Какая эра?
Какой нахуй прайм?
Че вы несете, дети!
Вы только стали думать
И знать хоть что то о белом свете!
Бесит табличка
«Закончился прайм»,
От пятнадцати летней девчонки.
Ну что же тогда,
Ложись умирай,
Коль прайм покинул юбчонку…

За Ачинском раскинулись поля,
Шумит тайга прибрежная глухая.
Осенним утром спит еще земля,
В туманной дымке медленно вздыхая.
Сбегает капля светлая росы
По стеблю одуванчика в низине,
И у песчаной, выгнутой косы
Растут ромашки в молодой полыни.
Прохладный воздух чист и неподвижен,
Чуть слышно Чулым катит свои воды.
Диск солнца поднимается всё выше,
Смывая тени с мирного небосвода.
На сопках зелень с золотом смешалась,
Листва берез ложится на тропинки.
От летних дней лишь просека осталась
Да белые на травах паутинки.
Сгустится вечер. Небо станет синим,
Зажгутся звезды над речным простором.
Сентябрьский воздух пахнет первым инеем,
И сумерки ложатся за забором.
Горят костры далекие вдали,
Дымок над лесом к облакам стремится.
И косяком от криков до земли
На юг летит испуганная птица.

Слышишь ты, харя в зеркале? Ну же, гляди в упор.
Это Матиуш Даров выносит тебе приговор.
Хватит кривляться, сука, ланиты свои надувать,
Я пришел до костей тебя, Коняхин, сейчас раздевать.
Кто ты такой? Матвей? Обыватель, прилизанный трус?
Что ты несешь в блокнотах? Какой там рифмованный груз?
«Это просто стихи»? Ты утерся, забился в диван.
Я плюю тебе в морду: Матвей Коняхин — ты графоман!
Ты замазал тетрадки слюнями про «вечный туман»,
У тебя что ни строчка — фальшивый, стерильный обман.
Ты торгуешь тоской, завернув её в ровный размер,
Пока я в подворотнях зубами хватал «гниль-панк» и анти хэппи-энд!
Я орал со сцены, срывая до мяса гортань,
Перешагивал рамки, топтал твою сытую грань,
В группе, где я один, задыхался, но видел рассвет,
А ты правильный мальчик, Матвейка. Тебя просто нет.
Посмотри на свои аккуратные, ровные швы,
В твоих мыслях ни капли угара, ни капли живой головы.
Ты сидишь и считаешь рублем каждый слог, каждый вздох,
Пока я на углях босиком танцевал пого, как безумный чертог.
Ты причесан, умыт, у тебя предсказуемый шаг,
Ты боишься сказать, кто твой друг, а кто истинный враг.
Твоя муза — это та которую ты мной привлек,
Моя муза — петля, под колесами сломанный век!
Ты боишься испачкаться? Больно? Свело челюстной аппарат?
Посмотри на меня, я твой личный, прокуренный ад!
Панк-поэзия — это не буковки мазать на лист,
Это если ты замер над бездной, оборван и чист.
Это если «само и наугад», на разрыв, в никуда,
Когда вместо чернил из порезов хлыщет беда!
А твои соплежуйские вирши, твой гладкий угар —
Это просто дешёвый, залежанный, мертвый товар.
Я вбивал эти строки кастетом в гнилые щиты,
Пока ты сочинял свои детские, сука, стихи.
Моя поэзия — это запах бензина, подвалов и рвоты,
Это крик одиночки, летящего мимо банкноты.
Что ты знаешь про голод, про злость, про оскал темноты?
Ты же прячешь лицо, чуть заметно коснувшись черты!
Ты завернут в уют, как в дешевый паршивый доспех,
И твой плач на бумаге — для крыс оглушительный смех.
Ты размазывал сопли по белым квадратным листам,
Поклоняясь фальшивым, придуманным кем-то богам.
Я же рушил кресты, чтобы выстроить заново свет,
Потому что в твоем катехизисе правды и нет!
Ты хотел быть поэтом? Хотел, чтоб носили венок?
Получи же в лицо мой тяжелый, рабочий сапог!
Графоман! Ты сидишь и качаешь уныло права,
Пока мир разлетается, я вырываю слова!
Мне политика нахер сдалась, когда плавится высь,
Но за этот перформанс кровавый ты жизнью клянись!
Ты — Коняхин, заложник шаблонов, мещанский поэт,
Я — Даров, панк-пророк, у которого совести нет,
Потому что я честен до тошноты, до черных глазниц,
Я не падал пред вашим прилизанный обществом ниц!
Посмотри на газеты, на этот неоновый бред —
Ты же часть этой стаи, в которой достоинства нет.
Ты рифмуешь уступки, ты ищешь цензурный обход,
Чтобы сытый чиновник одобрил твой вялый аккорд.
Твои строчки — центурия серых, послушных солдат,
Они маршем идут прямо в твой обывательский ад.
Я же плюю на их флаги, на их фарисейский закон,
Мой закон — это хрип, это выбитый с корнем балкон!
Ты пытаешься сгладить углы, где бушует пожар,
Ты завернут в метафоры, словно в дешевый нектар.
Когда запылают мосты и обрушится власть,
Твоя ровная рифма не сможет от страха спасти.
Ты забился под стол, ты считаешь секунды до тьмы,
Пока я на подмостках пою похоронные псалмы!
Ну давай, замахнись на меня своим куцым стишком!
Я засыплю твой чистенький разум горящим углем.
Ты хотел тишины? Ты хотел, чтоб хвалили друзья?
Только в зеркале этом — лишь я. Понимаешь? Лишь я!
Я твой хаос и злость, я твой хриплый, удушливый крик,
Я панк-рок, еб твою мать, что в твою обывательскую душу проник!
Пока ты ломаешь комедию, глядя на дно,
Я сквозь зубы смеюсь. Мне и Богу на нас всё равно.
Убирайся в свой паспорт, Матвей, затыкай свой блокнот.
Твоя ровная рифма — гнилой, зажеванный плод.
Я останусь стоять. На разбитом, обугленном пне,
И улыбка моя будет выжжена в этом огне.
Ты всего лишь фантом, ты чехол для моих диких слов,
Ты Матвейка-дурак из породы покорных ослов.
Я стираю тебя. Изнутри. По заветам «гниль-панка».
Твоя чистая жизнь — это просто пустая жестянка.
Я сожму её в кулаке, выброшу в сточный ров.
Сдохни, милый Матвей.
Здесь остался Матиуш Даров.

Вспори закат штыком безвластья,
Сорви с небес клеймо господ!
Анархия — не крик несчастья,
А шторм, ведущий нас в восход.
Дроби засов! Плюй в лица судей!
Пусть пепел тронов ест глаза.
Мы не рабы — мы пламя в спуде,
Мы воли черная гроза!
Пусть флаг взовьется рваным стоном
Над трупом мертвого вчера.
Нет королям! Конец законам!
Анархия! Вперед! Пора!

Всех поглотила любовь,
Хоть до весны еще далеко...
Знаешь ведь, как одному бывает нелегко?
Любовь — лишь попытка согреть ледяные ладони,
Она не обязывает любить и в сон не клонит.
Тьма поглощает то, чего не было вовсе...
Разбитое лицо скрывает слепая осень.
Экзистенциальная слякоть из льда и букв —
Из разорванных наспех, бесчувственных рук.
Это то, чего не было и больше не будет,
Как след на воде, что размыло дождём.
Время стирает даже то, что мы любим,
Оставляя лишь холод под старым крыльцом.
Мне хотелось быть громче, чем эта мгла,
А остался я лишь шёпотом где‑то...
Я бы верил, да вера — как старая повесть:
Кто‑то читал, а я так и не привык к ответу.
Завтра дворник затопчет следы в колею,
И от вашей «любви» донесется предсмертное: «Хрю!».
Я стою на краю. Я уже не пою,
Я только пишу стихи — всё, что могу.
Читаю их в спины прохожим, зажатым в пальто:
«Обернись и послушай, пред тобою — НИЧТО!
Шуруй и дальше в свой суровый бедлам,
Стекая ночью по проводам...
Просто пойми, что ты не Бог и не чёрт,
И "любовь" твоя уже никого не спасет».

Сегодня мне авторитетно заявили, что я не умею складывать рифмы. Что я не способен сотворить настоящий анфас, а только мажу грязь по холсту. Ещё прилепили, будто я не знаю умных слов и не умею писать о любви. Ладно. Хорошо. Хватит протирать штаны в своих филармониях. Вот что ждёт вас сейчас. Вы хотели канона? Вы хотели глянцевой нежности и заумной тоски? Ловите. Но помните: это всё ещё из моей больной бошки.


В багровом мерцании ложных светил,
В синкретике ложного, зыбкого сна,
Твой образ сквозь толщу веков проступил,
Где правит дискретность и правит весна.
Меня угнетает мирской плюрализм,
И фрустраций навязчивый, душный конвой,
Но твой рафинированный эскапизм
Становится высшей моей синекурой.
Ты — мой катарсис в пустыне абсурда,
Где чувства подверглись тотальной диффузии.
В когнитивном диссонансе ежесекундно
Я рушу ментальные стены иллюзий.
Мир погружается в деструктивный экстаз,
Сметая константы в слепом детерминизме —
Ты нравишься мне без фальшивых фраз,
В своём безупречном, живом аутентизме.

Ха!
Нету ничего…
Есть только ложка, стул,
Мечта полететь в Стамбул.
Нету слов, есть эмоция,
И внутренняя психология.
Хобби есть и то одно,
Пишу слова, что кажется легко.
Поэзии нет, иссякла…
Душа расколота,
Ноги болят,
Спина болит,
И что то холодит…

Пришло письмо. На бланке штамп казённый.
Там чёрным по белому, без лишней суеты:
«Мировой судья приглашает в гости».
Я прочитал и улыбнулся: «Мировой? Ну что ты,
Мировой — это же от слова "мир", наверно…
Значит, посидим, обсудим всё примерно».
Я пришёл к нему, открыл со страху двери.
Думал, человек. Оказалось — звери.
Никакого мира. Только злой оскал.
Сразу под карандаш, сразу под прицел попал.
И всучил он мне, не моргнув и глазом,
Штраф на сорок пять тысяч. Всё и сразу.
Сорок пять тысяч рублей. Бумажки с номерами.
Откуда у меня, у панка, такие деньжища, парень?
У меня в кармане ветер да гитарный медиатор,
А у него на столе — закона калькулятор.
Пригласил в гости, сука, чаю блин попить.
Мне теперь полгода не жрать и не курить.

И вот я снова здесь один.
Курю, закованный в хрущёвке.
Мечтаю вдребезги графин
Разбить — за то, что он без водки.
Забыть проблемы и лететь
Большой кометой к небесам,
В глаза сибирских королев
Глядеть и верить чудесам.
Я до зари помыслял стих —
Как это классно: петь, играть...
Но как ужасно, что из них
Лишь тоске дано кричать.
Тоска сменилась горькой гарью,
Но ночь разрушила тупик:
Во сне явилась эта краля,
И одиночество на миг
Исчезло. Локон темно-черный,
Глаза — святая бирюза,
В авто по левой полосе мы
Летим, забыв про тормоза.
Она прекрасна — мочи нету!
Я знал её сквозь толщу лет...
Но досадно: малолетка.
И логики в финале нет.
Сюжет оборван, стих разрушен,
Расходятся едва слова...
Зачем я вывернул им душу?
Как опрометчива глава.

Классно - петь, если струны звенят,



Мерзко - когда эти строчки из боли.

Эх, ты, Россия ненастная...
Проиграли мы с тобою выбора.
И хочется крикнуть: «Несчастье!»,
Но суть уже подобрана…
Война идет…
И мрут ребята.
И не все попадут домой.
Надо замочить на троне гада
И воскресить Жириновского —
Пусть он будет главой!
Ненавижу политику!
Предпочитаю Историю,
Литературу и Русский язык.
Мне ближе, ребята, анархия —
Она мировой ЯЗЫК.

Какая, к чёрту, этика?
Вылизанный уют.
Поэту нужна эстетика,
А не то, что от вас ждут.
Хватит строчить про вокзалы,
Про сопли разлук на перроне!
Ваши забитые залы
Протухли в глухой обороне.
Я харкаю в ваши приличия,
В законы шаблонного слога!
Поэзия — не величие,
Поэзия — это тревога.
Разбейте свои манекены,
Забудьте, чему вас учили.
Когда замерзают вены —
Стихи восстают из гнили.
Я плюнул на вашу этику!
На ваш аккуратный рай.
Лови сырую эстетику —
Глотай её и умирай.

Из меня выходили демоны, а я им говорил — ребята, не тут, не здесь, не в этой квартире, тут обои держатся на честном слове и сопле.
Один демон сел на кухне и закурил, другой смотрел в окно на двор, где менты ведут какого-то бомжа, и демон сказал — ну вот, теперь меня выгоняют отсюда тоже.
Я читал «Отче наш», но забывал на третьей строчке, потому что третья строчка всегда была про должное, а у меня в холодильнике — пусто и мёртвая селёдка.
Демоны смеялись.
Один сказал — Матвей, ты сам нас придумал, какого хрена ты плачешь? Я ответил, что не плачу, а просто так выходит воздух из пробитого лёгкого.
Наверное, тоже форма любви — вешать то, что ты сам и породил. Демоны ушли. Один оставил окурок в пепельнице. Другой — царапину на двери. Я остался. Тишина такая, будто умерла. А может, и умерла. А может, никогда и не жила.

Квота на жизнь и на смерть вначале.
Вроде родился, а теперь умирать.
Квота на основаной карте,
Квота на кусок дебилизма, блять.
Рождения мысли и тоже по квоте,
Придумал, забыл, а потом проебал.
Хватит носиться с бутылкой в кармане,
На них тоже квота, скоро придет в бар.
Ромашка на поле, как пахнет малиной!
Ну все понюхал, давай косарь.
Ложиться уж спать по квоте подлинной,
Это тоже так себе, вдарь!
Вечер, просмотр кино, сериал,
Квота закончилась, выключай телевизор,
А лучше сразу иди на причал.
Шагай. Твоё время никто не продлял.

Иногда до безумия хочется,
Встав под вечер у душных окон,
Променять своё одиночество
На бумажный, казённый загон.
Не из трусости, не из подлости,
Не затем, чтоб прослыть святым, —
Просто в этой холодной волости
Каждый возглас уходит в дым.
Иногда это кажется выходом:
Сдать себя в их реестр и списки,
Чтобы стать оглушительным выдохом,
Чтобы быть к этой правде близко.
И пускай заклеймят агентом,
Разошлют по судам ориентиры —
Я останусь живым фрагментом
Посреди их гнилой сатиры.
Я люблю эту землю до сырости,
До капели в разбитом марте.
Мне от них не дождаться милости,
Моих улиц не сыщешь на карте.
Я люблю этот Ачинск заброшенный,
Где ветра застревают в тополях,
Этот снег, серой солью припорошенный,
На голодных, замёрзших полях.
Но у власти сидит гиена,
Тварь плешивая, сытая, злая.
У неё вместо мыслей — пена,
У неё вместо речи — лай.
Она судит чужую совесть,
Проверяет на верность шкуры,
Пишет кровью нелепую повесть
Для послушной и серой культуры.
Эта власть пожирает падаль
И трясётся за свой престол.
Ей бы всех закатать под асфальт бы,
Усадить за допросный стол.
Они делят страну на фракции,
На предателей и на псов,
И штампуют свои прокламации,
Запирая умы на засов.
И когда из гиеньей пасти
Слышен лозунг про «честь» и «долг»,
Понимаешь: в лапах этой власти
Задыхается русский волк.
Если эти сытые хари
Называют себя страной —
Я не буду в их общем хоре,
Я пойду колеёй иной.
Пусть повесят ярлык и плашку,
Пусть печатают капслок в начале —
Я сниму пред судом рубашку,
Чтоб при виде меня замолчали.
Это будет Любовь вместо удавки,
Мой последний, упрямый манифест.
Я не сдамся на этой лавке,
Не покину свой горький крест.
Чья тут праведность? Чья тут сила?
Век рекурсии, круг судов.
Если власть эту землю скосила,
Значит, к бою поэт готов.
Пусть запишут: «Коняхин Матвей.
Не согласен. Ломает систему».
Среди этих слепых очередей
Я закрою постылую тему.
Потому что в гиеньей стае
Быть лояльным — двойной позор.
Пусть бумага в суде истает,
Обнажая немой укор.
Лучше быть чужаком по закону,
Но остаться в себе человеком,
Чем молиться чужому трону
И служить извращённым манерам.
Они чертят границы мелом,
Окружают посты колючкой,
И торгуют заплеванным делом,
Словно модной заезженной штучкой.
Только родина — это не бланки,
Не параграфы сытых судей,
Это ржавые старые танки
И уставшие судьбы людей.
Это крик из окна подвала,
Это шёпот ночной капели,
Это то, чего им так мало,
Что они разглядеть не сумели.
Их гиенья порода вечно
Ищет выгоду в куче гнили,
Человеческое — бесконечно,
Только слуги его позабыли.
Я пройду через их кордоны,
Через списки и злые взгляды.
Пусть штампуют свои законы,
Разливая стаканы яда.
Моё дивное утро встретит
Этот город лицом небритым,
И пускай телефон мой метит
Этот статус клеймом открытым.
Не отыщете в сердце страха,
Сколько б строчек вы ни марали.
Если жизнь превратится в плаху —
Мы не зря этот путь выбирали.
Будет петь «Гнилой Плод Афоризма»
Про разбитые наши надежды.
Нам остаться в марте дано,
Не меняя своей одежды.
Эта сытая власть ослепла
От мигалок и блеска золота,
Но она возродится из пепла,
Если будет душа расколота.
Я иноагент для гиены,
Потому что дышу не по такту,
Потому что ломаю стены
И плюю на бумагу контракта.
Забирайте свои медали,
Свои кресла и важные чины,
Вы и так уже всё предали,
Для позора ища причины.
Моя родина шире списков,
Её шёпот слышнее воя.
Среди ваших дешёвых рисков
Я останусь в кругу изгоя.
Будет гниль-панк звучать упрямо,
Разрывая динамики в хлам.
Эта жизнь — не святая драма,
А порезанный пополам
Честный стих, что летит над миром,
Где гиена грызет гранит.
И пока вы плюёте в кумиров,
Нас земля эта свято хранит.
Так пишите в анналах ведомств,
Заполняйте досье ночами.
Среди тысяч безликих ведомостей
Мы останемся со стихами.
Пусть гиена хрипит у трона —
Ей недолго осталось жить.
Выше вашего лже-закона
Я любовь собираюсь возложить…

Это моя поэзия!
Она черства, как старый судья.
Она пролетарна и престижна —
Для тех, кто знает, что такое слова.
Обеденный перерыв для тех, кто устал.
Для тех, кто только с вокзала.
Она придает божественный дар —
Для меня и тех, кого заебала.
Ломает границы. Запирает государство на засов.
Твою тупую бошку ломает в клочья!
Это не та поэзия, от которой скажешь:
«Готов пойти на войну и получить контузию третьей степени».
Это та, от которой готов стать своим собственным сожалением.
Я эти буквы вижу наизнанку.
И я их сам вбиваю в этот белый лист.
По правде, охото сесть мне в банку, чтоб не видеть мира паралич.
Алкоголики, шлюхи, деньги...
Мир начинает потихоньку умирать.
Это было где-то двадцать лет назад, а сейчас он начал активно погибать.
Ну что, людишки? Это моя поэзия.
Она несет в себе то, что несет.
Это моя поэзия! — глубоко честное высказывание о разочаровании в мире и спасительной силе уродливых искусств.
Это моя поэзия!
Где рифма — без прикрас, без красоты и лоска.
Это самый жестокий жизни припев.
И кровавая койка!

Я помню тот двор, где мы курили под окнами,
Где ты смеялась так, что на нас смотрели все.
Я говорил тебе стихи, ты зевала,
А я уже знал, что пропадаю без следа.
Ты мне сказала: «Матвей, ты слишком много пьёшь»,
А я тебе: «Ты слишком мало живёшь».
И мы молчали минуту, а может, год,
Потом ты ушла, и пошёл дождь, как идиот.
Потом была осень.
Я написал тебе сто сообщений и стёр их.
Все сто.
Беспощадно.
Ходил по кухне босой в три ночи, и чайник кипел, и остывал, и кипел — и всё это было про тебя, естественно, кто бы сомневался.
А ты, наверное, целовалась с кем-то, у кого гитара стройнее и зубы белее, и мне от этого не больно, нет, мне от этого просто тошнит, и это, видимо, и есть любовь, если тошнит — значит, любит.
Вот уже сентябрь. Я постригся и почти не пью.
Иногда даже сплю. Иногда даже ем.
Иногда открываю окно и слышу, как где-то в соседнем доме кто-то ругается — и это, понимаешь, до боли похоже на нас с тобой, только без нас.
Я не скучаю. Я просто помню.
А это, если подумать, хуже.
Я тебя люблю. Я тебя ненавижу.
Это, наверное, одно и то же.
Только не говори мне, что это нормально.
Мне нравится, что это ненормально.
Мне нравится, что ты меня не любишь.

В зеркале — кто-то чужой и седой,
Смотрит упрямо, качает головой.
Мне же всего ничего по годам,
Как я себя этой старости сдал?

Может, в крови затаился дефект?
Дедовский, мрачный, глухой генетический след?
Или в стакане, где гасла звезда,
Я расплескал свои лучшие в жизни года?

Дым вейпа въедался в лицо,
Время сжималось в глухое кольцо.
Каждый затяг — как секундный побег,
Только от времени плавится снег.

Но не в затяжках и не в вине
Дело, пожалуй. Всё дело во мне.
Просто внутри натянулась струна,
Просто по полной хлебнул я сполна.

Жизнь прикипела, рвала по живому,
Душу тащила от дома к другому.
Шрамы внутри не видны никому,
Только по телу идут во тьму.

Рано состарился. Ну и пускай.
Ты мою память, зима, не ласкай.
Я ещё встану. Я ещё закричу.
Даже когда потушу я свечу.

я верю — мир спасет искусство
потому что оно производство капустное
и рождается стишок а перед ним из букв слова-
кровавая лежит… а что?
кровавый стих — разбор — ничто,
перфоманс щас, а завтра бред
целый свет наебка цвет
разбор полет удот и рыбка
и просто в слове нет ошибки
за что? почем? зачем? и как?
оно само… и наугад
подумай — жизнью поклянись
что ты не клал на эту жизнь

Рэтклифф приезжал...
Хуль тебе тут надо?
Пиздуй обратно восвояси,
Хуев русофоб!
Знаешь, как мы можем?
Увидел — вот как надо?
Вот и приперся,
Хуев толстолоб.
Мы и не узнаем,
О чем вы говорили
На тайной встрече
С нашим государем.
Но нам и так понятно,
Что вы пизды вкусили:
И ваши предприятия,
И укрАинский укроп.
Я поэт, и мне политика далёка,
Меня и так несет стихия в дальние края...
Но я смотрю на мир,
и как же,
блин,
убого,
Когда бушует шквал и дрожит земля!

Выброс рос из капиту-ля,
Ля росла из лапы,
Родина росла из зла.
А остались виноваты мы.
Кто мы?Мы — те, кто люди,
Что шагают на расстрел каждый день, как набекрень.
Руки привязаны прям к пальцам —
К пальцам тем, что на ноге.
Нравится... Не то что
Запад:
Там получше бы как будто.
Люди, сука, там живут — наши и другие,
Мы совсем иные: родину не бросим, хоть горит огонь.

Лето уходит понемногу...
Летят листочки — алые паруса.
Ещё немного и останемся без солнца,
Ещё немного и сгорит земля.
Деревья качаются в унисон друг с дружкой,
Юдоль вечная закреплена в виски.
А я сижу впервые с чаем, с кружкой,
Окутывая свои (для меня — божественные) стихи.
Это символ неотвратимого финала:
Конец близок, вскоре закипит земля!
Выплюнет солнце остатки гнилого запала,
И мы захлебнёмся в объятиях вечного сна.
Мы были слишком глупыми и доверчивыми,
Доверяя свой смысл жизни в руки государя.
Пей свой чай, поэт, пока чашка не треснула, и пусть у тебя из под ног поскорее уйдет земля.
Лето уходит понемногу...
Летят листочки — алые паруса.
Душа тоскует, сердце часто бьётся,
О том, что было, помню только я.

Ну вот и всё. Наконец-то.
Запретили дышать на Привозе и накрашенных дур, серебро.
Каждый второй утырок целится прямо в детство,
Каждый первый — ублюдок, заглядывающий в нутро.
Запретили стихи. Запретили и без того дешёвый хлеб и постель.
В новостях говорят: «Это ради вашей же безопасности, суки».
За окном — обычный сибирский день, простуда, метель,
И у всех прохожих одинаково связаны руки.
Ты стоишь у окна, докуриваешь последний легальный «Кент».
Вся эта свобода оказалась просто лозунгом.
Твоя девочка плачет — её сутенёр теперь президент,
Или бог, или просто начальник районного отдела.
Они опечатали мозги, они обвели дома мелом.
Но знаешь, что самое смешное в этом безумном раю?
Когда они запретят абсолютно всё —
Я выйду на площадь, в костюме умелом,
Я выйду на площадь, и просто спою.
И пускай это будет банально, как смерть в нищете.
Пускай авторучка станет как лезвие гильотины!
Потому что в этой стране ничего не меняется две тысячи лет,
Кроме марок машин и цвета тюремной глины.
Всё запрещено? Отлично. Какая, к чёрту, разница?
Зато теперь закон нарушать стало намного проще.
Смотри, как эта система от собственной злости давится,
Пока мы с тобой превращаемся в пепел на площади!

Потоковое состояние.
В небе — птицы,
Дом культуры за пределами земли.
Разрастаются арбузы,
И сзади их — и я, и ты.
За провалом — заземленье,
Чувств небесный небосвод.
И хочу в одно мгновенье
Быть не мной, как тот удот.
Вечер, пахнет краской, и потек бензин.
Поздравляют меня с Пасхой — значит, все же не один.
Я — поэт-утырок мира, я являюсь частью жизни.
Если вы так утолили меня и жизнь людей комфорта,
Просто молча посмотрите, как висит на небе кофта.
Ачинск — город, где я жил, живу и буду находиться.
И в нем — такие вот дворы, в которых охота веселиться,
Вернуться в детство, поиграть, девчонок заново полапать…
Охота просто полетать и выйти вон из…

На левом глазу полотно,
На правом глазу чешуя.
В стакане прокисло вино,
И комната больше не чья.
Там, в мутной воде за зрачком,
Застрял обалдевший карась.
А вечер прикинулся псом,
И мордой уткнулся во грязь.
И комната курит взатяг,
И ангел ушел за пивком.
На белом бельме, как сквозняк,
Качается старый дурдом.
Ты смотришь — а там ни черта,
Лишь матовый зимний рассвет.
Замылился контур креста,
И мамы на кухоньке нет.
Послушай, чудак, не дури,
Снимай это злое стекло!
Но в мутной воде изнутри
Опять до краев натекло.
Там лодочка бьется о риф,
И плачет смешной капитан...
В глазу недописанный стих,
На кухне разбитый стакан.

У меня как раз таки
с головой все в порядке, ага. Не хотите ли ВЫ подлечиться?
Я поэт, вижу ваш износ, ага.
Я не могу этим утолиться.
Вы на меня кричите, у вас не все хорошо?
Вы слишком нервно живете, улетая в облака?
Вы говорите, что я не люблю или не уважаю вас, рассказываете про меня как я ловлю свойственный мне экстаз.
Понятно, на дело попсняк, советую слушать побольше рока. И читайте стихи-любовный зад, и кровью блюз начертайте жестоко.

Ты скачешь на мне, как вошь на сырой рогоже.
Вскипает утроба. Воняет дешевой кожей.
И прямо в харю летит твой тупой допрос:
«Любишь?» — Ну что за сопливый, гнилой нарост.
Как гаркнуть «нет», когда деготь течет по жилам?
Когда этот блуд пахнет жженым паршивым мылом?
Я виляю, как червь, ухожу в судорожный нажим,
Сладострастный коитус под крик твой едва держим.
«Глядела из-под парты...» — Какая, к чертям, пастель?!
Ты изрыгаешь память в унылую эту постель.
«Что делать с собой?» — скулишь, раззявив сухой рот.
Заткнись, мадмуазель, видишь — плавится пулемет.
Постой. Дай закончить. Добить этот скверный Спас.
Излить эту пагубу, выжать гноящийся квас.
(Рывок. Хрип. Закончил).Ну что, посидим впотьмах?
Слезай с моих чресел. Стынет собачий пах.
Я на редкость устал. Ты прими свой унылый вид.
Твой школьный курсив меня больше не веселит.
Застегни исподнее. Ступай в свой промерзлый май.
Я выжрал тебя до костей. Ступай и не донимай.







Ты скачешь на мне, как вошь на сырой рогоже.
Вскипает утроба. Воняет дешевой кожей.
И прямо в харю летит твой тупой допрос:
«Любишь?» — Ну что за сопливый, гнилой нарост.
Как гаркнуть «нет», когда деготь течет по жилам?
Когда этот блуд пахнет жженым паршивым мылом?
Я виляю, как червь, ухожу в судорожный нажим,
Сладострастный коитус под крик твой едва держим.
«Глядела из-под парты...» — Какая, к чертям, пастель?!
Ты изрыгаешь память в унылую эту постель.
«Что делать с собой?» — скулишь, раззявив сухой рот.
Заткнись, мадмуазель, видишь — плавится пулемет.
Постой. Дай закончить. Добить этот скверный Спас.
Излить эту пагубу, выжать гноящийся квас.
(Рывок. Хрип. Закончил).Ну что, посидим впотьмах?
Слезай с моих чресел. Стынет собачий пах.
Я на редкость устал. Ты прими свой унылый вид.
Твой школьный курсив меня больше не веселит.
Застегни исподнее. Ступай в свой промерзлый май.
Я выжрал тебя до костей. Ступай и не донимай.








Ты скачешь на мне, как вошь на сырой рогоже.
Вскипает утроба. Воняет дешевой кожей.
И прямо в харю летит твой тупой допрос:
«Любишь?» — Ну что за сопливый, гнилой нарост.
Как гаркнуть «нет», когда деготь течет по жилам?
Когда этот блуд пахнет жженым паршивым мылом?
Я виляю, как червь, ухожу в судорожный нажим,
Сладострастный коитус под крик твой едва держим.
«Глядела из-под парты...» — Какая, к чертям, пастель?!
Ты изрыгаешь память в унылую эту постель.
«Что делать с собой?» — скулишь, раззявив сухой рот.
Заткнись, мадмуазель, видишь — плавится пулемет.
Постой. Дай закончить. Добить этот скверный Спас.
Излить эту пагубу, выжать гноящийся квас.
(Рывок. Хрип. Закончил).Ну что, посидим впотьмах?
Слезай с моих чресел. Стынет собачий пах.
Я на редкость устал. Ты прими свой унылый вид.
Твой школьный курсив меня больше не веселит.
Застегни исподнее. Ступай в свой промерзлый май.
Я выжрал тебя до костей. Ступай и не донимай.

Кого я любил…
Теперь не понимаю.
На ее фото как на могилу взираю.
Тошнота пробирает, фу!
Это кто? это она? Я лучше утону!
Зачем я убивался, зачем писал стихи?
Зачем я Богу сдался, дебил, из за доски?
По вечеру мотался, туда, сюда, обратно,
Как теперь по прошлому, скажу все было внятно.
Разборки чувств, мотивы построений,
Я как дальний куст, теперь без сожалений.
Разборчиво, почти-что, вбиваю буквы в листик. Тапереча, в свободе я новый интуристик.
Одной ногой в могиле, ну как бы так сказать, дебош подрал мне душу, и мне не сдобровать.

Ты скажи, Конструктор, будь так добр,
Я прилёг на пне в глухой глуши...
Мир красив — соната из сорок,
Только в нём ни капли нет души.
Задумка неплохая: высь и соловьи,
Дубравы, мох седой и реки из стекла.
Но почему в конурах, пьяные, в крови,
Мы греем кости от промёрзшего угла?
Порою в эту слякоть из густого льда
Слова слипаются в навязчивый, дурной сюжет.
Ты создал человека — гордого скота,
Что врёт «красивой правдой», зажигая свет.
Они штампуют молвы, тянут всех на дно,
И критикуют стих, не смысля ничего.
Лицо разбито, в конуре опять темно,
А на чердаке больном — безумья торжество.
Мои слова — лишь пепел, брошенный в костёр,
Я ими греюсь, но поутру сам не верю им.
Спасибо, что послал девчонку в порванном пальто,
Чтоб тишиной лечить мой бесконечный сплин.
Твой мир сугубо убог, сух и слишком слеп.
Признанья камыша пойду искать в глуши...
Оценка «три». Проект сырой, как вшивый склеп.
Перепиши его. И больше не греши.

Любовь-диктат
Личность расщипается в щепки
Один другому друг
Чуть более, но это не имперски.
Заточен нож.
Встает цензура у порога.
Ты не уйдешь —
Вдоль ребер выткана дорога.
Кричи навзрыд
Сквозь копоть спальных лабиринтов,
Где каждый скрыт
Под слоем фальши и бинтов.
Финал открыт.
Сырой асфальт глотает искры.
Любовь-диктат.
Мы не слишком близко.
И не слишком далеко.

Трезвый рассвет бьет кастетом по темени,
Ты — просто мясо для дикого трения.
Кожа сухая, до дрожи желанная,
Формы твои — моя доза карманная.
Трахать тебя без стыда и прелюдий,
Так, как в бреду ненавидят все люди.
Но закипает в стакане дешевое пиво,
Градус растет, и ты стала красивой.
В сизом дыму, где сознание плавится,
Мне эта гниль начинает и нравиться.
Хочется нежности, хочется влюбиться,
Жаль, что по утру романтика смывается в унитаз.
Завтра проснусь — и любовь испарится,
Снова в постели чужая девица.
Пьяная чушь, судорога фальшивая,
Трезвая похоть — сырая и вшивая.

Гондоны мажут их дегтем, кричат: «Гляди, шлюха!»
Обыватель плюет им в след, чистый такой, святой.
Только я проверял. Лично. До самого последнего всхлеба.
Там под кожей не пошлость, там совсем другое.
Они просто искали любовь. Ну, знаешь, как в книжках,
Чтобы раз — и до гроба, чтоб грело в пустой квартире.
А натыкались на мразей. На глупых мальчишек,
Что ломали их пальцы и душу в трактирном трактире.
Это не похоть, это их трансцендентный тупик,
Попытка вырваться за грани земного распада!
В их дешевых духах — метафизический крик,
Им нужно бессмертие, а не объятия ада.
Но мир рефлексирует только на внешний фасад,
Запуская в них пальцы, как в кучу гнилого тряпья,
Пока они ищут свой потерянный сад,
Где коверкает смыслы слепая людская судья.
Обжигались. До мяса. До черного пепла.
Когда веришь ублюдку, а он забирает шмотки.
И девчонка стоит, от слез и обиды ослепла,
Заливая коленки дешевой паленой водкой.
Они не такие. Не верь тому, что базарят в подворотнях.
За короткими юбками — спрятан испуганный крик.
Я держал их за руки. Вчера. И сегодня.
Там внутри только холод. И вырванный напрочь язык.
Ты зайди в этот тусклый подъезд, где воняет мочой и сыростью,
Посмотри, как она сидит на ступеньках, размазав тушь.
Все считают рубли в её сумке, зовут её «низостью»,
А она просто прячет лицо от летящих со всех сторон стрел.
Я курил с ними на балконах, когда изо рта шел пар,
Когда пальцы тряслись не от кайфа, а от дикого сучьего вытья.
Каждый сука-прохожий думает, что он тут судья и царь,
Но никто не спросил, почему её жизнь — это битая колея.
Их бросали на съемных хатах, меняли на новых, потише,
Использовали как тряпку, чтоб вытереть свой эгоизм.
А они возвращались домой по разбитым, скользким крышам,
Пытаясь нащупать в кармане хоть какой-то паршивый смысл.
Так что завали свой рот, когда видишь её у мокрой калины,
Не суди по колготкам рваным и громкому смеху в ночи.
Эти девочки — просто осколки разбитой чужой чужбины,
Они искали любовь. Но им выдали только ключи
От пустых комнат. Где никто никогда не кричит.

Наступает горькое протрезвление.
В состоянии «опьянения» будь то алкоголь, влюбленность или наивные надежды, всё казалось прекрасным.
Но реальность показала, что прежняя «муза» или идея оказалась фальшивкой, «не той».
И вот ты стоишь посреди этого обоссанного мира, разинув рот, как выброшенная на берег плотва.
Муза твоя — просто дешёвая кукла со стёртым лицом, которую ты сам же раскрасил своими слюнями в темноте.
Вся эта грёбаная святость, вся эта красота — пшик, бутафория, гниль под хорошей машиной.
Вино кончилось, надежды сдохли, а вместо иконы перед глазами висит только серый кусок обоев и зеркало, в которое тошно смотреть.
Полный пиздец и абсолютная, звенящая пустота.

Я влюбился...
С первого твоего полукарего взгляда.
Знаю, черт возьми, не впервой
Переживать, решаться и страдать,
Пока любовь просто стебется над тобой.
Я просто влюбился! Как когда-то...
Знаю, сейчас я совсем другой.
Я не могу делать то, что делал раньше, —
Я полностью поменял свой душевный покой.
Пускай на самом деле я пью,
Лишь для того, чтобы заглушить эту ЮДОЛЬ!
Алкоголь проносит меня сквозь унылые дни,
Но я буду их переживать!
И страдать с ними буду...
Потому что они непоколебимо — мои.
Не знаю, как так получилось,
Но, похоже, я в полном говне.
Но факт один, не знаю, как так случилось:
Я... начал сохнуть по тебе.

Ты мне сегодня приснилась
В новом оттенке волос.
Я слишком раздолбан, разочарован,
Я не могу описать, что там было,
Не могу расписать откос.
Но, кажется, ты подходила…
Ты подходила ко мне и вела диалог.
Мозг общался сам с собой —
Может, по правде, это был монолог.
Субъективная реальность —Отражение мира, она просачивается сквозь черные дыры.
И вот теперь мне плохо,
Еще и похмелье…
Как же я ненавижу сновидения!

ты щас в бреду живешь, я так не хочу этого, хочу чтоб у тебя все хорошо было


Ты хочешь? Серьезно?
Так вот, настал тот момент.
Под алкоголем мир — не бред.
Вокруг бескрайние мотивы жить,
Чтоб баб е*** и пиво пить.

Вокруг — жужжание стрекоз,
Ромашки, чайки и другие.
Я живу без лишних слез,
А не как будто в трезвом мире.

Расклад таков: живи и пой,
Чтоб поладиться с душой.
И не смотри ты на людей —
Молча просто в рожу бей.

Плюнуть можно прямо в рот,
Я — панк, мне п***й, без забот.
Во мне живет звериный мир,
Я как испорченный сортир.

Повторюсь: живу без слез.
Жизнь моя — прям как наркоз,
Живу я как бы не всерьез,
Нюхаю помойку роз.

Бунт — он временно, поверьте,
Он закончится порой.
Анархию с животным миром сверьте,
И что? Анархия — помой?

Бунт — свобода, а не бремя,
Он горит у нас внутри.
Сверь с природой наше время:
Там нет клеток, посмотри!

Мир зверей живет без правил,
Там никто не господин.
Кто систему выше ставил?
Панк — упрям и невредим.

Нам анархия — как воздух,
Разрушенье старых стен.
Пусть кричат, что это поздно, —
Мы дождемся перемен!

Мам, простите, я вообще не хотел.
Это чертова глупая чья-то затея.
Я когда услыхал — на глазах побледнел,
Голосил, что дурная, плохая идея.
Я не знаю, зачем это шлю на листах,
В этой строчке сквозит сигаретная копоть.
У вас лучшая дочь, с огоньками в глазах,
Вы её берегите, не дайте испортить.
Да и вы — просто знайте — прекрасная мать,
Пусть летят эти вести сквозь рваные раны.
Мне вас будет до боли, до крика не хватать,
Как и Леры — моей независимой дамы.
Только вы не ищите меня среди тел,
Там, где тушат бычки и ломают барьеры.
Мой трамвай улетел. Я остался гореть
Чуть левее по курсу планеты Венеры.

Память скрошилась, надеюсь, на века.
Вместо глаз твоих — облезлая стенка.
За углом хрипит старая кассета,
И весна застряла где-то на пол-оборота.
Я смотрю фотографии: там ты «счастлива».
Если, конечно, это можно так назвать.
Вспышка дешёвая, улыбка натянута,
А в углах кадра — сырая, чужая кровать.
Я забыл, как выглядит любовь всей моей жизни,
Только помню юбки твоей в горошек подол.
Вместо голоса твоего — глухой и затяжной стук,
Это автобус уходит на сломанный наш патп.
По стеклу размазаны капли упрямые,
Жизнь нас скинула в темноту дворов.
Ты осталась картинкой, глянцевой, пьяною,
Среди чьих-то чужих, неотмоленных грехов.
Забывать — это тоже, наверное, мужество,
Только в горле комок из сухого песка.
Пусть сияет асфальт под дешёвой луною,
Раз уж память моя скрошилась на века.

Родись и умри,
Не говори ничего, —
Просто молча работай и жуй.
На небе звёздочка укажет свой путь,
И постарайся с неё не свернуть.
Работай руками, работай животом,
Пыхти, как комбайн перед выездом в поле.
Сверли всем нервы, как тебе хорошо,
Что родился и жил поневоле.
Влюбись и страдай
И просто молчи,
Пей много, чтоб скоротать эту жизнь.
Посмотри назад и просто очнись:
Ты жизнь проебал, —За что осталось, держись.
Запомни: пой поболе и играй
С раскатом грома в коридоре!
И вот придёт священный май,
Запахнет ласково весною.
Распустятся цветочки, почки,
Май — весеннее торжество.
И в небе в воздухе комочки
С тополя ветром унесло.

Погребенное небо над нами провисло,
Время ушло, мы прибавили в росте.
Только скажи мне, в чем теперь смысл,
Если ты взрослый лишь видимости ради и злости?
Играешь роль, выпив анальгин,
Казаться, не быть — пустая ловушка.
А помнишь, как среди этих витрин
Мы три часа хохотали друг с другом на ушко?
Шли в магазин, оседали на лавке,
Искренность била из нас без стыда.
Мир был цветным, без цензуры и давки,
А теперь на тебе эта маска изо льда.
Ты прячешь эмоции, рубишь с плеча,
Строишь серьезность, себя же калеча.
Я этот путь трезвости раньше нашла,
Выплюнув фальшь в этот мертвый вечер.
Поговаривают иногда , мол, ты пьешь, пропадаешь,
Глядя на образ — легко угадать.
Этот проёб, где ты дни коротаешь,
Хуже тебя делает, если не врать.
Я не ищу возвращения, знаешь,
Просто не всё равно, где твоя суть.
Вдумайся в текст, что сейчас ты читаешь,
Если внутри еще дышит тот путь.
Мы закрывались, теряя наш вайб,
Стены росли, уходила весна.
Вместо огня — поверхностный хайп,
Вместо общения — привычки стена.
Выздоравливай. Брось этот глупый фасад.
Фонари догорают, ржавеет рассвет.
Я помню нас настоящих, сто лет назад,
А в этой маске тебя просто нет…

Эй, смотри!
В этом кафельном небе нет бога!
Только гул поездов и аптечная гарь.
Я держу это шило у самого слога,
Где ломается ночь и ржавеет фонарь.

Секунда!
Сталь пробивает ладонь до кости!
Красный фонтан на холодный гранит!
Ты просила простить?
Так попробуй, спаси!
Когда город в истерике дико кричит!

Это не боль — это чистый, сырой абсолют!
В грязной прихожей, под лавкой, в крови.
Сука-весна и дешёвый салют
Вместо твоей бесполезной любви!

И вот я один,
Снова в этой кровати,
Душу скрепляет карабин,
Словно медсестры в
психбольничной палате.
Ночь за окном.
Темно и уютно.
Не охото даже встречать,
раскрашенное «доброе» утро.
За окном тишина режет череп,
В голове — миллион голосов.
Мы как будто застыли в системе
Среди сломанных напрочь часов.
Эта ночь — мой единственный кокон,
Где не нужно казаться живым.
Свет от чьих-то чужих, дальних окон
Превращается в пепел и дым.
За окнами ночь,
Темно и уютно.
Гоню его прочь —
То «доброе» утро.
Завтра снова наступит рассвет,
Принесёт суету и обман.
Но ответа на главное нет —
Только серый, холодный туман.
Пусть горит этот мир за порогом,
Я останусь в своей темноте.
Медсестра подмигнёт ненароком,
Оставляя меня в пустоте.

Я впитывал твою ложь до последней капли.
А ты стоишь, пьяная, и говоришь, что любишь меня.
Я искал судьбу до конца жизни, а нашёл дешёвую блядь из Ачинска.
От тебя пахнет приятно и сладко,
И жизнь, смотрю, твоя не очень горька.
Ты смеёшься в глаза и лыбишься украдкой, а в твоих глазах — пустота.
Я бы выплюнул эту ярость в аккорды гитары, но уже нитка не та.
Я нашёл такую блядь, что психушки плачут.
Возгласом ливень разносит твой мнимый уют.
Эй, система, смотри, как мы весело время тратим!
В этой грязной жизни, ради любви,
Где нас не любят и лгут.
Алкогольный вечер, застолье, разбитые в кровь надежды.
Ты — это финал, постлюбовный синдром.
Сбрось свои фальшивые, яркие эти одежды.
Мы сгораем сегодня.
Вместе.
В упор.
И живьём.

Смотри в упор. Глаза свои разуй.
Среди угара, криков и упрёков
Ты не ищи дешёвый поцелуй,
Непониманием наказанный жестоко.

Пей, гуляй, покуда хлещет кровь,
Пока стакан в руке твоей не треснул.
Но разглядеть попробуй эту новь
И осознать, что мир у края бездны.

Понять нам нужно эти строки вмиг,
Пока рассудок не угас в тумане.
Услышь души своей истошный крик,
Что тонет в затяжном, хмельном обмане.

Смотри и запоминай, как гаснет свет,
Как время сквозь ладони убегает.
Эй, алкаш! Дай сам себе ответ:
Что за душой твоей сейчас сгорает?
Проснись.

Взгляни на этот бледный рассвет…

Но рассвет не приносит леченья,
Только режет глаза пустота.
И на дне твоего отраженья
Запеклась роковая черта.

Ты ломаешь пустые бутылки,
Ищешь в грязных осколках ответ.
Чей-то призрак смеется в затылок,
Повторяя, что выхода нет.

Пей, гуляй, если сил не осталось
Человеческий облик вернуть.
Эта пьяная, глупая жалость
Лишь сильнее сжимает нам грудь.

Но сквозь кашель и хрипы угара,
За секунду до шага во тьму,
Ты поймешь, что за страшная кара —
Быть совсем не нужным ничему.

Посмотри же вперед, не мигая,
Где ложится туман на гранит.
Это юность твоя, догорая,
Безвозвратно и тихо горит.

Сижу один на старом пне в глухую полночь,
В моем больном чердаке опять тоска.
И некому кричать, и некому прийти на помощь,
Лишь тучи черные плывут издалека.
А в небесах, где звезды светят строго,
Где мир запутался в тупик дорог,
Я разглядел гнилого и забытого нами Бога,
Но он жестокий, и помочь не смог.
Он отвернулся, как чужая девка у сарая,
Оставив горькое событие впотьмах.
И я стою, пока стою, совсем не понимая,
Зачем вся эта жизнь и этот бредный прах...

*
Над серым причалом, где пена кипит,
Забытый фрегат убаюкан и спит.
Он видел шторма, ураганы и льды,
И привкус горчащей, соленой воды.

Но время пришло — и порвалась струна,
Его позвала за собою волна.
Без криков, без шума, под крики баклан,
Корабль пустился в ночной океан.

Бежал он от скучных и пыльных портов,
Где каждый привязан цепями домов,
Где чертят линейкой прямые пути
И учат, куда и зачем нам идти.

А море не знает границ и оков,
Оно — для бродяг, для ветров, для стихов.
И судно летело, забыв якоря,
Туда, где рождалась над бездной заря.

Качались созвездья в пустых парусах,
Забылся и сдался на милость ладоней страх.
Волна поднимала его до небес,
Где звёздный шумел и искрился навес,
А после бросала в провалы глубин,
Где спал среди рифов китовый владыка-один.

И палуба пела от брызг серебра,
Желая планете любви и добра.
Он плыл мимо скал, где сияли огни,
Где плавали рыбы — мерцали они,
Как лампы в ночи, как живой изумруд,
Который искатели кладов найдут.

Там пели медузы свой тихий мотив,
Сердца кораблей навсегда покорив,
И компас сошел от безумия с ума,
Когда расступилась полярная тьма.

Там высились замки из чистого льда,
Там птица Гамаюн летела туда,
Где ветры в ладонях держали рассвет,
Где боли, обиды и горечи нет.

Корабль смеялся, взлетая на вал,
Он сам свою сказку в пути сочинял.
И чудо струилось сквозь щели бортов,
Свободное от суеты и часов.

Пусть волны швыряют его взад-вперёд,
Он знает — за тучами солнце взойдёт.
И штурвал, словно верный и преданный друг,
Проложит маршрут мимо бурь и разлук.

Ведь тот, кто решился однажды уйти
В безумное море, чтоб душу спасти,
Уже не вернётся в привычный загон —
Он станет свободным, как северный звон.

И где-то у самого Края Земли,
Где спят в тишине золотой корабли,
Он встретит маяк, что горит в темноте,
Взывая к извечной, святой чистоте.

И пена морская укроет корму,
И станет легко и понятно ему,
Зачем он пустился в далекий свой путь —
Чтоб просто на мир беззаботно взглянуть.

Мои слова — лишь пепел на ветру,
я ими греюсь, пока не остыну.
Я сам себе не верю поутру, рисуя в пустоте свою картину.
В этой пустоте, где нет границ,
Я нахожу своё предназначение:
Среди пустых имен и серых лиц
Хранить своё немое отражение.

Пусть голос мой не чист и не высок,
И рвётся нить нестройного аккорда,
Я выжимал из струн последний сок,
Чтоб ты услышала, как бьётся пульс аорты.
Я не певец из глянцевых программ,
Где всё прилизано и выверено ложью.
Я лишь бродяга, что припал к твоим ногам
С душой, исхлёстанной дорожной дрожью.
Дрожал порог, горел в углу фитиль,
Гитара хриплым эхом отвечала.
Я в эту песню превращал и пыль, и штиль,
Чтоб ты во мне любовь свою узнала.
Пусть мимо нот, пусть сбивчив мой рассказ,
Но в каждом звуке — честность без остатка.
Я пел для сердца, пел лишь для тебя сейчас,
И в этом хрипе — вся моя загадка.

…Солнце моё,
Взгляд твой — как небо чистое.
Сердце моё поёт,
Когда ты рядом, лучистая.
Мир этот сер и пуст,
Если тебя нет в нём.
С нежностью сорванных уст,
Мы это время переживём…

Она носит пальто из обрывков стихов,
Что я так и не смог дописать.
В её волосах — пепел старых грехов,
И умение долго молчать.
Она выключит свет, не спросив: «Ты готов?»
Растворит мой навязчивый бред.
Среди тысяч чужих и холодных миров
Только в ней есть единственный свет…

Слова — как пустые гильзы. Вхолостую.
Я буксую. Я в стену гляжу пустую.
Рифма сдохла в углу, как бездомный пёс,
Я её на помойку под утро отнёс.
Не лезет. Не гнётся. Ломается слог.
Я из этих строк выжать правду не смог.
Пальцы в пепле. В башке — белый шум и гул.
Я сам себя в этот угол загнул.
«Любовь — морковь»? Пошли вы все на…
Здесь тишина. Здесь глухая стена.
Антихристов злится, а я — просто пыль,
Текст превращается в вязкую гниль.
Запятые — как шрамы. Точки — как пули.
Мы в этой фальши опять утонули.
Строчка не лезет, встаёт поперёк,
Словно в гортани застрял уголёк.
Хочется крикнуть, а в горле — песок,
Жму из себя этот жалкий кусок…
Чего? Смысла? Да нет его здесь.
Только усталость и мелкая спесь.
Бросить тетрадь. Растоптать карандаш.
Этот стих — мой последний, нелепый демарш.
Когда нечего ведать — лучше молчать,
Чем эту мёртвую рифму качать.
Всё.
Пусто.
Допито.
Забыто.
Окно в преисподнюю наглухо вбито.

На перекрестке бетонных коробок и воя окраин,
Где небо пробито шпилями серых церквей,
Я выплюнул сердце в канаву — пускай догорает,
В плену этой осени, в шуме дождей.

Здесь в каждом подъезде сквозит ледяная свобода,
И буквы на стенах — молитвы голодных богов.
Мы дети системы, мы выкидыши 2008 года,
В ботинках тяжелых, без права на лишний слог.

Кричи, если больно! Срывай эти кляпы из марли!
В стакане дешевом качается мутный рассвет.
Нас снова зажали, нас снова куда-то погнали,
Но в наших карманах — лишь ветер и из рта не понятный ответ.

А над Невой — или где-то над бездной асфальта — надрывается жалкая дичь,
И мир рассыпается в щепки от альта,
И в каждой минуте застыл окровавленный кличь.

Любовь — это петля. Или просто плохая примета.
Мы будем гореть, пока не закончится мгла.
Дай мне гитару, дай мне кусочек окурка,
Прежде чем нас окончательно съест эта мгла.

Ветром распорото брюхо рассвета,
В лужах гниёт прошлогодняя весть.
Мы покупали билеты без цвета,
Чтобы остаться там, где мы есть.

Бог курит «Приму» в пустом коридоре,
Смотрит, как пыль оседает на крест.
Счастье — в одном телефонном повторе,
Горе — в молчании вымерших мест.

Струны гитары — как ржавые жилы,
Рвёшь их — и в пальцах запекшийся дым.
Мы слишком долго и правильно жили,
Чтобы в финале остаться живым.

Но сквозь прореху в дырявом кармане
Сыплется вечность — не взять, не сберечь.
Мы растворяемся в сером тумане,
Выбрав любовь вместо тысячи сеч.

Пусть этот лист, измятый по карманам,
Дойдет к тебе сквозь шум и города.
Я здесь живу — немного странным, пьяным
От ветра, что уносит поезда.

Пишу тебе, когда смолкают струны,
И в кабаках стихает гулкий бред.
Мы, кажется, чертовски всё же юны,
Раз ищем в этой темени рассвет.

Ты там не мерзни. Слышишь? Будь добрее
К моим стихам, что шлю тебе в бреду.
Я не умею тише и теплее,
Но я сквозь этот панк к тебе дойду.

Храни мой почерк, острый и неровный,
Как щепку от разбитых кораблей.
Твой «бродяга-музыкант», безусловно,
Стал от твоей улыбки чуть светлей.

Девушка была на свете,
Звали ее Лена,
Играла хорошо в квартете
И душою пела.

Не стерпели дети,
Замашки этой Ленки,
И получилось так,
Что ударили ей все с коленки.

Это было где-то,
Сто с лишним лет назад,
Но говорят что Ленка,
Приходит под обряд.

Надо инструментов:
Гитару и гусли,
Рожки и свирели,
Бубны и трещотки,
Рубели и ложки.

Обряд начался ночью,
Было все темно,
И луна светила
в самое нутро.

Разложили звуковые средства,
В тишине сидим,
И не совсем я помню,
Что мы говорим.

Луну закрыли тучи,
Настала темень.
Час.
Вот щас она придет,
И будет нам не класс.

Мы сидели долго,
Не получилось то,
О чем ходили легенды,
Известные в кино.

Следующий день прошел обычно,
Разборки пацанские,
Все с деревни собрались,
Попиздели, как бы мирно, и в скоре разошлись.

Наступил вечер,
Мы сидели, пили чай,
Вспоминали ночь.
И сказал мне Даня,
Не хочет ли та девушка
Зайти щас к нам на ночь.

Заморгали лампы,
В окне стоит она,
Кто же Даня?
…Ддевочка пришла…


Она стояла долго,
Была в сырой земле.
Хорошо, что
Даня рассыпал соль
У двери.

Запомнил я на долго,
Те две ночи наших глаз.
Первую- с луною,
Вторую- со светом голубых глаз…

Я стоял на кухне,
С девушкой своей,
Увидел кто то ходит,
И крикнул я «эй-эй».

Тело приближалось,
Идя по коридору,
Вскоре показалось,
Это дед мой с топу.

Я ему вещаю,
Мол знакомься, Дед.
Это моя принцесса,
И в ней я вижу свет.

Дед, с не очень то довольной мордой,
Скалиться на меня и проходит мимо,
И смотрит как бы сквозь меня,
И мне становится противно.

Я весь мокрый.
Я в постеле.
Нету никого со мной.
Дед ты мой любимый…
Умер ты… давно…

Мирное утро,
И новый рассвет.
За ним наступает
Уже новый свет.

Эхо войны и пушки в бою,
Грохочут так,
Что срывают грозу.
И пулей по небу летит самолет,
От взрывов и грохота
Развалится тот.

Милитаристский характер –
Постиг общество сдвиг,
Сведя всех нас
В огромный тупик.

В окопах малюсеньких
Огромный солдат.
Он босыми ногами…
По другому никак.

Нету берцев большого размера,
И нету в окопе размаха
Для тамплиера.
Гроза сменяется
Ливнем косым,
И с босыми ногами
Солдат тот простыл.

Вскоре сгубила помятая хворь,
И отправился тот солдат на покой.
Убили его не пушки, не танки,
Не орущие напротив в окопах солдаты.
А просто дождик прошелся легонько,
Оставив горькое событие только.

Вручили, конечно, ему орден посмертно.
Только для чего ему эта газетка? Медалька и документ,
Подтверждающий, что
Нету больше на свете его.

Голубые глаза, рассвет,
И тут бах и нас больше нет.
Бомба, петарда,
Нас больше нет…
Ты понимаешь?
Но приходит рассвет,
И снова, и снова
И нас больше нет…

То и есть болезнь-
Разума спохваченного жизнью.
Да, я меланхоличен стал теперь.
В бреду я.
Я бредствую перед своей затишью.

И все же, вопреки всему, ответ будет нет.
Краткий, немного не формальный,
Но все же нет.
И вопреки всему, будет мне уже не страшно, страшно было в первый раз.
Когда ты милая девчонка, прошла со мной пол парка и поцеловала, я вошел в экстаз.
Уже я и не надеюсь на лучшее, хотя…
… Господь Бог со мной…
И я счастлив что имею все имущее,
Дорогих друзей, родителей и дом родной.
Голова моя уже полностью сдрябла,
От алкоголя и прочей ***ни.
И ты моя милая перестала, трепетать, о своей вечной любви.