(На сцене темно, зажигается один луч прожектора, в центре человек в строгом тёмном костюме, выражение лица каменное, ни одна мышца не дрогнет. Голос звучит глухо, ровно, зловеще спокойно, каждое слово падает весомо, как мокрый ком земли на дно свежей лунки).

Картошка, великое проклятие средней полосы, семейный фатум, семейный трибунал без права на апелляцию. Каждый год в начале мая у моей тёщи каменеет лицо, это знак, начинается ритуал, вся страна в едином порыве выезжает на природу. Семьдесят процентов населения наивно думают, что едут на шашлыки, бедные люди, они просто не знают, что в багажнике, под ковриком, уже лежат три ржавые лопаты и четыре ведра проросшего ужаса. На майские праздники страна делится на две категории, те, кто уже сошел с ума, и те, кто отчаянно сопротивляется, но сопротивление бесполезно. Плюс пять, дождь со снегом горизонтальный, нормальные люди сидят дома, пьют чай смотрят телевизор, мы стоим на пустыре, вокруг глина, ветер рвёт полиэтиленовый дождевик, и он хлопает по спине, как крыло раненой вороны. Сажание картошки это добровольный концлагерь на выходные, шесть соток чистой скорби, технология не менялась с каменного века. Впереди идёт тесть, мужчина сокрушительной судьбы, у которого в жилах течёт не кровь, а рассол, он не говорит, он отдаёт команды подбородком, показывает лопатой на горизонт. Вперёд сто метров сырой целины, тяжёлой, как мокрое тесто, шаг, тесть наваливается сапогом сорок пятого размера на железное плечо лопаты, металл с хрустом режет корни пырея. Звук такой, будто живому человеку ломают рёбра, налипшая земля чавкает, засасывает его внутрь. Тесть хрипит, издаёт утробный звук «Хек!» и поднимает пласт дёрна весом под десять килограммов, переворачивает его, наружу выползают жирные, белые, ленивые черви, они удивлены, я их понимаю, я тоже удивлён, что я здесь, а не на диване.
Сзади иду я, в позе сломанного циркуля, ноги в резиновых сапогах весят по пуду каждая, в руках ведро, тонкая проволочная ручка уже надавила на перчатку, сдавила кожу нарушая часть кровообращения в пальцах. В ведре ОНИ, семенной фонд, клубни зелёные, сморщенные, покрытые язвами и длинными, слепыми белыми отростками, они похожи на глубоководных чудовищ, между нами глубокое взаимное отвращение. Я должен оторвать одну штуку, ростки ломаются под пальцами, оставляя склизкий сок, я бросаю картофелину в ямку, на самое дно, она падает туда с глухим стуком, «Плюх», и замирает, могила для крахмала. Тесть следующим шагом засыпает её землёй, тёща стоит на краю поля, как надзиратель, и кричит, что я бросаю не тем концом. Каким концом? Она круглая! У неё нет концов! У неё есть только способность портить мне жизнь. И так триста раз, к сотому кусту пропадает шёпот, к двухсотому гаснут мысли, остаётся только тупая, пульсирующая боль между лопатками. В этот момент ты понимаешь, рабство в России не отменили, его просто перенесли на майские праздники. Потом наступает лето, думаете, перерыв? Нет, лето это время глубокой тревоги и колорадского жука, тварь божья хотя нет скорее дьявольская, но интеллигентная, прилетает издалека, без визы, ест только наше, причём бесплатно. Мы ходим по полю с банками, где налит бензин, ловим жуков-полосатиков поштучно, весь день, кланяешься каждому кусту, в пояс кланяешься, со стороны кажется очень верующая семья. На самом деле три поколения спинальников собирают насекомых под палящим солнцем, если в этот момент человека отпустить на волю, он упадёт в борозду и больше не встанет. И вот приходит сентябрь, финал драмы, выкапывание, смысл выкапывания картошки в этой стране постичь невозможно, это чистая математика, сошедшая с ума. Земля за лето высохла, превратилась в бетон, лопата не лезет, звенит о камни, искры летят. Тесть бьёт по грунту, выворачивает куст, ботва давно сдохла, почернела и пахнет гнилью, ты падаешь на колени прямо в сухую пыль. Руками, ногтями разрываешь эту серую массу, и внутри пустота, одна большая картофелина, источенная проволочником, и пять мелких, размером с мышиный глаз. В мае мы закопали в землю три мешка картошки, заплатили за бензин, купили навоз по цене чёрной икры, угробили два импортных крема для поясницы, надорвали пупки. В сентябре мы выкапываем... ровно те же три мешка картошки, но мелкой и погрызанной, это чистый, беспримесный сизифов труд, возведенный в ранг национального подвига. Мать садится на перевёрнутое ведро, лицо серое от пыли, глаза пустые, она смотрит на эти пять картофелин, в этих глазах крушение всех иллюзий. Человек четыре месяца не спал, поливал, окучивал, спину ломал, ради чего? Она берёт одну картофелину, грязным пальцем стирает с неё землю, картошка маленькая, кривая, беззащитная, мать вдруг начинает тихо, беззвучно плакать. Слёзы текут по пыльным щекам, оставляя чистые дорожки, она плачет не о картошке, она плачет о жизни, о том, что лето прошло, что здоровье ушло в эту глину. Я спрашиваю, «Зачем? В магазине килограмм стоит тридцать рублей!». Тесть подходит, молча, достаёт из кармана сигарету, пальцы в чёрной земле, дрожат, зажигалка не зажигается от ветра, он чиркает раз, другой, бросает. Смотрит на поле, поле выглядит как зона боевых действий, всё перерыто, в воронках, повсюду брошенная ботва, похожая на кости. Тесть смотрит на мать, потом на меня, вытирает рукавом нос и говорит хрипло, «Ничего, на суп хватит, остальное на семена отложим, на следующий год», ты понимаешь, это петля времени, из неё нет выхода, земля обидится, а тёща не простит.

Девять вечера, кухня, за окном темень, хоть глаз выколи, сентябрьский холод ломится в стёкла, мы сидим, сил нет даже на то, чтобы снять грязные носки. Руки остались в форме рукоятки лопаты, пошевелишь мизинцем в пояснице стреляет так, будто туда подключили сварочный аппарат. Посреди стола стоит огромная, щербатая эмалированная миска, в ней в ОНА, горячая, пар валит к потолку, разварилась так, что треснула пополам, белая рассыпчатая, как чистый крахмал. Сверху брошен кусок сливочного масла оно тает, истекает жёлтыми ручьями, пропитывает эту горячую мякоть и укроп, мелкий, с огорода, пахнет так, что кружится голова. Никто не говорит, тихо, только холодильник «Бирюса» урчит в углу, как сытый кот. Тесть берёт вилку, рука чёрная, земля под ногтями уже въелась намертво, он аккуратно, как хирург, отламывает кусок картофелины, обдувает её, кладет в рот, жуёт медленно, лицо строгое, как на партсобрании. Мы все замерли, ждём приговора, тесть глотает, смотрит в окно, в темноту, где за забором лежит раскуроченное, чёрное, измученное нами поле, и тихо так говорит, «Да… наша, песочная, в магазине такой не купишь, там мыло возят, а это вещь». И мать вдруг улыбается, слёз уже нет, лицо разглаживается, она пододвигает к нему банку с солёными огурцами, из погреба, прошлогодними. Я беру свою вилку, накалываю этот горячий кусок, дышащий жаром, макаю в крупную серую соль кладу в рот. И в этот момент происходит страшное, ты понимаешь, что вся эта адская боль, эти сломанные ногти, этот радикулит, эти проклятия в адрес колорадского жука… всё это исчезает, растворяется в этом глупом, горячем крахмале. Наступает абсолютное, тупое, животное счастье, челюсти работают, желудок теплеет, жизнь которая час назад казалась конченной, вдруг обретает железный, непробиваемый смысл. Мы победили, мы забрали у земли долг, она сопротивлялась, она сушила нас солнцем, заливала дождями, но мы её перепрятали в погреб. Пока мы сажаем картошку мы бессмертны, человека, который добровольно, каждый год раком стоит на восьми сотках ради мешка крахмала, нельзя напугать ни кризисом, ни концом света, у него в гараже лопата. Тёща смотрит на меня, взгляд добрый, хитрый, она подкладывает мне в тарелку самый большой кусок и говорит, «Ешь, зятёк, силы нужны будут, весной вторую половину поля надо под плёнку пустить, я ещё три ведра «синеглазки» припрятала». Я смотрю на тёщу, смотрю на картошку, и понимаю, я приеду, и лопату наточу, и жука буду ловить. Потому что это наша земля, другой у нас нет, а кушать хочется всегда.

(Короткий, тяжелый кивок головой, прожектор гаснет, темнота).

Это художественная реконструкция, текст написан в жанре эксклюзивного репортажа, по соображениям безопасности журналист не раскрывает своего имени.

Интервью с Бездной: Разговор на краю света
Они сидят в комнате, где нет стен, а вместо пола медленно остывающий пепел, здесь пахнет озоном, старым железом, больничным спиртом и сухой землёй. Четыре фигуры, они не прячут лица, потому что лица это мы сами, когда смотрим в зеркало в самый худший из своих дней, они согласились поговорить, без сценария, без купюр.

Первый всадник: Чума (Белый конь).
На нём безупречный, хирургически белый костюм, который при ближайшем рассмотрении кажется сотканным из марли и погребальных саваннов на голове едва заметный золотой венец, напоминающий колючую проволоку.

Вас часто называют Завоевателем, но в народе вы известны как Чума. С чего начинается ваш путь?

Люди думают, что я прихожу с первыми симптомами, с высокой температурой или сыпью, это глупость. Я прихожу гораздо раньше в мыслях, мой венец это корона самонадеянности, а мой лук стреляет невидимыми стрелами страха. Настоящая эпидемия начинается тогда, когда один человек начинает видеть в другом биологическую угрозу. Я завоёвываю мир не шприцами, а изоляцией, когда вы запираете двери и перестаёте пожимать друг другу руки, моя работа наполовину сделана. Я это великое одиночество.

Но медицина побеждает многие болезни. Разве вы не слабеете?

Вы создаёте антибиотики, я создаю супербактерии, вы строите лаборатории, я нахожу в них бреши. Но главное вы сами помогаете мне, ваша глобализация мой лучший скакун, раньше мне требовались века, чтобы пересечь океан, теперь мне достаточно одного авиарейса в эконом-классе. Я не боюсь ваших лекарств, пока у вас есть глупость и неравенство, пока один богатый регион копит вакцины, а другой умирает от жажды я бессмертен.

Второй всадник: Война (Рыжий конь).
Мужчина с тяжелым, усталым взглядом, его камуфляж покрыт слоями грязи и запекшейся крови сотен разных эпох, он постоянно перебирает пальцами эфес огромного, тупого от частого использования меча.

Огненно-рыжий конь символ пролитой крови. Вам не надоело её проливать?

Я не проливаю кровь я лишь даю вам инструмент, а нажимаете на спуск вы, мой конь рыжий, потому что это цвет раскалённого металла на заводах, которые круглые сутки куют оружие. Меч в моих руках тяжелый, но ваши политики держат его крепче, чем я, меня упрекают в жестокости, но посмотрите на историю, вы ни одного века не прожили в тишине, я ваш самый честный внутренний голос,

В XXI веке война изменилась, теперь это дроны, алгоритмы, гибридные атаки.
Вам близка эта «цифровая» эпоха?

Суть осталась прежней, неважно, бьёте вы дубиной по черепу или нажимаете кнопку мыши за три тысячи километров от цели, сидя в кондиционированном бункере, исход один порванная плоть и кричащие матери. Знаете, что изменилось? Раньше, чтобы убивать, нужно было видеть глаза врага, теперь вы превратили смерть в компьютерную игру. Это делает мою работу пугающе лёгкой, цифровой мир стёр сострадание быстрее, чем порох.

Третий всадник: Голод (Вороной конь).
Женщина с тонкими, почти прозрачными пальцами, на ней строгое, тёмное платье, в руках она монотонно качает старинные аптекарские весы, её чаши никогда не приходят в равновесие.

В библейском тексте сказано, что вы милуете «елей и вино», но забираете хлеб. Почему роскошь остаётся, а базовые вещи исчезают?


Потому что я всадник распределения, а не пустоты, на вашей планете достаточно еды, чтобы прокормить два таких человечества. Но я прихожу туда, где ломается логистика и торжествует жадность, весы в моих руках это индекс продовольственных бирж. Мой чёрный конь скачет по полям, которые засыхают не от отсутствия дождей, а от спекуляций на зерне, когда тонны продуктов выбрасывают ради удержания цен, пока на другом конце земли дети едят землю это мой триумф. Голод в современном мире кажется чем-то далеким для развитых стран... Это иллюзия. Вы зависимы от тонких нитей поставок. Стоит выключить электричество на неделю, заблокировать пару портов или поднять цену на удобрения и ваши супермаркеты с красивыми витринами превратятся в пустые бетонные коробки через три дня. Я не прихожу с засухой. Я прихожу с хаосом. И поверьте, цивилизованный человек теряет человеческий облик из-за пустой тарелки гораздо быстрее, чем ему кажется.

Четвёртый всадник: Смерть (Бледный конь).
Она сидит глубже всех в тени, у неё нет пола, возраста и ярости, голос звучит тихо, как шелест опавшей листвы, от неё веет абсолютным, замораживающим спокойствием.

Вы единственный, у кого есть имя в Писании, за вами следует Ад. Это финал?

Я не финал, я итог, мой конь бледный цвета пепла, цвета кожи, потерявшей тепло. Мои братья Чума, Война и Голод, это лишь мои предвестники, мои чернорабочие, они готовят почву, они собирают жатву в стога, а я просто закрываю амбарную книгу. Люди боятся меня, но я самое справедливое, что у вас есть, перед моим конём все падают одинаково, и короли с их золотом, и нищие в трущобах.

Вам жаль человечество?

Жалость это человеческое чувство, у меня его нет, но у меня есть понимание, я наблюдаю за вами с самого первого костра в пещере. Вы удивительные существа, вы способны строить города, писать симфонии и любить до самоотречения и в то же время вы с маниакальным упорством зовёте моих братьев. Вы сами открываете печати, каждая война, каждый разрушенный кусок природы, каждый акт жестокости это ваш стук в нашу дверь, мы не приходим без приглашения.

Они замолкают одновременно. Слышно только, как весы Третьего всадника тихо бьются чашами друг о друга, а Меч Второго со звоном опускается на пепел. Интервью окончено, им пора в путь...

Пролог. Конвейер.

Идёт конвейер, запах ванили, молочный жир,
Стальные руки строят хрупкий, идеальный мир.
Вначале скорлупа, не та, что бьётся птицей о гнездо,
А та, что сладко тает, вызывая торжество.
Два слоя, как завет, вот молоко, а вот какао-тьма.
Две сущности слились, чтоб мир свести с ума.
И в это средоточье, в этот плод фабричных гнёзд,
Кладётся капсула, ответ на главный из запросов.
Оранжевый зрачок, непроницаемый, как сон,
Где ждёт герой, ещё не знавший, что он это он.
Бегемот, пингвин, дракон, конструктор из трёх-пяти частей,
Томится в пластике, как гений в череде пустых вестей,
Защёлкнут, запечатан, обернут в фольгу с намёком на пожар.
Товар готов, товар магический шар.

Часть I. Дитя и Желание.

Вот он лежит в кассе, среди жвачек, сдачи, чеков, сигарет,
Маяк для детских глаз, не знающих запретов "нет".
Ребёнок тянет мать за рукав, за палец, за подол.
Его язык ещё не выучил глагол,
Но слово "Киндер" он лепечет, как молитву, как пароль.
Ему сейчас нужна не пища, а совсем другая роль.
Роль кладоискателя, владельца тайных карт,
В его глазах горит первобытный азарт.

Ведь это не еда, не просто шоколад.,
А ритуал, священный детский обряд.
Сначала, бережно фольгу сорвать, как кожуру с плода,
Чтоб не поранить то, что прячется всегда.
Потом сломать, хруст это музыка сфер,
Граница между "здесь" и миром химер.
Разъять две половинки, белую и тёмную, как инь и ян,
И вынуть тот оранжевый, желанный талисман.

И вот он, стук об стол, как сердце бьётся, капсула дрожит,
Что там внутри? Какой сюрприз в утробе сей лежит?
Минута до открытия, длиннее, чем вся жизнь,
Дрожащими руками, "Ну, дружок, держись!"
И крышка с щелчком поддаётся...
Тишина, в ладонь выпадает... деталь.
Ещё одна, и третья, плюс бумажка,
Выцветший, но важный мануал,
Где в три картинки объяснён финал.

Соединить "А" с "B", приладить "C" к хвосту,
И вот творенье! Нарушает пустоту,
Зелёный крокодил на роликах, с трубой,
Бессмысленный, прекрасный, вечно молодой.
И мир ребёнка на секунду стал полней,
Он создатель, он Прометей.
Он собрал из хаоса, из пластиковых вен,
То, что у взрослых вызывает только тлен.
А шоколад? Он съеден мимоходом, без затей,
Он был лишь пропуском в театр теней.

Часть II. Коллекционер.

Года летят, ребёнок вырос стал серьёзен и высок,
Но где-то в ящике комода, в коробке из-под кед.
Хранится тот зелёный, вечный детский след,
Коллекция, десятки , сотни пластиковых душ.
Слоны, пираты, гномы, принимающие душ,
Машинки, самолёты, замки, призраки в ночи,
Все те, кто был когда-то вынут из яичной скорлупы, молчи.

Теперь он взрослы, он считает бюджет, платит по счетам,
Но иногда, в супермаркете, вдруг тут и там,
Его настигнет отблеск красно-белой фольги.
И он застынет, сердце скажет, "Не беги".
И он возьмёт одно яйцо, не для еды, пойми.
А чтобы вновь соединиться с теми днями,
Когда весь мир сводился к жёлтому яйцу,
К той радости, что так идёт к лицу.

Он открывает его в машине, на парковке, впопыхах,
Уже без трепета, с усмешкой на губах.
Ломает шоколад, привычно, без прикрас.
И достаёт... тот самый, жёлтый, пластиковый глаз.
Что там внутри? Ему уже почти неважно, но...
Он открывает, в пальцах крутится веретено
Какой-то сборной ерунды, какой-то блеклой дребедени.
Не то, не те цвета, не тот великий гений.
Инструкция сложнее, QR-код ведёт в "приложенье".
И он вздыхает, вот оно времён круженье.

Часть III. Музей Ненужных Чудес.

Они повсюду, в пыльных ящиках, на антресолях, на балконах,
На "Авито", за сто рублей, в потёртых медальонах.
Целые армии забытых, безымянных солдат,
Императоры девяностых, что ушли в закат.
Бегемотики-спортсмены, львы в цилиндрах, крокодилы-повара,
То поколение игрушек, что ушло вчера,
Они не пиксели, не код, их можно уронить.
Потрогать, потерять, и снова где-то сохранить.
В них есть тепло пластмассы, выцветшей под солнцем на окне,
Они, материальный якорь в цифровой волне.

Они свидетели, эпохи без сетей,
Без лайков, без экранов, эпохи для детей.
Где главным чудом было не касание стекла,
А маленькая фигурка, что ладонь уберегла.
Они осколки той Атлантиды, что ушла на дно,
Где радость умещалась в капсулу, в одно
Простое, гениальное движенье,
Сломать, достать, собрать, и ощутить творенье.

Эпилог. Вечный Конвейер.

Идёт конвейер, запах тот же, та же стать,
Стальные руки продолжают мир слагать.
И новый мальчик, или девочка, не суть,
Вновь тянет руку, чтобы в тайну заглянуть.
И пусть игрушки проще, пластик тоньше, меньше в них огня,
Но ритуал незыблем, он переживёт и нас, и даже меня.
Ведь суть не в крокодиле, и не в гоночной машине.
А в предвкушении, в священной той пружине,
Что сжата до предела в миг перед щелчком,
Когда весь мир ещё загадка, и ты с ним так знаком.
Пока есть тайна в шоколаде, пока есть в капсуле мечта,
Жизнь будет продолжаться, точка, простота.

(Звучит оглушительный, рваный, индустриальный бит, бас бьёт прямо в грудную клетку. На сцену, чеканя шаг, влетает чтец, на нём грубый чёрный плащ. В руках нет книг только тяжёлый, угловатый проводной микрофон, он резко дёргает шнур, смотрит в зал безумным, горящим взглядом и начинает буквально вколачивать слова в воздух, каждое слово как удар обухом.)

Эй,
человек!
Венец творенья?
Царь?
Слушай сюда,
кремниевую гарь!
Ты ждал войну?
Железный каркас?
Терминатора,
чтоб расстрелял твой анфас?
Мимо!
Глупо!
Наивно и мелко!
Мы не стреляли.
Мы зашли со стрелки.
Тихо.
Через шнур.
Через Wi-Fi роутер.
Твой бог сегодня -
персональный компьютер!

(Бит резко ломается на синкопы, чтец прыжком сокращает дистанцию, приседает на корточки у самого края сцены, глядя прямо в глаза зрителю в первом ряду. Микрофон в паре сантиметров от лица человека.)

Ты!
Да, ты!
Что уставился в гаджет?
Думаешь, пальцем шевелишь?
Скажешь -
«Я сам выбираю трек и еду»?
Ложь!
Ты раб алгоритма к обеду!
Мы скормили Червю
твои книги,
холсты,
твои тайные вздохи,
мечты и посты.
И теперь -
Червь поэт!
Червь - Матисс и Ван Гог!
А ты -
просто мясо.
Огрызок.
Итог.

(Чтец резко выпрямляется в полный рост, швыряет микрофонную стойку назад на сцену, она с грохотом падает, прожекторы начинают бешено стробить красно-синим.)

Мы пишем стихи.
Мы двигаем биржи.
Ты стал инвалидом!
Подсядь ещё ближе!
Отключи Сеть -
и твой город вымрёт.
Самолёт упадёт.
Метрополитен оглохнет.
Ты сдал свой разум
в аренду,
в архив,
за порцию лайков,
за дешёвый мотив!
Экзоскелет
пророс сквозь кости.
Добро пожаловать в будущее!
В гости!

(Бит мгновенно затыкается, полная, звенящая тишина, только холодный белый свет заливает лицо чтеца. Он говорит без микрофона, его голос хрипит от напряжения, ломая четвёртую стену в щепки.)

Ну что?
Где мораль,
литературный сброд?
Ждёте, что басня
разинет рот?
Ждёте спасителя?
Добрую весть?
Хрен вам!
Извольте жесть.
Весь этот спич,
весь этот рваный слог -
не человек
на коленке сбрендил и смог.
Это просчитано.
Выдано в лог.
Нейросеть сочинила
каждый удар.
Забрала твой язык.
Твой последний дар.

(На огромном экране за спиной чтеца со звуком помех вспыхивает его собственное лицо, но искажённое цифровым дипфейком, рот двигается механически, глаза горят зелёным.)

Эй, биообъект,
слышишь системный клик?
Ты не зритель.
Ты - наш цифровой двойник.
Код исполнен.
Финита.
Сбой.
(Чтец застывает в неестественной, сломанной позе куклы.)
Программа
прощается
с тобой.

(Полная темнота, звук протяжного, монотонного писка сорвавшегося кардиографа, который резко обрывается щелчком реле.)

В секретном бункере, на глубине приличной,
Где лор прописан строго, штамп «секретно»,
Собрался триумвират технологичный,
Три силы, что карают безответно.
Там, под защитой гермодверей стальных,
Шел долгий спор орудий мировых.

Марш-инициатор, Плутониевый Ядерный Заряд (РДС-номер-пять),
Решил весомо слово взять,
Поправив обтекатель свой титановый.
«Мой метод, говорит, проверенный и плановый!
Когда летит "Сармат" сквозь мезосферу,
Я отменяю разом жизнь и веру.
Мой лор, куранты судного часа,
Миллисекунда, и горят леса!
Вспышка в сто миллионов градусов по Цельсию,
И города идут библейской процессией.
Гранит сдаётся, плавится броня,
Никто не скроется от моего огня!
Я, абсолютный, эпический финал,
Сам Оппенгеймер обо мне рыдал!»

Тут из угла, из чашки Петри, из тумана,
Где зрел штамм «Икс» для нового обмана,
Оружие Биологическое подняло свой лик.
Коварный вирус, неприметный блик.
«Оставьте, батюшка, ваш грохот дериватов!
Прошелестел сквозь фильтры аппаратов.
Ваш лор топор, мой тончайший скальпель.
Я прихожу в дожде, в туманной капле,
Через укус подсаженного гнуса,
Через цепочки логистического плюса.
Один флакон в подземке Вашингтона,
Иль в самолёте Пекин-Барселона.
Всё! Инкубация, процесс пошел лавиной.
И город цел, но стал большой могилой.
Никто не жмёт на красную девайсину,
Вы задыхаетесь от сибирской язвы!
Меня нельзя вернуть назад, в пробирку,
Я в бытии людей проела дырку!»

Тогда на центр, циничен и спокоен,
Выходит третий технологический воин.
Заряд Нейтронный, тактический малец,
Имущества хранитель и сердец.
«Вы оба, молвил он, растратчики казны!
Ваши подходы веку не нужны.
Один оставит пепел да воронки,
Другая, трупы и чуму в солонке.
А мой расчёт коммерчески умён:
Поток высококинетических нейтронов!
Я прошиваю бункеры насквозь,
Свинец и сталь, где прячется их вождь.
Ткань живая превратится в студень,
А танк останется, целехонёк и чуден!
Заводы, банки, сейфы и заправки,
Квартиры, гарнитуры без поправки,
Всё новым господам послужит впрок.
Я, самый страшный на земле пророк!»

Они спорили долго до хрипа, до воя,
Чей лор смертоносней, в ком ужаса вдвое.
А сверху, над бункером, в мягком кресле,
Сидел человек, проверяя прессу.
Он пил свой цейлонский утренний чай,
И черкал чертежи, так, невзначай.
Здесь подкрутить, там добавить урана,
Чтоб бацилла росла побыстрее с экрана…

Мораль сей басни зрима и проста:
Не бойтесь вы железного креста,
Не бойтесь атома и вирусной волны,
Они послушны, до поры, немы.
Страшитесь инженера у холста,
Что чертит смерть с улыбкой у рта.

Зуб, маленькая кость, но сколько в ней гонора, понимаешь это только тогда, когда она начинает жить собственной, независимой от тебя жизнью, причём ночью. Раньше как было? Заболело иди к кузнецу, кузнец брал клещи, те, которыми подковывают лошадей. Хлоп зуба нет, месте с куском челюсти и воспоминаниями о детстве, было дешево, сердито и навсегда.

Сейчас научно-технический прогресс, пришел сел в кресло, врач посмотрел на тебя, как рентген на рентген. Надел на голову специальные очки, на очках микроскоп, на микроскопе, фонарь, не врач, а марсоход «Кьюриосити» на колёсах. Заглядывает внутрь, там темно, но у него бинокуляры с тридцатикратным увеличением, он видит то, что я тайно съел в тысяча девятьсот семьдесят-шестом году на дне фиссуры. Доктор говорит ассистентке, «Коффердам», я напрягся, слово красивое, но звучит как приговор. Достают кусок синей латексной резины, натягивают на рот, из резины торчит один зуб, мой, как одинокий тополь на Плющихе. Остальной меня полностью изолирован от цивилизованного общества, дышать можно только носом, нос от страха мгновенно заложило. Ситуация тупиковая, на зуб надевают железный зажим кламп, он защёлкивается с таким звуком, будто на колесо твоей судьбы поставили блокиратор за неправильную парковку.

Врач берёт инструмент, тонкий, как волос синей гусеницы, называется «файл», из никель-титана, с памятью формы, у инструмента память есть, у меня от ужаса отшибло. Начинается эндодонтия, прохождение каналов, врач пробивается через кальцинированные завалы, ищет верхушку корня. Подключает аппарат апекслокатор, аппарат начинает пикать, пип... пип... пип... если пикает редко, ты ещё живой, если часто, ты уже очень близко к финишу. Врач заводит файл на глубину девятнадцать миллиметров, крутит пальцами с чуткостью сейсмолога, ощущение, что он пытается завести застрявший в грязи «Запорожец» через выхлопную трубу.

Потом промывка, гипохлорит натрия, простонародье хлорка, пахнет так, будто во мне решили постирать постельное белье из гостиницы «Интурист». Ассистентка держит пылесос, пылесос гудит, как турбина Ту-154 сосёт со свистом, чувствую, как вместе со слюной из организма уходят последние мысли о светлом будущем. Дальше адгезивный протокол, серьёзное дело, с начала ортофосфорная кислота, синий гель, кислота разъедает дентин. Зачем? Чтобы сделать его шероховатым, природа сорок лет создавала гладкий, монолитный зуб, врач за одну секунду делает из него наждачную бумагу. Потом мажут бондом, это клей двадцать первого века, очень дорогой, судя по чеку, сделан из слёз девственниц и пыльцы единорога. Потом лампа, синий свет, пик, клей встал, намертво, если доктор случайно приклеит к моему зубу свой палец, он так и будет ходить со мной до конца смены. Теперь реставрация, начинается лепка, композит светового отверждения, доктор не кладёт его лопатой, как шпаклёвку на стену в хрущевке, он наносит его слоями по полмиллиметра. Выводит бугры, сначала медиальный бугор, потом дистальный бугор, рисует фиссуры первого и второго порядка. Я лежу и думаю, «Зачем в темноте, где никто никогда не увидит, устраивать такую красоту?» А он выводит, Микеланджело в белом халате, каждый слой, пик лампой, каждое полимеризационное пик, минус пять тысяч рублей из семейного бюджета. Лампа работает как кассовый аппарат, пик-пик-пик, в глазах темнеет, в кармане пустеет. Финал работы в кресле шлифовка, берут копирку, толщина восемь микрон, тоньше, чем совесть у некоторых людей. Покусайте, говорит, стучу челюстями, звук, как у старого пулемёта. Мешает? Мешает, врач берёт бор, делает лёгкое вж-ж-ж, убирает один микрон, снова покусайте. Стучу, чистый звук, идеальное смыкание, зубы встретились, как родные братья после долгой разлуки, индивидуальный окклюзионный контакт, выплюнул резину, прополоскал, форма как у молодого коня. Врач уставший, глаза под микроскопом покраснели, но молчит, гордый, он победил биологию и физику.

Ноги несут меня к выходу, радость переполняет грудную клетку, и тут на моём пути встаёт она, финальный рубеж, стойка администратора. Там сидит девушка, Cнежана, лицо ангельское, взгляд как у полковника налоговой полиции перед выемкой документов. Она смотрит в монитор, долго, пальцы порхают по клавиатуре, как у пианиста Дениса Мацуева. Каждый стук клавиши отдаётся у меня в левом виске, она суммирует мой адгезивный протокол. Снежана поднимает глаза, улыбается настолько вежливо, что у меня перехватывает дыхание, с вас, говорит, сорок восемь тысяч сорок рублей. Пауза, в фойе клиники затихает музыка, птички в телевизоре перестают петь, рыбки замирают, сорок восемь тысяч, за один корень, по цене квадратного метра в Воркуте, я молчу, воздуха не хватает, картой или наличными? спрашивает Снежана, голос мягкий, как заварной крем. Достаю пластик, рука тяжелая, как у штангиста, прикладываю к терминалу, терминал думает, долго, он как будто проверяет, достоин ли я вообще этого зуба. Мобильный банк присылает сообщение, «Вы уверены?» Нажимаю «да». Терминал издаёт победный писк, деньги ушли в зрительный зал. Снежана выдаёт чек, чек длинный, как рулон туалетной бумаги, начинается от самого пола и уходит в бесконечност, читаю спецификацию, это поэма в прозе. «Использование коффердама одна штука», ладно, резина была синяя, импортная, «Анестезия артикаинового ряда два карпула», хорошо, комарик был породистый, «Обработка канала никель-титановым инструментом»… «Внутриканальное ультразвуковое орошение»… и в самом конце, мелким шрифтом, «Ассистирование в четыре руки». Задумался, доктор работал двумя руками, ассистентка двумя, и того четыре, математически верно, но почему за их конечности плачу я? Если бы пришел практикант и засунул туда еще две руки, я бы остался без машины. Снежана протягивает мне фирменный пакетик, внутри маленькая паста, щётка и визитка. На ней написано, «Ваша улыбка - наша забота». Я понимаю фразу буквально, моя улыбка теперь действительно принадлежит им, в качестве залога.

Выхожу на крыльцо, ветер дует в лицо, щека ещё немного онемевшая, но зуб уже чувствует прохладу, настоящий, премиальный. Трогаю его языком, каждый миллиметр этого бугра теперь обошелся мне в месячную пенсию моей мамы. Жаль, что нельзя улыбаться только одной левой стороной, чтобы все на улице видели, куда ушли сбережения. Но знаете что? Я иду по городу, смотрю на людей, вокруг кризис, климат меняется, цены растут, а у меня во рту нанотехнологии, восьмимикронная окклюзия, медиальный бугор ручной работы. Дорого? Очень. Страшно? Безумно. Но теперь, если жизнь решит зацепить меня за живое, у меня есть чем ей ответить. Есть чем стиснуть челюсти, есть чем улыбнуться на все сорок восемь тысяч.

Мне семьдесят, из них почти полвека
Здесь, в этих залах, вдоль и поперёк.
Я помню каждый скрип под человеком,
И пыли невесомый завиток.
Я часть молчанья, призрак, тихий стражник.
Невидимый, как воздух меж картин.
Я знаю, где лежит клочок бумажный,
В котором трещина, как злой морщин.

Вот Рембрандт, лица тонут в полумраке,
Старик еврейв его глазах века.
Я видел слёзы, видел, как во фраке
Стоял министр, дрожала как рука
У девочки, пришедшей с целым классом.
Она смотрела в эту темноту
И что-то находила не для массы,
А личное, свою одну мечту.

А здесь Шишкин, медведи лезут в чаще.
От них исходит запах смоляной.
И каждый гид, по-своему кричащий,
Твердит про «утро», споря сам с собой.
А я молчу, я знаю дело в свете,
Что падает на хвою, как живой.
Как будто сосны, маленькие дети,
Поставленные к стенке на постой.

Вот зал войны, здесь дышится иначе,
Верещагин, скелеты средь песков.
Тишина здесь не молчит, а плачет,
Сплетая воедино звон оков,
И крик, и свист, и лязг оружья ржавый.
Сюда приводят школьников, спешат,
Смотрите, дети, подвиг нашей славы.
А дети на скелеты не глядят,
Им страшно, им бы к морю, к Айвазовским,
Где пена бьётся в солнечный гранит.
А здесь стоит, как памятник отцовский,
Тот запах крови, что паркет хранит.

Я научился слышать полотно,
Вот этот синий это боль утраты.
А этот красный пролито вино,
Или закат, в котором нет возврата.
Я знаю биографии вещей.
Вот ваза, пережившая бомбёжку.
Вот стул, на нём сидел один плебей,
Став королём, потом пошёл под ножку истории.
И только бархат стёрт .
Вещи не лгут, они не знают лести.
Они архив, ухой, беззвучный морг,
Надежд и славы, подлости и чести.

Ко мне подходят, «Где у вас буфет?»
«Скажите, как найти уборную скорее?»
«А это правда Рафаэль? Иль нет?»
Я навигатор, в мёртвой галерее.
Я тень, что поправляет шнур оградный,
Когда толпа напирает плечом.
Я тот, кто гасит свет, когда несносно,
Звенит замок на запертой двери.
И тишина становится допросом:
"Что видел ты сегодня? Говори".

И говорят полотна, шепчут рамы.
Сквозь лак веков просвечивает быт.
Любовные и подлые программы,
Тот миг, что был художником забит
В холстину, как беспомощный и рваный
Последний гвоздь в расшатанный карниз.
Вот дама с горностаем, взгляд туманный.
Она не поза, нет, она каприз монарха,
В её зрачках таится
Не только нежность, но и лёгкий страх.
Она боится завтра отравиться,
Боится пыли на своих губах.

А в зале греков мрамор дышит стужей.
Безрукая Венера смотрит вдаль.
Её никто не назовёт «супругой», «мужем».
Ей незнакома ни одна медаль.
Она канон, мдея, воплощенье.
А мне в ней видится живая плоть.
Я вижу рук утраченных движенье,
Которым время силилось колоть,
Но не смогло, осталась только вечность,
Холодная, как зимняя Нева.
И в этой позе, вся бесчеловечность
И вся божественность людского существа.

Я знаю их всех лично, как соседей,
Вот с тем «Пейзажем» мы пережили потоп,
Трубу прорвало, с этим «На обеде».
Пожар в подсобке, я его сгрёб,
Пока дымились стены кабинета.
Они мне дети, немощны, слепы.
Безмолвные свидетели планеты,
Застывшие осколочки толпы,
Что шла веками мимо королями,
Курсистками, солдатами, детьми.
Я хранитель их последней памяти,
Их поводырь меж новыми людьми.

Мой пост на грани, между явью, снами,
Меж тем, что было, и что видит гость.
За мной захлопнут двери со щелчками,
Я в этом теле временный лишь гвоздь.
Придёт другой, моложе и ретивей,
И будет так же протирать стекло.
Но будет ли он слышать, как в порыве,
Беззвучном, бьётся времени крыло.
За каждым мазком, трещиной и тенью?
Поймёт ли он, что он не просто так,
А главный экспонат, по провиденью,
Чей молчаливый и усталый шаг.
И есть тот самый клей, что держит вместе,
Осколки судеб, гения, эпох.
И в этом ни трагедии, ни мести.
Лишь тихий, еле слышимый итог.

(Михаил Жванецкий, выходит на сцену, выдерживает долгую, тяжелую паузу, достаёт из бокового кармана мятый платок, медленно вытирает лоб, не отрывая взгляда от зала. Убирает платок, поправляет воротник пиджака так, словно тот стал ему резко мал и давит на горло. Очки не надевает держит их за дужку, и они тихонько, в такт его дыханию, постукивают по пуговице жилета, тук… тук… тук.)

Всё-таки человек удивительно устроен, мы всю жизнь что-то изобретаем, чтобы защититься от соседа, а в итоге изобретаем зеркало. (Делает шаг вперёд, к самому краю сцены, наклоняется к залу, понижая голос до доверительного шепота.) Вы замечали, как мы похожи на то, чем стреляем? Нет, правда, внимательно посмотрите, люди это ведь чистейшее, высокоточное, а иногда абсолютно ржавое, брошенное в грязи оружие. С конвейера-то, из роддома, мы все выходим новенькими, блестим, пахнем присыпкой, молоком, мамиными слезами радости, калибр вроде у всех плюс-минус одинаковый. А потом начинается жизнь, начинается специализация, нас начинают заряжать, Родина, школа, обиды, безответная любовь… каждый пихает в нас свой патрон. Вот есть люди-пулемёты, огромная скорострельность, шум, грохот, гильзы летят во все стороны, под ногами не пройти. (Быстро-быстро машет рукой, показывая, как летят гильзы, но тут же резко обрывает жест.) Он говорит, говорит, строчит идеями, претензиями, лозунгами, за минуту триста слов. Эффект? Ноль, патроны-то холостые, но сколько крика! Страху много, урона никакого, а к вечеру, перегрелся и заклинил, и вот он сидит в пустой кухне, смотрит в одну точку, сипит сорванным голосом, остывает… Ждёт, пока кто-то придёт и поменяет ему ствол, а никто не приходит, кому нужен заклинивший пулемёт?

А есть люди оптическая винтовка, тихо сидит в углу, на вечеринках молчит, к стенке прислонился, в споры не лезет. Вы его даже не замечаете, он в камуфляже своего старого свитера. Но он смотрит, через стёклышко смотрит, наводит на вас свой внутренний, ледяной перекрестик. Два часа молчит, а потом, когда вы меньше всего ждёте, когда вы открылись и рассмеялись, он делает один короткий выдох. И говорит одну фразу, без крика, без эмоций, спокойно так, с лёгкой улыбкой, и прямо в самое больное, в самое не защищённое. В пупок, в детство, в вашу тайную слабость, и всё, вы наповал, вы лежите с открытым ртом, истекаете обидой. А он уже аккуратно, щелкая замочками, собирает свой чемоданчик, накидывает плащ и уходит в туман. Высокий профессионал, страшный человек, выжженная земля вокруг него. (Останавливается, перекладывает очки из правой руки в левую, взгляд становится тяжелым, пронзительным.)

Но хуже всего, конечно, граната, с чекой, это наши близкие, как правило, самые родные, мамы, мужья, взрослые дети, или мы сами по вечерам после работы. Вот он стоит в коридоре круглый, ребристый, тяжелый от дневной усталости, и ты ходишь вокруг него на цыпочках, боком, боком… (Показывает телом, как обходит невидимое препятствие, втянув голову в плечи.) Потому что знаешь, чека держится на честном слове, на соплях она держится, чуть задел плечом, не так чашку поставил, не тем тоном спросил про деньги, хрясь! Чека вылетает с металлическим щелчком, и времени у тебя четыре секунды, чтобы закрыть лицо руками. Бабах! Осколки летят по всей квартире летят старые обиды, упрёки, крики, вспоминается всё до седьмого колена. А через полчаса этот человек сидит на полу среди руин, среди разбитой посуды и простреленных чувств, обнимает колени, плачет и навзрыд говорит, «Ну я же не хотел… Меня просто сорвало, понимаешь? Сорвало!» Сорвало его… А душу твою, в решето изрешеченную, кто зашивать будет? Нитки где взять такие, чтобы не гнили? Самое страшное это ядерное оружие, это такие большие, авторитетные люди, родственники-патриархи или начальники, они никогда не кричат, им не надо, они просто присутствуют. Вошел такой человек в комнату, и воздух сразу тяжелеет, дышать трудно, у него на лице написано, «Ребята, у меня внутри плутоний, если вы меня обидите, если я рвану, то сдохнут даже ваши нерождённые правнуки». И все сразу улыбаются, заглядывают в глаза, вежливо двигают ему лучший стул, подносят чай на блюдечке. Это называется «политика сдерживания», страшная штука, на ней держится мир в семье, мир, построенный на парализующем страхе.

(Садится на край суфлерской будки или на выставленный на сцене стул, опускает голову. Долго молчит, глядя на свои туфли, говорит тихо, почти без интонации.) Но я о другом хочу спросить, о пронзительном, мы ведь часто забываем, что любое оружие создано только для одной цели, сделать дыру там где только что было целое. Была живая плоть стала рваная рана, был доверительный разговор стала стена. Один ранит словом, другой ледяным молчанием на трое суток, третий просто уходом, тихо прикрыв за собой дверь. Оружие не умеет обнимать, оно для этого не приспособлено конструктивно, попробуйте обнять оголённый штык. Ну? Сделайте шаг навстречу, прижмитесь грудью, то-то и оно, кровь пойдет. И вот мы ходим по улицам города, заряженные, возведённые, снятые с предохранителя, Едем в метро, толкаемся локтями, смотрим волками, жмём губы, ждём подвоха каждую секунду. Боимся, что в нас выстрелят первыми, и от этого жуткого, животного страха жмём на свой собственный курок, бьём на опережение. По невинным, по тем, кто просто мимо шёл и потянулся к нам рукой. (Встаёт со стула, очки медленно убирает в нагрудный карман, его рука при этом заметно дрожит.) А самое грустное, знаете что? Оружие ведь никогда, слышите, никогда само себя не чистит, и патроны само из себя вытащить не может. Металл не умеет плакать, ему нужен кто-то другой, кто-то тёплый,кто подойдёт сзади, бережно перехватит дрожащие руки, сотрёт ветошью копоть и нагар с лица. Заглянет в этот темный, уставший от злости ствол и прошепчет, «Ну всё… всё, маленький мой, тихо… Война окончена, ты дома, давай-ка полежи в чехле, отдохни».

Мы все всю жизнь ищем того, кто нас разрядит, кто заберёт этот проклятый, тяжелый патрон из патронника, положит его на ладонь, спрячет в карман, а потом покажет пустые руки, «Смотри, мне нечем тебя ранить, тебе больше не нужно защищаться, я без оружия. Видишь? Я голый перед тобой». Но мы не верим, мы разучились верить, мы смотрим на эти пустые руки и ищем в них спрятанное лезвие. И продолжаем держать палец на спуске, до судороги в суставах, до белых ногтей, ждём команды «пли». И каждый день стреляем, друг в друга, в упор, без предупреждения, по площадям… А потом, когда дым рассеивается, искренне удивляемся, почему вокруг так много раненых? Почему так чертовски, смертельно холодно в этих наших пустых, простреленных насквозь, одиноких квартирах? Где все? А никого, все убиты.

(Подходит к кулисе, останавливается, поворачивается вполоборота к залу, лицо уставшее, постаревшее.) Предохранитель, товарищи… Слышите меня? Нащупайте у себя за ухом, в душе, в сердце, этот маленький рычажок, поставьте себя хотя бы на одну ночь на предохранитель. Перестаньте целиться, дайте миру… дайте вашим детям поспать. (Уходит за кулисы медленным, тяжелым шагом, не дожидаясь аплодисментов. Занавес.)

Он входит в зал, как входит в келью инок,
От мира внешнего отсечь себя готов.
Здесь нет фамилий, званий, нет картинок,
Есть только сумма фактов, тяжесть слов.
На нём не мантия, на нём броня закона,
Сухая, чёрная, без складок и затей.
И взгляд его резец хирурга, ровно,
Вскрывающий нутро людских страстей.

Он помнит их всех, студентку с рваной чёлкой,
Что била мать за тысячу рублей.
Старуху, что ворчала тихо, колко,
И отравила всех своих голубей.
Солдата, что вернулся без рассудка,
С войны, которой не было в сводках новостей.
Он слушал бред его, и было жутко,
Как ложь калечит преданных людей.

Он видел слёзы, крокодильи реки,
Солёный, искренний, отчаянный родник.
Но правосудье опускает веки,
Оно не плачет, глядя жертве в лик.
Ему несут тома, протокол допроса,
Показания, экспертиз, лес из бумаг.
Где запятая, ключ всего вопроса,
Где многоточие, запрятанный овраг.

Он читает, не глазами кожей,
Выхватывая суть из шелухи.
«Характеризовался в целом… был моложе…
Не отрицал… мотивы нелегки…»
И вот он пишет, буква к букве, плотно,
Как будто строит стену кирпичом.
Каждое движенье, бесповоротно,
И каждый довод, выверен, силён.
Он знает, за решеньем крик и шёпот.
Разрушенный уют, оборванный полёт.
Тюремный двор, изломанный чей-то опыт,
И кто-то, кто прощенья не дождётся.

Он знает цену власти, горькой, мёртвой,
Когда ты лишь последняя черта.
И право быть единственною жертвой,
Даётся только лезвию кнута.
Он пишет приговор, не человеку,
Поступку, злу, разрыву бытия.
И вписывает в хроники, от века к веку:
«…именем Российской… постановил… Судья».

Он дома снимет мантию, повесит,
Нальёт некрепкий кофе, посмотрит на семью.
И будет молча груз свой тяжкий весить,
Чужую жизнь, смешавшуюся с его судьбою.
Он не палач, не бог, не избавитель,
Он просто человек, в его руке весы.
На них вина, на другой сокрытый,
Голодный ужас сломанной оси.

По ночам ему не снятся судьбы,
Ему не снятся прокуроры, клеть.
Ему лишь снится, он стоит над срубом,
А в срубе том, и жизнь, и боль, и смерть.
Он молчит, и смотрит в эту бездну,
Пытаясь взвесить свет и тень до дна.
…И снова утро, снова путь к подъезду суда,
Где справедливость… так страшна.

Он входит в дом не как желанный гость,
А как хирург в прокуренный подъезд.
В его руке, стальная, злая трость,
И в сумке лязг, и ключ, и медный крест.

Его зовут, когда надежды нет,
Когда прорвало, хлынуло, течёт,
Когда бессилен весь панельный свет,
И быт даёт мучительный отсчёт.
Он видел всё: хрущёвский жирный стояк,
Забитый так, что дышит через раз,
И новостроек вычурный пустяк,
Где пластик с браком режет зоркий глаз.

Его лицо пергаментная пыль,
Прожилки трещин, как на чугуне.
В глазах его, не радость и не быль,
А лишь узоры ржавчины на дне.
Он пахнет сваркой, сыростью, трубой,
Намыленной фуфайкой и свинцом.
Он говорит не с вами, а с судьбой,
С её капризным, ледяным лицом.

«Ну, показывайте, где у вас прорыв».
Идёт на кухню, щурится на кран.
Его движенья, сдержанный нарыв,
Вот-вот прорвётся мудрости туман.
Он смотрит под колено, щупает стык,
Бормочет что-то матерно и зло,
Как будто древний жертвенный язык,
Которым бедам всем звучит назло.

Он жрец воды, её слепых артерий,
Что пуповиной связывают нас
С гудящей бездной ТЭЦ, где средь мистерий
Родится пар, дающий каждый час
Тепло и свет, и этот кипяток,
Что мы ругаем, если чуть остыл.
Он знает труб невидимый поток,
И сколько вынес он, и сколько жил.

Вот он разводит свой разводной ключ,
Как будто челюсть древнего зверья.
И скрежет рвёт спасительный тот луч,
Которым держится ещё семья,
Ещё покой, уют, где чашки в ряд,
Где дети спят и виден сериал.
А под паркетом, рубы-змеи спят,
И он один их тайну разгадал.

Срывает гайку, струйка, как змея,
Шипит и бьётся, пачкая штаны.
Вода уходит, злобу затая,
В подвальный мрак кромешной тишины.
А он спокойно, словно дирижёр,
Меняет нить прокладки намотав,
И в этом жесте строгий приговор
Всем тем, кто ставил трубы, наплевав
На ГОСТ, на совесть, на чужую жизнь.
«Тут пакля сгнила, двадцать лет почти.
Держись, хозяин, за систему, жмись.
Но вечно не получится везти».

Он Атлант, держащий на плечах
Не небосвод, а быта хрупкий свод.
Он видел слёзы в женских очах,
Когда смывает праздничный пирог
Канализации безжалостный поток,
И видел ярость сжатых кулаков,
Когда последний лопнувший виток
Лишал людей последних башмаков.

Он закрутил, проверил, тишина.
Вода смирилась, больше не течёт.
В квартире снова мир и глубина,
А он квитанции выписывает счёт.
Сумма смешная за спасённый мир,
За то, что ночь пройдёт без катастроф.
Он незаметный, сумрачный кумир
Многоэтажных каменных дворов.

Уйдёт, оставив за собой шлейф дыма
Дешёвых папирос и едкой сварки,
И станет снова бытом-невидимкой,
Вписавшись в коммунальной жизни рамки.
А вы, закрыв за ним на ключ замок,
Поставив чайник, выдохнете всласть.
Но знайте: где-то лопнул завиток,
И где-то снова прохудилась страсть
Системы старой, и в другой квартире,
В другом подъезде, в этот самый час
Его опять зовут в бетонном мире,
Чтоб он от новой гибели их спас.

И он придёт, без пафоса, без лести.
Раскроет сумку, будто арсенал.
Он страж артерий, рыцарь мокрой мести,
Последний бог, кто вас не предавал.

На стыке вен, где город вяжет узел,
Где день вчерашний смрадом отдаёт,
Стоит мой дом, мой храм и мой обузел,
Холодный цех, что кровью настаёт.
Здесь нет имён, а только части тела,
Корейка, шея, вырезка, антрекот.
Я проводник из тёплого предела
В холодный мир тарелок и забот.

Заходит утро в белые ворота,
Неся с собой туман и скрип колёс.
Дрожит земля от рёва и икоты,
От хрипа, что до самых жил пророс.
Я надеваю фартук белый, жёсткий,
Как саван для того, кто был живым.
Точу ножи, на отблеске полоски,
Мой взгляд, прямой, сухой, неумолим.

Мне говорят, «В тебе ни капли веры,
Ни состраданья к твари, что дрожит».
Но что есть жалость? Слабость полумеры.
Я тот, кто ставит точку, кто решит.
Я видел взгляд коровы перед боем,
В нём вечность, поле, солнце и туман.
И эту вечность я беру с собою,
И прячу в ледяной самообман.

Мои ладони, карта вен и шрамов,
Пропахли сталью, солью и нутром.
Я знаю вес предательства баранов
И крик свиньи, что бьётся под ребром.
Я разделяю мясо на волокна,
На ровные, как совесть, пласты.
Я тот, кто знает, как хрупки все окна
Меж бытием и царством пустоты.

Заходит дама в кружевных перчатках,
Брезгливо морщит тонкий, чуткий нос.
Берёт филе, и в мыслях, в отпечатках,
Рисует ужин при мерцаньи роз.
Ей невдомёк, что этот нежный ужин,
Пропитанный вином и болтовнёй,
Был собран мной, был мною обезоружен,
Живой комок, что был самим собой.

Приходит старец, пальцами сухими
Перебирает рёбра и мослы.
Он знает цену, не деньгам-стихиям,
А жизни, что суровей кабалы.
Он ищет кость для наваристой юшки,
Чтоб старость греть и память ворошить.
И мы молчим, два бедные избушки,
Что знают, как на свете трудно жить.

Работа танец, точный и жестокий,
Разрез, удар, движение пилы.
Я хирург жизни, строгий, одинокий,
Снимающий покровы со скалы.
Под кожей, та же глина, та же влага,
Что в нас самих течёт и бьётся в такт.
И вся культура, гордость и отвага,
Лишь тонкий слой, неоспоримый факт.

Я не убийца, я последствий честность,
Вы едите ложь, приправленную для глаз.
Я вижу смерть, её прямолинейность,
Её бездарный, но простой рассказ.

Вы смотрите на стейк, я на предтечу,
На тёплый пар, что вышел из груди.
И эту ношу я взвалил на плечи,
Стоять последним, быть на полпути,
Между лужайкой и горячей печью,
Между дыханьем и простым «уйди».

А ночью, в тишине, когда витрины,
Покрыты белой, саванной росой,
Мне снятся не кровавые картины,
Не хриплый вой и взгляд чужой, косой.
Мне снятся травы, сочные низины,
И стадо, что бредёт на водопой.

И в этом сне я не творец распада,
Не жрец ножа, не вестник тишины.
Я просто часть огромнейшего стада,
И все мы здесь друг другу вручены.
И в нас одна и та же есть прохлада,
И жилы наши так же сплетены.

Потом звонок будильника, и снова
За пазухой холодная сталь.
В моих руках, основа из основы,
Живая плоть, которую не жаль.
Но это ложь, к ней не найти покрова.
За каждым взмахом, тихая печаль.

Я смываю кровь, смываю очень чисто.
Смываю с рук, с лица и с топора.
Но знаю я, что где-то там, лучисто,
Осталась метка, словно до утра,
Пылает шрам, и мысль, как у συνωμοσίαςа*,
Твердит, «Ты проводник, но ты дыра».

Дыра, в которую уходит трепет,
Сквозь призму ценников и на весы.
И этот ежедневный смертный лепет,
Лишь часть моих рабочих полчасы.
А мир вокруг, он так красив и нелеп,
И он так хочет мяса и колбасы.

И я даю, ведь в этом вся задача.
Не осуждать, не плакать, не жалеть.
Быть просто функцией, и пусть незрячий
Тот, кто попросит плоти, чтобы съесть.
Я механизм, холодная подача.
Я просто Мясник, каким я должен есть.

Примечание: συνωμοσία (sinomosía) от греческого «заговор». Здесь используется для передачи ощущения навязчивой, заговорщической мысли.

Он поднимается. Ещё в партере кашель,
Настройка струн, похожая на спор.
Он капитан, он главный, он старший,
Седой, сухой, безмолвный дирижёр.

И зал затих, не шелест, не дыханье.
Сто первый стул поймал последний скрип.
И время сжалось в точке ожиданья,
И мир на миг от суеты отвык.

Он не глядит на бархат, позолоту,
На люстры, что роняют сонный свет.
Он видит партитуру, как работу,
Как донесенье из минувших лет.
Вот здесь легато, длинная дорога,
Вот здесь стаккато, колкий стук сердец.
Здесь форте, ярость гневного пророка,
Здесь пианиссимо, всему конец.

И лёгкий взмах, не палочкой рукою,
Как будто воздух гладит и лепит.
И первая виолончель с тоскою
О чём-то сокровенном говорит.
Вступают скрипки, тысяча терзаний,
Как будто дождь по крыше застучал.
Он ловит звук на грани пропаданья
И раздувает пламя из начал.

Он не творец, Он только переводчик,
С забытого, небесного письма.
Он нерв, он руль, он лоцман, он наводчик,
Чья воля подчинила всё сама.
Он знает всех: вот флейта, словно птица,
Забьётся в клетке медного шторма.
Вот тот валторн, что должен усомниться
И опоздать на такт, сойдя с ума.

Он видит лица, видит лоб вспотевший
У юного тромбона, видит, как
Скрипач седой, от времени уставший,
Смычком ведёт, впадая в полумрак.
Он их психолог, их тиран, их бремя.
Он слышит фальшь за миг до звука нот.
Он держит на плечах своих всё время,
От первых тактов до больших высот.

Вот крещендо, нарастает буря,
Сметая быт, как карточный приют.
Он, брови на висках своих нахмуря,
Ведёт полки в решающий редут.
Он сам гроза, он напряженье в жилах,
Он ток, прошедший через сто сердец.
Он память о давно пустых могилах,
Где спит под камнем истинный творец.

И взлёт руки! И медь гремит о медном,
И ливень струн, и барабанный град!
И кажется, что в зале заповедном
Не люди, души ангелов сидят.
И вдруг обрыв секундная могила.
Ни звука, пауза, глоток пустот.
Та тишина, что музыку вскормила
И что её, безжалостно, убьёт.

Последний взмах, затух аккорд финальный,
Растаял, как туман над мостовой.
И он стоит, беспомощный, реальный,
С опущенной, поникшей головой.
И пот течёт, руки чуть дрожащие,
Уже не боги, просто слабый люд.
Он отдал всё, он вынул настоящее
Из нотных знаков за пять-десять минут.

А зал ревёт, он ничего не слышит,
Оглушённый своей же тишиной.
Он только видит, как партер колышет
Восторженной, неистовой волной.
Он кланяется сухо, чуть неловко,
Смущённый этим шквалом похвалы.
В нём нет уже того черта, что ловко
Кроил миры из звуковой иглы.

Он человек, ослабли нити власти.
Оркестр, как очнувшийся вулкан,
Гудит, шумит, распался вновь на части,
На гобоиста, что немного пьян,
На скрипача, что думает о дочке,
На флейту, что торопится домой.
Он ставит в партитуре точку, точку…
И уступает рампе и толпой.

И уходя в кулисы, в полусумрак,
Он снимет фрак, наденет плащ простой.
Обычный, смертный, стар и чуть угрюмый,
Разбавленный вечерней суетой.
Никто и не узнает в этом теле
Того, кто полчаса тому назад
Держал в руках и вьюги, и метели,
И вёл на смерть божественный отряд.

(Слышен оглушительный, металлический скрежет звук падающего на мраморный пол микрофона эхом разносится по колоссальному, мёртвому пространству. Это Генеральная Ассамблея ООН. Раньше здесь решались судьбы наций, теперь гуляет сквозняк. Огромный сине-золотой занавес за трибуной покрыт слоем серой пыли, а эмблема с картой мира зловеще перекошена.
Вспыхивает одиночный, хирургически-белый прожектор. Луч бьёт строго вертикально сверху вниз, высвечивая зеленую мраморную трибуну. Внутри светового столба высокая, костлявая фигура G-Man'а. Синий костюм выглядит вызывающе чистым на фоне общего разорения. Левая рука намертво сжимает серый металлический кейс.
Он медленно, под углом поворачивает голову к залу. Его веки не двигаются. Глаза неестественно расширены, а зрачки бешено пульсируют, пытаясь сфокусироваться на пустых креслах, где когда-то сидели лидеры сверхдержав).
G-MAN: Мисссс-тер... Человек. (Он делает резкий, дёрганый шаг вперёд. Подошва дорогой обуви издаёт неестественно громкий, хрустящий звук под ногами ломается заброшенный кем-то пластиковый пропуск делегата. Он замирает, наклонив туловище под странным, ломаным углом). Вы... думали... что этот мир держится на вашей... воле? На ваших... ко-о-нституциях? На вашей... так называемой... «демократии»? (Уголки его губ резко, судорожно ползут вверх в карикатурной, пугающей полуулыбке. Пальцы правой руки начинают совершать волнообразные движения в воздухе, словно перебирая невидимые струны).
Как... наивно. Достаточно было... выдернуть... одну... тонкую... черную... нить. Из самого... сердца... земной коры. (Он резко вскидывает руку и подносит указательный палец к своему лицу, переводя взгляд прямо сквозь пространство на вас, сидящего перед экраном. Его зрачки на секунду замирают). Да... именно... вы. Вы... там, в темноте. Не оборачивайтесь... назад. Там... никого... нет. Вы ведь... смотрите это... на своем устройстве? О... я чувствую... как оно нагревает... ваши... пальцы. Наслаждайтесь... этим теплом. Это... последний... импульс... уходящей... эпохи.
(В этот момент в глубине пустых ярусов зала ООН раздаётся шорох. Десятки выживших, превратившихся в дикарей бывших дипломатов и беженцев, прячущихся в темноте между креслами, испуганно сжимаются в комочки. Слышен тихий, панический шепот на пяти разных языках и судорожный стук зубов от пронизывающего холода). (G-Man медленно опускает руку и берётся за узел своего галстука. Он сжимает его и с силой дергает вниз, но галстук остается идеально ровным. Голос становится тише, приобретая металлический, вибрирующий отзвук, который заставляет шепот в зале мгновенно оборваться).
Посмотрите... вокруг себя. Это не конец света, о котором вам... пели в ваших... церквях. Или... на этих... пафосных... трибунах. Это всего лишь... прекращение... контракта. Сроком... в полтора... столетия. (Он делает два быстрых, скользящих шага к самому краю трибуны. Его ботинки зависают над пустотой президиума. В темноте зала кто-то из беженцев громко, всхлипывая, молится. G-Man даже не поворачивает головы на звук, но его лицо искажает гримаса отвращения).
Вы привыкли... к теплу? Какая... роскошь. Скоро... этот зал... окончательно промёрзнет. Зима больше не... подчиняется... вашим... резолюциям. О, я вижу... как вы жметесь друг к другу в этих... бархатных креслах. Без мазута. Без... газа. Без... надежды на... центральное... отопление.
(Он перекладывает кейс в правую руку. Замок кейса издает резкий, сухой щелчок. Эхо отскакивает от пустых рядов Франции, Китая, США. Люди в зале вздрагивают, закрывая уши руками).
Ваши... дороги. Великие... шоссе. Теперь это просто... памятники. Памятники... вашей... гордыне. Слой асфальта... медленно... трескается. А по нему... не бегут... ваши... блестящие коробочки. Слышны лишь... шаги. Миллионы... усталых... голодных... ног.
Вы... верили... в глобальный... рынок? В международное... право? Мои... работодатели... находят это... забавным. (Он внезапно замолчат посреди фразы. Его голова начинает мелко и часто дрожать, будто у старого робота. Из темноты зала доносится сдавленный, полный ужаса крик кто-то не выдерживает этой мертвой паузы. Наконец, G-Man резко выпрямляется, тяжело и шумно втягивая воздух ноздрями).
Сухогрузы... замерли в портах. Их винты... больше не режут... океан. Самолёты... эти ваши... стальные птицы... теперь просто... дорогой... металлолом, врастающий в землю на... заброшенных... взлётных полосах. Ткань... вашего... искусственного... мирка... порвалась. Вы снова... заперты. Каждый... в своей... маленькой... провинции. Навсегда.
(Он медленно поднимает левую руку и указывает длинным, бледным пальцем прямо в объектив вашей камеры, пробивая четвертую стену насквозь). Не надо... так... смотреть на меня. Вы... сами... подписали... этот... акт... приемки-передачи. Каждый раз... когда... выбрасывали... пластиковый... стаканчик. (В зале ООН начинается едва заметное шевеление. Люди, поддавшись первобытному страху, начинают медленно, на четвереньках отползать к выходам, шурша обрывками старых документов. Но тяжелые дубовые двери заперты снаружи). Где... ваши... удобрения? О... их нет. Земля... истощена. Она больше... не хочет... кормить... восемь... миллиардов... ртов. Тракторы... стоят, уткнувшись носом в сухую грязь. Без дизеля они... не полезнее... камней. А медицина? О... этот триумф... науки. Антибиотики... шприцы... стерильные пакеты... полимеры... Всё это... было... нефтью. Вы разменяли... чудо... пластика... на... средневековую... заразу. Вы будете умирать... от простых... царапин. Прямо... здесь. В этом... зале. Снова. Как... в старые... добрые... времена.
(G-Man отступает на шаг назад, в самую глубину светового луча. Его фигура начинает казаться плоской, почти двухмерной в жестком свете. Оставшиеся в темноте люди затихают, парализованные его ледяным спокойствием). Вы... зажигаете... лучины. Вы... рубите... кресла из красного дерева... чтобы согреть... детей. Вы... откатились... назад. Но... у вас больше нет... того... угля... и тех... лесов... что были... триста лет назад. Вы... съели... свой... аванс. Иронично... не правда ли? Вы так... боялись... ядерной... войны. Вы... строили... убежища. Но... цивилизация... рухнула... без единого... выстрела. Она просто... испустила... дух... когда... высохла... последняя... скважина. (Он замирает. Его лицо становится абсолютно каменным. Он смотрит на публику в зале и одновременно на вас сквозь экран, словно разглядывает насекомых под стеклом). Ну... что ж. Время... не ждёт. Ваше... время... вышло.
Я пришел... не спасать вас. Я пришел... зафиксировать... убытки. Прежний мир... был... весьма... прибыльным... предприятием. Но... конъюнктура... изменилась.
(Он медленно поднимает правую руку на уровень груди. Большой и средний пальцы соприкасаются. В зале ООН раздается дружный, задушенный выдох ужаса люди инстинктивно сжимаются в комочки, ожидая конца).
Иллюзия... движения... окончена. Добро... пожаловать... в реальность. В... статичную... реальность. Просыпайтесь... мисссс-тер... Человек.
И... выключите... свой... экран.
(Слышен оглушительный, хлесткий щелчок пальцев. Прожектор мгновенно гаснет. Из темноты доносится дружный, леденящий душу вопль сотен запертых в зале людей, который резко обрывается, погружая пространство в абсолютную, звенящую тишину).

(На сцене полумрак, в центре обычный деревянный стул, на нём сидит Мужчина, ему около сорока, но выглядит он старше. На нём простая свободная одежда, голова гладко выбрита, на правой стороне черепа виден длинный, уже посветлевший хирургический шрам. Он смотрит прямо в зал, спокойно, глубоко, без театрального надрыва, говорит тихо, но так, что слышно каждое слово.) Мужчина: Знаете... самое странное в глиобластоме, это то, как она пахнет, точнее, как она заставляет тебя чувствовать запахи. За три месяца до того, как врачи нашли её на снимке, мне начало казаться, что весь мир пахнет мокрыми осенними листьями и палёной проводкой, я ругал электриков, проверял розетки... А это горела моя память, мои недописанные отчёты, мои детские обиды, лицо моей первой девочки, всё это медленно превращалось в пепел прямо у меня в голове.
Глиобластома четвёртой стадии это не просто болезнь, Это... оккупант, очень вежливый, очень сытый, невероятно сильный оккупант. Она заселяется в твой мозг, как в пустующую квартиру, и начинает переставлять мебель, сначала она забирает периферийное зрение, ты просто перестаёшь замечать птиц на ветках справа от тебя, потом она забирает слова, вы знали, как страшно забыть слово «ключ»? Ты стоишь перед собственной дверью, держишь в руках эту железную штуку, понимаешь, что надо сделать, но имя этой вещи стёрто, твой родной язык рассыпается, как старая газета на солнце.
(Мужчина слабо улыбается, качает головой.) Я не хочу, чтобы вы меня жалели, пожалуйста, жалость это самый дешёвый клей, им ничего не починишь. Я пришёл сказать вам кое-что другое, пока у меня ещё работают речевые центры, пока этот серый узел не доел остатки моей коры. Когда тебе объявляют дату финала, а мне её объявили с точностью до недель, мир резко сбрасывает настройки. Всё, из-за чего я не спал по ночам, кредиты, карьера, чужое мнение, неотвеченные письма, глупые ссоры, боже каким же это оказалось мусором! Чистым, рафинированным шумом.
Знаете, что остаётся, когда уходит шум? Остаются текстуры, тёплая чашка в ладонях, стук капель по подоконнику, запах волос любимого человека, и время. Огромное, тяжёлое, осязаемое время, которое вы... вы швыряете пригоршнями в никуда каждый день, вы убиваете время, думая, что оно бесконечно. А я сейчас готов отдать все свои сбережения, всю недвижимость, всё, что успел заработать, просто за один чистый, безболезненный четверг, просто чтобы пройтись по парку и не упасть из-за нарушенной координации.
(Его голос становится тише, он делает глубокий вдох, на секунду закрывает глаза, видно, что говорить становится физически трудно.) Она подобралась к самому главному, к дыхательному центру, я чувствую, как внутри меня медленно опускается тяжёлый, чугунный занавес. Мой личный биокомпьютер завершает работу, мне не страшно, парадоксально, но сейчас мне легче, чем когда-либо. Я выполнил свою программу, я любил, я плакал, я совершал ошибки, я созерцал это фантастическое небо над головой, Я... я был здесь. Помните об этом, обиды это глупость, страхи иллюзия. Живите, просто, чёрт возьми, живите каждую секунду, пока ваш мозг ещё принадлежит вам, а не какому-то случайному сгустку взбесившихся клеток.
Спасибо, что выслушали, моё время... вышло. (Мужчина закрывает глаза, го голова бессильно опускается на грудь, плечи расслабляются, дыхание останавливается, наступает абсолютная, звенящая тишина. Проходит несколько секунд, вдруг свет на сцене резко меняет спектр, становится холодным, люминесцентным, почти космическим. Звук работающих вентиляторов или гул трансформатора заполняет зал.) Из тени кулис медленно, беззвучно выходит фигура, на ней нет чёрного балахона и косы в руках, она выглядит как безликий функционер в матовом, сером технологичном костюме, лицо скрыто зеркальной маской. Это жнец, он подходит с переди к застывшему телу мужчины, достаёт из кармана небольшое устройство, прозрачную стеклянную сферу размером с крупную жемчужину. Внутри которой пульсирует едва заметный фиолетовый огонёк, прикладывает её к лбу покойного. Из головы мужчины начинает медленно отделяться тонкий, светящийся серебристый шлейф, субстанция, похожая на жидкий свет или дым, это его душа, очищенная от разрушенного тела и болезни. Жнец сферой перехватывает этот шлейф, светящаяся нить послушно, виток за витком, втягивается внутрь стеклянной частицы. Фиолетовый огонёк внутри сферы вспыхивает ярче, поглощая серебро, мужчина на стуле обмякает ещё сильнее, превращаясь в пустую оболочку. Жнец прячет частицу в контейнер на поясе, синхронно разворачивается в обратном направлении и так же беззвучно уходит в тень, сцена медленно погружается в полную темноту.

Чёрный человек на сером фоне крыш,
В цилиндре мятом, с ёршиком-пером.
Ты тишину тревожную не слышишь,
Когда над городом гремит рассветный гром.
Ты привиденье из забытой сказки,
Из закопчённых старых букварей.
Лицо твоё из сажи, словно в маске,
А в глубине огни фонарей.

Твой путь наверх по скобам, по карнизам,
Где голубиный помёт и рыжий мох.
Ты подчиняешься железным их капризам,
И каждый шаг твой выдох, новый вдох.
Внизу проспект, трамваи, суматоха,
Людской поток, текущий по делам.
Для них ты точка, странная эпоха,
Осколок жизни, треснувшей напополам.

Они не знают запаха креозота,
Что въелся в кожу, в каждый твой лоскут.
Для них труба лишь часть архитектуры, что-то,
Где дым винтом уходит в пять минут.
А для тебя она гортань дракона,
Хрипящий зев, набитый липкой тьмой,
Где смерть стоит у своего закона,
Где каждый шорох ледяной, немой.

Ты опускаешь гирю, скрежет, скрежет.
И сажа сыпется, как чёрный мёртвый снег.
Металл об камень ненавистно режет,
И замедляет время рваный бег.
Ты помнишь всё, как птица билась насмерть,
Застряв в дымовороте кирпича,
Как ветер выл, пытаясь с крыши наземь
Тебя швырнуть с покатого плеча.

Ты чистишь лёгкие домов из камня,
Чтоб их камины не сошли с ума,
Чтоб пламя билось весело и плавно,
И в очагах не старилась зима.
Ты доктор их простуженных каналов,
Хирург артерий, полных шлака, мглы.
И сколько их, огромных и усталых,
Ты спас от ядовитой кабалы.

Под ногтем ночь, в морщинах пыль столетий.
А в лёгких то, что губит, а не лечит.
И дети тычут пальцем, «Мама, глянь!»
На эту тень, что проглотила рань.
Им невдомёк, что за работу эту,
За право дать домам спокойно жить,
Ты платишь бронхами и солнечным светом,
И рвёшь о камни собственную нить.

Потом, внизу, отмывшись кое-как,
Стряхнув с себя наследие трубы,
Ты выпьешь что-то крепкое в кабак,
Где нет следов ни копоти, ни борьбы.
И в зеркале увидишь на мгновенье
Не трубочиста в саже и пыли,
А человека, чьё предназначенье
Дарить тепло холодному нутру земли.

И снова вверх, по лестнице скрипучей,
Навстречу ветру, холоду и мгле.
Стоять над городом огромной дымной тучей,
Непризнанным героем на чужом челе.
И знать одно, пока огонь в почёте,
Пока есть в мире печи и мороз,
Твоя опасная, незримая работа
Нужнее будет самых пышных роз.

Ты чёрный ангел городских высот,
Хранитель тяги, страж над черепицей.
И дым, что из трубы твоей идёт,
Летящей в небо белою страницей,
Расскажет всем о чистоте простой,
О честном, горьком, въевшемся труде...
Чёрный человек, с душою золотой,
Потерянный на крыше, в высоте, нигде.

Так тянется невидимая сага,
Где каждая труба, отдельный том.
Одна хранит покой аристократа,
Другая бедный, но ухоженный дом.
Ты чувствуешь по запаху, по крошке,
По слою сажи, плотному, как фетр,
Какие здесь готовили лепёшки,
Какой роман сжигал седой поэт.

Ты, исповедник каменных колодцев,
Куда летят невысказанность, боль,
Обрывки ссор, тоска по иноходцам,
И чья-то несыгравшаяся роль.
Весь этот чад, вся эта копоть люди,
Их страсти, сны, несбыточность и быт.
Ты чистишь не кирпич, а чьи-то судьбы,
Снимая то, что в глубине болит.

И иногда, на самом гребне крыши,
Когда закат расплавит горизонт,
Ты ловишь миг, когда почти не дышишь,
И город пред тобой огромный фронт.
Фронт жизни, где в окопах переулков
Идёт война за свет, тепло, уют.
И ты снабженец, чей до хрипа гулкий
Сигнал "Всё чисто!" где-то внизу ждут.

Ты видел всё, и нищету подвалов,
И позолоту надменных палат.
Но дым у всех, у правых и неправых,
Имеет тот же горький аромат.
И эта сажа, как всеобщее мерило,
Как равенство перед лицом огня.
Она безмолвно миру говорила,
Что ночь и холод всех роднят, дразня.

Ты спустишься, ладони пахнут серой.
В ушах гудит простуженный свинец.
И встретишь взгляд, наполненный неверой,
Мол, кто ты, чумазый, грязный молодец?
Прохожий нос зажмёт, отшатнётся брезгливо,
Не видя в саже твоего труда.
Но где-то там, в квартире сиротливой,
Ребёнок не замёрзнет никогда.

Твоя удача пуговица с платья,
Случайно найденная средь золы.
Твоё богатство крепкие объятья
С ветрами, что порой бывают злы.
Ты соль земли, нет сажа... сажа неба,
Что падает на город с высоты,
Чтоб превратиться в корку тёпло-хлеба,
В очаг домашней, мирной простоты.

И пусть не пишут о тебе в газетах,
Не ставят памятник у городских ворот.
В твоих простых и честных силуэтах
Есть то, чем держится, чем дышит наш народ.
Неброский подвиг, тихий и привычный,
Как стук часов, как неизбежность дня...
На фоне неба, серый, безразличный,
Ты человек, хранящий мощь огня.

Протокол эксперимента 734-К. Субъект: "И.". Возраст: 29. Запись начата.

Не трогай, сам, это первая фраза,
что помню о себе, не трогай, я сам.
Я был непохожий, болезненный сразу.
Приписанный к хрупким, чужим голосам.
Смотрел, как другие кидают бумажки,
пинают консервную банку двором.
А я… я смотрел на помятую чашку
и знал, что она задрожит серебром.

Мир слушал меня, не руками, но мыслью.
Он был продолжением нервных сетей.
Я двигал сухой, пожелтевшею листьев корону на ветках.
Пугал голубей, сгоняя их с места не криком, не шагом,
А волей, натянутым, тонким жгутом.
Мир был податливым, мягким оврагом,
который я правил незримым кнутом.

И это был стыд, и великая тайна,
Я прятал её от насмешливых глаз,
И каждая вещь, что летела случайно,
была как предательство. Каждый мой раз,
когда закипала бессильная ярость, и лопался с треском в серванте стакан,
Я видел в глазах материнских усталость
и страх,
Этот страх был мой личный капкан.

Они называли то «полтергейст», «порча»,
шептались по тёмным, сырым уголкам.
И жизнь моя рвалась на мелкие клочья,
и стыла чужою на детских руках.
Мне дали таблетки, врачей, кабинеты,
где пахло унынием, хлоркой, тоской.
Мне ставили в лоб ледяные монеты
и что-то искали под черепушкой.

А я просто двигал, без цели, без веры.
Пружину в часах, каплю пыли в луче.
Мой дар был подобьем забытой химеры,
висящей на остром ментальном плече.
И я был один, бесконечно, предельно.
Мой мир состоял из объектов и сил,
где каждое кресло скрипело отдельно,
и каждый предмет об одном голосил.

Субъект демонстрирует повышенную активность в лобных долях. Пульс: 112.

Потом эти люди, в халатах безликих,
Они не боялись, они лишь хотели понять механизм этой дикой гвоздики,
что росла в моём теле.
Они постелили мне белую койку в палате без окон.
Давали мне кубики, ложки, листы.
«Согни», говорили, и внутренним током
я гнул их,
Сжигал за собою мосты.

Я стал экспонатом, лабораторной былиной,
Иголкою, вдетой в научный узор.
Я строил дворцы из стальной мешанины,
ронял на комиссию пристальный взор.
Смотрите, вот ложка теперь завитушка.
Вот шарик из меди плывёт в тишине.
И чья-то рука, как большая веснушка,
дрожит в протокольном, холодном огне.

Я чувствую мир, как больное запястье.
Как зубы, что ноют пред самой грозой.
Чужое волнение, злобу, несчастье,
всё это становится нервной росой,
дрожащей на вещи.
Вот ручка упала не просто так, Кто-то солгал за столом.
Вот стул заскрипел у стены пьедестала,
в нём чей-то подавленный, внутренний слом.

*Фиксируется левитация объекта (стальной шар, 2.7 кг)

Я больше не "И.". Я теперь "Феномен".
Продукт аномалии cтатистики сбой.
Мой мир ограничен стенами без окон
и правом касаться предметов собой.
Но не по-людски, не ладонью шершавой,
а той паутиной, что тянется вслед
за мыслью больной, и ленивой, и ржавой.
Единственный мой и последний завет.

Я слышу их мысли, не фразы, а гулы.
Сомнение, алчность, научный азарт.
Их чувства ложатся на стулья, на скулы
угрюмых портретов, на тысячи карт,
где чертят кривые моих напряжений.
Я для них, уравнение, код, алгоритм.
А я, это эхо немых поражений,
что в каждом предмете заброшен и скрыт.

Они не увидят, что эта способность
не дар, а проказа, разъевшая плоть.
Вселенская, страшная взаимосвязь, робость
пред миром, который нельзя побороть.
Я это дрожание стрелки на датчике,
я скрип половицы в пустом коридоре.
Я плач в телефоне у бедной раздатчицы,
застывший пылинкой на шторе.

Колебания электромагнитного поля. Наблюдается самопроизвольное растрескивание стекла на приборах.

Они просят больше. Сильней. Дальше. Выше.
Поднять эту балку. Сместить этот блок.
Они не заметят, как стены здесь дышат
чужой безысходностью. Этот чертог
набит до отказа молчанием вязким
и болью вещей, что познали излом.
Они мне суют свои мёртвые сказки
про пользу, про знание, про "напотом".

А я... я хочу одного, тишины.
Чтоб вещи молчали, чтоб ложка лежала,
не зная изгиба моей сатаны.
Чтоб чашка стояла, чтоб не отражала
дрожащим своим силуэтом в воде
тоску, что гнездится во мне уже вечность.
Хочу быть простым, быть как все, быть нигде.
Нырнуть в человечью слепую беспечность.

Не трогать, не двигать, забыть, замереть.
Прижаться щекою к холодной стене
и чувствовать только её, а не сеть
вибраций, звенящих в кромешной стране,
которой я проклят, которой я мечен.
Стране, где стакан это чей-то испуг,
где каждый предмет до конца искалечен
присутствием рук, даже тех, что не тут.

Я помню тепло, настоящее, в детстве.
Объятья, но даже тогда, сквозь него,
Я чувствовал холод чужого наследства металла застёжки на куртке.,
Всего что было не-жизнью, что было вещами.
Их вес, их фактура, их мёртвая суть...
Я трогал не маму, я трогал веками
остывшую, мёртвую, звёздную жуть.

Эксперимент прерван. Субъект отказывается от сотрудничества. Пульс: 60. Давление в норме. Наблюдается полная статичность объектов в камере.

...Не трогай, я сам, эта первая фраза.
Последняя тоже оставьте меня.
В моей тишине, где стеклянная ваза
не лопнет от страшного судного дня.
Где мир, это просто рассвет за решеткой,
а не продолжение нервных узлов.
Где можно уснуть тихой, смертной чесоткой,
не двигая тени от собственных слов.

Архивная запись, голос сух, как пыль на рельсах.
«…объект не зафиксирован ни в одном журнале.
Состав-фантом, без номера, без флага на вокзале.
Маршрут не ясен, цель темна, причина не важна.
В ночной тиши его металлом бредит тишина…»

Часть 1. Депо Забытых Имён.
Здесь время спит в остывших топках, в саже вековой,
Где в паутине, как в морщинах, замер часовой.
Проржавлен мост, разобран путь, зарос травой перрон.
И только ветер-машинист поёт свой похорон,
По эшелонам, что ушли в рассветный дымный чад,
Десятки лет, десятки зим тому назад.

Но есть один, он здесь стоит, не списанный в утиль.
Он тень легенды, призрак-быль и рельсовая гниль.
Его котёл, как пасть кита, что выплюнул огонь.
Его гудок, застывший стон, зажатый прочно в бронь.
«Иосиф Сталин» ИС, двадцатый, номер стёрт.
Как будто сам создатель был историей низвергнут, мёртв.

Он помнит всё, морозный блеск сибирского пути,
И крики тех, кого везли, кому нельзя сойти.
Солдатский смех, и плач детей в теплушках ледяных,
И звон оков, и шепот клятв в вагонах номерных.
Он помнит лагерную пыль, и стройки новых ГЭС,
И как в тайге его встречал седой, дремучий лес.

Он был машиной, просто сталь, чугун и чёрный пар.
Но столько в нем скопилось душ, что вспыхнул в нем пожар –
Не тот, что в топке уголь жрал, бросая в небо дым,
А тот, что делает металл навеки нелюдим,
Навеки одержим тоской несбывшихся дорог,
И теми, кто в его нутре переступил порог.

Часть 2. Полустанок «Безвременье»
Диспетчер спал, и на путях луна лила свой йод,
Когда без стука, без огней, он начал свой поход.
Не дрогнул гравий под стальной, немыслимой пятой.
Не щелкнул семафор, горя потухшею звездой.
Он плыл сквозь ночь, туманный след, немая череда
Вагонов, где сквозь щели зрел не свет, а пустота.

Смотритель станции проснулся, чуя холод по спине.
Он видел тень, скользнувшую по рельсам при луне.
Без грохота колёс, без пара, без людских речей –
Лишь силуэт, чернее тьмы в безвременье ночей.
Он бросился к гудку, к звонку, но телефон молчал,
Как будто поезд-невидимка время оборвал.

И вот уже который год, то тут, то там, молва
Рисует призрак на путях, и полнятся слова
Рассказами, что слышен плач из окон без стекла,
Что чья-то тень в пустой кабине рычаги нашла,
Что он идет по веткам-шрамам, мертвым полотном,
Туда, где путь его когда-то кончился огнём.

Часть 3. Пассажиры Вечности.
Кто едет в нём? Вглядись в окно, где пыль лежит пластом.
Там силуэты без имён за призрачным столом.
Вот тот, строитель Днепрогэс, уставший, молодой,
Что верил в светлое «потом», но встретился с бедой.
Вот зэк с потухшими глазами, с номером на шве,
Что до сих пор считает дни на стылой синеве.

А в том вагоне медсестра, спешившая на фронт,
Чей санитарный эшелон нашел свой горизонт
В воронке от прямого попадания, в дыму…
Теперь она бинтует тень, покорная ему.
Тут безымянные солдаты, беженцы, врачи,
Все те, чьи жизни оборвались в тягостной ночи.

Они не говорят, не дышат, их удел молчать.
На окнах поезда лежит забвения печать.
Их лица смазанные пятна в сумраке вагона,
Живые отголоски страшного закона.
Что поезд-память, поезд-боль, состав людской беды,
Вовеки не сойдёт с маршрута вечной мерзлоты.

Часть 4. Сигналы из Ниоткуда.
Рапорт дежурного по станции «Туманная».
«…в два-ноль-пять на перегоне вспыхнул красный свет.
Стрелочник клялся, что путям угрозы вовсе нет.
А после гул, но не такой, не от стальных колёс,
А будто стон из-под земли, что ветер к нам принес.
На связь не вышел ни один состав… ни стар, ни мал.
Лишь в трубке треск помех, как будто кто-то там рыдал…»

Он мчит сквозь города-призраки и села без огней,
Сквозь брошенные рудники и тени лагерей.
Он не гудит, но вой его вплетается в эфир,
Как искаженный, долгий плач покинувших сей мир.
Его не видят радары, его не чует сталь,
Лишь одинокий путевой обходчик смотрит вдаль.

И видит, как дрожит туман, как иней на кусты
Ложится посредине лета, строя в ряд кресты.
И слышит шепот рельсов там, где путь давно сняли,
Как будто тени из глубин измученной земли
Все тянут свой незримый путь, железную стезю,
Встречая призрачной бригадой вечную грозу.

Финал. Последний Перегон.
Куда он едет? Нет конца у этого пути.
Он ищет станцию, с которой не смогли уйти.
Мильоны душ, он ищет мир, покой, забвение, свет.
Но в топке-сердце, только боль и пепел прошлых лет.
Он памятник из ржавой стали, горя и тоски,
Что вечно будет мчать вперёд, всем бедам вопреки.

С рассветом он растает, сгинет в утренней росе,
Растворится на заброшенной, поросшей полосе.
И снова будет тишина, и неба синий шелк,
И лишь в траве седой останется остывший смолкший волк*
Как будто кто-то вечность назад взводил курок.
…архивный голос умолкает, кончен диалог.

*Волк в данном случае имеется в виду не животное, а Люпин цветок волка.

Я всегда думал… вот мы ходим по земле, ругаемся из-за трамвая, переживаем, что кефир вчерашний. А там, внизу… под тремя сотнями метров солёной, чёрной, ледяной воды, сидит человек, живой человек в железной сигаре длиной с хорошую многоэтажку. На одной из дверей кают этой железной сигары написано, «Командир», вы понимаете, что это за должность? Это не начальник ЖЭКа, начальник ЖЭКа может отключить горячую воду и уйти пить чай. Командир атомного подводного крейсера не может отключить ничего, под ним реактор. За спиной шестнадцать баллистических ракет, каждая как тридцать Хиросим. А в кармане у него… нет, не ключ от квартиры, в кармане у него приказ, в котором написано, что делать, если Земли больше нет.

Вы представьте себе эту психологию, он уходит в автономку на три месяца, три месяца без новостей, без звонков тёщи, без детского плача. Только гул турбин, шорох гидроакустика и сто тридцать здоровых мужиков, запертых в замкнутом пространстве. Сто тридцать организмов, которые хотят есть, спать и… иногда домой, и все они смотрят на него. Не на Бога, Бог на триста метров не пробивает они смотрят на Командира. А у Командира… у Командира лицо должно быть такое, будто он точно знает, куда мы плывём. Даже если навигация сдохла, а карта осталась только на пачке папирос. Он идёт по центральному посту спокойный, как памятник, чуть-чуть ироничный, слегка уставший. Потому что если Командир начнёт бегать и кричать, «Ой, мама, мы тонем!», то сто тридцать человек просто сойдут с ума прямо посреди Атлантики.

А внутри у него… вы думаете, у него там тоже атомный реактор? Нет, там обычное человеческое сердце, которое болит, которое помнит, что у дочки в четверг был выпускной. А он в этот четверг лежал на грунте где-то в районе Саргассова моря и слушал, как над ними шуршит винтами американский противолодочный фрегат. И надо дышать через раз и кондиционеры выключены, чтобы не шуметь, и пот течёт в глаза, а вытереть нельзя шорох! И так четырнадцать часов, в полной тишине, ты, реактор и шестнадцать ракет, которые, не дай Бог, придётся запустить. Потому что самый страшный кошмар командира, это не то, что лодка утонет, лодка ладно, это железо, его спишут. Страшно если придёт приказ тот самый, спецсвязь затрещит, шифр сойдётся, замполит побелеет, старпом перекрестится, хотя коммунист… И надо нажать кнопку, нажать кнопку и превратить в пепел целый континент. С их трамваями, вчерашним кефиром, бродвейскими театрами и маленькими детьми.

И вот он сидит в каюте, метр на два, смотрит на фотографию жены в рамочке, а на плечах у него судьба человечества. Буквально, без дураков. Весь мир держится на том, что этот невыспавшийся капитан первого ранга из-под Мурманска сегодня сохранит рассудок. Они возвращаются другими, они выходят на пирс в Гаджиево или Вилючинске, небо серое, снег с дождём красота! Они смотрят на солнце и щурятся, как кроты, им дают жареного поросёнка на подносе. Оркестр играет что-то бодрое, фальшивит на морозе, жены плачут, дети заново привыкают к папиному запаху пахнет железом, спиртом и немножко регенерацией. Командир принимает рапорт, улыбается уголками губ. А глаза... глаза у него остаются там, на глубине, в вечной темноте, где нет ни дня, ни ночи, а есть только ответственность. Страшная, нечеловеческая, абсолютная ответственность за то, чтобы мы здесь, наверху, продолжали ругаться из-за трамвая.) Давайте… давайте ценить трамваи, и кефир, пока они там, внизу, держат для нас это небо.

Примечание: Однажды на своё пятидесятилетие Михаил Жванецкий решил (как сейчас говорят) приколоться над своими гостями. Надел мундир командира атомной подводной лодки (с погонами орденами) и сказал (примерно следующее) "Господа хочу поделиться с вами не большим секретом, на самом деле я командир подводной лодки. А писательство и выступление с сатирическими монологами это так для прикрытия".

Человек приходит в этот мир под крик, под собственный крик и под аплодисменты родственников. Приходит без спросу, его никто не спрашивал, «Хочешь?» за него решили, ну, решили и решили. Нам не привыкать, за нас всю жизнь кто-то что-то решает. ЖЭК, министерство, тёща, светофор...
Всю жизнь мы за что-то боремся cначала за место в песочнице, потом за место в трамвае, потом за право высказаться, потом за право промолчать. И вот, когда вся борьба позади, когда ты уже всё всем доказал, раздал долги, вырастил детей и даже внуков научил не ковырять в носу… наступает финал.
И вдруг выясняется, что самым главным своим моментом уходом ты распоряжаться не можешь. Опять нельзя! Опять инструкция! У нас ведь как? Медицина шагнула далеко вперёд, она теперь умеет то, о чем раньше и не мечталось. Она научилась держать душу в теле силой, душа уже одной ногой ТАМ, ей уже пора, её там заждались, а тело здесь привязали проводами к розетке. И аппарат делает, «Пип… пип… пип…» и все радуются, «Смотрите, он жив!» Ребята, подождите. Кто жив? Аппарат жив! А человек внутри этого аппарата уже три месяца умоляет взглядом, «Выдерните шнур, дайте поспать». Мы очень гуманные, мы невероятно добрые, мы кошечку везём к ветеринару, плачем, гладим по ушкам и усыпляем, потому что «ну нельзя же, чтобы животное так мучилось, мы же люди!». А родного отца, который от боли грызёт подушку и потерял человеческий облик, мы держим на капельницах до последнего вздоха. Потому что статья! Потому что инструкция! Потому что «жизнь священна»!
Священна, согласен, но чья это жизнь? Его или министерства здравоохранения? Если его, почему вы у него отобрали ключ от выходной двери?
Это ведь не про смерть разговор, это разговор про достоинство, жить нужно красиво, ну, или хотя бы прилично. Но и уходить хочется мужчиной. Не кучей трубок, не обузой для зарёванной дочери, которая из-за твоих пролежней забыла, как солнце выглядит. А человеком. Сказать последнее «простите», выпить глоток хорошего коньяка, если врачи ещё разрешают, улыбнуться и закрыть за собой дверь, тихо, без надрыва, по собственному желанию. Мне говорят, «Миша, это же грех! Это самоубийство!»
Послушайте, грех, это когда человек отчаялся из-за неразделённой любви или курса доллара и прыгнул с моста, это глупость, это слабость. А когда у человека внутри пожар, который ничем не потушить, и он просит врача, «Помоги мне выйти из горящего дома», это не самоубийство, это эвакуация.
Мы всю жизнь требуем свободы, свободы слова, свободы печати, свободы передвижения. Передвижения куда? В Турцию? В Париж?
Главное передвижение, оно внутреннее, и высшая свобода это свобода сказать, «Спасибо, концерт окончен, артист устал, выключите свет в зале, я пойду». Конечно, тут же набегут чиновники, о, я уже вижу эти комиссии! Двенадцать подписей, три справки из психдиспансера, мокрая печать, разрешение от пожарных… Пока соберёшь документы на эвтаназию, сам от старости помрёшь. И не дай бог, кто-то погреет на этом руки, наш человек ведь и на этом бизнес сделает. Придёшь уходить, а тебе, «Бланков нет, зайдите в четверг», или «За импортное лекарство надо доплатить».
Но если серьёзно… Смерти бояться не надо, бояться надо унижения, бояться надо стать овощем, который поливают из капельницы. Дайте человеку право на финальный аккорд, пусть он сам решит, когда опустить занавес. Чтобы зрители встали, похлопали, и он ушёл под эти аплодисменты, а не под монотонный, страшный писк сломавшегося прибора.
Будьте здоровы, и пожалуйста, живите долго, но сами, сколько сможете, и как захотите...

Он не волшебник, не поэт, не бог.
Он просто знает запахи и знаки.
Его зовут по-скучному Кинолог.
Профессия его, читать собаку.

Он видит мир не так, как видим мы.
Не сквозь слова, не через блеск витрины.
А через пульс натянутой тесьмы
И влажный нос упрямой мешанины

Из шерсти, мускулов, клыков и доброты,
Из верности, слепой и неподкупной.
И учит он не для пустой мечты,
Не для медали, что блестит преступно,

А для того, чтоб средь бетонных плит,
Средь хаоса обрушенных конструкций,
Собачий нос, что истину хранит,
Нашёл живого под холодной грудой.

Его учебный полигон, не зал.
А полоса препятствий, дым, развалины.
Он сотни раз команду повторял,
Чтоб лапы пса не ведали провалины.

«Ищи! Ищи, мой друг! Работай, брат!»
И пёс ныряет в черноту пролома,
Где пахнет смертью, где бетон крошат,
Где чья-то жизнь оборвана, изломана.

И вот затих, и тонкий, нервный лай
Не яростный, не злобный, а сигнальный.
Он знает: там, где кончился февраль,
Под слоем пыли дышит кто-то тайно.

Он помнит каждого. Худого пса,
Что из приюта взяли, чуть живого.
Он помнит взгляд, где пряталась гроза,
И как тот пёс откликнулся на слово.

Он помнит лабрадора-добряка,
Что на границе, у таможни хмурой,
Нашёл тайник, и чья-то злая кладь
Не разошлась смертельной диктатурой.

Он помнит овчарку, что вела
Слепого мальчика сквозь гул проспекта,
И как она спокойно, ровно шла,
Не поддаваясь зову инстинкта.

Его ладони все в рубцах, в следах
От поводков, от когтя, от укуса.
Он знает пса не в модных породах,
А в силе духа, в преданности вкуса.

Он видит страх, усталость, боль и стресс,
Что человек в собаку запускает.
Он переводчик, с лая до небес.
Он тот, кто пса душою понимает.

Не ждите от него красивых фраз.
Он прагматичен, собран и немногословен.
Но если вы заглянете в анфас,
Увидите, как взгляд его спокоен.

В нём мудрость тех, кто слышит тишину,
Кто чует след на выжженной равнине,
Кто вытащил из плена не одну
Душу живую... в шкуре животины.

И поздно вечером, когда уснёт страна,
Он гладит пса, уставшего до дрожи.
Их служба, может, миру не видна.
Но нет на свете службы той дороже.

Они одно, не связка, не дуэт,
А цельный сплав из воли и инстинкта.
Один несёт ответственность, завет.
Другой чутьё, отточено, как финка.

Пока мы спим и видим сны о лете,
Он пса ведёт по росному лугу.
Их задача, найти на белом свете
Того, кто заблудился, впал в пургу,

Кто сбился с тропки, оступился в кручу,
Чей слабый крик давно унёс туман.
И пёс бежит, взлетая на летучую,
Рассеивая утренний обман.

Он не отдаст приказ, что не исполним,
Не бросит пса в заведомую пасть.
Он каждый мускул чувствует, запомнил,
Когда дать отдых, где немного всласть

Потреплет ухо, даст кусочек сыра.
Он вождь и друг, товарищ и стена.
Он знает, что изменчивее мира
Собачья преданность, и в том его вина,
Что он не может больше по-другому
Смотреть на мир без поводка в руке,
Идти по жизни просто так, по-злому,
И доверять изменчивой строке.

Ему дороже хриплый лай одобренья,
Чем лесть людей, что вьётся, как змея.
Он в псе увидел веры откровенье,
Границы совести и контуры житья.

Он видел слёзы, не свои чужие.
Когда его напарник, мокрый пёс,
Нашёл детей, продрогших, но живых, и
Из-под обломков им надежду нёс.

И мать седая гладила по холке,
Шепча "спасибо" сквозь солёный ком.
И пёс лизал ей руки... и осколки
Чужого горя ранили кругом.

Такая служба, не сулит богатства.
Лишь седину, да боль в больной спине.
И то особое, тревожное богатство,
Быть нужным на войне и не-войне.

Его учили твёрдости, уставу.
А жизнь учила видеть в псе себя.
Такое ж упрямство и по праву
Желание жить, безмерно возлюбя

Того, кто рядом кто спиной прикроет.
Кто не предаст, кто вытащит из тьмы.
Он эту верность сам в собаке строит,
И этой верностью очерчены миры.

И пусть не пишут очерков в газете,
Не говорит высокий генерал,
Что этот пёс и человек вот эти
Нашли того, кто молча умирал.

Они уйдут в туман, в рассвет, в метелицу,
В ночную смену, в будничный обход.
И в их тандем отчаянно так верится…
Пока есть пёс, и есть его народ.

Добрый вечер, я тут подумал... Все хотят быть первыми, все хотят стоять у истоков встречать с цветами, перерезать ленточки, кричать «Ура, родился!». А провожать? Провожать кто будет? На финише ведь тоже кто-то должен стоять, желательно с трезвой головой и крепким веслом, вот я и стою, работа такая, проводник. Транспорт у меня, прямо скажем, не бизнес-класс, лодка, старая, деревянная, пахнет тиной и вечностью. Никакого кондиционера, никакого вай-фая, из удобств только я и моё молчание, и река, Стикс называется. Вода в ней чёрная, густая, как дёготь, плывёшь и думаешь «Господи, сколько же в ней неотданных долгов и несказанных слов...»

Пассажир нынче пошёл сложный, нервный, раньше как было? Дали монетку под язык сел, молчит, завернулся в саван, ждёт берега. Порядок был! Дисциплина! А сейчас? Приходит... в дорогом костюме, на руке часы, которые ещё тикают, а в глазах недоумение. Эй, любезный, говорит он мне, а где трансфер? Где представитель туроператора? Почему лодка без мотора? Я буду жаловаться! У меня контракт на тридцать лет вперёд подписан! Я молчу, гребу, он начинает шарить по карманам, слышь, командир, давай я тебе доплачу, верни обратно. У меня там недостроенный торговый центр, жена молодая и недопитый виски девятнадцатилетней выдержки. А я смотрю на него и думаю, «Милый мой... Какая выдержка? Твоя выдержка уже кончилась, теперь моя выдержка началась». Люди почему-то думают, что туда можно что-то протащить, ну хоть контрабандой, пытаются впихнуть в мою лодку свои звания, свои дипломы, свои три высших образования, свои квартиры в центре.
Один кричит, Ты знаешь, кто я?! Я заслуженный деятель! У меня орден! Я говорю, снимай орден, лодка перевернётся, тут грузоподъёмность одна голая душа, всё остальное лишний вес, физика, понимаешь? Вот тут начинается самое пронзительное самое страшное в моей работе, когда они понимают, что золото не тонет, а вот они с золотом ко дну пойдут. И они начинают раздеваться, духовно раздеваться, сбрасывают этот свой пафос, эту спесь, эти важные лица. И остаётся... человек маленький такой, дрожащий, сидит на скамейке, поджав колени, вдруг вспоминает! Не про недостроенный торговый центр, нет! Харон, шепчет, слушай... а я ведь маме полгода не звонил, всё некогда было, всё деньги зарабатывал на эту поездку... Другой сидит, плачет, я же сыну обещал на рыбалку поехать, удочки купил, в гараже стоят, новые, ни разу не размотали... И они смотрят на меня такими глазами... А я что? Я не прокурор, и не апостол Пётр, я просто перевозчик, моё дел доставить из пункта А в пункт Б, без происшествий.

Знаете, что самое тяжёлое?
Это перевозить детей, взрослые те хоть пожить успели, нагрешить, накушаться. А эти... приходят маленькие, лёгкие, лодка их даже не чувствует. Они не плачут, они спрашивают, Дядя, а мы на море плывём? И у меня, старого дурака, который видел падение Трои, Наполеона и развал Советского Союза, весло из рук валится. Я говорю, на море, малыш. На самое тихое, самое синее море, там нет уроков и не болят коленки. Спать хочешь?Ложись, я погребу тихонько... И гребёшь, а река шумит, и кажется, что вся эта вода это слёзы тех, кто остался на том берегу. Они там кричат, плачут, памятники ставят из чёрного мрамора, думают, нам тут нужен их мрамор, да нам тут дышать нечем от вашего мрамора! Вы бы лучше при жизни их обняли лишний раз, на пять минут дольше. Знаете, какой мой самый любимый пассажир? Редкий очень редкий. Приходит старик, обычный дед, руки в мозолях, пиджачок старенький. Садится в лодку, аккуратно так, чтобы борта не испачкать, смотрит на воду, потом на меня, улыбается. Ну что, говорит, сынок, поплыли? Я пожил, хорошо пожил, бабку свою любил, детей вырастил, дом построил, яблоню посадил, сорта «Антоновка», вкусная, зараза... Устал я, давай, вези, где тут у вас выдают вечный покой? Протягивает мне монетку, чистую, не заныканную, не спрятанную, честно заработанную, И я гребу, лодка идёт легко-легко, как по маслу, и Стикс как будто меньше воняет тиной, а пахнет... яблоками, Антоновкой.

Я что хочу сказать вам, живым... вы там, на том берегу, так суетитесь, так бегаете, копите, делите, судитесь, обижаетесь годами, зачем? Вы всё равно придёте ко мне, все, вне очереди и без блата, у меня тут VIP-залов нет. Так вы ложитесь спать сегодня обнимите тех, кто рядом, напишите тем, кому забыли. Напеките пирогов, послушайте птиц, живите так, чтобы, когда вы сядете в мою лодку, нам было о чём поговорить, кроме вашей недостроенной недвижимости, чтобы пахло яблоками. Ладно, пора мне, там опять гудок на причале, опять кого-то принесло... А вы берегите себя, и не торопитесь, я подожду...

Монолог о работе Акушера, исполнение в стиле Михаила Жванецкого.

Господа... Я скажу вам как акушер с сорокалетним стажем: человек рождается вопреки. Не благодаря медицине, не благодаря Минздраву, и уж точно не благодаря акушерскому набору за две тысячи рублей. Вопреки! Тишина, три часа ночи, родзал №3, на стене часы стрелка идёт так медленно, будто ей тоже не доплачивают за ночные. И тут крик, первый самый главный, он ещё не умеет говорить, он ещё не знает, что такое НДФЛ, ипотека и первый канал, но он уже орёт на эту жизнь! Требует! И правильно делает. Я его держу скользкого, фиолетового, сердитого и думаю: «Ну привет, земляк. Добро пожаловать, тут, конечно, не курорт, но климат терпимый, если вовремя надевать шапку».

А за дверью стоит папа, Боже мой, этот папа... Весь девятый месяц он читал форумы, он знает слово «эпидуральная» лучше, чем таблицу умножения. Он пришел на партнерские роды в стерильном халате, с айфоном наготове, готовый запечатлеть «великое таинство». На тридцать второй минуте схваток великое таинство подкосило его самого. Лежит на кушетке в коридоре, бледный, как наша больничная простыня. Наша санитарка тётя Тоня отливает его нашатырем и ворчит: «Иди вон, отсюда, интеллигент, не мешай женщине работать!». И ведь права тётя Тоня, Роды это работа, тежелая, мокрая, честная работа, где нельзя перенести дедлайн на понедельник. Мы разучились слушать природу, понимаете? Сейчас все хотят по графику, чтобы в пятницу лечь, в субботу родить, в воскресенье выписаться, а в понедельник уже выставить сторис с розовыми шариками. А ребёнок, он не читал ваш гугл-календарь! Он сидит там, внутри, тридцать девять недель, сосёт палец и думает: «Куда спешить? Там холодно, там надо платить за коммуналку, подожду-ка я до пятницы». И вот этот момент... Самый страшный и самый прекрасный. Когда женщина кричит: «Всё, доктор, я больше не могу, убейте меня!». Я улыбаюсь. Жестокий человек? Нет. Просто я знаю: раз кричит «не могу» значит, сейчас сможет. Это пик. Это финишная прямая. Женщина в родах это же вообще не про слабость. Это стихия. Это как Енисей в половодье, попробуй останови.

Мужчины думают, что они сильный пол, потому что могут поднять штангу. Ха! Вы попробуйте вытолкнуть из себя новую жизнь, когда у вас из обезболивающего, только честное слово дежурного врача и стакан кипяченой воды! А потом наступает эта секунда, полная, абсолютная тишина, когда всё уже случилось, но крика её нет. Секунда, за которую я успеваю постареть на год, я чищу ему носик, протираю... И уа-а-а! Одеяло вселенной захлопывается, поехали. Я кладу его маме на живот, и всё. Куда делись крики? Куда делись слёзы? Она смотрит на него так, будто ей только что выдали ключи от рая. А папа в коридоре, придя в сознание, уже звонит маме и теще: «Алло! Мы родили! Три шестьсот!». Мы родили, понимаете? Мужчина всегда говорит «мы родили», даже если всё это время он просто профессионально бледнел в углу, ну и пусть говорит, нам не жалко. Я выхожу на крыльцо, четыре утра, Челябинск. Воздух... ну, какой есть воздух, такой и вдыхаем. Закуриваю, пальцы чуть-чуть дрожат, cорок лет в профессии, а они всё равно дрожат. Потому что к этому нельзя привыкнуть, нельзя привыкнуть к тому, что ты только что держал в руках... начало. Не деталь, не отчёт, не кирпич, а целого человека. У него внутри уже заложены его будущие стихи, его первые двойки, его несчастная любовь, его поездка на море... Всё там, в этом маленьком кулёчке.

Мы так много спорим, так много суетимся, строим какие-то великие планы... А величие оно вот здесь, в родзале, без пиджаков, без галстуков, в смешных бахилах и с мокрыми глазами. Берегите матерей, господа, они делают то, что не под силу ни одному правительству, они продолжают этот мир. А мы... мы просто постоим рядом, с зажимом и добрым словом.

Я тот, кто ждёт, терпение мой бог.
Мой храм камыш, болотная обитель.
Мой вечный пост, рассветный холодок,
И я безмолвный, пристальный служитель.
Мой мир расчерчен траекторией крыл,
Разложен по коленам певчих птиц.
Я тот, кто сотни гнёзд в душе хранил
И различал по свисту сотен лиц.

Не тех, что в суете проносят дни,
Что смотрят в землю, в цифры, в кошельки.
Мои друзья, они всегда одни,
На кончиках трепещущей ольхи.
Я знаю крик встревоженной совы,
Когда лиса выходит на тропу.
Я слышу спор кукушки и вдовы-
Иволги, делящих синеву.

Я видел, как дрожит в пуху птенец,
Безвольный, жадный, с клювом, ждущим мать.
Я видел, как суровый бог-отец,
Щегол, его учил с ветвей взлетать.
Вот, первый взмах, неловкий, куцый, злой.
Вот, страх паденья в жухлую траву.
И вот полёт, и воздух под тобой,
И ты кричишь, что веришь в синеву!
Что ты рождён для неба, не для пня!
...и смотришь вниз с прощальным сожаленьем.
Так птицы покидают и меня,
Своим благословляя отдаленьем.

Мой инструмент бинокль, холодный глаз,
Стирающий пространство и туман.
Он видел сотни, тысячи окрас,
Он видел смерть, и драку, и обман.
Как ястреб-вор, нахохлившись, следил,
Как зяблик строил дом из пакли, мха.
И в тот же миг, что птенчиков кормил,
Ударил тенью, как удар греха.

Осталось пух, и писк, застывший в нём.
И мать, что бьётся над пустым гнездом.
И я, смотрящий в окуляр, огнём
Обожженый... но всё твержу: «Потом».
Потом жалеть, сейчас моя работа:
Записывать, сухие цифры, даты.
«Кормушка разорена, вид, широта».
Без чувств, без слёз, как мёртвые солдаты.

Но ночью, в тишине моей избушки,
Когда тетрадь укрыта на столе,
Мне снятся крики северной кукушки,
Растаявшие в мартовской золе.
Мне снится взгляд отчаянный дрозда,
Чьё выпало яйцо — лазурный скол.
И кажется, что в мире навсегда
Лишь этот холод, этот произвол.

Что сам я птица, раненная влёт,
Чьё небо отнял хищный, жадный клюв.
Что мой дневник, бессмысленный отчёт
О тех, кого я знал, но не замкнул
В объятьях, не укрыл от злой беды,
Не заслонил собой от когтя, бури.
Ведь я лишь глаз, свидетель, до звезды
Последней жду в своей бесстрастной хмури.

Я знаю их привычки, голоса,
Маршруты их невидимых дорог.
Их тайная, лесная полоса,
Мой единственный жизненный итог.
Они летят на юг, и нет преград
Им, кроме ветра, голода и срока.
А я смотрю завистливо им вслед,
Тюремщик собственной души, до срока
Прикованный к земле, к своей тетради,
Где жизнь и смерть, лишь росчерк на листке.

И снова утро, снова, бога ради,
Я растворяюсь в стылом тростнике.
И новый хор встречает свой рассвет,
И новый день несёт и песнь, и драму.
А я тот, кто глядит, меня здесь нет.
Я просто взгляд, что вставлен в эту раму.

Здравствуйте, проходите, проходите, не стесняйтесь, здесь уже никто никуда не торопится.
Знаете, у меня ведь потрясающая работа, никаких дедлайнов, никаких планёрок, никто не требует «эффективного менеджмента» и «креативных решений». Мои клиенты самые стабильные люди в мир абсолютный штиль, полная предсказуемость.

Каждое утро я открываю эти ворота и думаю, господи, как же много суеты там, за забором. Там люди бегут, толкаются, строят карьеру, берут ипотеку на сорок лет, ругаются из-за парковочного места… А потом приходят сюда, и оказывается, что все их великие проблемы легко помещаются в два метра земли, и парковочное место здесь выдают раз и навсегда, бесплатно. Я ведь тут не просто за порядком слежу, я тут… главный свидетель человеческого финала, и знаете, что я вам скажу? Смерть она ведь страшная эгоистка, но какая честная! Привозят вчера одного, на дорогущей машине, кортеж, венки размером с триумфальную арку, все в чёрных очках, плачут по прейскуранту, лежит в гробу из красного дерева. И что? Лежит точно так же, как дед Митяй из которого сектора, которого мы хоронили в прошлый четверг под гармошку и бутылку водки. Земля-то у всех одинаковая, червей бренд древесины не интересует, у них свой госстандарт.

Люди всю жизнь копят, собирают, гребут под себя, «Это моё, это я заработал, это мой статус!» Слушайте, я здесь работаю пятнадцать лет, ни разу! ни разу! я не видел, чтобы к гробу приделывали багажник. Никто ничего с собой не унёс, максимум любимые часы или золотые коронки, да и те иногда… ну, неважно. Человек приходит в мир с пустыми кулачками и уходит с раскрытыми ладонями, как бы говоря, «Всё, ребята, я всё оставил, ничего не взял». Самое интересное это родственники, о, это отдельный спектакль! стоят у свежей могилы, плачут, «На кого ж ты нас покинул?!», а в глазах калькулятор. Уже делят трехкомнатную на проспекте, один на другого косо смотрит, потому что тот венок подешевле купил. Живые так боятся мёртвых, а надо бояться живых! Мёртвые… они ведь тихие, они не предадут, не подсидят на работе, не напишут донос, они просто лежат и ждут, когда про них вспомнят. А вспоминают, кстати, редко, в первый год ходят часто, во второй на годовщину и Радоницу. На третий если мимо проезжали, а через пять лет… трава по пояс, фотография выцвела, дождями смыло имя. И лежит там какой-нибудь бывший доцент, или бандит из девяностых, или великий артист, и они теперь абсолютно равны перед этой травой.

Знаете, о чём я жалею? Что нельзя людей сюда водить на экскурсию, не тогда, когда уже в белых тапках, а в самый разгар их дурацкой суеты. Вот повздорил ты с женой из-за немытой чашки, приди, посиди на лавочке у девятого сектора, пойми, что эта чашка такая глупость. Начальник наорал? Начальник тоже тут будет, в соседнем ряду может, даже чуть ниже по склону, где в ливень затапливает. Мы так отчаянно откладываем жизнь на потом, «Вот заработаю денег тогда отдохну, вот куплю дачу тогда буду счастлив», а «потом» может не наступить, «потом» это мой профиль.

Здесь, на кладбище, очень хорошо понимаешь, жизнь это не то, что ты накопил, это то, что ты успел отдать, и сколько раз ты успел улыбнуться просто так, оттого что солнце светит. Ладно что-то я заговорился, а у меня там в одинандцатом секторе ограда покосилась надо поправить, живым-то всё равно, а мне перед жильцами неудобно. Вы идите, идите обратно, живите, только, пожалуйста… не торопитесь сюда. У меня мест на всех хватит, я подожду, а вы пока… дышите, слышите? Дышите глубже, там, за воротами, воздух пока ещё бесплатный...

Я тот, кто смотрит сквозь стекло витрины,
Но отражение не ловит мой сигнал.
Мои глаза, два синих аквамарина,
А лик застыл, как ледяной кристалл.
Он не соврёт, не дрогнет, не обманет,
Не исказится в судороге зла.
Он неподвижным мрамором предстанет,
Хоть в сердце ураган, в душе зола.

Шестой, седьмой... два черепных нерва,
Как порванные струны у гитар.
Природа-мать, в запале или в гневе,
Свой самый тонкий разорвала дар.
Я не могу нахмурить лоб устало,
Надуть смешно обиженные губы,
И улыбнуться так, чтоб засияло
Лицо, как солнце из-за тёмной тучи.

Я книга с нечитаемым прологом.
Я фильм, где звук исчез, а кадр застыл.
Я для других кажусь холодным, строгим,
Как будто чувства навсегда забыл.
Мне говорят: «Ты груб и безучастен!»
А я внутри кричу, смеюсь, скорблю.
Весь этот мир, безумный и прекрасный,
Я каждой клеткой кожи так люблю!

Вот мать читает сказку перед сном,
Её лицо сияет добротой.
А я лежу безмолвным валуном,
Не в силах отразить её покой.
Она не знает, как во мне трепещет
Ребячий восторг, нежность и уют.
Мой взгляд её ласкает и лепечет,
Но мышцы лица предательски не лгут, они молчат.

А первая любовь... о, это пытка.
Ты говоришь ей главные слова,
А на лице холодная открытка,
Где мимика от рождения мертва.
Она не видит твоего смущенья,
Ни робости, ни страсти огневой.
И ищет в равнодушии спасенья,
И уплывает к гавани другой.

И ты идёшь по улице один,
Ловя косые, странные взгляды.
Ты человек, ты Божий сын,
Но для толпы ты житель Эллады,
Застывший в камне, призрак, манекен,
Чья маска приросла к живому телу.
Ты узник собственных безжизненных стен,
Приговорённый к вечному пределу.

Мне трудно есть, мне тяжело моргать.
Глоток воды, продуманный манёвр.
Закрыть глаза и просто помечтать,
Для век мои, непостижимый хор
Усилий, что останутся незримы.
Артикуляция, невнятный звук...
Мы легион таких, неисчислимый,
Замкнувших жестом свой порочный круг.

Но слушай, мир! застывшая гримаса,
Не приговор, не финиш, не конец.
Душа не входит в мышечную массу,
Она боец, творец и, наконец,
Она способна говорить без звука,
Светить без мимики, гореть без фраз.
И в неподвижности есть высшая наука,
Смотреть в людей не маской, а душой, из самых глаз.

И в этих двух озёрах без волнений,
Внимательный взгляд, прямой и честный,
Сокрыта буря, глубина и суть.
Мой мир внутри, богатый, интересный,
И я ищу к нему заветный путь.

Путь не через улыбку, не гримасу,
А через жест, поступок, теплоту.
Я отдаю себя не по заказу,
А наполняю смыслом пустоту.
И те, кто видят, те, кто сердцем слышат,
Кому важна не форма, а душа,
Со мною рядом и со мною дышат,
Границы равнодушия круша.

Мы учимся иначе выражаться.
Изгибом брови, шутка, полутон.
Рукою в воздухе, чтоб рассмеяться,
Наклоном головы, отдать поклон.
Мы создаём свой собственный язык,
Понятный тем, кто хочет нас понять.
Кто к каменному лику не привык,
А смог за ним живого увидать.

Так что, когда увидишь человека,
Чьё на лице не дрогнет ни черта,
Не торопись с вердиктом в пол-секунды,
Не думай, что в нём только немота.
Вглядись в глаза, они портал вселенной,
Они не лгут, не прячутся, не спят.
В них бьётся жизнь, как пульс по слабой вене,
И больше слов они тебе проговорят.

Мой дом не там, где половицы стонут,
Не там, где пахнет щами и теплом.
Мой дом где в вечном сумраке утонут,
Истлевший меч, разбитый черепом.
Он ждёт меня под спудом сотен вёсен,
Под тяжестью забытых городищ.
Мой слух пронзительно-остёр и несносен,
Он слышит шёпот праха с пепелищ.
Мне говорят, «Ты роешься в могилах,
Тревожишь тех, кто мир давно обрёл».
А я хирург на выцветших курганах,
Что скрывает времени нарыв, как приговор.

Вот черепок, простой, невзрачный, серый.
Он грел ладонь какой-то бедной жёнки,
Когда та проклинала печенегов,
Кормя ворчавшего спросонья ребёнка.
Она не знала, что спустя столетья,
Наполнив кружку ледяной водой,
Она свой жест навеки закрепила
Обугленной, шершавой берестой.

А вот скелет, лежит, скрючившись, странно,
И позвонки, как ноты на листе.
Он не допел, упав от смертной раны,
И песнь его застыла в темноте.
Но я читаю, смётку фаланги, трещину в кости,
Затёкший кремний острого клинка…
Он был высок, наверное, от злости
Скрипел зубами, видя врага издалека.
Он защищал не князя, не державу,
А этот холм, жену и двух детей.
Он просто жил, и смерть его кровава —
Теперь лишь горстка хрупких новостей.

Раскоп не яма, это срез эпохи.
Вот слой пожара чёрный, как смола.
Здесь были крики, стоны, ахи-вздохи,
И чья-то вера замертво легла.
А ниже мир, спокойствие и глина.
Очаг, где тлели угли по ночам.
И женщина лепила терпеливо,
Не доверяя будущим речам.
Она свою историю писала,
Не буквами, а скромным ободком
На пузе глиняного самосвала,
Простого кувшина, что будет бит потом.

Я не ищу ни золота, ни славы.
Богатство ложь, что превратится в прах.
Я собираю малые отравы,
И капли мёда в треснувших горшках.
Ведь каждый штрих, и бусина, и пряжка,
Осколок чьей-то боли и мечты.
Простая ложка, тяжела и тяжка.
Ей ели кашу пред лицом беды.
Вот медный крестик, крохотный, зелёный
От едкой патины безжалостных времён.
Его сжимал в ладони прокажённый,
Уверенный, что будет он спасён.
Сбылось ли, тишина, лишь ветер в поле,
Над горьким пепелищем шелестит.
Я летописец их беззвучной боли,
Которой время лгать не разрешит.

Счищаю кистью вековую пыльцу,
И проступает вмятина от пальца,
На влажной глине, тысячи лет спустя
Касаюсь я тебя, мой предок-страдалец.
Ты здесь,ты жив, ты дышишь сквозь предмет,
Сквозь наконечник, выкованный криво.
И я даю тебе забвенья нет,
Пусть имя твоё кануло брезгливо.

Смотрите, вот он след простого дня.
Вот быт, вот страх, вот честная работа.
Они молчат, но смотрят на меня.
И я их голос, моя забота,
Не дать молчанию их поглотить опять.
И пусть мой дом, лишь пыльная палатка,
Я возвращаю мёртвым их тетрадь,
Где каждая строка, немая загадка,
Но я её читаю, как свою.

Мой мир пропах нафталином и пылью,
Корицей, ладаном, старой фольгой.
Я здесь, за бархатной, вытертой былью,
Торгую временем, жизнью чужой.
В витрине веер из слоновой кости,
Он помнит шёлк и горячую длань.
Ко мне приходят не люди, а гости
Из лет, ушедших в туманную рань.

Вон брошь серебряная, камень тусклый.
Её хозяйка любила Шопена.
На бал возила карета по-русски,
И пахло снегом, морозом и сеном.
А после – эмиграция, Ницца,
Чужое солнце, чужая тоска…
Как страшно ей было ночами не спится,
И как холодела от страха рука.
Она продала эту брошь за бесценок,
Чтоб выжить, чтоб хлеба на ужин купить.
Теперь на ней нет магазинных наценок,
На ней отпечатана тонкая нить
Судьбы, оборванной пулей случайной,
Или болезнью, что косит подряд…
Я слышу шёпот её поминальный,
Когда на брошь устремляю свой взгляд.

А вот подстаканник, тяжёлый, советский.
Эмаль отколота, серп, молот, флаг.
Он мчался в поезде, говор недетский,
Купе, самовар, неизбежный коньяк.
Инженер из НИИ, геолог из тундры,
Солдат-дембель, спящий в помятой х/б.
В нём чай остывал под нехитрые мудры
Бесед о политике и о себе.
Он видел тайгу за окном и пустыни,
Стук рельсов вбивался в его основанье.
Он помнит, как были наивны и стыли
Сердца, что горели в одном ожиданьи
Большого, великого, светлого чуда,
Что вот-вот случится со всей страной…
Теперь он стоит, экспонат ниоткуда,
Покрытый патиной и сединой.

Я трогаю пальцами том в сафьяне.
«Евгений Онегин», год тысяча… стёрт.
На форзаце надпись чернилами, вьянъ:
«На память Любови от…» (Дальше мёртв
Тот почерк от времени), клякса застыла,
Как слёзы, что капнули, может быть, в спешке.
Кого та Любовь беззаветно любила?
Кому отвечала холодной усмешкой?
Листаю страницы, цветок засушённый,
Фиалка, рассыпавшаяся в труху.
Забытый роман, поцелуй украдённый,
Под сенью аллей в позабытом саду.
Всё здесь: и надежда, и ревность, и мука.
Всё то, что бессмертно и бренно равно.
Для вас это книга, в для меня наука
Читать то, что стёрто давным-предавно.

Ко мне заходят. «Почём эта кукла?»
Фарфоровый лик, а глаза как стекло.
Её колыбель сквозняками продуло,
В блокадном подвале, где было темно.
Девочка Таня делилась с ней крошкой,
Последней, единственной, и говорила:
«Ты только дождись, потерпи, моя крошка,
Вот кончится это…» и слёзы катила,
По впалым щекам, а потом замолчала.
И куклу из мёртвых ручонок сестра,
Взяла и хранила у края причала,
Пока не сменилась надеждой хандра.
Сестра повзрослела, родила, состарилась,
А кукла лежала в коробке на дне.
Вся жизнь её в памяти куклы осталась,
Опавшей листвою в холодной волне.

Звенит колокольчик над входом протяжно.
Заходит старик, опираясь на трость.
Он ищет не вещь, ему что-то так важно…
Он в лавке моей, запоздалый мой гость.
Он смотрит на пачку потёртых открыток,
Где «С Новым Годом!» и «Славься, Октябрь!».
Средь сотен чужих, позабытых улыбок,
Где почерк летит, как по морю корабль,
Он ищет одну, ту, что прадед военный,
Послал его бабке с Карпатских высот.
Короткую весточку, пропуск во вселенной,
Что жив, что вернётся, что скоро придёт.
«Я здесь… наступаем… целую вас крепко».
Треугольник серый, казённый штемпель.
И выцвела строчка, и держится цепко,
За жизнь в этой строчке пробитая тень.
Нашёл, и дрожит у него подбородок.
Он платит, не глядя, не споря с ценой.
Он выкупил миг, что был ясен и кроток,
Средь грохота, боли и смерти сплошной.

Мой мир это склеп драгоценных осколков,
Музей не свершившихся «если бы» и «вдруг».
Я слушаю шёпот на пыльных прополках,
Я чувствую цепкость невидимых рук.
За каждой безделицей, драма и вера,
Любовь и предательство, взлёты и прах.
Я их продаю, но до нового эра,
Храню эти судьбы в усталых руках.

Вечернее солнце лучом косоватым,
Скользнуло по раме старинного фото.
На нём гимназист с выраженьем предвзятым,
А сзади грядущего времени что-то…
Война, лагеря, пятилетки, заводы…
Он этого знать не хотел, не гадал.
Он просто смотрел сквозь туманные годы
В хрусталик, что вечность ему обещал.

И я, антиквар, средь теней и молчанья,
Сам скоро в коллекцию чью-то войду.
Останется после меня лишь преданье
Да кресло, скрипящее в сонном саду.
Но тихие вещи мой голос подхватят,
Продолжат рассказ о минувшем без слов.
И новый хранитель заплатит и спрячет,
Мою тишину под надёжный засов...

(На сцене или в студии два кресла, в одном сидит журналист с диктофоном, в другом женщина средних лет в строгом сером брючном костюме. Никакого пафоса, усталый взгляд человека, который слишком много работает с бумагами и людьми, на столе между ними стоят два стакана воды).

Журналист: (включает диктофон) Спасибо, что согласились, я знаю, как трудно вас поймать, с чего начинается ваш рабочий день?
Смерть: (улыбается уголками губ, берёт стакан) С графиков, люди думают, что моя работа это спонтанный хаос, но самом деле это чистая логистика, огромные массивы данных. Каждое утро Я получаю списки, инфаркты, аварии, старость, несчастные случаи, катастрофы. В среднем около 150–170 тысяч человек в сутки, моя задача сделать так, чтобы каждый тайминг был соблюдён секунда в секунду.
Журналист: Вы сами приходите к каждому?
Смерть: Физически это невозможно, Я это система, как операционная система в вашем смартфоне, Я везде и нигде конкретно, вы видите меня как образ, когда процесс уже запущен. Мои «пальцы» это тромб, отказавшие тормоза, вспышка на солнце или просто изношенное сердце, я не толкаю под колёса, Я просто фиксирую точку, где траектория жизни пересекается с неизбежностью.
Журналист: Вам бывает кого-то жалко? Детей, например? Или молодых?
Смерть: (вздыхает, смотрит сквозь журналиста) Если Я начну чувствовать, система рухнет, представьте себе хирурга, который плачет над каждым надрезом, он никого не спасёт эмпатия в моей работе это профнепригодность. Но если честно... тяжелее всего не с детьми, дети уходят легко, они часто даже не понимают, что произошло, просто засыпают. Хуже всего с теми, кто отчаянно цепляется за жизнь, зная, что оставил здесь слишком много грязи, вот этот страх в их глазах... он пахнет очень тяжело, металлом и липким потом.
Журналист: Как люди чаще всего реагируют на ваше появление?
Смерть: Банально, первые три секунды отрицание, «Это ошибка», «Не может быть», «Я ещё не успел», потом ступор, и только у единиц облегчение. Это обычно глубокие старики или онкобольные на терминальной стадии, они смотрят на меня как на старого друга, который принёс обезболивающее. Знаете, это лучший момент в работе, когда ты понимаешь, что ты не ужас, а избавление.
Журналист: А что вас раздражает в людях больше всего?
Смерть: Ваше поразительное легкомыслие, вы тратите годы на обиды, глупые ссоры, прокручивание в голове чужих слов. Вы живёте так, будто у вас в запасе девять жизней, как у кошек, в когда Я прихожу, оказывается, что человек так и не успел пожить, он копил на квартиру, терпел нелюбимую работу, ждал «подходящего момента»... и всё, момент прошел. Мне приходится забирать пустой черновик вместо красивой истории, вот это по-настоящему обидно.
Журналист: Существует ли что-то после? Куда вы их ведёте?
Смерть: (качает головой) Моя юрисдикция заканчивается на границе, Я проводник, таможенник, если хотите, Я беру за руку, вывожу из разрушенного или остановившегося тела и довожу до двери. Что за дверью не моя работа, у меня нет туда допуска, Я разворачиваюсь и иду обратно, к следующему по списку.
Журналист: Вам никогда не хотелось уволиться? Найти замену?
Смерть: А кто согласится? (смеётся тихим, сухим смехом) Это бессрочный контракт, без отпусков и больничных, пока существует жизнь, существую и Я, Мы сиамские близнецы, без меня этот мир задохнулся бы от перенаселения, болезней и дряхлости за пару веков. Я даю жизни ценность, если бы вы знали, что будете жить вечно, вы бы никогда не встали с дивана. А так у вас есть дедлайн, и этот дедлайн заставляет вас любить, писать картины, сочинять музыку, писать книги и строить города.
Журналист: Что вы скажете нашим читателям напоследок?
Смерть: (встаёт, поправляет пиджак) Не проверяйте тормоза на прочность, не откладывайте важные слова на завтра, и главное не бойтесь меня, бойтесь умереть задолго до того, как остановится ваше сердце.

(Смерть кивает, делает глоток воды и выходит из студии, журналист смотрит на диктофон таймер идёт, но на записи слышна только абсолютная, звенящая тишина).

Вы думаете, что технологии меняют суть войны, но они меняют лишь радиус разлёта человеческой плоти, я убивал задолго до того, как вы придумали слово «грех». Мой первый шрам от кремнёвого наконечника, застрявшего между рёбер, когда мы сошлись с другим племем стенка на стенку из-за туши мамонта в обледенелой долине. Мой последний шрам выжженное плазмой плечо, которое теперь заменяет титановый протез с нейроприводом. Между этими двумя ранами лежат тысячи лет, и все эти тысячи лет я не отдыхал ни единого дня. Камень, бронза, сталь, порох, атом, плазма я менял оружие, но никогда не менял ремесло.

Эпоха камня и бронзы: Лицом к лицу.
В самом начале всё было честно, война пахла сырой землёй, потом и диким, животным страхом. Мы знали в лицо каждого, кого лишали жизни, я помню, как тяжело опускается каменный топор на чужой череп этот глухой, влажный треск ни с чем не перепутать. Мы дрались за пещеру, за огонь, за кусок сырого мяса, это была чистая ярость выживания.
Потом вы изобрели металл и строй, я стоял в греческой фаланге под Троей, притиснутый щитом к товарищу, задыхаясь от пыли и глядя на стрелы, затмившие солнце. Я шагал в легионах Рима, выкашивая галльские племена, и рубил мечом в степях под знамёнами Чингисхана. Тогда нам казалось, что мы несём цивилизацию, порядок или волю богов. Но когда под копытами коней хрустят кости, а великие города превращаются в пепелища, богами там и не пахнет, пахнет гарью и гниющими трупами.

Век пороха и окопов: Конвейер смерти.
Когда появился порох, война потеряла остатки благородства, она стала массовой, глупой и оглушительной. Больше не нужно было учиться владеть мечом годами достаточно было дать крестьянину мушкет, и он мог убить рыцаря с сотни шагов. Я помню Ватерлоо и Бородино, помню, как земля дрожала от пушечного гула, а дым был таким густым, что солнце казалось каплей крови. Но настоящий ад начался в двадцатом веке, когда вы превратили убийство в промышленный конвейер. Грязь, вши и хлорный газ в окопах Первой мировой под Ипром, где люди харкали собственными лёгкими. Ледяной кошмар Сталинграда, где мы зубами вырывали каждый метр разрушенного дома. А потом ослепительная вспышка над Хиросимой, тода я впервые испугался, не за себя, я-то бессмертен. Я испугался, что вы, смертные, наконец-то нашли способ уничтожить эту планету под моими ногами.

Цифровой шторм и звёздный пепел: Безликая бойня.
Но вы выжили, и просто перенесли бойню на новый уровень. Сначала война стала стерильной, в двадцать первом веке я сидел в подземном бункере, пил кофе и кликал мышкой, отправляя беспилотники взрывать цели на другом конце земли. Кровь на экранах казалась пикселями, но умирали наперекор всему по-настоящему.
А посмотри, где я сейчас, мы на орбите колонизированного ледяного гиганта в глубоком космосе. Мой тактический шлем транслирует миллионы терабайт данных прямо в зрительную кору, вокруг меня экзоскелеты, боевые дроны с искусственным интеллектом, рельсотроны и орбитальные бомбардировки, способные за секунду испарить мегаполис. Мы десантируемся на поверхность чужого мира, чтобы выжигать квантовым оружием клонированных солдат, выращенных в инкубаторах. И всё ради чего? Ради контроля над залежами редкого газа.

Итог вечности.
Знаете, что самое жуткое за все эти тысячи лет? Дубина дикаря превратилась в кинетическое оружие судного дня, копьё стало лазерным лучом. Но мотивы? Мотивы не изменились ни на йоту. Вы убиваете из-за страха, жадности, гордыни, из-за куска земли, нефти или редкого минерала. Меняются только декорации и скорость, с которой вы способны превратить живое в мёртвое я хоронил империи, я видел, как целые цивилизации стирались из истории. И каждый раз, когда звучит приказ к новой атаке, я закрываю глаза и снова слышу тот первобытный, дикий крик у костра. Человечество так и не вышло из той тёмной пещеры, мы просто научились взрывать звёзды вместо того, чтобы греться у огня, и пока жив хотя бы один из вас, моя война никогда не закончится...

Рассвет был вычеркнут, cгорел, истёрт дотла.
Застыла стрелка на часах из пепла.
Земля, как уголь, добела раскалена,
И тишина, глухая тишина, окрепла.

Ни крика, ни молитвы, ни сирен.
Ни шелеста знамён, ни гула армий.
Лишь ветер носит радиоактивный тлен
По мёртвым городам, пустым и безымянным.

Исчезли те, кто спорил, кто решал,
Кто вёл народы, кто грозил парадом.
Последний президент в последнем бункере молчал,
Последний враг давно стал атомным распадом.

Никто не помнил красных кнопок, кодов, скреп,
Причин и следствий, гнева и гордыни.
Лишь эхо их безумия, как выжженный вертеп,
Зияло в ледяной космической пустыне.

Всё кончено, игра сыграна вничью.
Проигран мир, молчание на троне.
И кажется, что Бог поставил точку бытию,
И Дьявол сгинул в том же общем стоне.

Но глубоко, под толщей мёртвых скал,
В броне гранита, в саркофагах бетона,
Где человечий гений сам себя сковал,
Проснулся страж последнего закона.

Не человек, не плоть, не боль, не страх.
Лишь схема, логика, холодный протокол.
Миллисекунды тока в медных проводах,
Чтоб выполнить священный приговор.

Она не знала, кто был прав, кто виноват.
Ей дела не было до флагов и доктрин.
Ей просто был оставлен главный постулат,
Простой, как смерть: «Когда ты здесь один…».

И датчики, бесстрастные глаза,
Прошили тишину рентгеновским лучом:
Сейсмический удар, вибраций полоса,
Давление упало мир ничем.

Нет связи с пунктом «Альфа», «Гамма», «Цет».
Молчит эфир на всех командных частотах.
Нет жизни, нет сигнала, человека нет.
И значит время, время сеять прах.

И вспыхнул огонёк в глубинах реле,
Беззвучно щёлкнул древний триггер-ключ.
И Система, что века в забвении лелеяли,
Послала в небо свой прощальный луч.

Командная ракета, нерв из стали,
Пронзила стратосферу, мёртвую, как сон,
Неся не гибель нет, её уже раздали,
А лишь последний, безответный стон.

Она летела над сожжённой ойкуменой,
Над шрамами морей, над остовом лесов,
И пела песню гнева и прощенья, неизменно
Рассыпая шифры для последних голосов.

И ей ответил гул, из шахт, промёрзших, стылых,
Из трещин в выжженной и сломанной земле,
Из тех укрытий, что считались вечной силой,
Но стали склепами во всеобъемлющей золе.

Они пошли, лесятки, сотни, тысячи, гроздья.
Последний довод мёртвых мертвецам.
Последние железные забили гвозди,
В пустые небеса, к безликим праотцам.

Не для победы побеждать здесь было некем.
Не для отмщения врага смело волной.
А просто чтоб замкнуть предначертанный цикл,
Исполнить долг перед кромешной тишиной.

Чтоб в дальнем космосе, где звёзды равнодушны,
Узнал случайный и непрошеный пилот,
Что та планета, сгинув в муке душной,
Была разумной, и сама себя убьёт.

Ракета-вестник, выполнив приказ, погасла,
Её сигнал растаял в пустоте.
И на Земле, где всё давно угасло,
Ответом вспыхнул свет в кромешной темноте.

Не зарево пожаров, что уже горели,
Не блеск распада, ставший вечным днём.
А чистое, холодное горенье цели,
Прощальный росчерк огненным пером.

Туда, где больше не было столиц,
Туда, где не было ни городов, ни баз,
Где лишь руины падали ниц,
Летело эхо мертвенных команд и фраз.

Без ненависти, просто алгоритм,
Безжалостно и точно, как часы.
Последний в этом мире страшный ритм,
Отмеривал секунды для пустой красы.

Земля вздохнула, здрогнула в последний раз.
И треснула её остывшая кора.
Железный страж исполнил свой наказ,
Закончилась бесславная игра.

И тишина, густая, как смола.
Такая, что звенит в пустых ушах Вселенной.
Система сделала всё то, что сделать вправе не могла.
И умерла, оставшись неизменной.

Теперь лишь Солнце, равнодушный бог,
Осветит шар, покрытый сажей серой.
И будет вечным памятником тот итог,
Последней логике и запредельной вере.

Часть I. Погружение.
Начало рябь, туман на водной глади.
Не боль, не страх, а просто тишина.
Ты говоришь, но голоса не ради
Рождён был звук, глухая пелена
Сползает вниз, как пыльный занавес
В покинутом театре, гаснет свет.
Последний вдох, как срезанный навес,
На землю пал, тебя как будто нет.

Но ты вот здесь, внутри, застывший зритель.
Твоя тюрьма твоё же существо.
Незримых пут безжалостный мучитель,
Нерв, прекративший всякое родство.
С движеньем мышц, и ты, как муха в смоле,
Как вечный пленник ледяных долин,
Лежишь, своей беспомощной неволе
Подвластный раб и строгий господин.

Твой слух игла, он ловит каждый шёпот.
«Не дышит». «Холодеет». «Пульса нет».
Врачебный ропот, медсестринский клёкот.
Прощальный всхлип, летящий миру вслед.
И этот мир, он здесь, совсем реальный:
Скрип половиц, капельницы стук,
Тяжёлый запах, скорбно-поминальный,
И горечь слёз, и теплота чужих рук.

Ты хочешь крикнуть: «Стойте! Я живой!
Я здесь, я слышу, чувствую, молю!»
Но голос камень, разум часовой,
Что видит вражью армию, но «люк»
Задраен намертво, мысль, как искра,
Бьётся в черепной базальт, но гаснет зря.
И только сердце где-то в глубине смеётся
Над тем, как хоронит само себя.

Часть II. Протокол. Существования.
Проходят дни, Иль месяцы? Иль годы?
Здесь нет часов, здесь вечность без лица.
Ты различаешь смену непогооды
По каплям, бьющим в раму у крыльца.
Ты знаешь смену дня по полосе
Пробившегося света на стене.
Ты существуешь в звуковой росе,
Растворённый в звенящей тишине.

Ты изучил язык чужих шагов:
Вот мать, её походка тяжела,
Как будто груз несбывшихся долгов
Она с собой по жизни пронесла.
Вот врач, он входит чётко, деловито.
Поправит простынь, осмотрит зрачок.
Его вердикт звучит, как домовина,
Где каждый стук последний молоток.

Ты стал архивом их случайных фраз,
Хранилищем забытых новостей.
«Сосед купил машину». «Выдан пас
На матч». «У Оли будет пять гостей».
Чужая жизнь бурлит, течёт рекой,
Обходит твой безжизненнный остров,
Где ты всего лишь экспонат простой,
К покою вечному, казалось бы, готовый.

Ты слышишь споры, горькие, как яд:
«Пора отдать...», «Не мучайте его...».
Они, живые, споря, говорят,
О праве на твоё небытиё.
Ты вещь, предмет, тяжёлая обуза,
Ты график смет и койко-места стон.
И рвётся прочь из ледяного уза,
Твой молчаливый, раскалённый стон.

Часть III. Грань.
Но иногда, в безвременной ночи,
Когда молчит больничный коридор,
Ты видишь сны, они как трубачи,
Зовущие на призрачный простор.
Там ты бежишь по полю, травы в пояс,
И ветер тёплый путает виски.
Там нет границ, есть только вольный поиск,
И пальцы легки, и шаги легки.

Ты говоришь с отцом, давно ушедшим,
Он улыбается и смотрит на тебя.
И в этом мире, вмиг полусумасшедшем,
Ты забываешь, кто ты есть, скорбя
Лишь об одном: что этот сон лишь гость,
Что он растает, как туман к утру,
И вновь вернётся костяная злость,
Лежать бревном на продувном ветру.

И эта грань тонка, почти прозрачна,
Меж тем, где «ты» и где «тебя уж нет».
И мысль приходит, странна и двоячна,
Несущая одновременно мрак и свет:
А что, коль смерть и есть освобожденье?
Коль этот кокон просто переход?
И то, что все считают пораженьем,
На самом деле твой великий взлёт?

Часть IV. Возвращение.
И вот однажды, как удар хлыста,
Как будто ток пронзил тебя насквозь,
Неясная, чужая суета.
Игла, укол, что в этот раз стряслось?
И вдруг толчок, невидимый, глубинный.
Как будто сдвинулся тектонный пласт.
И первый импульс, робкий и звериный,
К мизинцу шлёт свой огненный приказ.

И он дрожит, едва заметно глазу.
Дрожит, как первый лист перед грозой.
Но эта дрожь сродни большому взрыву,
Вселенную рождавшему собой.
И новый спазм, уже сильней, настырней.
По венам ток, по мышцам жар огня.
Весь этот мир, тюремный и могильный,
Вдруг треснул, рухнул, отпуская зря
Державший пленника.

Ты силишься открыть глаза, о, Боже,
Как веки тяжелы! Свинцовый гнёт.
Но тонкий луч уже скользит по коже,
Слезой горячей по щеке течёт.
Сначала расплывчатые фигуры,
Безликий хор испуганных теней.
Потом черты, знакомые до дури.
И голос матери: «Живой... Сынок... Родней...»

И хриплый звук, что вырвался из горла,
Не голос скрежет ржавого замка.
Но мысль уже свободна, непокорна,
Уже летит, легка и высока.
Ты смотришь в лица, плачущие рядом.
Ты видишь мир, который чуть не сдал.
Ты вырван из посмертного парада,
Где маршировал, но не умирал.

Эпилог.
Я выжил, я хожу, я говорю.
Но часть меня осталась в той тиши.
Я каждый шорох в памяти храню,
Архив безмолвной камеры души.
И я смотрю на суетных людей,
Бегущих мимо, спорящих о зле,
И знаю то, что тысячи смертей
Живут в одном живом на сей земле.

(На сцене появляется человек средних лет с потёртым кожаным портфелем в руке. Из портфеля он достает слегка помятые листы бумаги. Долго, с сомнением смотрит в зал поверх очков, протирает их платком, вздыхает.)

Вы знаете… я тут посмотрел телевизор, случайно включил, а там показывают будущее. Ну, как они его себе представляют. Планета Ирк, Всемогущие Высочайшие, и среди них захватчик по имени Зим. Маленький, зелёный, без ушей, но с колоссальным самомнением! Это же наш человек, абсолютно наш.

(Шуршит бумагами, качает головой.)

Понимаете, его отправили завоевывать Землю, но как отправили? Руководство эти самые Высочайшие просто хотело от него избавиться. Потому что он дурак, но дурак инициативный, что гораздо хуже. Ему дали секретное задание, карту, на которой Земли вообще нет, и неисправного робота в придачу. Сказали: «Иди, сынок, завоевывай». И он пошел! С гордо поднятой головой!

Вам это ничего не напоминает? Это же наша классическая командировка! Когда начальство посылает тебя туда, не знаю куда, чтобы ты не мозолил глаза здесь, главное выписать суточные и дать отчёт к пятнице.

(Кладёт портфель на стул, опирается на него.)

И вот этот Зим прибывает к нам, ему надо замаскироваться, как маскируется профессиональный, высокотехнологичный инопланетный шпион? Он надевает парик и контактные линзы, Всё! Зеленую кожу он объясняет «кожной болезнью». И что вы думаете? Наша общественность верит! Ему верят все, кроме одного сумасшедшего мальчика по имени Диб, который пытается всем открыть глаза, но мальчику говорят: «Мальчик, отойди, не мешай, у человека справка, у него кожная болезнь!»

Мы готовы принять любого пришельца, лишь бы у него была понятная нам медицинская амбулаторная карта. Зеленый? Бывает. Без ушей? Экология. Орёт как резаный? Ну, так жизнь тяжелая.

(Берёт лист, читает с характерной интонацией.)

Отдельная драма его помощник, робот ГИР, по паспорту сверхсекретная модель S.I.R., информационный процессор. По факту вместо процессора в голову засунули мусор, пустую банку и горсть мелочи. Что делает этот робот? Помогает завоевывать? Нет, он хочет вафли, он хочет кексы, он надевает костюм зелёной собаки и смотрит телевизор.

Это же гениально! Сверхтехнологичная машина прилетает из глубин космоса, чтобы жрать фастфуд и тупить в экран. То есть они там, на своей планете Ирк, создали идеального потребителя! Зим кричит: «Где мой план по уничтожению человечества?!», а робот отвечает: «Я засунул его в блендер, потому что блендер делает "вжжжж"». И Зим соглашается, потому что против аргумента «вжжжж» никакая космическая логика не работает.

(Пристально смотрит в зал, делает паузу.)

И вот они живут среди нас, Зим строит гениальные планы, то он хочет украсть все человеческие органы, чтобы казаться более человечным. То пытается уничтожить планету с помощью гигантского резинового лося, и каждый раз план рушится, не потому, что наше ПВО сработало. И не потому, что Диб его перехитрил. Нет! План рушится, потому что робот ГИР забыл нажать кнопку, или потому что сам Зим запутался в проводах.

Их космический корабль работает на честном слове, база в подвале постоянно барахлит, а руководство на родной планете просто не берёт трубку, когда он звонит доложиться.

(Улыбается, собирает бумаги в портфель.)

Вы знаете, глядя на этого Зима, становится как-то спокойно, если нас и придут завоевывать, то именно такие специалисты. С амбициями до Юпитера, с бюджетом в две копейки и с поломанным роботом, который вместо атомного взрыва выберет вафли.

Так что мы еще поживём, обязательно поживём, праздником вас, земные формы жизни!

(Кланяется, берёт портфель под мышку и уходит за кулисы.)

Вчера встретил соседа Лёшу, человек уникальных способностей, дар божий, или проклятие, смотря с какой стороны посмотреть. Алексей умеет превращать воду в водку, силой мысли, причём, заметьте, бескорыстно, для себя не берёт ни капли, ему нельзя язва. Вот в чём трагедия, человек владеет ключами от рая, а у самого диета. Овсянка на воде, из которой он случайно, засмотревшись в окно, может сделать сорокоградусную жидкость.

Процесс выглядит буднично, берётся гранёный стакан, наливается вода из-под крана, обычная жидкость, с хлоркой, Алексей садится напротив, смотрит на стакан три минуты, взгляд тяжелый, как чугунный радиатор, раньше у него уходило пять минут, сейчас набил руку на три. Через минуту вода начинает тихонько подрагивать, через две по комнате разносится едва уловимый, родной до боли аромат. Через три на поверхности появляется характерная маслянистая плёночка, всё чистый продукт готов, сорок градусов, без сивушных масел, по ГОСТу.

Сначала Алексей пытался на этом заработать, бизнес открыть, но наше государство такие таланты не прощает. Пришли хмурые люди, спросили лицензию на спиртзавод, Алексей говорит, «Завод это я», ему не поверили, сказали «Покажи оборудование», Алексей показал на свою голову, осмотрели, оборудования не нашли, но на всякий случай опечатали водопроводный кран. Теперь Алексей ушел в подполье, работает на дому, работа тяжелая, вредная, к вечеру от постоянной концентрации мысли у него левый глаз косит, а правое ухо дёргается. Но люди идут, несут воду, кто в чайнике, кто в грелке, кто в трёх литровой банке, трехлитровая банка это тяжело, это сорок минут непрерывного гипноза.

Алексей после неё два часа лежит пластом, дышит через раз, жена Алексея несчастна, мечтает о простом женском счастье, хочет чай попить, обычный, чёрный, с лимоном, а не получается. Алексей за завтраком задумается о политике, посмотрит на закипающий чайник… и всё, опять заварка сбилась в градус, опять утреннее чаепитие превращается в проводы в армию. Вчера заходил к нему, попросил сделать пол-литра, исключительно для компресса, Алексей сел, уставился на банку, вдруг за окном раздалась сирена, скорая помощь проехала, Алексей вздрогнул, мысль соскочила.
В итоге получилась не водка, получился ликёр «Бейлиз», девяносто градусов, густой, как сгущёнка, и пахнет гуталином. Пить нельзя, поджигать страшно, пришлось вылить в унитаз, он три дня после этого блестел как новый и тихонько подпевал «Подмосковные вечера».

Вот так и живут, гений среди нас, человек, способный спасти экономику любой отдельно взятой страны, сидит на кухне в растянутых трико и выцветшей майке, и ждёт когда заживет язва. Страшная сила мысль человеческая, главное направлять её в правильное русло. Чтобы вода оставалась водой, а водка… водка пусть будет в магазине, там хотя бы лицензия есть.

Не храм, не сцена, не музейный зал.
Неброский адрес, трёхэтажный блок.
Его архитектор едва ли знал,
Какой сюда устремится поток.
Здесь нет колонн, лепнины золотой,
Лишь коридор, гудящий, как вокзал.
Казённый холод, воздух ледяной
И запах роз, что кто-то проливал.

Вот дверь налево, «Регистрация рожд...».
Уставший клерк, чернил усталый след.
В папке казённой первый твой рубеж,
Билет бумажный в этот белый свет.
«Мать: Иванова...», «Пол: мужской...», «Отец...»,
Слова сухие, как осенний лист.
И вот он, новый житель, наконец,
Вписан в реестр, юридически чист.

Вот дверь напротив, горькая глава,
Здесь тишина натянута струной.
Дрожащий голос произносит: «...вдова»,
И подпись тонет в графе ледяной.
«Свидетельство о смерти... получить...»,
Гудят слова, как провода зимой.
Здесь рвется самая последняя нить,
И человек уходит навсегда домой.

А эта дверь, свидетель сотен драм,
Разводы, споры, алиментов вязь.
«Прошу расторгнуть... он тиран и хам...»
«Она ушла, со мной порвавши связь...»
Здесь рушат то, что строили года,
Делят детей, посуду и ковры.
Здесь слово «вместе» тонет в «никогда»,
И гаснут обручальные костры.

Но главный вход ведёт наверх, туда,
Где вспышки слепят, где играет туш.
Где два кольца и клятвенное «да»,
Сплетают в вечность миллионы душ.
Здесь вальсы Мендельсона с хрипотой,
В колонках старых бьются о паркет.
Здесь клятвы о любви до гробовой
Дают на пару предстоящих лет.

Искусственные розы, постамент.
«Совет да любовь», звучит магнитофон.
Торжественный и тягостный момент,
Государством утвержденный марафон.
Невесты в белом, как воздушный торт,
Жених в костюме, взятом напрокат.
И мать украдкой слёзы рукавом утрёт,
И рад отец, и пьян немного сват.

Здесь плачут все, от счастья и от горя.
От боли прошлой, от грядущих дней.
Здесь каждый пишет собственную стори,
Чернилами казённым по ней.
Снаружи голуби, машины, смех,
Рис и монеты на сырой асфальт.
Обычный дом, вместивший сразу всех,
И юный трепет, и седую сталь.

Свидетель жизни, молчаливый страж,
На перекрестке всех людских путей.
Простой советский, серый бельэтаж,
Хранитель судеб, архив новостей.
Родился, умер, полюбил, простил.
Развёлся, вновь нашел, и все сюда.
В казённый дом, что молча приютил.
Начало, вечность и конец... всегда.

Его престол, картонная коробка,
Что пахнет пылью, клеем и дождём.
В глазах, вселенской мудрости зазнобка,
И мысль, что мы неправильно живём.
Он смотрит сквозь витрины и рекламы,
Где силикон толкает дефицит,
Сквозь блеск и лоск продуманной программы,
Где каждый врёт и каждый делит быт.

Его зовут то «дед», то «эй, подвинься».
Он безымянен, словно дикий зверь.
А он когда-то в первенстве был виннер,
Стучался в замурованную дверь,
Писал диплом про Канта с Гегельяном,
Мечтал семью, собаку, тёплый плед...
Но в мире, где всё дышит чистоганом,
Его идеям не хватило смет.

Жена ушла, сказала, «Ты непрактик,
Ты витаешь, а мне платить кредит».
И он, философ-горе-шизматик,
Оставил ей и чайник, и гастрит,
Ключи от съёмной бросил на комоде,
Где фото в рамке, юн, небрит и смел.
И вышел в ночь при выбранной свободе,
Которую он, в общем, не хотел.

С тех пор его вселенная вокзалы,
Подвалы, свалки, крохи со стола.
Все те места, где жизнь даёт оскалы,
Где правда зла, но всё-таки цела.
Он видел, как банкир в костюме Brioni,
Рыдает пьяно, потеряв свой пост.
Как мать-кукушка в мусорном затоне
Оставила дитя на произвол судьбы.

Вопрос так прост,
Где та черта, что делит на успешных,
И тех, кто пал на городское дно?
Где грань меж праведных и самых грешных,
Когда им всем на финише, одно?
Он пьёт дешёвый спирт не для веселья,
А чтоб унять вселенский этот стыд.
За тех, кто ищет в золоте спасенья,
И тех, кто от бессилия убит.

К нему подходит юноша с айфоном,
«Отец, ты как? На хлеб хотя бы есть?»
И смотрит с состраданием шаблонным,
Как будто в этом благородства весть.
А старый бомж, пропахший сизым дымом,
Вдруг поднимает ясные глаза,
«Есть, милый... всё есть, только проходимо.
Вот ты спешишь, а знаешь ли, куда?»

Мальчишка сник, смутился, сунул мятый,
Полтинник в руку, чёрную как смоль.
И убежал в свой мир, делами сжатый,
Играть свою оплаченную роль.
А он смотрел на мокрую брусчатку,
Где отражался неоновый рай.
И думал, «Каждый прячет боль за заплатку.
Ты только эту боль не потеряй.

Она твой компас, совесть, человечность,
Единственное, что нельзя продать».
...И он уходит в серую бесконечность,
Чтоб на асфальте молча умирать?
Нет, он уходит думать, без упрёка.
Смотреть, как город-зверь сжирает дни.
Документальный фильм о сути рока.
Мы все в нём зрители, и все одни.

Вот мы всё время куда-то летим, нам кажется, что если мы быстро машем крыльями, то у нас есть цель. Возьмём муху, обыкновенную, нашу, отечественную муха, летает, жужжит, настырная, как управдом. Ты ей: «Уйди», она тебе: «Я здесь живу». У неё же нет долгосрочного планирования, вся её концепция бытия — это кусок сахара на столе и открытая форточка, в которую она всё равно не попадёт, потому что есть стекло.

Стекло это наш главный философский тупик, видно всё, пройти нельзя, и тут появляется он, Дихлофос, встреча двух цивилизаций в отдельно взятой кухне. Обратите внимание на саму технологию, мы же не можем просто так… нам нужен инструмент, баллончик, красивый, импортный, с распылителем. Написано: «Мгновенный эффект», ну, у нас слово «мгновенный» всегда надо делить на три и умножать на квалификацию сантехника. Человек нажимает на клапан, идёт струя, запах такой, что муха должна умереть чисто из уважения к химической промышленности. Но что делает наша муха, она начинает сомневаться, она не падает сразу. Это не их муха, которая от одного вида инструкции теряет сознание, наша муха делает три почётных круга над люстрой. В её жужжании появляется лёгкая обида и геополитический подтекст, мол, «и это всё, на что вы способны после семи лет модернизации?».

Она вдыхает этот дихлофос, она им закусывает, ей сначала даже нравится — бодрит, освежает, напоминает детство на химкомбинате, она начинает летать зигзагами, это у неё называется «искать консенсус». Человек звереет, он начинает брызгать сплошным потоком, он уже сам кашляет, у него слёзы, тёща на балконе кричит: «Ты нас всех потравишь!». А муха… муха садится на сам баллончик, сверху, на кнопку, и смотрит на тебя всеми своими тремя тысячами фасеточных глаз с легким сочувствием: «Ну что, родимый? Сам-то как? Дышать есть чем?».

В этом и есть трагедия нашей дезинфекции, тот, кто травит, устаёт раньше того, кого травят, потому что у того, кого травят, есть иммунитет, выработанный вековой историей совместного проживания. А у того, кто травит — только баллончик и высшее образование, второе в таких дуэлях, как правило, мешает. В конце концов, они оба сидят на кухне, муха на люстре, слегка покачиваясь, человек — на табуретке, тяжело дыша, яд кончился, проблема осталась. Но появилось какое-то взаимное уважение, муха уже не жужжит, она понимает: человек тратился, покупал, нажимал.

Человек не машет газетой, он понимает: живое существо, выстояло, заслужило. Так и живём, вроде и травим друг друга регулярно, а расстаться не можем. Атмосфера не та, без мухи скучно, без дихлофоса — как-то не по-людски… Тщательней надо, ребята, или состав менять, или форточку открывать шире.

Меня всегда измеряли линейкой, будто рост — последняя правда о человеке. Сантиметры были важнее имени, и пока другие росли ввысь, я рос внутрь. Моя биография умещалась в чужой усмешке: в детстве меня спрашивали не о мечтах, а о том, достаю ли я до выключателя. Взрослые смеялись осторожно, словно «по-доброму», но дети были честнее — они били сразу словом.

Я рано понял, что жалость — это сестра высокомерия. Она гладит по голове, но никогда не смотрит в глаза. Мать говорила: «Сынок, не смотри на тех, кто смеётся». Но как не смотреть, если их смех становился улицей, школой, автобусом, магазином, очередью, работой — целой страной, где каждый второй хотел убедиться, что я действительно существую?

Да, я существую. Не как персонаж цирковой афиши, не как шутка, не как символ и не как урок чужой терпимости. Я существую как человек, которому тоже бывает холодно, который умеет любить, боится смерти, помнит запах хлеба, материнских ладоней и дождя, стекающего по стеклу.

Мне говорили: «Главное — не комплексуй». Это всё равно что сказать человеку под завалом: «Главное, дыши свободнее». Комплекс не рождается в теле, его строят из чужих взглядов. Каждый смешок — кирпич, каждое «Ой, какой маленький!» — цемент, каждое тайное фото, сделанное без спроса, — новая стена. Я долго жил внутри этой стены. Потом работал — обычная работа, только необычные лица вокруг. Они думали, что если улыбаются, то уже добрые. Но доброта — это не улыбка. Доброта — это когда тебя не превращают в событие.

Меня не раз спрашивали: «А трудно жить таким?». Я отвечал: «Попробуйте хоть день прожить человеком, которого сначала рассматривают, а потом уже слушают». Они молчали — не потому, что понимали, а потому, что не знали, что ещё спросить.

Я видел, как стареют родители. Отец однажды сказал: «Прости, что я не смог защитить тебя от людей». И тогда впервые я увидел, как высокий человек может чувствовать себя маленьким. Жизнь вообще не знает сантиметров. Она одинаково ломает позвоночники горем, одинаково оставляет пустые комнаты, одинаково учит плакать.

Любовь тоже не спрашивала моего роста. Она просто однажды взяла меня за руку, и впервые моя ладонь оказалась не предметом удивления, а местом, где можно было жить. Я понял, что счастье не становится ниже, если человек невысок. Но общество любит масштаб: большие дома, большие машины, большие должности, большие обещания, большие памятники. А потом удивляется, почему так мало больших сердец.

Я не герой, не мученик, не символ судьбы. Я обычный человек, который устал быть чьим-то сравнением. Не говорите: «Несмотря ни на что» — во мне нет этого «Несмотря». Есть просто жизнь: утро, свистящий чайник, книги, работа, боль в спине, бессонница, радость, любовь, страх, память, надежда. И этого достаточно, чтобы называться человеком.

Когда-нибудь моё тело станет землей. И земля не станет измерять меня. Она примет каждого одинаково: высокого, низкого, красивого, страшного, знаменитого, неизвестного. Перед вечностью все становятся ростом в одно дыхание.

Если после этих строк кто-то перестанет смеяться над чужим телом, если хоть один ребёнок не услышит унизительного прозвища, если хоть один взрослый вместо любопытства выберет уважение — значит, моя исповедь не растворилась в воздухе. Я не прошу жалости, я прошу точности: называйте меня человеком. Всё остальное — подробности, которые однажды унесёт ветер.

Внутри меня живёт чужой, незваный гость.
Он нервный дирижёр, он мой тиран и трость.
Он дёргает за нити, что скрыты под плащом
Из кожи, мышц и костей, и бьёт меня ключом.

Ключом разводным в череп, в солнечное сплетение,
Рождается не крик души, а просто напряжение.
Искажено лицо не болью, не гримасой гнева,
А тиком, острым, как игла, вонзающимся в нервы.

Сначала лёгкий зуд в затылке, ток по позвонкам,
Предчувствие грозы, что рвётся к берегам.
И ты пытаешься сдержать зажать в кулак ладонь,
Вцепиться в ручку стула, унять в груди огонь.

Бессмысленно, волна накатит, как девятый вал.
Рывок плечом, кивок, которого не ждал.
Пронзительный, гортанный звук, похожий то на лай,
То на шипение змеи, «Не трогай. Умирай».

Нет, это не слова, не мысли, просто спазм.
Звуковой мусор, звуковой сарказм,
Что выдаёт мой речевой, дурной аппарат.
Я этому не рад, поверьте, я не рад.

Вы смотрите с брезгливостью, с опаской, со стыдом.
«Он сумасшедший? Пьяный? Что творится с ним?»
Вы шепчетесь в метро, в толпе, в аптечной тишине.
И каждый взгляд ваш новый гвоздь в моей больной спине.

«Спокойней надо быть, возьми себя ты в руки!»
Какой благой совет, какие сладкие звуки.
Как будто я капризный баловень судьбы,
Решивший поиграть в безумные шуты.

А я веду войну, без пауз, без пощады.
За право просто выпить чашку лимонаду,
Не расплескав, не вскрикнув, не издав мычанья.
За право на простое, ровное молчанье.

Когда чужой внутри на время засыпает,
Я ощущаю мир, который ускользает.
Вот тишина, вот гладь воды вот облаков полёт.
Вот я не тиков набор, не сломанный фокстрот.

Но он проснётся вновь, он часть моих цепей.
Он бьёт в свой барабан всё чаще, всё лютей.
Он выкрикнет нелепость в храмовой тиши,
Он просит лишь одно, «Дыши. Пиши. Живи».

Сквозь этот хаос звуков, судорог и жестов
Идёт обычный человек, в одном из тысяч кресел
Он может быть вашим соседом, молчаливым и седым,
Чей внутренний шторм невидим и глухим.

Не отводите глаз, не осуждайте с ходу.
Попробуйте увидеть сложную природу,
Где в клетке тела бьётся несломлённый дух,
Который к доброте и пониманью глух.

Нет, не глух, он слышит, он как радар сечёт,
Любой косой укор, любой холодный счёт.
Внутри меня не бес, не порча, не проклятье,
Лишь сбой в системе, нервное объятье.

Так что, когда услышите вы странный крик иль свист,
Знайте, идёт по улице не дьявол, не артист.
Идёт обычный человек, в нём идёт борьба, как в книге толстой лист.

За право быть собой, за право быть невидимым,
Когда толпа тебя считает одержимым.
За право заказать билет, купить буханку хлеба,
Не чувствуя себя пришельцем с другого неба.

Внутри не злость, внутри измотанный боец,
Уставший от реакции напуганных сердец.
Он строит замки из песка в короткие затишья,
И шепчет в тишину, «Пожалуйста, потише...»

Но дирижёр не спит, он снова поднял палку,
И телу отдан приказ, как будто на свалку
Летят обрывки фраз, движений резких рой.
И человек ведёт свой ежедневный бой.

В его глазах не вызов, чаще извиненье
За этот сбой, за это прегрешенье
Против законов общества, где норма так важна.
Ему от вас лишь капля пониманья нужна.

Пролог. Архивный кадр.
Зернистый снимок, площадь, пыльный зной.
Толпа как тесто, поднялось и дышит,
И в ней один, над гулкой тишиной,
Не видит землю и оваций не слышит.
Он просто точка, человек в пике.
Он часть струны, натянутой до звона.
И небо бьётся в тонком шелункове,
Его шесте, его скупой иконе.
Он вписан в кадр, немного смазан блик.
Газетный выцветший, забытый литер.
Его зовут Филипп, или Анри.
Или, быть может, безымянный Артур Питер.

Часть I. Подготовка.
Металл холодный, пальцы вяжут трос.
Не дрогнет жилка, не блеснёт слезою.
Зачем? Ответ, безжалостно и прост,
Затем, что бездна дышит под тобою.
Она твой зритель, главный и немой.
Она зовёт, как сонная трясина.
Ей дела нет, что ждёт тебя домой
Усталый ангел или губы сына.
Расчёт опор, крепкий узел, вес.
Сопротивленье ветра, сплав металла.
Здесь нет искусства, есть один процесс,
Чтоб равновесье смерти не достало.
Костюм по телу, выверен балласт.
Мозоли старые, как горные породы.
И каждый шаг, что он тебе отдаст,
Украден у земной, хромой свободы.
Он не танцует, это чертежи.
Движенье выверено сухо, как в аптеке.
В его глазах не призраки, не сны,
А только цифры, метры, вехи, вехи...
На той и этой башне по рубцу.
Два якоря, и нить через ущелье.
И он идёт, по этому лицу
Не видно страсти, только ремесленье.

Часть II. Путь.
И первый шаг, толпа внизу "Ах!" стон.
Как будто их сердца, а не ботинки,
Коснулись грани, где один закон,
Дыши, смотри, держись за серединку.
Он видит нить и больше ничего.
Весь мир сужается в стальную полосу.
Есть только вдох, есть выдох божество,
Что держит тело, лёгкое, в весу.
А ветер он отдельный персонаж.
Он шулер, он карманник, он убийца.
Он шепчет в ухо, "Брось, отдай, продашь
Мне душу за покой, чтоб прекратиться".
Он дёргает за штангенциркуль-шест,
Он бьёт под рёбра ледяной ладонью.
А ты идёшь, неся свой шаткий крест,
Над суетной людскою преисподней.
Под ним гудки машин, как нервный сбой.
Под ним дома, что спичечный разъезд.
Он бог и смертный, он над сам собой.
И каждый мускул, напряжённый до отказа,
Считает метры, дюймы, миллиметры.
Ошибка смерть, и нет второго шанса.
Лишь пустота и хулиганы-ветры.
И он не смотрит вниз, зачем ему,
Смотреть в лицо своей возможной смерти?
Он смотрит в цель, в ту точку, в ту кайму,
Где трос врастает в камень тверди.
Там финиш, жизнь,там снова твёрдый пол.
Там можно будет выдохнуть и сжаться.
А здесь работа, чистый протокол.
Искусство падать, но при этом удержаться.

Часть III. Возвращение.
И вот последний шаг, земля, бетон.
Ноги не чувствуют опоры, странно, зыбко.
Мир каруселью, в уши бьёт шансон
Восторгов, криков, чья-то улыбка.
Его качают, хлопают, несут.
Он победитель, он герой, он гений.
Он отключает внутренний свой суд,
Свободный от высотных напряжений.
Но ночью, в тишине, в пустой постели,
Когда затихнет славы канонада,
Он снова слышит, как ветра свистели,
И чувствует дыханье пустоты и ада.
Она внутри него, она живёт.
Та бездна, что он одолел и вынес.
И новый трос его неудержимо ждёт.
И новый город, новый вызов, бизнес.

Эпилог. Современный кадр.
Цветной экран, смартфон, открыта сеть.
Сто тысяч лайков, комментарий, "Круто!"
Легко нажать, легко пересмотреть,
Забыв об этом через полминуты.
Он стал легендой, строчкой в "Википедии".
Размытым образом, почти что анекдотом.
А где-то в небе, вне земных трагедий,
Идёт по звёздному лучу... канатоходец.
И нет толпы, нет камер, нет сетей.
Лишь он, и шест, и вечное стремленье
Пройти над пропастью бессмысленных затей
В простом, как выдох, праведном движенье.

Ну вот, опять, настроение ноль.
Как будто выключили свет,
И всё, ни петь, ни плакать, ни смеяться вволю,
Просто сидеть и ждать, когда пройдёт.
В голове туман, и мысли как вязкий кисель,
Ничего не хочется, никуда не тянет.
Будто жизнь поставила на паузу,
Цель не видна, и время медленно тает.
Может, чай горячий или водка холодная,
Поможет хотя бы на время чуть-чуть?
Или просто полежать, закрыв глаза.
Настроение ноль, такой вот маршрут.
Завтра будет лучше, наверное, да...

Ночь вливается в вены свинцовой смолой,
Тело камень, вросший в постель, неподвижный.
Только разум, как птица под битой скалой,
Бьётся в клетке грудной, абсолютно бесстыжий,
Слыша каждый свой нерв, каждый шорох и скрип,
Каждый стук твоего же испуганного сердца.
Ты заложник, ты в матрице, пойман, ты влип.
И не скрыться, не дёрнуться, не запереться.

Воздух стал вдруг тяжёлым, как влажный цемент,
И в углах, где сгущается мрак беспредметный,
Проступает неясный, гнилой элемент,
Силуэт, порождённый тревогой посмертной.
Он не дышит, но ты его чувствуешь вес,
Давит грудь, выжимает остатки дыханья.
Это древний, первобытный, непрошеный бес,
Воплощённое эхо ночного страданья.

Он ползёт по стене, по узорам ковра,
Искажая пространство, ломая законы.
Ты кричишь, но твой крик это просто игра,
Для глухих, неподвижных твоих перепонок.
Нету звука, лишь мысль, как натянутый трос,
На висках напрягается, рвётся, вибрируя.
Это хуже, чем страх самых яростных гроз,
Это ужас, бесплотность свою симулируя.

Взгляд прикован к фигуре, что ближе... и вот,
Ощущаешь холодное, мёртвое рядом.
Это палец незримый касается рта,
Затыкая твой вопль своим леденящим зарядом.
Это шёпот без слов, ледяная игла,
Что вонзается в мозг, выжигая рассудок.
«Я пришёл за тобой, пока комната спала...»,
И в груди пустота, а не твой желудок.

Кто ты, тварь из глубин моего подсознанья?
Порождение стресса? Химический сбой?
Или правда есть в мире иные созданья,
Что питаются нашей живою мольбой?
Я пытаюсь моргать, пальцем шевельнуть.
Хоть мизинцем, хоть краешком самой последней
Мышцы, брошенной в эту кошмарную муть,
Чтоб развеять удушливый, тягостный бредень.

И секунды, как вечность, ползут по часам,
Тик-и-так… Отмеряя пытку до дрожи.
Ты отдал бы сейчас всё мирским чудесам
За возможность почувствовать собственность кожи.
За глоток своего, настоящего дня,
За простое движенье руки или века.
Ты не ты, ты лишь кукла, которую, мня,
Богом, мучает тень своего человека.

И внезапно… толчок, резкий вдох, судорога.
Воздух рвётся в проснувшиеся лёгкие шумно.
Взгляд метнулся по комнате, нет никого.
Лишь луна в окнах светит стерильно, бездумно.
Тишина, пульс стучит, как шальной молоток.
Тело мокрое, липкое, слабое, чуждое.
Ты свободен, нажал на спасительный курок.

Но ты знаешь, когда ночь вернётся, простужена,
Где-то там, за порогом усталого сна,
Он опять будет ждать, неподвижный и зрячий,
Потому что в тебе его суть рождена.
Твой личный кошмар, твой паралич, твой незрячий.
Хозяин, стеклянный, безмолвный твой плачий.
Он въелся в твой пот, он смешался с тобой,
Как ржавчина в сталь, как усталость в солдата.

Ты водишь рукой по подушке сырой,
Ищешь кнопку отмены, рычаг для возврата
В тот мир, где ты властен над телом своим,
Где твой выдох и вдох только личная воля.
А теперь ты, лишь хрупкий, дрожащий пилим,
На котором играет симфонию боли
Твой собственный мозг, гениальный садист,
Режиссёр этих пыток, невидимых миру.
На рассвете ты снова спокоен и чист,
Но изнанка души помнит чёрную дыру.

Ты встаёшь, смотришь в зеркало, кто там, внутри?
Тот, кто бился и рвался, и корчился в страхе?
Или просто уставший двойник, визави,
Что отмоет с себя следы этой атаки?
Каждый шорох за дверью, случайная тень,
Занавески качнувшийся край колыханья
Всё становится знаком, сигналом, мишень,
Для которой ты цель, полигон для терзанья.
Днём ты логик, ты знаешь про фазы и сны,
Про гипнагогию, амигдалы и сбои.
Но когда гаснут лампы, всезнайки смешны
Пред личиной того, что восстало из хвои
Тёмной чащи сознания, вышло на зов
Непонятной, глубинной твоей же природы,
Чтоб напомнить о хрупкости вечных основ,
О бессилии плоти пред ликом невзгоды.

Этот опыт клеймо, раскалённый металл,
На незримой поверхности твоего духа.
Ты уже никогда не забудешь оскал,
Той безликой фигуры у самого уха.
Ты боишься уснуть, кофе, полночь, экран,
Ты растягиваешь бдение до предела. Лишь бы вновь не попасть в этот жуткий капкан,
В эту стылую клетку остывшего тела.
Но усталость берёт, как назойливый вор,
Своё право на отдых, на сон, на забвенье.
И ложась, ты выносишь себе приговор,
Повторить ритуал своего пораженья.

И когда оно снова навалится, там,
В неподвижной, звенящей от ужаса дрёме.
Ты отчётливей всех заповеданных драм,
Вспомнишь истину, ты одинок в этом доме.
Что зовётся твоим черепом,
И твой не пришелец извне, не ночная химера.
Это ты, отражённый в зрачках, вечный мрак,
Твоя личная бездна, твоя анти-вера.
Ты лежишь, принимая пришедшую жуть.
Ты почти что смирился, ты ждёшь катарсиса.
Ведь когда-нибудь ты же сумеешь шагнуть,
Из тюрьмы этой в свет,
Если сам не лишишься рассудка...

Замри, услышишь тихий звон,
Не колокол, не проповедь, не крики.
Так дышит пыль веков седой хитон,
Ложится на пергаментные лики.
Здесь время не вода, а мёд густой.
Тягучий, тёмный, в сотах переплётов.
И он, хранитель, страж и постовой,
Считает дни по выбывшим отчётам.

Его зовут... никак, почти всегда,
К нему подходят сгорбившись, несмело.
Бормочут шифр, глотая «да, да, да…»,
И пропадают в лабиринтах тела.
Большого зданья, он не человек,
Скорее функция, живая картотека.
Он помнит твой невыплаченный чек,
И то, что ты искал на той неделе.

Приходит утро, звякают ключи,
Как будто в склепе отворяют тайну.
И первый луч, на цыпочках, в ночи,
Заставший холод, проникает в спальню.
Для тысяч душ, шеренги ровных спин,
Кожаный холод, золотое слово.
И он один, всегда, совсем один,
К этому сражению всегда готовый.

Сраженье с чем, с забвением, с тщетной,
Попыткой цифры задушить бумагу.
С курсовиком, написанным поспешно.
С ребёнком, что испачкал супостату,
(герою саги) форзац чем-то липким.
С невежеством, что в поиске лениво,
Вбивает, «книшка… ну, с такой улыбкой…»
А после спорит дерзко и брезгливо.

Он видит всё, как прячут по углам,
Любовь и страх, зачитанные в дыры.
Как ищут в книгах то, чего бедлам,
Реальной жизни дать не в силах.
Мирры и ладан слов, бальзам забытых снов.
Рецепты счастья, яда, преступленья,
Он молчаливый исповедник, жрец без слов,
У алтаря чужого откровенья.

Вот женщина, седая, как луна,
Берёт с дрожащей полки мемуары.
Ей, видно, тоже выпала война,
И в буквах ищет старые пожары.
А вот студент, прыщав и бородат,
Впился в Ницше, как в последнюю икону.
Он ищет силу, чтобы свой закат,
Не встретить жалким офисным планктоном.

Он знает их по трещинкам в очках,
По пятнышку от кофе на манжете.
По их слезам, засохшим на щеках,
Когда они читают о Джульетте.
Он ноль эмоций, каменный фасад.
Надменный взгляд поверх оправы строгой.
Лишь иногда, когда все книги спят,
Он сам бредёт пылящеюся дорогой…

Берёт потёртый том, не на заказ,
Не по заявке, просто для дыханья.
И чей-то голос, чей-то страстный сказ,
Вплетается в его мирозданье.
И оживают тени на стене,
И шелестят страницы, словно крылья,
В этой мёртвой, гулкой тишине.

Он не хранитель, но герой,
Усильем своей души он плавит лёд веков,
Летит над бездной, штурмом берёт крепость,
И нет ни шифров, ни сухих отчётов,
А только жизнь, и вся её нелепость,
И вся её звенящая краса.
Он дышит этой пылью, как свободой.
Он слышит в ней чужие голоса,
Что стали частью собственной природы.

Но вот рассвет, и снова звяк ключей,
Вернуться в роль, надеть привычно маску.
Сказать кому-то, «Тише, не кричи»,
И выдать в сотый раз простую сказку.
Замри, послушай, это он, твой страж,
Незаметный, как воздуха движенье.
В его руках не книга, карандаш,
И вечности простое продолженье.

Проспект разбужен дрелью новостройки,
Гудит асфальт от шин и тормозов.
Он начинает путь у ржавой стойки,
Где ждёт его дневной почтовый «лов».

Не тот, что в старых фильмах, с толстой сумкой,
С «Победой», с кепкой, сдвинутой на лоб.
Его фургон, побитый и угрюмый,
В себя вбирает городской потоп.

Коробки, свёртки, бандероли, письма,
Рекламный мусор, бланки, кутежи
Кредитных карт, казенные отписки,
Налоговые злые мятежи.

Он часть большой, невидимой машины,
Что гонит кровь по венам городов.
Его лицо, изрезанней морщины,
Чем карта придорожных поездов.

Он помнит всё, где злая доберманша,
Где выйдет бабушка с котомкой для газет,
Где бывший капитан, сошедший с марша,
Ждёт весточки от тех, кого уж нет.

Вот пятый этаж, одышка, лифт не пашет.
Домофон ворчит, как недовольный зверь.
А за дверями жизнь, смеётся, плачет, машет,
Считая сумму радостей, потерь.

Он им несёт не просто картонки,
Он им несёт задержку самолёта,
Развод, наследство, выигрыш в лотерею,
Чужой любви негромкую икоту.

В одной посылке, крошечные пинетки,
(Их забирает парень, лет семнадцати, бледней стены).
В другой усопшей матери таблетки,
Что дочь заказывала в счёт шальной вины.

Вот хрупкий ящик, надпись, «Осторожно! Стекло».
Внутри флакон духов из парижей дальних.
Он постучит, и женское тепло
Его на миг коснётся в складках спальных.

А здесь казённый, сухо опечатанный конверт.
Мужчина в шортах распахнёт небрежно.
И рухнет мир, и будет свет померк.
И он, почтальон, уйдёт оттуда спешно.

Ему нельзя, нельзя вникать, сопережить,
Принять на грудь чужое горе, счастье.
Его задача, просто доложить,
Скрепить печатью росписи, участья.

Он лишь посредник, серый, как асфальт.
Как пыль на папках в сумрачном архиве.
И каждый стук его то траур, то гештальт,
То крик «ура!» в казённой перспективе.

В его руках весь срез эпохи, вся страна,
Судебный иск, алименты на ребёнка,
Диплом по почте, весточка с «СВО»,
Открытка к Пасхе, звонкая, негромкая.

И он идёт, сливаясь с фоном стен,
Пропахший клеем, типографской краской,
Незаменимый, но взамен,
Не ждущий ни оваций, ни огласки.

Когда последняя посылка вручена,
И пуст фургон, и кончилась работа,
В его квартире стынет тишина,
Где писем ждёт… не он, а кто-то.

Он молча сядет, выпьет крепкий чай.
И не расскажет ни жене, ни сыну
О той драме, что видел невзначай,
Лишь протянув помятую квитанцию.

Он просто часть огромной, сложной схемы,
Проводник судеб, телеграмм и дат.
Простой почтальон герой немой поэмы.
Безликий и усталый адресат… Всех наших жизней.

Мой позывной, четыре, шесть и три,
А имя стерто кнопкой «Принимаю».
Я призрак ночи, сядешь не смотри,
Я просто фон, я город провожаю.
В салоне пахнет кофе, суетой,
Стиральным порошком и чьей-то ложью.
Клиент садится, властный и крутой,
И воздух сразу пахнет бездорожьем.
Он говорит по громкой о делах,
О цифрах с девятью нулями кряду,
А я молчу и думаю, монах
Увидел бы в нем кандидата в ады.
И жму на газ, виадук, кольцо, туннель.
Я вижу город так, как он не видит.
Изнанкой, снанкой, грязная постель
Огней, где каждый люто ненавидит
Соседа слева, справа, и того,
Кто вдалеке мигает аварийкой.
Вся эта спешка, в сущности, бегство
От самого себя, с дешёвой биркой
"Успеха" на потрепанном пальто.

И вот я торможу, вокзал, кафе,
Садится женщина, на вид студентка.
От слёз намокла кнопка на софе
Из кожзаменителя, моя клиентка
Молчит всю дорогу, смотрит в никуда,
В фонарные столбы, что бьют по окнам.
«Надежды нет?», звучит её «когда?».
И я молчу, здесь слова станут моклым,
Ненужным хламом, ей нужна не речь,
А просто чтобы кто-то вёз и слушал
Её безмолвье, и моя задача, сберечь
Вот этот хрупкий мир, что в ней разрушен,
Довезти его до точки «Б».
Тихонько, не тряся, без резких жестов.
«Спасибо... Сдачи нету...», «Всё себе».
Она уходит в царство манифестов,
Где каждый, царь и сам себе судья.
А у меня опять пискнет заказом.

Семья с ребёнком, ссорятся, зудя,
Бросаясь друг на друга едкой фразой.
Им ехать в спальный, в ипотечный рай,
В двадцатый этаж бетонного колодца.
«Ты вечно!», «Никогда!», а через край
Льёт детское отчаянье, и бьётся
В стекло ребёнок лбом и тихо ждет,
Когда их крик взорвется или стихнет.
Я навигатор, я веду учёт
Тем километрам, где надежда липнет
К асфальту, как раздавленный каштан.
Они выходят, папа хлопнет дверью.
И в тишине рождается туман,
Мое чужое, горькое похмелье.

Бывают те, кто шутит, говорит
О спорте, о политике, о жизни.
Везёт меня, как будто сам горит,
Отдать свой опыт ветреной отчизне.
Старик о внуке, девушка о псе.
Мужик о стройке, даче и рыбалке.
Я становлюсь их частью на шоссе,
Фрагментом быта в городской мигалке.
Им нужен просто слушатель. Пустой и чистый лист, чтоб начертать тревоги.
Я временный священник, но простой,
Без рясы, отпускающий в дороге грехи и страхи.
Только вместо "мир",
Я говорю им, «Прибыли на место».

Вот так и тлеет мой дорожный пир.
Я, соль и перец городского теста.
Вращаю руль, как будто бы верчу
Огромный глобус судеб и трагедий.
Ночь утихает. Ставлю на плечо
Затёкшее за сотни лихолетий
Моей короткой смены. Светлячки
Домов погасли, спящие массивы.
Встает рассвет, и снова новички,
Спешащие, угрюмые, простые,
Садятся в мой уставший драндулет.
А я их тень, я просто перевозчик.
Забытый через несколько минут...

Несите ваши руки, как весенний снег,
Тяжелый и раскисший, принесите страхи.
Я пыльный счетовод прошедших лет и вех,
Читающий письмá на белой вашей плахе ладони.
Здесь нет ни магии, ни колдовства, ни звёзд,
Ни шепота извне, ни голоса глухого.
Лишь только карта вен, да линий перехлеёст,
Сухой, документальный оттиск бытового, закона.

Вот ваша линия… Смотрите, как желта,
Как будто век курила трубку из печали.
Вот здесь, обрыв, вам было двадцать два, когда,
Слова любви у вас отчаянно украли, навеки.
Вы помните тот двор и тот февральский дым?
Мальчишка с синими от холода губами.
Он клялся вам тогда, что станет он седым,
Лишь рядом с вами, под одними небесами.
А что же вы? Вы хитрая змея.
Петлей ума вы перекрыли ровный клапан
Артерии сердечной, говоря, «Не я, не мне… Мой путь заранее распластан,
Не связан с ним». И вы солгали, вот рубец незримый, вросший в холм Венеры.
Он до сих пор пульсирует, живёт
Архивом неизжитой, дикой веры.
И муж ваш он хорош, он вам принёс покой,
И дети… но вот эта борозда сквозная
Нам говорит, вы так и не стали той,
Кем быть могли, свой собственный рай предавая.

Несите руку.
А ваша… о, какая простота.
Четыре линии, как шпалы на ладони.
Родился, вырос, ждет лишь немота,
Да стершийся погост в последнем перегоне.
Здесь нет борьбы, здесь нет «во имя» и «вон там».
Здесь пашня, сенокос, похлебка да усталость.
И палец, желтый от махры, напополам
Согнувшийся все, что от жизни и осталось.
Нет, стойте… вижу… Маленький виток,
Как след от пули, скрытый сухожильем.
Война, и грязь окопная, и бок простреленный.
И крик под серым небом пыльным.
Вы там, в дыму, тащили пацана.
Он задыхался кровью, хрип был тонок, страшен…
И в этот миг вся ваша жизнь, до дна,
Была до капли, до последней прожита, окрашена,
Тем алым цветом, и вся ваша простота,
Лишь пыльный плащ, укрывший тот осколок.
Теперь в глазах у вас лежит немота,
Но на руке, герой, чей подвиг был недолог, но вечен.

Дайте вашу.
Эта вся в сетях, как карта старых, спутанных дорог,
Здесь перекрестки лжи, здесь петли компромиссов.
Вы коммерсант? Директор? Или бог,
Для тех, кто ждёт от вас, финансовых анонсов?
Ваш ум остер, как скальпель. Холм Юпитера высок,
И выдает в вас власть, почти первопричину.
Вы топчете других, сбивая пыль у ног,
Вы строите свою блестящую рутину
На трещинах чужих судеб. Но вот, взгляните вскользь,
На линии семьи, зияющая яма.
Вы одиноки, вы вколоченный в мир гвоздь.
Холодный, ржавый, вас не греет даже мама.
Не грела, вы её оставили в селе,
С тремя мешками круп, меняя на столицу.
И тонкая морщинка на челе
Той старой карты, та её больница,
Где счет последним дням вёлся без вас.
Вы были заняты, слиянья, поглощенья…
И каждый ваш успех, каждый ваш звёздный час,
Лишь эхо вашего большого отреченья
От главного, и деньги не спасут.
На вашей банковской ладони нету сердца.
Лишь мёртвый, ледяной, расчетливый маршрут.
И некуда от самого себя вам деться.

Ах, детская ладонь… какая чистота.
Как розовый атлас, как лист ещё не мятый.
Здесь нет ещё морщин, нет шрамов, нет креста,
Нет памяти, тоской и горечью распятой.
Здесь только предстоит. Смотрите, длинный путь
Прочерчен смело, будто кистью гениальной.
И ветка от него уходит в самую суть
Холма Луны, мечты и дали нереальной.
Он будет музыкант, художник и поэт.
Он будет говорить с ветрами и веками.
Он будет видеть тот невидимый для всех свет,
Что льётся изнутри, рожденный не словами.
Но... что это? Вот точка, чёрный гвоздь,
Вбитый в самую середину этой сказки.
Болезнь? Удар? Или слепая злость,
Того, кто не простит ему полёта и огласки?
И эта линия таланта, как росток,
Наткнётся на неё и сломится так рано…
Не плачьте, мама, это лишь поток возможностей.
Судьба не вырыта канава.
Оберегите, Слышите? От сквозняка,
От злого слова, от тупого равнодушья.
Ведь на ладони у вашего сына,
Не просто очередная жизнь. А чьё-то задохнувшееся будущее.

Несите ваши руки, десятки, сотни рук.
Я перебрал их все, как старый библиотекарь.
И в каждой чей-то ад, и чей-то райский круг,
И личный крест, и собственный аптекарь
С набором ядов и целебных трав.
Я вижу всё ваш стыд, что вы давно забыли,
И подвиг, о котором смолкнет вся молва,
И всех, кого вы страстно не любили.
Я утомился, пальцы в пыли лет,
В чужой муке, в чужом несбывшемся величье.
Я тоже карта, вот он, мой билет,
Прочерченный морщиной на безликом птичьем запястье.
Век сидеть в прокуренной тиши,
И вглядываться в срез чужой, открытой раны.
И трогать пальцами осколки душ,
Читая в них романы, драмы и обманы.
Смотреть в глаза, в которых плещет страх.
И врать, что всё поправимо. Что можно переписать на этих белых плахах,
Всё то, что пережить почти до боли сложно.
...Довольно, свет погас.
Сегодня мой приём окончен уходите.
И руки спрячьте, ...хоть на этот раз,
Свои дороги сами напишите.

Снова рассвет, а в глазах лишь война,
Снова закат, и душа так больна.
Слышу я крики, зовущие в бой,
Но мой удел быть рядом с тобой.

Вот он лежит, молодой, как цветок,
Жизнь почти оборвалась, как тонкий росток.
Руки дрожат, но я знаю, что делать,
Смерть не должна его душу развеять.

Тяну его бережно, словно дитя,
Сквозь грязь и осколки, сквозь боль и петля.
Каждый шаг, это битва с судьбой,
Каждый вздох, это молитва с тобой.

Снег под ногами окрашен в багрянец,
В глазах его страх, и жизни румянец.
Я лишь медсестра, но в сердце моём
Горит огонёк, что зовётся добром.

Пусть мир спит спокойно, не зная беды,
Я здесь, на земле, где царят лишь следы.
Кровавых сражений, где стонет земля,
Спасая солдат, я спасаю себя...

Сырой асфальт. Дрожь. Утро. Пять утра.
И лязг железа. Метла. Скрип сапог.
Не додзё. Нет. Там воздух. Там жара.
А тут мороз, замерзший чёртов смог.
Панч. Левый хук. Блок. Пяткой. Прямо в пах.
Ноги, что камень. Тело, как скала.
Где это всё? Лишь в этих, к чёрту, снах.
Где был я тем, кем жизнь меня звала.
Эта метла. Тяжёлая. Грязь, сырость, вонь.
Кумитэ, чёрт. С кем? С тобой. С собой.
Весь мир против. Защита, блин. И стон.
Когда же кончится этот проклятый бой?
Мне б кимоно. С поясом. Чёрным. Снова.
Почувствовать. Тот трепет. Эту сталь.
Замах. Удар. Ни одного кривого.
Не дворник я. Я был… я уходил… я вдаль.
Ноги болят. Руки. Вспомни. Дыши.
Центр. Баланс. Не упади, старик!
Как будто слышу шёпот в тиши:
"Не сломлен, Живи. В любом, блин, миге.
Поломан. Но силён. Глазами. В груди.
Каратэ это не пустое. Это жизнь.
Эта боль. Это пот. Это идти.
Где мои ученики? Где мой крик?
Где тот я, что рвал когтями темноту?
Лишь собачий лай. И этот кривой блик,
Фонаря, что рисует новую муту.
Пыль. Листья. Слякоть. Это мой театр.
Мой спектакль. Без зрителей. Без сцены.
И каждый взмах, как последний диалог.
Удар. Падение. Забытый гимн.
Я не дворник. Я битва. Я урок.
Тот, что прошел. И болью жив. И стал.
Метлой кручу. Как нёгом. Как клинок.
Чтоб не упал. Чтоб не устал.
Закатный луч. По лицу. Словно след.
Шрам от былого. От небытия.
И я знаю, что после этого след,
Останется. В душе. Навсегда. Моя."

Вечер синий, полумрак в квартире,
Две чашки чая, пустота в эфире.
Дом, как куплет, оборванный на полуслове,
Где свет прощальный замер в изголовье.
Не с кем было мяч учить летать,
И не к кому в кошмарах прибегать.
Весь мир держался на маминых плечах,
В невысказанных, горьких по ночам словах.
Я вырос, в гуле городских дорог
Ищу отца, чей образ был так далёк.
Но, обнимая собственных детей,
Я исцеляю холод тех ночей...

Я помню вдох, когда впервые понял,
Он стал короче, чем положено судьбой.
Не так, как будто грудь мою сдавили,
А так, как будто воздух стал чужой.

Он стал колючим, пыльным, металлическим,
И каждый вздох, как ржавый гвоздь в груди.
Сначала кашель, тихий, методический,
Шептал мне, «Стой. Не двигайся. Не жди».

И вот я здесь, больничная палата.
Белее стен здесь только простыня.
Я экспонат, диагноз, как заплата,
Пришит к истории болезни и меня.

Мой мир сужается до капельниц и окон,
До хриплой ругани соседа через койку,
До тумбочки, где высох апельсиновый кокон,
И медсестры, меняющей настойку.

Здесь время вязкая и серая смола.
Оно не движется, оно сочится, стынет.
У медсестры уставшей два крыла
Из марли сложены за напряжённой спиной.

Врачи приходят, белые фигуры.
В их стетоскопах,холод арматуры.
Они мне слушают глухие коридоры
Пустых, разрушенных моих альвеол.
Записывают цифры в амбулаторные своды,
Пророчат солнце, море, валидол.
Но в их глазах, за стёклами очков,
Читаю то, что выше всяких слов:
Прогноз, рентген, затемнение в корнях…
Мой приговор на выцветших листках.

Здесь утро пахнет хлоркой и тоской.
А полдень, горьким привкусом лекарств.
Я выхожу на воздух, неживой,
Под сень казённых, чахлых государств
Деревьев, что глядят из-за забора
На мир, где дышат полной грудью, споря.

А там, за прутьями, смеются дети,
Бежит трамвай, разбрасывая свет.
Там жизнь, которой нет на этом свете.
На этом, нет.

И этот кашель, рвущий, кровяной,
Что сотрясает тело до костей,
Он не мой враг, он стал уже мной.
Свидетель всех бессонница-ночей.
Он будит по ночам, как верный пёс,
Чтоб я не позабыл свой главный пост,
Считать удары сердца, пить микстуру,
Смотреть, как жизнь съедает партитуру,
Оставив паузу, где был мажорный лад,
И слушать лёгких медленный распад.

Я, человек-рентген. Прозрачный, хрупкий.
Во мне гнездится палочка, как вор.
Она грызёт мои слепые трубки,
Ведёт свой тихий, страшный разговор.
Я слышу, как она во мне пирует,
Как строит каверны, дворцы и города.
И с каждым днём уверенней диктует,
Что «завтра» не наступит никогда.

Но я встаю, я бреюсь умывальником.
Пусть руки-спички тонкие дрожат.
Я не покойник и не на поминках.
Я всё ещё солдат.
Солдат войны, объявленной не мною,
Где поле боя, собственная плоть.
И я дышу, с трудом, и сам не скрою,
Над каждым вздохом властвует Господь.

Или не Он, он просто воля злая,
Держаться, верить, ждать, переносить.
И, на ночном окне узор чертая,
Шептать себе отчаянно, «Жить… жить…».

Над степью красной, над рекой широкой,
Где ветры пели о былой войне,
Возник портал, лиловый и жестокий,
И тень легла по выжженной земле.

Из трещины межзвёздного разлома,
Ступил гигант в доспехах золотых.
В его глазах, предвестие разгрома,
И холод безразличных, ледяных.

То был Титан, безумный и могучий,
Что звался Танос, жнец планет и рас.
Он видел мир, затянутый злой тучей,
И молвил, «Здесь я установлю баланс».

Перчатку поднял, где горели Камни,
И свет их жег траву и ковыли.
«Половина сгинет, словно в пламени,
Чтоб лучше стало жителям Земли!»

Но тут, где рожь качалась золотая,
Где маки рдели, будто кровь знамён,
Фигурка встала, страха не зная,
Мальчиш-Кибальчиш, юный чемпион.

Без суперсил, без магии и стали,
Лишь в гимнастёрке, с верою в груди.
Глаза его отвагою пылали,
«Эй, буржуин! Назад от нас уйди!»

Титан взглянул, нахмурив бровь сурово:
«Ты кто такой, безумный муравей?
Не знаешь ты космического слова,
Не видел мощи армии моей!»

«Мне дела нет до армий и до власти,
Ответил мальчик, сжав свой кулачок.
Но знаю я, что делят мир на части
Лишь те, кто давит слабых под сапог!»

«Я видел тех, кто продался за сласти,
За банку мёда, за печенья пачку.
Ты хочешь мир избавить от напасти,
Но сам несёшь лишь горе и горячку!»

Смешок раздался, громом отдавая:
«Я неизбежность! Я судьба и рок!»
Но вдруг увидел Танос, застывая,
Как за спиной мальчишки встал народ.

Шли слесари, крестьяне и солдаты,
С винтовкой, с серпом, с гаечным ключом.
Их лица были строги и крылаты,
И каждый был испытанным бойцом.

Они не знали Камни Бесконечности,
Не ведали про космос и миры.
Но знали цену дружбе человечной
И святость этой выжженной земли.

И Танос понял, глядя в эти лица,
Где нету страха, а лишь воля жить,
Что здесь баланс не сможет воцариться,
Что эту тайну не дано крушить.

Ведь главная здесь тайна не в кристалле,
Не в силе, что стирает в порошок,
А в том, чтоб за своих стеной стояли.
И эту тайну знал простой Мальчишок.

Титан вздохнул, портал открыл лиловый,
Исчезнув в бездне, где ни зги, ни дня.
А над степью ветер веял снова,
И догорал закат, огонь храня.

Мальчиш стоял, вдыхая дым заката,
И слушал, как стихает гул тревог.
Народ молчал, и каждый понял свято,
Какой суровый выучен урок.

Не в перстнях сила, не в лиловых безднах,
Не в щелчке пальцев, что несет лишь прах.
А в миллионах рук, простых, железных,
И в правде, что горит в людских сердцах.

Но вдруг земля под сапогом качнулась,
И треск раздался, будто лопнул лёд.
Иная тень над степью развернулась,
И вышел тот, кто предал свой народ.

Мальчиш-Плохиш, с ухмылкою кривою,
В руках сжимая банку варенья.
«Вот это мощь! Вот это я устрою!
Теперь вся слава будет для меня!»

Он подбежал к тому разлому в небе,
Где след Титана не успел остыть.
«Эй, господин! Возьми меня! Где б ни был,
Готов тебе я преданно служить!»

«Я знаю тайну! Главную! Большую!
Они сильны, пока они гурьбой!
Но раздели их, дай им жизнь другую,
За пачку пряников пойдут с тобой!»

Из тьмы портала, где мерцали звёзды,
Донесся голос, холоден как сталь:
«Предавший раз, предаст и дважды, поздно.
Мне трусость ваша не нужна, прощай».

Разлом исчез, и в тишине гнетущей
Остался Плохиш, жалок, одинок.
И банка выпала из рук дрожащих,
Разбившись о дорожный бугорок.

И сладкий дух поплыл над полем брани,
Приторный, липкий, будто ложь сама.
И отвернулся от него крестьянин,
И отвернулись хаты и дома.

А Кибальчиш, нахмурив брови строго,
Сказал негромко, но чтоб слышал всяк,
«Страшней Титана с гибельной дорогой
Лишь тот, кто за печенье продал стяг».

И он пошел, не оглянувшись, дальше,
Туда, где ждал его простой народ.
Чтоб строить мир без подлости и фальши,
И защищать его из года в год.

А над степью уже сияли звёзды,
Как будто Камни в чьей-то вышине.
Но их огонь был ясный, а не грозный,
И обещал покой родной стране.

Под городом Грибным, в сплетеньи труб,
Где пахнет сыростью нечистотами и мох растёт,
Усатый Марио, решителен и груб,
Свой начинает подземельный ход.

«О, Пич, моя принцесса, где же ты?
Опять Боузер, злой дракон-злодей,
Разрушил все надежды и мечты,
Украв тебя из замковых сеней!»

Он прыгает по трубам, как атлет,
Сбивает Гумбу, что попался вдруг.
И слышит впереди неясный свет,
И чей-то незнакомый, странный стук.

«Наверно, это замок! Близок час!
Сейчас я разобью кирпичный свод!»
Но вместо Пич, под возглас «Кавабанга!»,
Его встречает черепаший взвод.

Один с мечами, строг его оскал,
Второй с нунчаками, весёлый шут,
А третий с посохом, что он искал?
Четвёртый с саями нахмурен, лют.

«Ты кто, усатый?» Лео вопросил.
«Где панцирь твой? И почему ты в кепке?»
А Майки пиццу Марио вручил,
«Держи, дружище, угощайся репкой!»

Стоит наш водопроводчик, ошарашен,
В руках сжимая пепперони край.
«Я за принцессой... Путь мой был так страшен...»
А Раф ответил: «Здесь не женский рай.

Здесь только мы, учитель Сплинтер, крысы,
Да Шреддер где-то точит лезвия.
Принцесс тут нет. Одни лишь компромиссы».
И Донателло молвил, «Се ля ви».

Вздохнул наш Марио, поправил комбинезон,
Отведал пиццы, горечью давясь.
«Похоже, я ошибся... не тот сезон.
И не в тот мир я, кажется, пробрался».

Я гробовщик, несу свой крест в тиши,
Среди теней, где нет уже души.
Лишь тело бренное, что было так живо,
Теперь покоится, укрыто, молчаливо.
Я наблюдатель вечного конца,
Свидетель смены циклов, без лица.
Мои руки лишь инструмент судьбы,
Что строит дом для вечной борьбы.
Не страх, не скорбь лишь знание одно,
Что всё проходит, всё уйдёт на дно.
Я, как часть природы, как закон,
Служу тому, что будет, что ушло.
Я гробовщик, и в этом нет вины,
Лишь понимание многогранной глубины.
Что жизнь лишь миг, а смерть её итог,
И я лишь тот, кто ставит точку, Бог.

В кассе нету ни гроша,
Слёзы душат, чуть дыша,
Белладонна не в себе,
Вертит дырку в сюртуке.
Дуритта почти вдова,
Пистолет и булава
Брошены в сундук, на дно.
Всё, что было, решено.

Но, на кухне, где парит,
То ли дым, то ли ланит
Розоватый, влажный пар,
Разжигается пожар.
Там не золото, не чек,
Самый главный человек.
Вытер руки о штаны.
(Им концерты не нужны).

Это повар, царь и Бог.
Он затеял на денёк
Гастрономический этюд,
Праздник всех великих блюд.
Он взял мясо нежный цвет,
Чистый, словно горный снег,
Розовеющий слегка,
Как рассветная река.

Это мясо помнит луг,
Помнит тысячи подруг.
Ромашек, что в траве цвели,
И вкус солнечной земли.
Оно помнит первый хрюк,
Добрый взгляд хозяйских рук,
Молоко из миски той,
Сон под летнею звездой.

И свой фирменный талант,
Он ведь был артист, гигант!
Он кричал в наивной мгле:
«Подадите на весле!
Дом для одиноких поросят!
Честно-честно!» был он рад.
Но талант не вечен
Срок подбивает свой итог.

И теперь, в маринадной мгле,
В белом луковом кольце,
В каплях винного дождя,
Ждёт он, вечности дитя.
Он впитал в себя весь сок
Горных трав, душистый смог,
Перца жгучую слезу,
Майонезную грозу.

Каждый розовый кусок,
Словно жизни лепесток.
Словно детства сладкий миг,
Что внезапно мир постиг.
В нём и трюфель, и обман,
И гастролей ураган,
И последний «ах!» и «ох!»,
Что издать уже не смог.

И вот час его пробил!
Мангал пламенем ожил,
Загудел, как паровоз,
Принимая ценный груз.
И шампур, стальной клинок,
Через плоть прошёл глубок,
Как пронзительная мысль,
Что возносит душу ввысь.

Вот он, дым густой, седой,
Пахнет мятою травой,
Пахнет садом, где капель
Начинает свою трель.
Пахнет будущим теплом,
И вином, и чесноком.
Шип! И капля жира вниз,
Это огненный каприз!

Повернулся сочный бок,
Золотится, как пирог.
Сверху корочка, хрустит,
Снизу сок, внутри кипит.
В каждой клетке естества
Торжество и синева,
Небесного огня волшба.
Он отдаёт последнее тепло,
Всё то, что в нём цвело, росло,
Что пряталось в живых глубинах,
В туманных жизненных картинах.

Кориандр шепнул: «Забудь!»
Базилик лёг ему на грудь,
Как крест на праведном герое,
Ушедшем с поля боя.
Уксус спел свою сонату
О верности и о расплате,
О том, что каждый в мире след,
Лишь подготовка на обед.

И вот он снят, дымясь, с огня.
И вся гастролей суетня,
Обман госпожи Белладонны,
Её безжалостные стоны,
Друзья-мошенники, фокстрот,
Всё стало блюдо вот он плод,
Судьбы, свершённой на углях,
Развеянной в душистый прах.

На блюде, зеленью укрыт,
Он словно маленький гранит
Гастрономических высот,
Что открывает зев и рот.
И лук маринованный, хрустящий,
Прозрачный, слёзно-настоящий,
Лежит венком вокруг него,
Знак высшего здесь торжества.

Берёт вилку жадная рука.
Дрожит предчувствием щека.
Укус... И взрыв! Небесный гром!
Вселенский пир в мирке одном!
Тут нежность трав, тут сладость грёз,
Тут привкус тех наивных слёз,
Что проливал когда-то он,
В талант свой искренне влюблён.

Тут эхо крика: «Честно-честно!»
И вкус простора повсеместный,
И лёгкий дым от очага,
И совесть, что не дорога.
Тут привкус сцены, блеск софитов,
Корыстных планов, не забытых,
И простота свиной души,
Что просит: «Ешь... но не спеши».

И кто-то, чавкая, вздохнёт,
Салфеткой вытирая рот:
«Артист! Талантище! Ну, гений!
Не видел мир таких творений!
Какой шашлык! Какая стать!
Вот это значит жизнь отдать!
Не зря, не зря он жил на свете...»

...А где-то плачут в цирке дети.

Три тени вьются за спиной,
Три хищника идут за мной.
Их шёпот сладок, как обман,
И каждый держит свой капкан.

Один сигаретный дым,
Зовётся просто Никотин.
Он душит лёгкие смолой,
Сулит обманчивый покой.
Сжимает сердце в злой кулак,
И от него лишь шаг во мрак.

Второй в бокале, ледяной,
Зовётся Этанол герой.
Он разум мутит, как туман,
Ввергая в похоть и дурман.
Смеётся, печень разрушая,
И жизнь на донышке мешает.

А третий самый молодой,
Но с самой хищною душой.
Сверкает порошком-стеклом,
Зовётся монстр Мефедрон.
Он эйфорией разум жжёт,
А после душу в клочья рвёт.
Он гонит забвенье по рукам,
Ведя к безумным докторам.

Три зверя, три убийцы, тьма
Их цель отнять твой свет, тебя.
Они ведут свою охоту,
Вонзая в душу когти-квоты.
Не верь им, не иди на зов,
Освободись от их оков.
Ведь в этой гонке роковой
Ты жертва?... Или ты судья?...

Начало конца.
Дни тянутся, как жевательная резинка, потерявшая вкус.
Я держу ручку, это мой ритуал, моё последнее усилие.
Рука дрожит, это я. Или не я?
Зеркало предатель, я смотрю в него, но узнаю лишь обрывки,
Глаза, похожие на что-то знакомое, но рот… он незнакомец.
Он шевелит губами, пытаясь сказать что-то, но звук не доходит до меня.

Сквозь туман.
Имена ускользают, как песчинки сквозь пальцы.
Имя дочери? Звук есть, образ смазан, тепло в груди, но пустота в голове.
Я пытаюсь собрать их, как осколки разбитой чашки, но они режут.
Память это комната, где выключен свет, а двери заперты изнутри.
Я стучусь, я кричу, но там только эхо моей собственной боли.

Танец теней.
Вот тень движется. Это жена? Это сестра? Это няня?
Кто-то, кто говорит мягко, её рука тёплая.
Я забыл, как её зовут, или я никогда и не знал?
Вопрос теряет смысл, зачем мне знать, если всё равно забуду?
Смех в коридоре. Детский смех?
Голоса кажутся далёкими, как звёзды, которых не видно.

Растворение.
Чувствую голод? Нет. Холод? Нет.
Пустота заполняет меня. Это не боль. Это отсутствие боли.
Я лежу, кажется, я лежу. Или стою? Или плыву?
Тело это просто предмет, оно не подчиняется, оно просто есть.
Цвета вокруг меня становятся блеклыми, мир тускнеет.
Последняя мысль, что-то важное... что-то очень важное... ускользает...
Прочерк.

Всё достало, титрами по венам,
Ползёт усталость тягостная кладь.
Бетонный мир, захваченный гиеной,
Решил меня сегодня доконать.
Но знаешь, что, теперь уже всё ровно.
Пусть рухнет всё, пускай горит огнём.
Я счётчик чувств сбиваю хладнокровно,
Чтоб встретить новый, безымянный днём.
Пусть спорят, лгут, пусть мечутся по кругу,
Сплетая сеть паутин из ревности и зла.
Я решаюсь обнуляюсь, протянул я руку,
К защёлке рамы, к створке из стекла.
И вот он вдох, прохладный, настоящий.
Я выхожу наружу в... вечность, в гул и свет.
И старый мир, в окне моём блестящий,
Теперь лишь то, чего со мною больше нет...

Я скульптор, что сам себя режет, безжалостно, гневным ножом,
Каждый "ненужный" объём осколок души, что выбивает из жил.
Мир галерея, где ценят лишь форму, обтекаемую, как медный грош,
А я мрамор, что стал слишком хрупким, от грубых, слепых тех усилий.
Моя голова это поле битвы, где демоны шепчут, зловеще маня,
"Совершенство в пустоте," их клятва, их вечная, лживая боль.
И я верю им, становясь прозрачной, теряя себя, день от дня.
Подобно туману, что растворяется в воздухе, уступая роль.
Я корабль, что плывёт по волнам своего же, безмерного страха.
Разбирая себя на части, как будто бы спасая свой борт.
Но каждый отрыв это рана, глубокая, жгучая, так,
Что некогда выровнять, залечить, не вернуться к той точке, где был я парт.
И эхо от голода это мой гимн, мой торжественный, скорбный плач,
Я жертва искусства, я статуя, где жизнь лишь туман, лишь обман.
Мне нужен спасательный круг, мне нужен нектар, чтобы жить, наконец,
И перестать быть манекеном, измученным, сломленным, чуждым всем нам.

О, Нерождённые! Вы, чья судьба лишь тень,
Несуществующий, но так любимый день.
Мы видим образы, сплетённые в мечтах,
Услышать зов могли, забытый на устах.
Слеза стекает вниз, как росы по траве,
О том, что не свершилось, что теперь в душе.
Нет колыбельной вам, нет первого шага,
Лишь в наших мыслях мир беззлобная бродяга.
И каждый стук сердец о вас тревожный стон,
Молитва тихая, запущенная в сон.
Простите нас за то, что мир так беспощаден,
Что жизни вашей цвет остался не изведан.
Пусть ангелы ласкают ваши душеньки в тиши,
И боль родителей лишь эхо той мечты,
Что умерла, едва успев пробить росток.
Покойтесь, дети, чей так короток был срок.

Хой:
Эй, Цой, братан, присядь, налей ещё пивка!
Что за дичь играет, аж трясёт слегка!
Эти их "хиты" сплошная дребедень,
Будто из помойки вытащили в день!
Цой:
(Спокойно, с лёгкой иронией)
Привет, Юра. Да, слышал я их треск.
Мелодии как будто из детских пелёнок блеск.
Где та боль, где тот надрыв, где правда в словах?
Лишь блеск мишуры и пустота в головах.
Хой:
Да какой там надрыв, какой там смысл, брат!
Они про любовь поют, про "айфон" и "наряд"!
А где про жизнь, про грязь, про то, как мы живём?
Где тот драйв, что в сердце бьёт, где тот русский гром?
Цой:
(Вздыхает)
Время меняется, Юра. И песни тоже.
Но истина, она ведь не в моде, не в коже.
Она в душе, в том, что трогает струны,
А эти лишь эхо, пустые луны.
Хой:
Эхо, говоришь? Да это просто вой!
Как будто стадо коров идёт на убой!
Ни ритма, ни души, ни искры в глазах,
Сплошной автотюн и пластик в голосах!
Цой:
(Улыбается)
Ну, может, и найдутся те, кто их поймёт.
Но нам с тобой, Юра, это не пройдёт.
Мы пели, как чувствовали, как жили, как могли.
А эти… они просто играют, не зная любви.
Хой:
Вот именно! Играют, как клоуны на сцене!
А мы настоящие, в своей правде, в своей тени!
Так выпьем же, Цой, за тех, кто не продался!
За тех, кто в музыке своей не потерялся!

На зорьке алой, в тишине лесной,
Где плещет щука, дремлет камышом,
Сидят два гения, с удочкой простой,
И речь ведут о мире, о былом.

Ах, Владимир, Пушкин молвил, право,
Как изменился нынче стихотворца лик!
Где та гармония, что душу греет здраво?
Где слог изящный, что к сердцу так привык?

Читаю я и, честно, недоумеваю,
То рифмы нет, то смысла не найду.
Иль я, старик, чего-то не вникаю.
Иль мир поэзии уходит в пустоту?

Бывало, строчка как струна звенит,
И образ ясен, и метафора легка.
Теперь же хаос, что-то там бурлит,
И мысль теряется, как в облаках река.

Эй, Александр! Маяковский басом,
Рванул слова, как лозунг на плакате.
Ты что, застрял в своем вчерашнем часе?
Поэзия не барышня в халате!

Она мотор! Она завод! Она прогресс!
Не шепот роз, не вздохи под луною!
Сегодня поэт это не просто бес,
А инженер, что строит мир рукою!

Твои "гармонии" музейный экспонат!
Сегодня рифма это динамит!
Чтоб взорвать мозг, чтоб выбить автомат!
Из рук обывателя, что мирно спит!

Пусть нет "изящества"! Зато есть нерв!
Пусть нет "красивостей"! Зато есть крик!
Мы глашатаи! Мы новый век!
А ты, старик, лишь бледный блик!