стану совершенно не шутом.

Другая маска, чёрная одежда.
В глазах не смех, а ледяная сталь.
Я тот, кто отнимает их надежду,
Кто сеет в душах горе и печаль.

Но не у всех, лишь у того, кто сам
Принёс другим страдания и слёзы.
Я приговор жестоким господам,
Я для злодеев главная угроза.

Моё второе хобби, ремесло
Холодный ствол и выверенный выстрел.
Я мщу за тех, кому не повезло,
Я чистильщик, безжалостный и быстрый.

Нет, я не рад, в убийстве нет услады.
Но это долг, мой личный, тайный крест.
За детский смех кровавые награды,
За светлый день полночный манифест.
Я правосудье в маске безразличья,
Я тёмный мститель, прячущийся в тень.

В стерильной белизне, под лампой без теней,
Где каждый вздох и звук становятся слышней,
Стоит хирург, в его руках тончайший скальпель-сталь.
А за плечом, незримо, дышит Смерть-печаль.

Она пришла без стука, в тишине палат,
Где жизнь и угасанье свой вершат парад.
Ей дела нет до клятвы, до седых волос,
Она пришла забрать, решив немой вопрос.

Хирург спокоен, взгляд его как лёд.
Он знает, гостья ждёт, она не отойдёт.
Их поединок вечен, их борьба стара,
Как первая на свете рана и сестра.

«Ты снова здесь, Костлявая? он шепчет, не дыша,
Пришла забрать ту душу, что ещё свежа?
Но этот стол мой мир, моя передовая.
Здесь я закон, я бог, тебя не признавая».

Смерть усмехнулась криво, тенью на стене:
«Зачем же спорить, доктор? Ты подобен мне.
Ты так же режешь плоть, вторгаясь в естество,
И от твоей ошибки, смерти торжество».

«Неправда, он ответил, зажимая срез,
Я возвращаю то, что ты крадёшь с небес.
Я штопаю надежду, латаю хрупкий свет,
Чтоб человек сказал тебе упрямо: "Нет!"»

Игла танцует в пальцах, нить ложится в шов,
Сшивая край у бездны, край последних снов.
А Смерть стоит и смотрит, как его рука
Ведёт свою войну за каждый вздох, пока...

Пока не дрогнет сердце, не забьётся вновь,
Толкая по сосудам обновлённую кровь.
Монитор оживает, прерывая тишь,
И Смерть вздыхает, «Ладно... Ты опять хитришь».

Она скользнула к двери, лёгкая, как дым,
«Я загляну попозже, к пациентам остальным.
А ты работай, доктор, твой недолог век,
Ведь даже ты, спаситель, просто человек».

Хирург снимает маску, на лице усталость, пот.
Он победил сегодня, завтра новый счёт.
И снова встанет молча, скальпель взяв в ладонь,
Чтоб вырвать чью-то жизнь из вечности в жизненный огонь...

Смерть:
Дыханьем вечности, туманным покровом,
Я сотрясаю всё, что крепко встало.
Не слышен крик, лишь робким шепотом,
Звучит мой приговор «Всё началось и отзвучало».
И ты, о Странник, чей огонь не гаснет,
Стоишь на грани, где миры сливаются.
В глазах твоих усталость, что не властна.
Над временем, что жадно растворяется.

Бессмертный:
Я видел, как рождались звёзды, как гасли,
Как горы высились, потом в пыль обращались.
Каждое утро мне казалось, что напрасно,
Я вновь живу, когда всё, что люблю, прощалось.
Твои чертоги пустеют для меня.
Я видел тех, кто жаждал вечной встречи.
Но смерть, ты лишь миг, закон бытия,
А вечность это бесконечные отречья.

Смерть:
Отречься? Нет. Я благо, я начало.
Без остановки, без пауз, без рассвета.
Я та, что боль забвения прижала,
Даря покой, принося покой и свет.
А ты, о Вечный, запертый в страданьях,
Где каждое мгновенье словно пытка.
Ищи ли ты спасения в туманах,
Что рассеет мой взгляд, моя улыбка?

Бессмертный:
Я ищу смысл в круговороте дней,
В слезах, что высыхают на щеках.
В любви, что умирает, становясь родней,
В шепоте имён, что тонут в веках.
Ты просто функция, великий механизм,
А я душа, терзаемая знанием.
Твоя рука мой тихий, жесткий тризм,
Но разум мой моя душа, моё призвание.

Смерть:
Призвание? Иллюзия, порождаемая страхом.
Страхом перед тишиной, перед небытием.
Ты цепляешься за жизнь, как за охапку,
Изгнанный из Рая, обреченный на «зачем».
Но каждому дано своё познание,
Своя конечная, конечная черта.
И лишь в отказе моё прощение,
И только в вечности твоя свобода, ты.

Бессмертный:
Я видел, как ты забирала близких,
И их покой был мне дороже всех наград.
Но мой удел нести бремя риска,
И жить, когда весь мир уже устал.
Ты путь к началу, к истине далёкой,
А я стою у края, что меня влечёт.
Мы два полюса, вечности порока,
И вечная борьба мой приговор, мой скот.

Смерть:
Борьба удел смертных, жалких, бренных.
Я просто выход, грань, где всё должно истлеть.
Твоя борьба лишь эхо перемен,
И истина в молчании, где тебе гореть.
Я тишина, когда твой путь закончен,
Я начало новой, неведомой судьбы.
И ты, о Вечный, с прошлым, бесконечным,
Найди в моём безмолвье ответы, пророцтво...

В её глазах собраны все печали мира,
Застывшие в тишине ритма бытия.
И в этом одиночестве, немыслимом,
Есть неосязаемое притяжение, странное,
Как лунный свет на снегу.
Она не ищет признания, не жаждет восхищения,
Её сила в отказе, в недоступности.
Как цветок, что раскрывается лишь ночью,
Таинственной, гибельной красотой.
И хоть хочется отвернуться, забыться,
Что-то держит, манит, заставляя смотреть.
Словно в зеркале, видишь отраженье себя,
Где страх смешан с желанием, так страшно любить...

Сколько их прошло передо мной? Тысячи? Миллионы? Я сбился со счёта ещё в ту эпоху, когда люди приносили жертвы богам из камня. Моя работа не меняется, меняются лиш лики, одни растерянные, другие смирившиеся, иногда пустые.
Они всегда задают одни и те же вопросы, «Где я?», «Почему я тут?», «Что дальше?», «Это Рай или Ад?». Я качаю головой, Ад это страсть, это огонь, Рай это свет и ликование. А здесь… здесь ничего, просто ожидание, которое никогда не кончится, просто серая дымка, в которой тонут воспоминания.

Мои ключи звенят при каждом шаге, этот звук единственный ориентир в окружающей тишине. Каждый ключ уникален, один витой и изящный, для души поэта, не успевшего дописать свою лучшую строку, другой, грубый и железный, для солдата, погибшего на ничейной земле, не за правое дело и не во имя зла. Третий, почти невесомый, для ребёнка, чей путь оборвался, не успев начаться.

Я не судья, я просто замочник, я подбираю ключ к замку их судьбы и открываю последнюю дверь. За ней нет ни наказания, ни награды, только покой, или, может быть, забвение, разве это не одно и то же?
Иногда мне кажется, что самый большой и ржавый ключ на моей связке от моей собственной двери, но я никогда не пробовал его примерить. В конце концов, кто-то же должен оставаться на посту, кто-то должен хранить ключи от Лимбо.

Иногда я пытаюсь вспомнить, был ли я когда-то одним из них, был ли у меня дом, имя, любимый цвет или запах свежего хлеба? Эти образы вспыхивают в сознании, как далёкие, угасающие звёзды, но тут же тонут в сером тумане моего вечного поста. Память роскошь, недоступная для тех, кто провожает других в забвение, она бы стала непосильной ношей, тяжелее всех ключей на моей связке.

Ведь каждый ключ, поворачиваясь в скважине, издаёт свой, уникальный звук. Один скрипит, как старая половица в покинутом доме, другой щёлкает сухо и отрывисто, словно сломанная ветка, третий звенит тонко и жалобно, как последний удар сердца. Я научился слышать в этих звуках целые жизни, невысказанные признания, отложенные путешествия, прощённые обиды и те, что камнем легли на душу. Я слышу их, но не чувствую. Сопереживание ещё одна привилегия живых, моя задача быть механизмом, точным и беспристрастным.

Двери тоже разные, одни массивные, дубовые, окованные железом, словно врата в крепость, другие лёгкие, почти призрачные, сотканные из паутины и лунного света. Есть и такие, что выглядят как обычная дверь в городскую квартиру, с глазком и номером. За ними не меняется пейзаж, за ними просто исчезает всё, что делало душу душой. Исчезает цвет, звук, тепло, холод, желание. Остаётся лишь контур, тень, которая медленно растворяется в общей серой мгле Лимбо.

Иногда, в промежутках между прибытием душ, когда тишина становится особенно плотной, я подхожу к одной из запертых дверей, не к той, что ведёт в Лимбо, а к другой, без скважины и ручки. Я прислоняюсь к её холодной, гладкой поверхности и слушаю, от туда доносится гул. Гул жизни, смех, плач, музыка, шум ветра, гудки машин, лай собак, это звуки мира, который я когда-то покинул, или которого у меня никогда не было, я не знаю.

Я не жду смены, я не надеюсь на освобождение, моя сущность вплетена в этот порог, в этот вечный сумрак между мирами, я не пленник и не страж в привычном смысле. Я часть этого места, как ключ является частью замка, так и я часть перехода. И пока есть души, застрявшие между светом и тьмой, мой тихий, монотонный звон ключей будет единственной музыкой на границе вечного покоя...

В музее пыльном, под стеклом холодным,
Где время спит, укрытое плащом,
Лежали рядом, роком сведены,
Автомат Калашникова с Мечом.

И как-то ночью, в тишине звенящей,
Когда сторож прекратил обход,
Спросил Меч старый, сталью леденящей,
«Что гложет душу, юный мой урод?»

Автомат вздрогнул, магазин чуть клацнул,
И в вороненой стали вязкий мрак
Прожегся искрой. Голос сух и рявкнул,
Как будто очередь рванулась в полумрак,

«Я помню зной, песок в затворе скрежет,
И взрывов огненный, слепой узор.
Я помню, как рука мальчишки нежит
Мой приклад, пряча в нём свой приговор.

Я создан был для скорости и гнева,
Для сотен жизней, скошенных за раз.
Мой голос треск, моя царица дева.
По имени Война, и мой приказ.

Стрелять бездумно, точно, без пощады,
Пока пружина подаёт патрон.
Я часть безликой, яростной армады,
И нет ни чести, ни души, лишь стон.

Я не смотрел противнику в глазницы,
Не видел, как седеет мать в слезах.
Я механизм на бледной колеснице,
Что сеет смерть, не отражая страх.

Мой первый бой я помню грязь и копоть,
И как дрожал в руках мой человек.
Он плакал, выл, но продолжал строчить и хлопать,
Сливаясь с лязгом в этот страшный век.

Он стал машиной, как и я, мы стали целым.
И в этом целом не было души.
А ты, старик? Твой путь был гордым, смелым?
Расскажешь сказку для музейной тиши?»

Меч потеплел, и в отблеске дамасском
Прошла былая, яростная жизнь.
«Не сказка, нет, под рыцарскою маской
Таились те же крепость и цинизм.

Я пил чужую кровь, я помню сладость,
Когда клинок проходит сквозь доспех.
Я видел, как в глазах сменяла радость
На муку жизнь, и слышал дикий смех.

Но ты отчасти прав, мой каждый взмах
Был личным выбором, решением руки.
Я чувствовал сквозь сталь и пот, и страх,
И мужество, что рвалось вопреки.

Я был продолжением не механизма,
А воли, чести, ярости бойца.
Во мне жила и рыцарства харизма,
И твёрдость духа, и черты лица

Того, кто нёс меня в огонь и сечу,
Кто падал с криком, стиснув рукоять.
Я помню тяжесть на своем плече,
Когда хозяин мой пытался встать,

Опершись на меня, как на опору,
И кровь его текла по лезвию...
Я был свидетелем его позору
И славе, разделив судьбу свою.

Твою тоску? О да, мне ли не понять...
Мы оба дети боли, слуги зла.
Но я служил тому, кто мог решать,
А ты приказу, что машина отдала.

И вот лежим, никто из нас не волен.
Ты механизм, я выкованный дух.
Но каждый по-своему был болен
Войной, что сделала нас глух... и сух».

И замолчали, в зале полутёмном
Два разных века, две судьбы войны
Лежали рядом, в отблеске укромном,
И видели кровавые, одни и те же сны.

В преисподней, где смола кипит,
Где грешник стонет и чертяка бдит,
Скучала дева, адский самоцвет,
Суккуб, какой не видел белый свет.
Ей были смертные пустой туман,
Их похоть мелкий, суетный обман.
Князья и воины, монах, купец.
Для сил её всему пришёл конец.
Томилась в скуке, власти не ценя,
Искала истинного, злого огня.

А на Руси, средь пьяного села,
Где бабам жизнь была не весела,
Жил Лука, парень кровь и молоко,
Чей инструмент был виден далеко.
Не просто удалец, не хват-силач,
А первозданный, первобытный срач.
Пред ним дрожали избы и мосты,
И бабы крест клали на животы.
Он был стихия, буря, ураган,
Живой, ходячий, яростный елдан.

И вот Суккуб, прознав про молодца,
Про удаль молодецкого конца,
Решила, «Хватит мелочью играть!
Пора мне русскую натуру познать!»
Явилась ночью, дымкой у окна,
Прекрасна, как лукавая луна.
Вся в шёлке чёрном, кожа белый снег,
И взгляд сулил и негу, и побег
От всех законов, божьих и людских,
В пучину оргий, страстных и лихих.

Лука не спал, он квас глушил из жбана,
И вдруг узрел виденье без изъяна.
Не испугался, не позвал попа,
Лишь крякнул, «Вот так дьявола тропа!
Какая, к бесу, ладная чертовка!
Видать, и в деле будет баба ловка!»
Она ж шепнула, голосом как мёд:
«Я сила, что из бездны восстаёт.
Твоя же мощь земная, как гранит.
Наш союз небо и ад соединит!»

«Ты, говорит, даёшь мне страсть и плоть,
Чтоб смертных узы напрочь побороть.
А я тебе бессмертие и власть,
И бесконечную, кипучую страсть.
Не будешь знать ни старости, ни снов,
Ни тягот бренных жизненных оков.
Твой член, Лука, прославленный в веках,
Развеет в демонах последний страх!
Мы станем целым, бурей из двух гроз!»
Так начался их странный симбиоз.

Схватил её Лука в медвежий хват,
Как будто сотню лет тому был рад.
Она ж в ответ, как гибкая змея,
Впилась в него у самого края
Терпенья, воли, разума и сил,
Чтоб он о боге начисто забыл.
Поцеловала в жилах вспыхнул яд.
И в сотни раз стал похотливей взгляд.
Она впилась ногтями в мощный стан,
И он в неё вошёл, как ураган,
Снося все грани, адовы врата,
Где правит только наглая мечта.

Не стон раздался а звериный рык,
К которому и демон не привык.
Слились их тела в огненный клубок,
Где каждый вдох и каждый выдох ток.
Её бесовская, холодная краса
В его земной мощи нашла свой полюса.
Он брал её неистово и грубо,
Как пахарь землю, что ему сугубо
Мила и дорога, и вся его до дна,
А в нём она нашла, чего ждала.

Её объятья, ледяной пожар,
Его напор, языческий угар.
Она шептала древние слова,
И у Луки кружилась голова.
Не просто похоть, не животный зов.
А сплав миров, слияние основ.
Его елда, что знала лишь бабьё,
Впервые встретила бессмертное своё.
Достойное вместилище и суть,
Чтоб в вечность без остатка заглянуть.

Суккуб в экстазе выгнулась дугой,
Теряя облик девы дорогой.
Прорвались крылья, кожаных два плена,
И хвост метнулся, гибкий, как гиена.
Глаза горели адским янтарём,
И всё вокруг пылало злым огнём.
Но Лука наш не дрогнул, не ослаб,
Он был не человек уже, не раб
Своей природы, а её венец,
Творец и бог, и яростный самец.

Он чувствовал, как сила через плоть
Течёт в него, чтоб скуку побороть,
Как вечность входит в каждый его мускул,
Как мир становится безмерно узким,
Сжимаясь в точку, где лишь он и та,
Чья красота сама порочность, та,
Что дарит власть, взамен беря лишь семя,
Чтоб бросить вызов и богам, и время.
Их симбиоз не тихий договор,
А вечный, ненасытный, дикий спор.

Он в ней нашёл бессмертие и трон,
Она в нём первобытный полигон
Для сил своих, что негде применить.
Их страсть неразрываемая нить,
Что вяжет ад с разгульной русской ширью.
Он стал царём, она его порфирой.
И с той поры, когда грохочет гром,
И похоть сотрясает старый дом,
То не стихия буйствует в ночи,
То Лука с бесом точит калачи.

Их ложе кратер, где вулкан затих,
Чтоб вспыхнуть вновь от судорог двоих.
Пот на его спине святой елей,
Смешался с серой, что текла из ней.
Она кусала губы до крови,
Шепча проклятья на словах любви.
А он, в ответ, лишь яростней дышал,
И ритмом бёдер землю сотрясал.
Избы скрипели, выли псы в ночи,
И падали с икон седых лучи.

Пространство гнулось, время шло назад,
В тот первобытный, доадамов сад,
Где не было греха, а только мощь,
Где день не отличить от слова «ночь».
Он в ней пахал нетронутую твердь,
Она в нём сеяла и жизнь, и смерть.
Его конец, что был лишь плотской снастью,
Стал скипетром, стал дьявольскою властью,
Орудием, что рушит алтари,
И пишет новые законы до зари.

Суккуб кричала, но не болью нет!
А торжеством, что видело рассвет
Иной вселенной, созданной сейчас,
В огне экстаза, в блеске адских глаз.
Её природа, вечно голодна,
Впервые выпита была до дна.
Не капля силы, не минутный всплеск.
А океан, вселенский, дикий треск
Разрыва ткани бытия, где он,
Единственный и праведный закон.

И вот финал, не вздох, не тихий стон,
А взрыв, что снёс бы Вавилон и Трою.
Извергся он потоком лавы жгучей,
Энергией кипучей и могучей.
И семя то, простое, мужика,
В ней стало силой на века,
Что демонов рождает и миры,
Что зажигает новые костры
В глубинах ада, где до сей поры
Царили правила постылой игры.

Он рухнул на неё, без сил, пустой,
Но вмиг наполнился иной мечтой.
Бессмертие влилось в его состав,
Он стал сильнее, сотню раз устав.
Она ж лежала, негой сражена,
Как после бури в мире тишина.
Но в глубине её бесовских глаз
Уже горел приказ, иной приказ.
Не просто страсть, не похоти игра,
Империю им строить уж пора.

«Теперь ты мой, она проворковала,
И эта сила лишь всему начало.
Мы сотрясём и райские сады,
И смертных жалкие, пустые города.
Ты мой король, мой бог, мой вечный хрен,
Что вырвет мир из рабства и измен.
А я твой трон, твой разум и твой яд,
Чтоб ангелы от ужаса горят».
Лука ухмыльнулся, вытер пот с чела,
«Ну, баба, ты работу мне нашла!

Да только прежде, чем идти на бой,
Давай-ка повторим ещё с тобой.
Закрепим, значит, наш союз навек,
Ведь я теперь не просто человек!»
И новый раунд дикой страсти той.
Накрыл их мир с безумной наготой.
И с той поры в народе говорят.
Коль мужика глаза огнём горят,
И бабы от него бегут гурьбой.
То в нём Лука нашёл приют и свой покой.

Он шёл к воде, сутулясь под луною,
Как будто нёс не камень, а весь мир.
И море вторило его тоскою,
Свой начиная погребальный пир.
Верёвка, словно змей, обвила шею,
Впиваясь в кожу, как последний грех.
Я видел всё, но крикнуть не посмею
Есть тишина, что оглушает всех.
Он не смотрел назад, не ждал спасенья,
Лишь слушал шёпот набегавших волн.
В его глазах застыло отрешенье,
И взгляд был пуст, и горек, и тяжёл.
Вода взяла его без всплеска, шума,
Лишь рябь пошла, качая лунный свет.
И мысль одна, холодная, угрюмая,
Вот камня нет, и человека нет...

Я кисть в руках невидимой судьбы,
Что пишет мир на белом полотне.
Мои мазки мгновения борьбы,
Чтоб яркий цвет достался не одной мне.
Я выжимаю краски из души.
Лазурь надежды, алый цвет мечты.
И в этой оглушительной тиши
Рождаются прекрасные черты.
Портрет эпохи, судеб, городов...
Он будет жить, он вызовет восторг.
А я лишь ворс, истёртый до основ,
Иссохший, выполнивший честно долг.
И пусть меня заменят, выбросят, сотрут,
Забыв, чьей кровью писана картина.
Мой след остался в ней, мой главный труд
Истлеть, чтоб жизнь не выглядела длинной...

Звонок раздался в полумраке,
Нарушив сонный полубред.
Экран зажёгся, словно в драке,
С привычной тишиной планет.

И номер… номер был знакомый,
До боли въевшийся в виски.
Тот, что молчал, тоской влекомый,
Уже три года, три тоски.

Тот, что давно исчез из сети,
Застыл в контактах, как укор.
Тот, чей хозяин на рассвете,
Закончил вечный разговор.

Я замер, глядя на дисплей,
А сердце било, как набат.
Из всех немыслимых идей,
Эта безумней во сто крат.

Дрожащей, ледяной рукой,
Я принял вызов, чуть дыша.
И в трубке треск, потом покой,
И тишина… и ни гроша.

Привычных звуков, голосов,
Лишь белый шум, как из веков.
Как будто ветер сквозь засов,
Прорвался из иных миров.

И вдруг, едва заметный шёпот,
Как эхо сорванной струны,
«Ты Как?...» и снова дальний рокот,
Недостижимой тишины.

Всего одно простое слово,
Но в нём и нежность, и печаль.
И я заплакал, снова, снова,
Смотрел в заплаканную даль.

«Я здесь… я слышу…» прохрипел я,
Сжимая пластик добела,
«Я так скучаю…» еле-еле,
Душа признаться мне смогла.

Но трубка больше не дышала,
Лишь гул пространства, пустота.
И связь навеки оборвала,
Незримой вечности черта.

Я долго слушал этот холод,
Что шёл из треснувших небес.
Я был так стар, и был так молод,
И верил в чудо из чудес.

Звонок с того седого света,
Где нет ни времени, ни слёз.
Как знак, как часть того завета,
Что смерть не точка, а вопрос...

Капкан не просто механизм, он воплощение отчаяния, застывший крик тех, чьи сердца были разорваны в клочья. Он скрытно ждёт Купидона, этого легкомысленного бога, что порхал над миром, сея хаос под видом любви. Капкан был выкован не из стали, а из слёз, из несбывшихся надежд, из горьких разочарований.
Каждый его зуб это чья-то разбитая мечта, каждая пружина это чья-то сломленная воля.

И когда Купидон, с его вечной улыбкой и наивным взглядом, приблизится капкан не будет медлить он не будет кричать, не будет угрожать. Он просто сомкнётся, безжалостно и окончательно, поглощая в своей инфернальной утробе того, кто так долго играл с судьбами людей. И тогда, возможно, наступит тишина, нет не мирная, но хотя бы безболезненная...

Структура сложная, на каркасе из витых,
Натяжных стержней, в ткани кости вросших, них.
"Экстракция" процесс, что кость ведёт вперёд,
К задаче сложной, к жизни новый взлёт.
Границы тверди, где травма внесла мрак,
Нарушив целостность, создав болевой знак.
Закон "компрессии", "дистракции" гласят,
О регенерации, что там, где силы спят.
Микроскопическое к макромиру шаг,
Где клетка каждой новый, жизненный очаг.
Ответ на импульс, что в металле был заключён,
Преобразуя боль в строительный урок,
Восстанавливая, где был прерван срок.
Каллус растёт, как нежный, первый цвет,
В архитектуре тел он пролагает свет.
Нет места спешке, здесь точность божество,
Измерит врач миллиметр, его мастерство.
В балансе сил, что действует извне,
Формируя новую, прочную ступень.
Ведь кость не статика, она живой алмаз,
Способный к росту, к смене форм под наш заказ.
Илизаров он ключ к этому секрету,
Разгадка древняя, что вырвана из тьмы веков, завету...