Прожитое по чужим сценариям

Мой далекий, почти позабытый уже Жюльен, я пишу это снова, царапая дно блокнота. В этом душном порту бесконечен холодный тлен, и от масляной жижи в заливе берет блевота. Здесь на набережной до утра голосят матросы, чайки падают замертво в жирную злую воду. Мне хозяйка пансиона задает дурные вопросы и грозится за неуплату закрыть свободу.

Я устроилась в лавку, считаю чужие гроши, протирая флаконы от въедливой серой пыли. Мой хозяин - плешивый старик без лица и души, уверяет, что все вокруг обо мне забыли. Этот город промозгл, как холодный склеп на холме, здесь в аптеке подпольно торгуют густым морфином. А ночами шаги отдаются в пустой тюрьме, и фонарщик плюет под ноги седым бензином. Мне не хочется выходить на пустой бульвар, где в каретах везут хохочущих пьяных шлюх. Потому и пишу тебе, мой полуночный дар, мой единственный берег, мой оборвавшийся слух.

Мне сказали вчера, что ты выбрал себе графиню. Ей шестнадцать едва, у ней локоны цвета льна. Я пыталась сдержаться, назвав ее имя святыней, но от ярости пальцы ломала в ночи одна. Я тебе не чета со своим полинялым платьем, с этой нищей гордыней и вечным пустым карманом. Но в ушах колокольным стоит погребальным проклятьем - ты пойдешь под венец с чужим дорогим обманом.
Я хочу закричать, что проклята до костей. И что мне наплевать. Что мне больше себя не жаль. На столе догорает горсть высохших новостей. Твоя брошенная Мари. Прощай навсегда. Прощай.

Мой далекий, навеки потерянный мой Жюльен...
Пахнет гарью и копотью сырость высоких стен, пепел кружится в воздухе, падая на мосты. Застегну пуговицы на шерстяном пальто, выйду в полночь без зонта, не поднимая глаз. Кто поверит теперь, что я стану совсем никем, если сердце мое зачерствело в десятый раз?

Шаг за шагом во мрак, где булыжник блестит как лед. Фонари задыхаются в жгучей тяжелой мути. Может, я потеряла рассудок на год вперед? Может, нету во мне больше женской живой сути?

Вот идет франт в цилиндре, перчатки из тонкой кожи, белоснежный платок торчит из кармана в ряд. Он так дерзко и нагло на образ Жюльена похож, и в глазах его тот же надменный насмешливый яд.

Этот мир обречен, он рассыплется на куски. Есть в погибели сладость, которой не знал закон. Я сжимаю зубы от лютой глухой тоски. Достаю из муфты серебряный патрон.


**В основу этого стиха была мною взята сюжетная канва романа Стендаля «Красное и чёрное», имя героя (Жюльен Сорель), его расчётливая помолвка с юной аристократкой ради титула и богатства, предательство прежней любви и финальный выстрел из пистолета, зеркально переосмысленный через месть брошенной им женщины, в атмосфере трущобной безысходности «Отверженных» Виктора Гюго.