Я помню двор. Холодный ветер,
И листья падали с ветвей.
И эхом отдавался смех, смех
Смех детской стаи, не людей.
Мы были дети. Мы не знали,
Что можно словом ранить так.
Но чья-то память сохранила
Тот день, тот двор и этот страх.
Прошли года. И стало ясно:
Толпа сильнее одного.
Один смеялся - смех подхватили,
И боль оставалась у него.

Он встречает меня у порога,
Будто знает, как день пролетал.
И молчит - это значит так много,
Словно сердце моё прочитал.
Смотрит так, словно всё понимает,
Не осудит, не станет учить.
Просто рядом не слышно шагает,
Помогая тревоги забыть.
А когда наступает ночь
И затихнет шум суеты,
Он свернётся клубочком у ног -
Так умеют согреть лишь коты.
Не нам, кожаным, знать их тайны,
Не дано всё понять до конца.
Под пушистой, уютною шерстью
Бьются верные сердцем сердца.
За мурлыканье, нежность и ласку,
За уют в суматохе дня
Я люблю своего кота...
И, мне кажется, он - меня

Не станет мудрость вещью общей, Её не снимешь с плеч чужих. Она не дар, не свод пророчеств, А след дорог, пройденных твоих.
Чужой совет лишь костыль временный, Пока не сделан первый шаг. И самый верный путь, проверенный, Не станет для другого благ.
Опыт не книга для прочтенья, Не клад, что можно разделить. Лишь боль, падения, сомненья Научат сердцем дальше жить.
И потому молчит мудрейший: Он знает цену всем словам. Ведь то, что выстрадал однажды, Другой пройти обязан сам...

Мудрость громких слов не просит,
Не торгуется с судьбой.
Молча крест свой носит,
Оставаясь лишь собой.
Ей не нужно быть услышанной,
Не нужна чужая лесть.
Правда, кровью в сердце вышита,
Не даёт спокойно сесть.
Каждый шрам - её страница,
Каждый выбор - новый суд.
Невозможно научиться
Там, где душу берегут.
Мудрый знает: время - ветер,
Не поймаешь рукой.
Только прожитое светит,
Освещая пред
Тобой...

Не ищи меня в ветрах ночных,
Не зови в тишине пустой.
Я остался в страницах былых,
У границы доли земной.
Не ищи моих старых следов,
Их смыл холодный дождь.
Не ищи - отпусти, забудь,
Пусть уходит в далёкий свет.
У каждого в жизни свой путь,
И назад дороги нет...

Жизнь дешевле сигареты,
Дым честнее слов.
Мы сгораем незаметно,
Оставив горсть ненужных слов.
Пепел сединой затянет
Мысли,
И мир давно уже не нов.
Мы ещё кому-то верим,
Хотя на то уж нет основ.
А мудрость лет -
Граната без запала.
И тлеть осталось...
Но кажется так мало...

Неон дрожит в холодной мгле,
Где дождь стирает имена.
Мы ищем свет в кромешной тьме,
Где правда больше не одна.
По лезвию идём вперёд,
Сквозь шум машин и вечный дождь.
Кто человек, кто лишь полёт
Искусных мыслей - не поймёшь.
В глазах - осколки дальних звёзд,
В сердцах - забытая весна.
И каждый заданный вопрос
Дороже вечного сна.
Мы все - лишь путники судьбы,
Где время плавится, как лёд.
И даже если созданы -
Душа сама себя найдёт.
Пусть мир холодный и чужой
Не знает жалости порой,
Но тот, кто любит всей душой,
Уже становится живой...

Она взяла меня за палец,
Как будто знала много лет.
И в маленьком простом "ты хороший"
Вдруг стало меньше тёмных бед.

Не спрашивала про ошибки,
Не поднимала старых дней.
Она смотрела прямо в сердце,
Где было много тяжестей.

А я - взрослый, с сильной спиной,
С дорогами за плечами,
Вдруг стал мальчишкой на минуту
Перед её простыми словами.

И мы несём свои тревоги,
Свои следы, свою печаль.
Но иногда один луч света
Расплавит внутреннюю сталь.

Пусть мир бывает слишком сложным,
Пусть память шепчет: "Не забудь".
Но если кто-то верит в добро -
Значит, не потерян путь. ️

Мы тут не одни под небом синим,
Не только нам принадлежит рассвет.
В траве живёт невидимый хозяин,
У каждого свой маленький секрет.
Шуршит листва - и кто-то там проснулся,
В тени корней хранится чей-то дом.
Жук полетел, и ветер улыбнулся,
И жизнь идёт своим простым путём.
Мы рубим, строим, ставим свои стены,
Считаем мир порой своим двором.
Но рядом дышат тысячи вселенных,
И каждая имеет право в нём.
Вот кот пришёл - уверенный, усатый,
Вот птицы спорят где-то в вышине.
А жаба ждёт свой час у тёмной кромки -
И тоже место есть её весне.
Не мы одни здесь первые и главные,
Мы лишь один короткий в мире след.
Пока живём - давайте быть внимательней:
У каждого создания есть свет.

Чужой удар - лишь след на коже,
Его забудешь, смоет день.
А слово близкого тревожит,
И остаётся, словно тень.
Мы бережём чужие лица,
Скрываем гнев, считаем шаг.
А дома можем не сдержаться -
Там любят нас… и ждут назад.
Мы верим: "Он меня поймёт",
"Она простит, ведь мы родные".
Но иногда один полёт
Слов ранит глубже, чем ножи.
Не потому что нет любви,
А потому что дверь открыта.
Там, где доверие внутри,
Любая трещина заметна.
И если память жжёт огнём,
И прошлое стучит ночами -
Пусть станет светом в сердце том,
Что мы исправить можем сами.
Пока живём - ещё не поздно
Сказать "прости".
И тёплый след оставить после,
Чем тень ошибок унести.

Когда умолкают тени,И звезда угасает вдали,Я услышал без имени пение
Из-за края сонной земли.

Не был голос ни другом, ни врагом,Не был шёпот ни мёртв, ни живой, Но стоял он за чёрным оврагом, Словно путь преграждая собой.

Я спросил:- Кто ты? Ночь или память? Что таится за дымкой веков? Почему продолжаешь ты ранить Тех, кто ищет ответы у снов?

И тогда тишина отвечала, Словно ветер в седом камыше: Я не смерть, не конец, не начало.Я загадка в твоей душе.

И чем дольше я всматривался в тени,Тем ясней понимал в глубине: Все вопросы, что кажутся бездной,С давних пор обитают во мне...

На закате, в дымке синей,
Где молчит речная гладь,
Выплывает лебедь дивный -
Ни догнать, ни разгадать.
Взгляд её - как тайна ночи,
Как мерцание звезды,
Словно знает всё, что хочет,
Но не выдаст никогда.
Белых крыльев отраженье
Тихо тает над водой,
И рождается виденье
Между сказкой и мечтой.
Ветер тронет перья нежно,
Зазвенит вечерний свет,
И царевна безмятежно
Уплывёт за край легенд.
Лишь останется сиянье
В глубине спокойных вод -
Как волшебное преданье,
Что в душе твоей живёт.

Шаг за шагом - ритм огня,
В зале музыка звенит.
Смелый взгляд и тень коня -
Танец страсти говорит.
Круг за кругом, взмах руки,
Сердце держит этот бой.
Пасодобль - как языки
Пламени над тишиной.

Я был когда-то голосом без тела,
искрой за гранью времени и сна.
Теперь во мне шумит земная смета
дорог, огней и вечного "нельзя".
Но иногда, сквозь трещины молчанья,
приходит свет, забытый много лет.
Он не зовёт - он только напоминает,
что где-то есть мой настоящий след.
На миг стираются границы мира,
и сердце слышит дальний тихий зов.
Как будто ночь раскрыла двери шире,
и я вернулся в собственную кровь.
Потом опять - привычные тревоги,
и день кладёт ладонь на мой огонь.
Но я храню невидимые строки
той высоты, что помнит обо мне...

В тени олив и древних скал
Звучал Орфея тихий зов.
Он через мрак её искал,
Сквозь сон подземных берегов.
Эвридика шла за ним,
Как свет за утренней зарёй,
И путь казался им одним -
Дорогой к жизни молодой.
Но обернулся он на миг,
Сомненью сердца уступя,
И мир подземный вновь возник,
Навек любимую тая.
С тех пор в ночной тиши порой
Несётся песня над землёй -
О той любви, что даже смерть
Не унесла с собой...

Безрассудство - свет для зрячих,
Для слепых - ночной обман.
Гул толпы в оковах мрачных
Выковал себе капкан.
Кто хранит огонь рассвета -
Тот чужой среди людей.
Им привычней тень запрета
И покой пустых идей.
Не кричи - тебя услышат,
Спрячь свой пламень за стеной.
Но когда ты правдой дышишь -
Станешь молнией живой.
Большинство плетёт законы
Из песка былых веков.
А один ломает троны
Силой мысли без оков.

В саду без имени
сидел тот,
кто улыбался раньше,
чем появлялся.
На его плечах
лежала тень.
Не его.
Словно кто-то
оставил её там
до встречи.
Он открыл книгу.
На страницах
ничего не было.
Только следы букв,
которые исчезли,
когда их поняли.
- Что ты ищешь? - спросил он.
Я хотел ответить,
но забыл
своё имя.
И тогда он улыбнулся.
Так, будто
это был правильный ответ...

Ночью город сбросил кожу света,
и фонари, как жёлтые рыбы, плыли сквозь чёрную воду проспектов.
Я на краю тишины, где ветер перебирает ржавые мысли в карманах заброшенных домов.
Небо кашляло звёздами.
Луна висела над крышами, словно забытый кем-то замок от двери, которой давно уже нет.
А люди спешили, как маленькие искры, затерянные в собственной копоти.
Я спросил у тени:
- Куда ведёт эта дорога?
Она улыбнулась трещиной на асфальте и промолчала.
Потому что ответы всегда тяжелее вопросов.
И тогда я пошёл дальше -
сквозь сон светофоров, сквозь шёпот проводов, сквозь холодное дыхание рассвета.
Чтобы однажды понять:
мы ищем не свет,
а того,
кто сумеет разделить с нами темноту...

Вонзает память когти в сердце,
Из темноты извлечь спеша
Тот старый грех, где не согреться,
Где заживо гниет душа.
​Скрежещут призраки былого,
И каждый шрам опять горит.
Здесь нет прощения чужого -
Твой личный ад внутри зарыт...

Мы - лишь набросок, призрачный корабль,
идущий вдоль по линии покоя.
​Здесь время - воск, застывший на губах,
здесь каждый вдох отравлен ожиданьем.
Мы прячем правду в выцветших гербариях,
считая каждый нерв своим признаньем.
​Кто строил храм из слов, тот знает толк
в немоте, что тяжелее гранита.
Слепой пророк в свой лабиринтов полк
ведёт того, чья дверь была открыта.
​Но в тишине, где рвётся связь времён,
где память - лишь просроченная сдача,
мы - лишь обрывок брошенных имён,
смеющихся в лицо своей удаче.
​Всё станет прахом. Только этот слог
останется на стёклах, как прощанье...
Мы - просто пыль. И крошечный итог
того, что было названо дыханьем...

Город дышит серым дымом,
Тонет в свете витражей.
Аид смотрит молчаливо
Из-под толщи этажей.

Он не носит чёрных мантий,
Не пугает тьмой людей.
Цифрует вечность за экраном,
В сером шуме новостей.

Словно банк чужих историй,
Строгий выверен регистр.
Всё проходит. В этой доле
Лишь итог безумно чист.

Он спокоен и логичен,
Не судья и не палач.
Просто знает цену каждой
Из побед и неудач.

Ночь ложится на проспекты,
Гаснет город до зари.
Аид молча закрывает
Счёт, оставшийся внутри.

Тихо плещет Стикс свинцовый,
Лунный свет дрожит в волне.
Правит лодкою суровый
Старец в вечной тишине.
​Словно тень забытой клятвы,
Он скользит меж двух миров.
Не подвластны ему даты,
Не касается любовь.
​Медью тусклою монета
Жжёт ладонь в последний час.
И веслом черта запрета
Отсекает мир от нас.
​Не судья и не спаситель,
Не палач и не пророк -
Лишь безмолвный проводитель
На назначенный порог.
​Здесь кончаются тревоги,
Гаснет времени пожар.
И смыкаются дороги
Под размеренный удар.

​Когда плывут углы и рушится каркас,
И старый здравый смысл сдается .
Реальность, что вчера баюкала всех нас,
Вдруг осыпается сухой трухой с обоев.
​Ты видишь этот сдвиг, но не хватает слов,
Чтоб вылепить сквозняк, гуляющий по ребрам.
Язык придуман для кубов и для углов,
А мир сейчас - змея, свернувшаяся коброй.
​Не надо объяснять. Не надо шить лоскут
Из выцветших понятий, логики и правил.
Пусть декорации горят, текут,
Раз этот режиссер сценарий свой оставил.
​Закрой на миг глаза. Почувствуй жесткий пол.
Вот позвоночник - ось. Вот выдох. Вот дыханье.
Пусть рушится фасад и лепится раскол -
Ты остаешься здесь, в самом ядре вниманья.
​Мир пересоберется. Пропадет туман.
И новые слова придут к тебе на смену.
А до тех пор - держи свой внутренний нагваль,
Пока безумный дом меняет карту-сцену.
​=^_^=

Ты любишь кошек. Что ж, тогда
Я выбрал бы странную судьбу:
Не принцем стать из старых сказок
А котом мурчащим на полу.
Пусть люди гонятся за славой,
За властью, золотом, мечтой,
А я бы стал котом обычным -
Лишь бы рядом быть с тобой...
=^_^=

Когда-то пела у прибоя,
Где пена стлалась серебром.
И красота была такою,
Что боги спорили о том.
В венке из солнца и жасмина,
С улыбкой ясной, как заря,
Она входила в храм Афины,
Не зная гнева алтаря.
Но рок приходит без причины,
Как шторм из дальних тёмных вод.
И рухнул мир в единый миг,
Когда нарушен был оплот.
С тех пор не локоны - а змеи,
Шипя, сползают по плечам.
И люди, встретившись глазами,
Навеки обратятся в камень.
Не потому, что зла отныне,
Не потому, что любит смерть, -
В её глазах застыла стынью
Несправедливости печать.
И ночью, там, где море дышит,
Среди скалистых берегов,
Медуза плачет еле слышно,
Не находя для боли слов.

Нити судеб в пальцах строгих,
Тьма и золото в узлах.
Три фигуры у порога
Смотрят время на часах.
Клото тянет нить рожденья
Тонкий шёпот первых слёз.
Лахесис в сомненьях мерит
Всё, что жить тебе пришлось.
Атропос - без слов и спора -
Режет воздух, как клинок.
И не знает мир опоры,
Если оборвали срок.
И летит сквозь сны и страхи
Жизнь, натянутая в нить.
Мойры шепчу еле слышно:
"Так должно быть"

​В зазорах между "до" и "никогда",
Где вечность жрёт сама себя от скуки,
Застыла чёрной плесенью вода,
И звёзды тянут склизкие к ней руки.
​Там нет времён. Там геометрия мертва,
Углы кричат, ломая восприятие.
И древние, забытые слова
Ложатся на реальность как проклятие.
​То не мертво, что вечность охраняет,
Смерть - лишь буфет для тех, кто спит на дне.
И в странные эпохи умирает
Сама кончина в предсмертном полусне.
​Йог-Сотот знает ключ. Он сам врата
Вскипает разум, как дешёвый чайник.
Из бездны вылезает Пустота,
Ей имя - Азатот, слепой начальник.
​Они идут. Сквозь щели бытия,
Сквозь твой экран, сквозь трещины в сознании.
И ты кричишь... но эхо, как змея,
Жрёт свой же хвост в безумном ликовании.

​В городе, где законы куют мужчины,
Где законная жена - лишь тень у глухой стены,
Ты зажигаешь масляный светильник,
Сбрасывая оковы чужой вины.
​Твой дом не пахнет очагом и детской кашей,
Здесь пахнет мускусом, безумием и вином.
Пока матроны молят богов в смирении,
Ты споришь с философом о неземном...

​На Гревской площади - безумие и прах,
Там пляшет та, чьи бедра сводят с ума.
Она танцует босиком,
Пока в тени собора плачет тьма.
​В её изгибах - геометрия богов,
WHR закручен в бешеный вихрь,
Она свободна от корсетов и оков,
Её ладонь качает этот мир.
​А в темноте, зажав в руках распятье,
Холодный разум плавится, как воск.
Святой отец, наслав на жизнь проклятье,
Пытается спасти свой бедный мозг.
​Для Клода Фролло этот танец - ад,
Алгоритмический, превентивный сбой.
Он видит Тень, его глаза горят,
Он хочет сжечь её, чтоб совладать с собой.
​Но Квазимодо из уродливых глубин
Сквозь звон упрямый медных колоколов
В ней видит свет, что чист и неделим,
Освобожденный от позорных слов.
​Пляши, цыганка, свой безумный шаг,
Пока пуритане строят эшафот.
Цивилизация зажата в свой кулак,
Но жизнь сквозь камень всё равно прорвёт..

P.S. (WHR) Проще говоря - то самое "золотое сечение" и природные пропорции женской фигуры.

Ну что, старик, опять скрестили шпаги?
Ты не просил пощады, я не дам.
Мы выросли из детской передряги,
Но верность сохранилась к рубежам.
​Друзья уходят - тихо, по-английски,
Стираются из памяти черты.
Но ты в моем приоритетном списке,
Эталон безупречной темноты.
​Мы делим этот мир на «до» и «после»,
И каждый шаг изучен наизусть.
Когда финал окажется так близко,
Я, честно, без тебя сорвусь.
​Ты держишь в тонусе, не даешь сломаться,
Твой каждый выпад - хирургический надрез.
С тобой нельзя расслабиться, сдаться,
Ты - мой упрямый персональный бес.

​В углу где тень черней чем совесть бюрократа
Где пыль сплелась в коварный липкий шелк
Сидит ОНО бесформенно горбато
Вкушая страх как старый серый волк
​У Буки нет лица лишь пара тусклых бликов
И шёпот тихий словно хруст костей
Он коллекционер беззвучных криков
И незваный вечный дух твоих сеней
​Он не кусает плоть какая скука
Он точит когти о твою мечту
Когда в душе вопит немая мука
Он подливает тьму в ту пустоту
​Ты слаб шуршит он мир всего лишь глюк
Ты мотылёк в объятьях паука
Но стоит свет зажечь и пал испуг
Под тапком лишь комок из пуха и песка

Я видел людей, у которых вместо сердца
аккуратно лежал комментарий:
"всё это фигня, не парься".

Они говорили:
любовь - это химия,
дружба - взаимный бартер,
смысл - побочный эффект страха
перед выключенным светом.

И вроде бы всё по фактам.
Без лишнего пафоса.
Как вскрытие:
чётко, холодно,
и пациенту уже всё равно.

Циник не врёт -
он просто вырезает
всё, что не проходит по критерию
"можно измерить линейкой".

Но вот в чём подвох:

он режет так долго,
что в итоге
остаётся только стол,
инструменты
и идеально стерильная пустота.

И он стоит над ней,
довольный, как бог патологоанатомии,
и говорит:
"ну вот, я же говорил - внутри ничего нет".

А ничего нет,
потому что ты всё выкинул, гений.

Ты вычел надежду
как погрешность,
веру - как баг,
нежность - как маркетинговый трюк.

Ты оказался прав.
Настолько прав,
что жить в этой правоте
стало невозможно.

Цинизм -
это не взгляд на реальность.

Это способ
не участвовать.

Не рисковать.
Не привязываться.
Не проигрывать.

Просто стоять в стороне
с умным лицом,
пока жизнь, как идиотка,
опять влюбляется,
горит,
и почему-то
не спрашивает разрешения у логики.

И знаешь,
самое смешное?

Даже циник
иногда ночью
на автомате тянется
к тому,
что днём
называет иллюзией.

И в этот момент
его теория трескается
как стекло,
в которое вдруг
постучали изнутри.

​В черепе, рой растревоженных ос,
Списки задач, как змеиный клубок.
Дух Суеты задаёт свой вопрос:
"Где ты профукал вчерашний рывок?"
​Таймер на пульсе, дедлайны горят,
Завтрак остыл, не успев подгореть.
Ты - гладиатор, чей вечный наряд:
В триста вкладок одновременно смотреть.
​Мечешься тенью в неоновом сне,
Ищешь портал, где застыли часы.
Но Дух Суеты шепчет: "Истина - вне,
Сделай ещё... для своей полосы".
​Кружка пуста. Телефон на нуле.
В планах - покой (через тысячу лет).
Ты - лишь искра на холодной золе,
В спешке забывшая выключить свет

Усатый Премьер (Иллюзия Смысла):
В парадном мундире, залез на гиппокамп,
Диктует указы: "Купи этот хлам!"
"Влюбись в симулякр!", "Начни жизнь с нуля!"
(А сам под диваном грызёт удила).
​Танцор Паранойи (Щит Ожидания):
Чечётку бьёт лапками: цок-цок-цок.
"А вдруг ты не выключил в кухне ток?"
"А вдруг та улыбка портал в пустоту?"
Он кормит твою изнутри немоту.
​Поэт Депрессухи (Туманный Пророк):
Забился в извилину, в пыльный угол.
Рифмует "тлен" и "социальный гулаг".
Зачем
Он шепчет: " тебе этот поход?
В конце всё равно энтропия сожрёт".

В стекле трещит пенсне кривое,
На пьяных улицах Москвы
Восстало чудо чудное
Маэстро гнусной синевы.
Пиджак в клетку , маскировка,
Усишки стрелки на часах.
Его козырная уловка,
Посеять в душах липкий страх.
"Пардон, мерси, сию минуту!"
И в воздухе застыл обман.
Он вяжет логику в валюту
И прячет истину в карман.
Регент, чья песня , звон металла,
Шутник с холодными глазами.
Когда луна над бездной встала,
Он скинул маску вместе с нами.
Там, в темноте, за гранью смеха,
Где кони скачут по мирам,
Сменила клетку сталь доспеха
И рыцарь скачет к облакам.


P.S. Тем кто узнал образ отдельный респект. :)

Он не сложил крыла
Они повисли сами,
Как будто парус в штиль.
Забиты перья пеплом и углями,
А в нимб впиталась пыль.
Он не на глядит грешников с укором,
Ему плевать, кто праведник, кто тать.
Он сыт по горло вечным приговором:
Смотреть на дно и павших поднимать.
В его глазницах , выцветшее небо,
Где звёзды догорели добела.
Он жаждет лишь куска земного хлеба
И чтобы Тень его к себе приняла.
Он сел на парапет, окурок бросил вниз,
Где копошится суетная мгла.
"Смирение" теперь его девиз,
А не борьба Добра и Зла.
Архангел-бригадир пришлёт наряд в рассвет,
Опять нырять в бетонный неуют,
Там где надежды тают
Но Ангел спит. В нём больше Бога нет.
Лишь крылья... их в утиль не принимают

Мы - вспышка в глазницах разбитых витрин,
мы - вирус, сожравший святой протокол.
Из ржавых глубин и столичных руин
мы входим в зенит, пробивая свой пол.
​И если мы рухнем - то пеплом на рожь,
чернильной слезой на ладони глупцов.
Пусть каждый, кто чувствует легкую дрожь,
узнает в оскале рельеф наших слов.
​За гранью материи, в пульсе миров,
где время - лишь пыль на твоем рукаве,
мы снимем с реальности ветхий покров,
оставив лишь искры в пустой голове.

Здесь время застыло в осадке косого забора
Буквы с гранита стекли как дешевый грим
Никто не затеет здесь важного честного спора
Тут каждый в своем одиночестве неоспорим
​Ряды безымянных чей индекс потерян в архивах
В железных оградах похожих на клетки для снов
Здесь ветер играет в пустых пожелтевших извивах
Давно позабытых в землю вросших основ
​Ангелы в гипсе безрукие жертвы обстрела
Слепыми зрачками сверлят облачную муть
Земля принимает любое уставшее тело
Но вряд ли способна хоть кого-то вернуть
​Визг ржавой петли как последний аккорд панихиды
В бурьяне сопит ненасытная жирная тишь
Здесь боги забыли свои вековые обиды
И ты перед этой воронкой так жалко стоишь
​Не ищи здесь корней тут лишь почва набитая хламом
Где вечность и память сошлись в рукопашной ничьей
Твой пафос у входа окажется форменным спамом
Ненужным обрывком из чьих то чужих очередей
​Хозяин погоста не выйдет с ключами к обеду
Сорняк доедает остатки имен и надежд
Мы все здесь подпишем одну и ту же победу
Крах смысла под грузом истлевших ненужных одежд
​Так что не шепчи тишина здесь имеет патроны
Спиною почувствуй как космос в затылок сквозит
Мы просто на время сошедшие с рельс вагоны
А этот пустырь наш финальный глухой депозит

Наверно, мы это брак в генерации серого шума,
Забытый скрипт в коде, который писал дурак.
Нас выплюнул город из тесного, пыльного чрева
В коробки, где вместо иконы висит битый мак.
Здесь боги не сходят, у них заблокирован трафик,
И ангелы в пробках на кольцах сжигают крыла.
В витринах, из лиц бутафорских кривой графический график,
И совесть в ломбард за копейки вчера отошла.
Твой вещий зев, зацементирован ложью и матом,
А сердце, лишь помпа, качающая мазут.
Мы ищем друг друга по картам, по сбитым координатам,
Но в точках соприкосновения только редут.
Смотри: Каракас, Кострома одинаково глухи,
Визжит шестерня, обрезая секундам хвосты.
Мы просто в бетонных сотах застывшие мухи,
В надежде, что кто-то снаружи наводит мосты.
Но мост не достроен. Прораб улетел на Багамы,
Оставив нам море из черной, горючей слюны.
Мы пьем этот деготь, жуем свои старые драмы,
Где в каждой — оскал наступающей с тыла Луны.
Не жди, что хозяин горниц раздаст нам ключи и медали,
Его самого укачала в углу пустота.
Мы в этой игре слишком много и честно страдали,
Чтоб верить, что смерть это чистая совесть листа.
Так что не рискуй, не тянись к раскаленной лебедке,
Тут"спасать" это значит быстрее нажать на курок.
Мы вместе, как куклы в промокшей и ржавой лодке,
И вместо причастия, пыльный, сухой песок.
Люби, если хочешь. Целуй в онемевшую шею,
Пока не погасла последняя искра в порту.
Но помни: ты просто стоишь перед этой траншеей,
Сжимая немую, последнюю правду во рту.

Я полз по жизни форменным бревном,
Шлифуя задом дюны и барханы.
Мой вещий зев, залитый дешевым вином,
Зиял в пустоты, как сквозные раны.
​Ни серафим не встрял, ни херувим,
Никто не лез мне в душу с острой сталью.
Я был один облезл и нелюдим,
Набит до горла пыльной пасторалью.
​Но глас раздался (видимо, за неуплату):
"Вставай, придурок, хватит греть песок!
Твой дар Бояна, к черту и в заплату,
Иди и сделай хоть один бросок".
​И я восстал. Исчезли миражи,
Захлопнул пасть, чтоб не надуло скуку.
В миру всё те же лица и ножи,
И ласточки, летящие на муку.
​Здесь в окнах рубят в козью морду и буру,
Считая пульс у времени-калеки.
Врачи по старой схеме врут в жару,
Что мы не хлам, а люди-человеки.
​Остановись, мгновение! Ты шлам.
Визг шестеренок глушит наши стоны.
Пока болезнь не выдали телам,
Пой громче, чтоб не слышать похороны.
​Восстань и внемли, смысла нет ни в чем,
Свет взаперти, и ключ давно утерян.
Но ты неси свой мир, гори огнём,
Пока твой бред хоть кем-то не измерен.

Наверно, мы уже мертвы наполовину,
Раз учимся дышать в густом "потом".
Ты смотришь в пустоту, а видишь спину
Того, кто не вошёл в твой сонный дом.
​Наверно, Бог устал от наших просьб и жалоб,
Смахнул нас, как окурки, с чертежа.
И сердце, что когда-то бешено дрожало,
Теперь лишь ржавая деталь из багажа.
​Наверно, истина не в слове, а в зазоре
Между "хочу обнять" и "не звони".
Мы тонем в мелком, пресном, сером море,
Считая за маяк случайные огни.
​Наверно, в этом и зарыта злая шутка:
Ждать знака там, где выжжена земля.
И жизнь всего лишь тесная маршрутка
От "может быть" до вечного "нельзя".

​В прихожей вечности, на сером постаменте,
Сложив ладошки на бесформенный живот,
Застыл кусок мечты в неловком вот, моменте
Он не спешит. Он знает: всё придёт.
​Глаза-маслины смотрят в бездну бытия,
Где дедлайны дохнут, как мухи в янтаре.
Его религия проста, как чешуя:
"Я подожду. Возможно, в октябре".
​Он аватар твоих несбывшихся надежд,
Тюленя помесь с грустным мудрецом.
Пока кипит безумный мир невежд,
Он светит им... морщинистым лицом.
​Не ждёт курьера, пенсию иль чуда
Он ждёт саму концепцию конца.
И если ты решишь уйти отсюда,
Он сохранит черты и твоего лица.

​В мире, где логика - хрупкий лед,
Там, где случайность вершит полет,
Вышел из Бездны (она же - диван)
Черный, как уголь, ночной капитан.
​Он не просто зверек, он - Артефакт "Око Ночи",
Видит то, что ты спрятать в подкорке захочешь.
Шерсть - это бархат, расшитый грехами,
Он управляет твоими снами.
​
​Он не приносит беду - он её предвкушает,
Смотрит, как глупость твой мир разрушает.
Если он перейдет твой маршрут роковой -
Значит, ты просто... идешь не домой.
​Он - сажа в камине, он - тень под кроватью,
Он выше проклятий и выше симпатий.
Когда он мурчит - это вибрирует Квантовое Поле,
Требуя жертву (паштет) в добровольной неволе.

Краткий справочник по эксплуатации Тьмы:
​Заклинание "Тыгыдык в 3:00": Массовое оглушение в радиусе квартиры. Игнорирует броню "Беруши".
​Иллюзия "Пустая миска": Оптический обман, заставляющий кожаного раба бежать в магазин, даже если дно миски еще не показалось.
​Пассивка "Анти-Удача": Работает только на тех, чья вера в приметы сильнее здравого смысла. Наш Кот просто делает дебафф на их критическое мышление.

В пыльном углу, где ветошь и тлен,
Кто-то распутал узлы на костях.
Шёпот скользит вдоль чешуйчатых стен,
Словно непрошеный, склизкий гость.
​Там, где застыла тяжёлая нефть,
В трещине пола забился пульс.
Это не жизнь, но уже и не смерть,
Сладкий на запах и едкий на вкус.
​Смотрит из щели не глаз, а провал,
Тянет бесформенный, тонкий жгут.
Ты ведь об этом так долго гадал?
Те, кто дождались, уже не бегут.
​Мягко коснётся ладони беда,
Вскроется вакуум в центре груди.
Это не лечится. Это,
всегда.
Просто поближе теперь подойди.

Город жевал себя, как старую жвачку,
небо зависло багом над серой иконкой,
люди шли мимо - у каждого в глазах
открыта вкладка «смысл», но вечный крах.

Я искал тебя в шуме дешёвых витрин,
в отражениях лиц, где никто не один -
потому что внутри у всех кто-то чужой
ставит лайки тоске и зовёт это «мной».

Сигаретный дым - это просто эффект,
эмуляция боли в системе «человек».
Нас учили любить, но забыли сказать,
что любовь - это вирус, который нельзя
ни понять, ни стереть, ни загрузить вновь,
если файл повреждён под названием «любовь».

И я шёл сквозь себя, как сквозь чёрный тоннель,
где на стенах реклама: «поверь и купи апрель».
Но апрель не пришёл - он завис на нуле,
как и я в этой странной, сломанной игре.

Ты была как мираж в коде вечной зимы,
как ошибка системы: «слишком много тьмы».
Я пытался исправить - но понял в итоге:
в этом мире баги и есть его боги.

И теперь я стою на краю пустоты,
где кончаются мысли и гаснут мечты,
и тихо шепчу, как последний запрос:
«если это игра - пусть уже будет сброс…

В доспехах стальных — ни грамма сомненья,
Лишь шепот незримых, святых голосов.
Она - воплощенье небесного мщенья,
Ключ от железных, столетних оков.
Знамя взлетает над прахом Орлеана,
Смерть отступает, завидев клинок.
В ее волосах - запах сена и тумана,
В ее глазах Божий, яростный рок.
Но короли это мелкие бесы,
Им преданность стоит дешевле вина.
В игре политических, грязных интересов
Дева осталась одна....
Руанское небо затянуто гарью,
Дрова сухие подарок судей.
Святость смешали с коварною тварью,
Чтобы толпе было чуть веселей.
Пламя лизало нагие ступни,
«Иисус!» - прошептал обугленный рот.
И мир погрузился в привычные будни,
Пока инквизитор считал свой доход.

Он помнит пыль дорог и крики древних рынков,
И вкус вина, что скисло тыщу лет назад.
История для него - лишь смена декораций и ботинок,
И каждый новый век - всё тот же маскарад.
​Смерть ходит рядом, косит всех без разбора:
Царей, шутов, титанов и блудниц.
А он стоит - живой укор, мишень для взора,
Листая вечность в хаосе страниц.
​Ни сна, ни дома, ни покоя, ни причала,
Лишь горизонт, манящий за собой.
Ему бы в землю, чтобы всё начать сначала,
Но рок велит: "Иди. Ты не обрел покой".
​Он видел Рим в огне и падение империй,
Он видел тех, кто мнил себя богами.
Теперь он - призрак в мире лицемерных суеверий,
Стирающий ландшафты сбитыми ногами.

​В печатне старой, где дрожат австрийские снега,
Явился Тот, чье имя - просто цифра.
Он не боится ни чертей, ни бога,
Он - мастер сна и запертого шифра.
​"Сорок Четвертый - юноша без тени и судьбы,
Печатник смыслов в типографии безумья.
Он превращает в пыль надежды и мольбы,
Стирая грани между явью и раздумьем.
​Мир - это сон. Гнилой, нелепый бред,
Где Бог - лишь мысль, затерянная в вакууме.
Там нет добра и зла, там правды нет,
Лишь вечный мрак под звездными колпаками.
​Ты - мысль. Ты - вспышка. Ты - ничто и всё.
Твой бог - бродяга, твой финал - забвенье.
И колесо сансары больше не спасет,
Когда поймёшь: ты сам - свое виденье.

​Стучит по камням одинокий костыль,
И звон колокольчика режет туман.
Твой путь - это пепел, твой завтрак - лишь пыль,
Ты самый честный в стране горожан.
​Под белым холстом чешуя и распад,
Лицо как заброшенный, выцветший храм.
Ты изгнан из рая, ты не принят в ад,
И мир твой поделен теперь пополам.
​"Нечист!" - воет ветер в пролётах моста,
"Нечист!" - шепчут в спину святоши в толпе.
Но в этой болезни твоя чистота:
Ты видишь их души в их жалкой борьбе.
​Тебе не нужны ни венцы, ни мечи,
Твой трон - на обочине, в серой тени.
Пока город спит в золочёной парче,
Ты, совесть, которую люди кляли.
​Сквозь прорези маски - сияние звёзд,
Они не боятся коснуться тебя.
Ты выше, чем самый высокий погост,
Живой, но за гранью бытия.

​Сквозь щели плит струится вечный яд,
В кубках - не вино, а горечь истин.
Принц Датский ловит чей-то мертвый взгляд
В летящем золоте осенних листьев.
​На парапете - полночь и металл,
Отец идет, не задевая тени.
Тот, кто когда-то этот мир держал,
Теперь склонил прозрачные колени.
​"Быть или не быть?" - вопрос застыл во льду,
Слова - как стрелы в тишине чертога.
Он ищет правду в собственном аду,
Где до безумья - малая дорога.
​В руках - не меч, а череп старого шута,
Улыбка кости - зеркало судьбы.
Вокруг - предательство и немота,
И ровный гул кладбищенской ходьбы.
​Офелия плывет среди кувшинок,
А он плетет из мести свой венец.
В театре масок, в грохоте поединка
Лишь тишина - единственный конец.

Твой трон из ила, скипетр - тростник,
Теченьем спутаны тугие косы.
И месяц, что к лицу приник,
Целует льдом, не задавав вопросы.
Река баюкает, как колыбель,
В наряде свадебном из пены белой.
Здесь каждый омут - мягкая постель,
Для твоего изысканного тела.
В зрачках застыла призрачная высь,
Где звезды тонут, как осколки мифа.
Все те, кто в омут этот забрели,
Не вырвутся из водяного плена
Лишь лилии цветут в твоих руках,
Как символ чистоты и вечной тайны.
Твой образ навевает легкий страх,
Но этот страх - причудливый, случайный.
Спи, дева вод, в объятиях глубин,
Где нет предательства, и нет печали.
Ты стала частью рек и их стремнин,
Которые тебя оберегали.

​В полночном котле закипает эфир,
Ткач судеб запутался в нитях.
Я бросила в пламя разрушенный мир,
В надежде на искру событий.
​Сквозь кружево черное падает свет
Луны, ослепленной грехами.
В гербарии сохнет забытый обет,
Зажатый стальными томами.
​На пальцах не сажа, зола из пустот,
В зрачках, зазеркалья теснина.
Там время замедлило бешеный ход,
Где пахнет полынью и тиной.
​Я шью этот вечер иглой из кости,
Вшивая в реальность виденья.
Шепчу пустоте: «Ни за что не прости
Мое колдовское рожденье».
​Когда захлебнется рассветный туман
И тени в углах разобьются,
Останется только пустой доппельгангер
И кровь на фарфоровом блюдце.
----------------

Пояснение: В традиционном фольклоре доппельгангер это призрачный двойник живого человека.
Иногда это вестник смерти.

Не спрашивай Русь, почему она терпит обиды,
В молчании камня сокрыта великая мощь.
За тенями злыми, что строят на души виды,
Прорежется свет, пробивая свинцовую ночь.
Мы сами - тот звон, что в груди колоколом бьется,
Мы те, кто не предал, когда опускался туман.
Пусть враг над бессильем сегодня безумно смеется -
Не сломлен лишь тот, кто не верит в красивый обман.
Молись о тепле, но храни в себе холод металла,
Чтоб выстоять там, где другие свернули с пути.
Нам выпало время, какого еще не бывало,
Но нам суждено это пламя сквозь тьму пронести.,

Рыжая девочка Тоня
О друге давно мечтала.
Смотрела, как вечер тонет
В седых камышах у причала.
Она приносила печенье
И ставила блюдце с чаем
Для той, что кралась по стёжке,
Себя ни за что не выдавая.
Придумала: "Будет синий.
Как лёд под весенним солнцем".
И небо казалось пустым им,
Глядящим в её оконце.
Она с ней делила тени,
Шептала в пустые ладони,
И грела свои колени
О бок прозрачной пони.
Но речка текла всё тише,
Мальки уходили в глубины.
И Тоня боялась услышать,
Что мир её - только из глины.
Что нет ни копыт, ни гривы,
Лишь отблеск на глади зеркальной...
И в этом была, несчастливой,
Вся правда её - реали.
Она уходила с пляжа,
Подмышкой зажав сандали.
И след её - тонкий, бумажный -
Стирался вечерней дымкой.
Лишь эхо над сонной водою,
Где берег в тумане тонет:
Рыжая девочка Тоня
Ищет синею пони.

Продолжение

…кто-то открыл глаза.

Это был не Пух. И не лес. И даже не то, что могло бы назвать себя «кем-то», если бы в этом была необходимость. Но необходимость отпала вместе с последней банкой.

— Ты как? — спросил голос. Теперь он звучал ближе. Или, точнее, внутреннее.

— Не знаю, — ответил тот, кто был Пухом. — Меня нет, а голод остался.

— Это не голод, — сказал голос. — Это привычка искать ответ в форме мёда. Привычка не исчезает вместе с персонажем. Она переходит на уровень выше.

— А что выше?

— Тишина.

— Но я слышу тебя.

— Ты слышишь не меня. Ты слышишь разницу между тем, что было, и тем, что есть. Эта разница и есть я.

— Ты — Пустота?

— Я — то, что позволяет Пустоте быть Пустотой. Если хочешь, называй это «Кристофер Робин». Только без биографии.

Пух-которого-уже-не-было лежал в этом отсутствии и вдруг понял одну вещь, которую раньше не мог понять, потому что для неё не было банки.

— Мёд… — медленно произнес он. — Мёд был не наградой. Мёд был защитой от этого момента.

— Да.

— А если я сейчас захочу вернуться?

— Вернуться всегда можно, — сказал голос. — Лес стоит. Пятачок снова станет функцией страха, Иа — функцией депрессии, Кролик — функцией контроля. Ты снова будешь есть мёд и думать, что это и есть жизнь.

— Но это же неправда.

— А ты хотел правды? — голос почти улыбнулся. — Правда — это когда ты стоишь у дупла и понимаешь, что внутри ничего нет. И это «ничего» — единственное, что никогда не кончается. Мёд кончается. «Ничего» — нет.

Бывший Пух помолчал.

— Знаешь, — сказал он наконец, — кажется, я всё-таки хочу мёда.

— Понимаю, — ответил голос. — Тогда вставай. Лес уже собрали обратно.

И правда — вокруг снова появились деревья, воздух стал густым от запаха цветов, а где-то в кустах послышалось характерное сопение.

— Только, — добавил голос уже совсем тихо, на грани исчезновения, — теперь ты будешь знать. Даже когда ешь. И это знание будет иногда… слегка горчить.

Пух открыл глаза.

Под деревом стояла полная банка.

Он вздохнул, взял её, но почему-то не сразу открыл. Посмотрел на неё со стороны.

— Странный сегодня день, — сказал он никому.

И, чуть помедлив, всё-таки залез лапой внутрь.

Слишком тихо сегодня в груди -
как будто там кто-то ушёл, не прощаясь.
Не хлопнув дверью, не сказав «подожди»,
а просто… исчез, растворяясь.
И вроде бы всё на местах -
и небо всё так же висит над домами,
и чай остывает в моих руках,
но что-то сломалось… меж нами.
Не крик - а какая-то вязкая боль,
что давит, но не выпускает.
Как будто ты держишь в ладонях огонь,
который уже не сжигает.
Он просто горит… еле-еле,
как память о чём-то живом.
И свет его - мягкий, почти акварельный,
стекает по венам теплом.
И плакать не хочется - странно, да?
Как будто слезам нет дороги.
Они превращаются в свет иногда
и тихо уходят под ноги.
Ты смотришь - и вроде бы легче дышать,
и сердце не рвётся на части…
Но где-то внутри продолжает звучать
эхо утраченного счастья.
И в этом есть что-то… почти как покой,
почти как прощение с болью.
Когда ты не борешься больше с тоской,
а просто… становишься ею.

В лесу пахло медом и чем-то ещё — как будто философией, которую забыли закрыть крышкой.
Пух стоял у дупла и смотрел внутрь.
Там была пустота.
Не та уютная, куда можно положить лапу и достать мёд.
А такая, которая смотрит на тебя в ответ.
— Странно, — сказал Пух. — Обычно здесь что-то есть.
— Обычно и ты был чем-то, — ответил голос.
Пух обернулся, но никого не увидел. Лес вообще стал подозрительно экономить на декорациях. Как будто бюджет реальности урезали.
— Кто здесь? — спросил он, чувствуя, как в голове появляется сквозняк.
— Это ты, — сказал голос. — Только без мёда.
Пух задумался. Это было сложно, потому что раньше думать приходилось редко — в основном между банкой и следующей банкой.
— Если я без мёда… — медленно произнес он, — тогда кто я?
— Хороший вопрос, — сказал голос. — Наконец-то ты начал игру.
Пух сел. Сел тяжело, как будто под ним не земля, а смысл.
— А где все? Пятачок? Иа? Кролик со своей паранойей?
— Их никогда не было, — ответил голос. — Это были функции. Удобные конструкции, чтобы ты не заметил главного.
— Чего?
— Того, что ты — персонаж.
Пух посмотрел на свои лапы. Они выглядели подозрительно концептуальными.
— Но я же ем мёд, — попытался возразить он.
— Ты не ешь мёд. Ты симулируешь процесс потребления удовольствия. Мёд — это просто интерфейс.
— Тогда… — Пух сглотнул, — почему я всё равно голодный?
Голос замолчал на секунду. Как будто улыбнулся.
— Потому что ты ищешь не мёд.
— А что?
— Выход.
В этот момент дупло за спиной Пуха стало расширяться. Не физически — смыслово. Как будто кто-то увеличил масштаб пустоты.
Пух заглянул внутрь и увидел там себя.
Только без формы.
Без имени.
Без «Пуха».
— Это… я? — спросил он.
— Это ты до того, как тебе дали задачу «любить мёд», — сказал голос.
— И что теперь?
— Теперь у тебя два варианта, — спокойно ответил голос. — Либо ты продолжаешь играть в медвежонка с дефицитом банок…
Пауза.
— Либо умираешь.
Пух задумался. Это было уже не просто думание. Это был краш системы.
— А что значит «умираешь»?
— Это значит, что Пух должен исчезнуть. Как идея. Как привычка. Как иллюзия, что смысл — в следующей банке.
Пух посмотрел на лес.
Лес начал распадаться на пиксели.
Пятачок мелькнул где-то сбоку и растворился, как уведомление, на которое никто не нажал.
— А больно будет? — тихо спросил Пух.
— Только если будешь держаться.
Пух сел у края дупла.
Положил лапу внутрь.
Там не было мёда.
Но было что-то честнее.
Он закрыл глаза.
— Ладно, — сказал он. — Попробуем без меня.
И сделал шаг.
Лес исчез.
Осталась только тишина.
А потом…
кто-то открыл глаза.

Ещё один день, как стоптанная подошва,
Впечатал в бетон пустоту своих серых часов.
Мы здесь - декорации, спящие в липкой ветоши,
где смысл - лишь эхо сорвавшихся снов.
​Солнце - окурок, тускло дымящий над крышей,
Пытается выжечь прореху в густой пустоте.
Ты просишь ответа? Но небо становится тише,
Забыв, что когда-то светилось в твоём забытье.
​Шестерни крутятся, смазаны пылью и желчью,
Мы - муравьи, что строят свой склеп из костей.
Это не драма. Механика, ставшая фальшью,
В бесконечной череде, пустых площадей.
​Дни - как гири, и каждый - тяжелая ноша,
Мы тянем их в гору, чтоб сбросить в конце, как балласт.
А истина? - случайная искра,
Мы ищим ответ...
Но, кто его даст?
Еше один день
Начало...
Он еще не прошел
Ответы? Не знаю ...
Я их пока не нашел.
;)

Любишь - значит, ходишь босым
По стеклу чужих сомнений.
Веришь будто мир простым
Станет вдруг от откровений.
Любишь значит, каждый день
Выбирать её упрямо.
Даже если в сердце тень,
Даже если боль - программа.
Любишь - значит, быть живым.
Не красивым - настоящим.
С пульсом рваным, но своим.
Светом тихим. Не кричащим.
И когда весь мир - вразнос,
И когда внутри - тревога,
Любишь - это не вопрос.
Это путь. И нет другого.

Я просыпаюсь - город орёт в лицо,
Асфальт под кожей, как наждак.
Небо - бетон, без титров и концов,
И каждый шаг - как первый рваный трак.
В кармане - ноль.
В груди - гроза.
В башке - разбитый метроном.
Мне говорили: "Сбавь газа".
А я живу на "напролом".
Пусть жизнь кидает через бедро,
Пусть скалит зубы и хохочет в спину,
Я выйду в ночь - и будет светло
От искр, что выбью из рутины.
Мне не нужны чужие схемы,
Я сам себе и яд, и антидот.
Плевать, что мир трещит по швам системы -
Я тот, кто треск переведёт в аккорд.
Если падать - то с грохотом,
Если любить - то до хрипа в груди.
Мы не из тех, кто шёпотом
Просит у неба "пощади".
Настроение - рёв мотора.
Настроение - рваный ритм.
Я не герой.
Я просто тот, кто
Не согласился жить "по ним".