Себя мы всяко можем оправдать,
Придумав множество для этого причин.
Мы мастера пороки покрывать,
Чтоб совесть не вонзала в сердце клин.

К примеру, ПОХОТЬ назовём любовью,
Возвышенным порывом, не грехом.
Так спрячем мы за этой гадкой ролью
Свои постыдные желания в святом.

НЕСДЕРЖАННОСТЬ пусть будет темперамент,
Мол, я горячий, не сдержать огня,
Оправдывая криков хор орнамент,
Чтоб волю чувствам дать средь бела дня.

Мы ХАМСТВО назовём самозащитой,
Что мы грубим, чтоб защитить себя,
И правоту мы словом, словно битой,
Свою отстаиваем, грубостью звеня.

Любое зло мы объясним легко:
И «Потому что» скажем, не краснев,
«Меня принудили», и «было нелегко»,
Так оправдаем самый тяжкий гнев.

ГНЕВ назовём желанием добра,
Чтоб оправдать свой крик и кулаки.
«За правду!» крикнем, полыхнёт искра,
И пламя быстро спрячет злость тоски.

И ВОРОВСТВО мы назовём «необходимость»,
Средств мало, но так хочется иметь:
«Ведь я не крал, а проявил решимость,
Чтоб выжить, и зачем тогда терпеть?»

Мы ЖАДНОСТЬ бережливостью зовём,
Что, экономим, чтобы не дарить.
И скаредность, и скопидомства дом,
Мы добродетелью пытаемся прикрыть.

Здесь САМОЛЮБИЕ мы гордостью зовём,
Мол, я себя достоин уважать.
И ЭГОИЗМ, что вылился дождём,
Мы честью начинаем называть.

СВАРЛИВОСТЬ мы заботой назовём,
Где, я ворчу, чтоб было хорошо.
И придирания, что льются день за днём,
Мы благом объявляем, не грехом.

Благоразумием мы ТРУСОСТЬ назовём,
Мол, осторожен я, не буду рисковать.
И страх, что леденит подчас дождём,
Мы мудростью пытаемся признать.

АГРЕССИЮ защитой назовём,
Мол, это оборона, я не бью.
И нападение, что сеет зло кругом,
Мы оправдаем: «Сдачи я даю».

Желанием пусть ЗАВИСТЬ назовётся,
Мол, я стремлюсь к тому, что вижу я.
И чёрную тоску, что в сердце вьётся,
Мечты чужой, что стала вдруг твоя.

БЕССТЫДСТВО мы свободой назовём,
Ведь, я раскован, нет во мне оков.
И наглость, что попрала всё кругом,
Мы правом личности бесстыдно назовём.

Так и живём, плетём словесный круг,
Где правда тонет в море сладких слов.
Но если заглянуть в себя, мой друг,
Увидим, что личины - лишь покров...

В кинотеатрах гвоздь сезона!
Афиши: «Только не проспите!»
Билеты словно цвет с газона,
И шепчут бабки: «Посмотрите...!»

Сюжет простой, но не отстой,
В нём скрыта мудрость вековая:
Слепил дед с бабкой непростой
Мяч «Калобок» рукой играя.

Не из муки и без дрожжей,
Не из сметаны или теста,
Из кала тот, что посвежей,
Замешан был словами текста.

Но чудо! Ожил Калобок,
Глаза - две шишки, рот стиляга.
И покатился в лес без ног,
Он круглый с виду, грязь и влага.

Навстречу заяц: «Стой, постой!
Тебя я съем!» - но Калобок
Пропел: «Я слеплен из густой
Субстанции, на твой зубок!»

Тут заяц в обморок упал,
Волк выблевал, медведь чихнул.
Лисица: «Лучше б ты пропал...
Что нас так сильно обманул.»

Но Калобок ей: «Не смеши!
Я наше лучшее кино!»
Сказал и лопнул от души,
И разлетелось вмиг оно.

А критики рыдают в зале,
Им вторят зрители толпой:
«Вот это да! Мы не видали
Задумку автора - герой!»

Побили сборы все рекорды,
И «Калобок» на всех экранах.
Хоть пахнет, может, и не мёдом,
Зато венчает все рекламы.

Так что бегите все в кино,
Таща с собой попкорн и колу.
Ведь нам, как в сказке, суждено
Любить такое, хоть и больно...

Едва родившись, мы уже в пути,
И кажется, что всё идёт само,
Но как бы ни старался ты идти,
Порой с тобой СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО...

Бывает, ты идёшь, и всё поёт,
Ты пишешь жизни светлое письмо.
Но жизнь тебя под дых внезапно бьёт,
И ты кричишь: СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО!!!

Но мы не плачем, чашу пьём до дна,
Когда нас беды лупят всё больней.
Пускай к хорошему дорога не видна,
СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО... но мы сильней.

Мы ищем долго свет в конце тоннеля,
Идём туда, где мрачно и темно.
Оттуда кто-то шутит, тихо блея,
Слова простые, что: СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО.

Так выпьем же за тех, кто не сдаётся,
Кто смотрит в лужу, не глядит в окно!
Ведь неизбежным также остаётся:
С любым в момент СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО.

И в заключение, один рецепт от скуки,
Скажу, с улыбкой глядя на всё зло:
Всё это, право, чушь, слова и звуки.
Порой СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО. Но нам везло...

Р.S. Совет от "ВИКИПЕДИИ":
Да, это известное выражение означает, что жизнь бывает трудной, а плохие дни случаются у всех. Этого нельзя избежать, но это помогает принять суровую реальность.

ЧТО ДЕЛАТЬ?
1.Сделайте паузу...
2.Выдохните...
3.Примите ситуацию...

КАК ЖИТЬ ДАЛЬШЕ?
1.Решайте проблемы по одной...
2.Не вините себя зря...
3.Помните, что это пройдет...

Мо'рфеус вышел из тени зеркал,
В ладонях не угли - пилюли держал.
Две капсулы, нужно свою лишь найти,
Два полюса веры, два разных пути.

Одна - как рубин, в ней пылает рассвет,
В ней Истина Истин, неправды в ней нет.
Глотнёшь - и разверзнется купол Небес,
Испуганный разум останется без
Колючих прозрений, где нету заплат,
Где Бог - не костыль, а Огонь и Набат.

Вторая - сапфир, в ней прохлада и тишь,
Там сладкое «верю», там сытый престиж,
Там можно молиться, не каясь вовек,
Там бог - это добрый, удобный ковчег,
Там храмы в огнях, но не видно креста,
Там рай обещают за глупость с листа.

И вот - человек. Он стоит у черты.
В глазах его отсвет небесной плиты.
Он тянет ладонь, замирает на миг,
И слышит, как шепчет измученный лик
Внутри: «А зачем тебе та нагота?
Зачем отправляться тебе в никуда?
Смотри, как спокойно внизу, на волне,
Там можно не думать о Страшном Суде,
Там пастырь накормит, и кроме того,
Там главное - верить, не важно, в кого».

И пальцы смыкаются. Выбрана - синь.
Он выбрал не небо, а тёплый «аминь!».
Он выбрал не Истину - выбрал уют,
Где ангелы мирно на гуслях поют,
Где бог - это дед с бородой в облаках,
И он на земле словно в райских садах.

И люди берут, опуская глаза,
Их вера - как сон, их молитва - роса.
Им снится, что в храме они у Христа,
Но нет там Иисуса, а лишь пустота.

Лишь те, кто избрали рубин, те встают,
Распятую в кровь Истину' познают,
Увидят не маску, не миф, не догмат,
А Бога, который не мёртв и не свят,
А жив, словно ток по тугим проводам,
По красной пилюле, бегущей к устам...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Я на работе в сильном гневе,
На подчинённых на своих.
Ругая тех, кто был не в теме,
Не матом говорил про них:

«Тебе, дружок, я вмиг устрою,
Твой анус "развальцую" вмиг!
На "флаг британский" перекрою,
Чтоб сразу истину постиг!»

Но вот судьба-злодейка вскоре
Вдруг подложила мне свинью:
И в попе приключилось горе,
Где я не ждал, теперь скулю...

Вот операция прошла,
Меня там резали, кололи,
Наркоз прошёл и боль пришла
Туда, где не бывало боли.

Теперь лежу в своей палате,
Ногами кверху, как смогли.
В бинтах из марли с ватой, кстати,
Внутри горят кишки в угли.

Дошло в одно мгновенье разом,
Что фразы те, что я бросал:
«Развальцевать» - страданье таза,
«Британский флаг» - вообще завал.

И «жопу рвать» совсем не шутка,
Когда на милой десять швов.
Реально жесть, а не минутка -
Сходить в сортир - итог таков.

Вот так-то, братцы, будьте тише,
И не грозитесь сгоряча.
Ведь все слова имеют свойство
Вернуться, словно саранча...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Что в мире происходит?
Ответ давно готов:
Один солдат воюет
На стыке двух фронтов.

Меж правдой и неправдой,
Меж верой и мечтой,
Он - жупел равновесья
Над самою чертой.

Его окоп - граница,
И пропасть между двух
Миров, где дух резвится,
Где сам себе пастух.

Он не стреляет, смотрит,
Как бьются два огня,
И в этом взгляде нету
Надежды на себя.

На всех, кто тихо стонет,
Не в силах выбрать путь,
Кто тонет в этом стоне,
Что не даёт уснуть.

Он - тот, кто держит узел,
Чтоб не порвалась нить,
Он - страж, охранник, воин,
Что должен победить.

Он не уйдёт с поста -
Ведь рухнет мира ось,
И потому всегда
Меж двух фронтов, как кость.

И он есть сын эпохи,
Где нет чужих, своих,
Где мы - песчинки вздоха
В ладонях у других.

Сидит опять в окопе,
Без имени, без слов,
И в этом долг и смысл:
На стыке двух миров.

Что в мире происходит?
Ответ давно готов:
Один солдат воюет
На стыке двух фронтов...

Всему под солнцем есть своя цена -
Вещам, словам, минутам и желаньям.
Но истинная ценность не видна
За рыночным, холодным одеяньем.

Мы знаем, сколько стоит час и день,
Умеем торговаться и копить.
Но не умеем слушать птичью трель,
И не умеем всех благодарить.

Мы ценим то, что можно посчитать:
Машину, дом, одежду, гаджет новый.
Но разве можно в цифры записать
Объятья мамы, взгляд отца суровый?

Мы в виртуальных цифрах и в сетях,
Считаем лайки, будто звон монет.
А жизнь уходит в суетных делах,
И чувства гаснут, оставляя след.

Пора учиться ценности вещей,
Которым нет валют эквивалента:
Любовь, доверие, ещё тепло друзей,
Улыбка, нежность, тишина рассвета.

Когда всему известная цена,
То нет умения ценить и дорожить,
Душа становится бедна и холодна,
И незаметно может жизнь свою прожить.

Давайте же учиться замечать
Бесценное в простом, живом, нетленном
И то, что можно верой принимать,
Считать по-настоящему бесценным...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Создать бы депутатский корпус -
Есть двадцать тысяч человек,
Чтоб Дума и парламент в голос
Войной прославились навек.

И в регионах тыщ семьсот
Муниципальных есть бойцов.
Здесь каждый первый патриот
За Родину...бежать готов.

Пусть все увидят, кто избрал,
Как нужно Родину любить:
Не языком, когда всем врал,
А автоматом, стало быть.

Но есть беда: такое войско
Не соберётся никогда -
Пока устав напишут, списки,
Наступит Страшный день суда.

Враги, увидев строй мандатов,
Со смеху лопнут на местах:
Один кричит: «За демократов!»,
Другой - «Я против!» - с места встав.

А третий, в миг составив смету,
Заявит: «Нужен комитет
По обороне и бюджету!» -
Я в нём сижу уж тридцать лет.

Вояки есть, как говорится,
Парламент спит тревожным сном.
Зато у нас есть чем гордиться:
Враги разбиты... языком.

Песню на этот и другие стихи
можно пррслушать на "Поэмбуке"

Вчерашнее уходит безвозвратно,
Его не в силах мы себе вернуть.
Теперь оно лишь память, и понятно,
Что нам его ни взять, ни обмануть.

Но в настоящем есть ещё свобода,
Здесь каждый миг собой являет шанс.
Сегодня это наших дней природа,
Что пишем мы своей судьбы романс.

Мы можем изменить ещё сегодня
Свои поступки, мысли и слова.
И пусть дорога будет не бесплодна,
И пусть цветут цветы, растёт трава.

Ведь завтра это будет продолженье
Того, что сеем мы сейчас в теперь.
И будущее станет отраженьем
Намерений, распахнутая дверь.

Вчерашний день для нас учитель строгий,
Уроки нам свои преподаёт.
И мы опять идём своей дорогой,
Где жизнь сегодня в завтра нас ведёт.

Мы изменить не можем день вчерашний,
Но можем взять и изменить себя.
И этот путь - он вовсе не напрасный,
Коль мы живём, другим добро творя.

Любовь имея смелость, волю, веру,
Построим вместе завтрашний рассвет.
Вчерашний день уже не наша мера,
Сегодня - этой жизни главный цвет.

Пусть настоящее пылает
Огнём свершений и побед.
И завтра нас благословляет,
Даря надежду, жизнь и свет...

P.S. Мы не можем изменить вчерашнее,
Но мы можем менять сегодняшнее,
Чтобы завтра нам иметь будущее... А.Осипов

У речки, средь глуши лесной,
Где дровосек рубил деревья,
Топор, что выронил рукой,
Ушёл под воду, без сомненья.
Заплакал горько дровосек:
«В мою семью пришла беда!
Топор кормил меня весь век,
Теперь голодный навсегда».

Но тут Господь ему предстал
В сиянье света неземном:
«О чём ты плачешь?» - Он сказал:
«Топор теперь на дне речном.
Я уронил его, и вот
Остался бедный без труда.
Семья без хлеба пропадёт,
Сейчас пришла в мой дом беда».

Господь достал из речки злато:
«Не этот ли ты Мне ответь?»
«Нет, мой железный был, не злато,
Не мне таким сейчас владеть».
Тогда серебряный достал:
«Не этот ли скорей скажи?»
«Нет, мой был серый, не блистал,
Но он был часть моей души».

И наконец, топор железный
Явился вскоре из воды.
«Да, это мой! - вскричал болезный, -
Спасибо, Боже, за труды».
«Ты честен, - Бог сказал ему, -
Возьми с собою сразу три.
Ты не солгал, и потому
Награду заслужил, бери».

И стали жить да поживать,
И победили нищету,
Но вот случилось - как сказать?
Жена упала в речку ту.
Он снова плачет, слёзы льёт,
И Бог опять встал перед ним:
«Что за печаль, опять не прёт?
О чём, мой друг, опять грустим?»

«Жена упала в воду, Бог,
Как жить теперь мне без неё?»
Господь вздохнул, и сразу смог
Извлечь из тёмных вод её.
Но нет, царицу показал:
«Не эта ли твоя жена?»
А дровосек Ему сказал:
«Да, эта мне Тобой дана».

Господь разгневался: «Ты лжёшь!
Ведь Я же вижу то, что нет!
Зачем ты Мне неправду шлёшь?
Давай сейчас прямой ответ!»
Мужчина, вздрогнув, прошептал:
«Прости, Господь, меня опять,
Ведь если б я сказал „не та“,
Ты б стал других мне доставать.

Принцессу Ты б достал потом,
Я б снова „нет“ Тебе сказал.
Затем мою жену притом
Ты мне бы тоже показал.
И я б признал её, а Ты
Отдал бы сразу мне всех трёх.
А как кормить их, мне скажи?
Я б вскорости зачах и сдох.

Три топора - богатство, да,
А три жены уже обуза.
Я выбрал сразу навсегда,
Одну, чтоб три не стали грузом.
Бог усмехнулся: «Ты хитёр,
Но всё же ты Мне не солгал.
Царицу выбрал, не топор,
Но правду всё-таки сказал».

Мораль: не всякая награда
Бывает очень нам нужна.
Три топора - душе отрада,
А три жены - душе война.
Но шутка в том, что дровосек
Нечестен всё же до конца.
Царицу выбрал, не жену,
И тем снискал себе венца.

Однако, может, он был прав,
Ведь три жены - одна беда.
А та царица - сладкий нрав,
И всё, что было лишь слова...

В народе мудрость неспроста
Из уст в уста передаётся:
«Коль жёнушка душой светла,
То мужу счастье достаётся.
Не злато и не самоцветы гор,
Не слава громкая в народе,
А та, чей чистый, нежный взор,
Что не найти в красот природе».

Вот утро. Солнце поднялось.
В избе уж печка жаром дышит.
Жена, откинув прядь волос,
Поёт - и небо песню слышит.
Она и тесто замесила,
Щи варит, песенку поёт
Про дождь, что травы оросила,
И мужа лаской обоймёт.

Муж пробудился: «Слушай, правда,
Ты что с утра так весела?»
- «Да как же, милый, быть не рада?
Ведь ночка добрая была:
Ты рядом спал, дыша спокойно,
Детишки в люльках, хлеб в печи,
И поле дождь полил довольно.
Так как же мне не петь в ночи?
А утром пташки распевают,
И солнце льёт свой тёплый свет.
Пусть бабы злые осуждают,
Что я смеюсь, - мне дела нет».

Муж улыбнулся и поднялся,
Обнял жену, прижал к груди.
«С тобой, - сказал, - я не боялся
Ни бед, ни горя впереди.
Пой, моя птаха, веселись,
Твой смех - мне лучшая награда.
И если радость в доме - жизнь
Идёт, как надо, мне отрада».

И он уходит на работу,
А в сердце - песня, не печаль.
И переносит дня заботу,
Ему не тягостна и даль.
Ему работа и не в тягость,
В руках всё спорится, кипит.
А вечером - двойная радость:
Он побыстрей домой спешит.

Ну а потом, придя с работы,
Он видит: в доме чистота,
И стол накрыт женой заботы,
И дети сыты, красота.
Встречает жёнушка приветом,
С улыбкой, с чашкой молока.
И нет на свете лучше света,
Чем та улыбка, что легка.

Но знает он: не просто так
Жена сияет, словно зорька.
Он для неё родной - не враг,
Он муж, опора, и не горько
Ей оттого, что он приходит
С работы, пусть усталый, злой.
Она его тоску низводит
Своей заботой и душой.
А если он порой сорвётся,
Ругает, хмурится, ворчит, -
Она не плачет, не смеётся,
А подойдёт и помолчит...
Потом обнимет, пожалеет,
Поймёт, простит, развеселит.
И снова солнце в доме зреет,
И снова мир в семье царит.

Бывает, жизнь сурова, зла:
Нужда, болезни, дни невзгод.
Но если жёнушка светла,
То мужу легче этот год.
Она и в малом видит счастье:
Что дети сыты, что живой,
Что муж вернулся в одночасье,
Что есть вода и хлеб простой.
И эта радость, как молитва,
Хранит очаг от тёмных сил.
И муж в борьбе с житейской битвой,
Уж не падёт - надёжный тыл.

И должен каждый муж стремиться
Жену свою беречь, любить,
Чтоб ей хотелось веселиться,
Чтоб не гасил он эту прыть.
Дарите ей цветы и ласку,
Вниманье, верность, теплоту -
Тогда она, как солнце в пляске,
Осветит вашу жизнь, мечту...

Женщины, какое чудо,
То ли ангел, то ли бес?
С ними благо или худо
Вместе всё же или без?
То им холодно, то душно,
То им хочется пальто,
То внимание им нужно,
А в ответ на «Что?» - «Ничто!»

Жить нельзя! Закон Ньютона
Не приложишь к их мозгам.
То им хочется лимона,
То смеются, то к слезам.
Логика - шкатулка с чудом:
То «Уйди!», то «Обними!»
И рука её повсюду,
Сзади, сбоку, спереди.

Никогда, дружок, не пробуй
Руку злую занести:
На неё, что треплет робу
И устала дом нести -
Невозможно. Как с иконы
Смотрит, грешная, на свет.
И готовишь макароны
Сам, а ей букет вослед.

Убивать нельзя - статья ведь,
Да и кто вас замени́т?
Кто заставит что-то гладить,
Кто полцарства сохранит?
Кто прижмётся ночью грозной
И шепнёт: «Не дрейфь, дурной»?
Сковородкой (несерьёзной)
Пригрозит, «Ты чё, родной...»?

Что за дивное созданье -
Смех, упрёк, пила, бальзам.
Жить без них - одно страданье,
С ними - драма пополам.
Так и маемся, влюбляясь,
Словно в омут с головой,
И твердим, крестясь и каясь:
«Что за чудо… Боже ж мой…»

Им власть давно - как хлев в мороз,
В кормушке злата перезвон,
И тридцать пять лет - тот же воз,
И тот же конь, и тот же сон.

Опять себя переизбрали
Под шелест урн и гимнов медь,
Не спрашивая у народа -
Так проще вертикаль вертеть.

Народ отдельно, власть отдельно,
Народ внизу, у серых плит,
С надеждой смотрит, но бесцельно:
Ведь воз по прежнему стоит...

Их дети учатся вдали -
Женева, Лондон или Бостон,
Играют с благами земли,
А вот народ живёт непросто.

Живут непросто, без затей,
О заграницах не мечтают
И деньги на больных детей
Всем миром вместе собирают.

Всё в мире этом - прах и тленье,
Кормушка, блага, суета,
А власть - лишь форма заблужденья,
Она - падения черта.

Кто пировал, кто пьян и сыт,
Уйдут из жизни в перегной.
В истории оставив стыд
И вечность, полную виной...

Он не оставил горы злата, серебра,
И сундуков с казной не сосчитали.
Фуражка, китель, портсигар в углу стола,
Две трубки, что табак в себя впитали.
Простых две пары хромовых сапог,
Да серый френч военного покроя.
Вот весь «улов», что он собрать бы смог,
Но был ли он беднее нас с тобою?

Ведь он оставил больше, чем музей,
Где пыль времён на орденах лежит.
Он нам наследие оставил, и важней
Страну, что знает, как фашизм крушить.
Державу, что поднял он из руин,
Войны, где побеждали фрицев сталью,
Где от морей до самых до вершин
Народы под единой властью встали.

Оставил он не просто этажи -
Дворцы из камня, парки и проспекты.
Те здания, что строились в тиши,
Сегодня ценные элитные объекты.
Уж семь десятков лет, они стоят,
Хранят гранит и бронзу барельефов,
И люди в них живут и крепко спят,
Не зная прошлых взлётов и успехов.

Две трубки, сапоги, военный френч -
Вот символ мощи или аскетизма?
Но главное, оставил нам беречь
Страну свободную от рабства и фашизма.
И то, что мы, потомки, помним бой,
И красный флаг, что над Рейхстагом взвился.
Державу отстояли нам с тобой,
Но всё же мир от войн не излечился.

Так оцени ж, читатель-человек:
Что есть наследство? Ветхая одежда?
Или фундамент, на котором век
Стоит страна, и в ней живёт надежда?
Пусть китель выцвел, трубки не дымят,
Сапог подмётки стёрлись от дорог.
Но те проспекты, что в цветах стоят,
И та Победа - вот его итог...

Сказал всем Черчилль - в этом суть:
«Хрущёв затеял бой с покойным.
Он думал мёртвого столкнуть,
Того, кто был вождём достойным.
Но мёртвый Сталин был силён:
Его не взять простым указом.
Хрущёв был в битве обречён,
Хоть бился с треском, раз за разом.
Он проиграл, ведь даже тень
Не поддаётся разрушенью.
Она как рок, как новый день,
Как память, что не знает тленья.
Война с покойником - абсурд.
В ней победитель не родится.
Хрущёв не выиграл свой суд
И вынужден был отступиться.
Так и остался он в веках
Примером глупого сраженья:
Войной с покойником в словах
Не обретают уваженья...»

Он развалил великую страну,
Торгуя ею, словно на базаре:
Гимн, флаг, свою историю в бреду,
Союзные республики в угаре.

Потом надежду, веру, тишину.
За премию и разные подачки -
Сухой закон, бандитов ко двору,
Малиновые пиджаки, крутые тачки.

Потом, когда империя легла
В долгах, руинах, в пепле и позоре,
Он сел в вагон, лихая унесла -
В Германию уехал, не на море.

Предательством оплачен тихий быт,
Читает в колледже он лекции о мире.
Хотел им быть своим, но путь закрыт,
Предатель и изгой страны доныне.

Он прожил долго, больше девяноста,
Никто не слал ему ни писем, ни угроз.
Лишь иногда ему в кошмарах снились
Развал страны и хрень, что людям нёс.

Во вторник умер он от старости в больнице,
Уйдя совсем, чтоб назиданьем стать.
Никто не всхлипнул, не пришёл проститься,
Лишь санитар пришёл кровать убрать.

Похоронили, закопав небрежно,
Без надписей, в созвучье тишины.
Сказал философ, тихо, безмятежно:
«Смотрите, люди, вот итог вины...».

На кладбище, в его сыром углу,
Где памятник стоит кривой и хилый,
Никто не воздаёт ему хвалу,
Лишь проходящий плюнет на могилу.

Все короли, пророки и злодеи -
Лишь пыль в потоке, пена на волне.
В Германии предатель умер, тлея,
От зла его страна оправилась вполне.

Она жива, хоть в шрамах и заплатах,
И помнит всё, но не спешит прощать.
А он исчез, как исчезают даты,
Которые не принято писать...

Не взывает ли к сердцу Премудрость,
Не звучит ли над миром с утра?
Там, где шумные толпы теснятся,
Где скрестились дорог веера,
У ворот городских, на распутьях,
На высоких холмах бытия -
Возвышает свой голос и кличет,
Льётся чистая с Неба струя:

«К вам, о люди, моё восклицанье,
К вам, сыны человеческих дней!
Научитесь, доступное знание,
Божьей мудрости внемля скорей.
Отверзайте же слух и внимайте,
Всё, что скажут уста - это Свет
И премудрость Его принимайте
Вот совет и неправды в нём нет

Перед Богом уста мои правы,
Здесь богатство и власть не закон,
Мой урок драгоценней оправы,
Чище жемчуга мудрости звон.
Я, Премудрость что Бог всем являет
Мной Господь задаёт жизни тон
Мной надежду страдавшим вселяет
Мною Бог сотворил Божий дом.

Мной цари утверждают уставы,
И со Мной людям пишут права,
Мной свергая возносят державы,
Мною вертится эта земля
Кто возлюбит меня - тех люблю я,
Кто взыскал сердцем всем от зари -
Тот отыщет, и дверь отворю я,
Не скупясь на святые дары.

Посмотрите: богатство и слава,
Достоянье без тленья и тьмы -
У меня, и плоды мои - правы,
Лучше золота в недрах сумы.
Я гуляю стезёй правосудья,
Посредине путей прямизны,
Чтобы каждому в мере удельной
Дать наследие вечной казны.

А теперь загляните в начало,
Прежде всех, до рожденья планет:
Я явилась от Бога сначала,
Прежде бездны, до гор и комет.
Я помазана в вечность, до века,
До творенья земного лица,
Прежде праха, до водного бега -
Как любимица Бога-Отца.

Не рождённая, но изведённая,
Прежде неба и звездных полей,
Когда Он утверждал небосклоны
Над лицом необъятных морей,
Когда Небо престолом поставил
И чертою обвел океан,
Когда бездну законом управил -
Я стояла у первых начал.

Я была с Ним тогда, как художник,
Как веселье на всякий час дня,
Веселилась в чертогах подножных,
Где земля расцветала, звеня.
И была моя радость велика
На сынах человеческих рук -
В них узнала я Божие лико,
Слыша сердцем спасительный стук.

Так послушайте, дети земные:
Кто находит меня - жизнь нашёл,
Благодатью от Бога впервые
В нём струится, как чистый глагол.
Кто же мимо проходит, калечит
Свою душу и в смерть упадёт.
Все, кто гонят меня, ненавидят,
Примут скорбной смерти полёт».

Так и ныне у врат, у порога,
Где начало и выбор пути,
Неумолчно гласит глас от Бога -
Только сердце сумей обрести.
Отвори, человек, свои вежды,
Слух наполни сияньем с высот:
Тот кто примет глаголы Надежды,
Тот в чертогах бессмертья живёт...

В сиянье дня, в лучах удачи,
Когда душа поёт, не плачет,
Не думаем о тёмной ночи,
О том, что рок порой жесток.
Мы пьём восторг, и слепы очи,
Пока беда не встанет в срок.

В довольстве, в роскоши богатства
Не верим в горе и в мытарства.
Нам кажется, что вечен пир,
Что счастье - наш надёжный мир.
Но тьма нагрянет - и всегда...
Мы вспоминаем свет тогда.

В беде, в нужде, в глухой печали
Мы грезим о заветной дали,
Где солнце, радость и покой,
Где стол накрыт, где дом родной.
А в нищете мечтаем о достатке,
О жизни без нужды, без боя схватки.

Так человек двойной природой:
То ослеплён своей свободой,
То, скованный, стремится к свету,
Ища спасения примету.
Но мудрый, тот кто видит в счастье
- тьму,
А в горе - свет, идя вперёд к нему...

Зачем нужна нам вечная весна,
Где нету бурь, и нету увяданья?
Она бы пересытила сполна,
И превратила души в изваянья.
Зачем нам тоже свет без темноты?
Он выжигал бы нам глаза до рези.
Мы - дети той извесной всем черты,
Где свет и мрак зависли в равновесьи.

Жизнь прелесть обретает лишь тогда,
Когда не мёртвый штиль, а череда -
То взлёт, то пропасть, то пожар, то лёд,
То смех до слёз, то слёзы в небосвод.
Когда судьба - не ровное шоссе,
А серпантин во всей своей красе,
Где после каждого крутого виража -
Кричит нам пропасть холодом визжа.

Здесь ночи тень и даже дня краса,
То ангел песнь поёт, то злые голоса.
Чередованье пусть и радости и горя
Несётся, словно парусник по морю,
Ныряя в пенный гребень, а потом
Взлетает к солнцу мокрым серебром.
Ведь горе без отрады - это смерть,
И радость без печали - круговерть
Пустых улыбок, лёгких, как фата.
Нам жизнь дана как вечная борьба.

Пусть борется добро со злом внутри,
И бьются насмерть как богатыри.
Пусть свет и тень, как брат и антибрат,
Рисуют мир, что разностью богат.
Без тени мы б не видели рассвет,
Без поражений - что такое след
От выигранной битвы за мечту.
Нам нужен хаос, льющий красоту.

Так принимай же этот дикий танец -
То меч, то мир, то шрамы, то румянец.
Не выбирай одно лишь «хорошо»,
Чтоб от хорошего в плохое не ушёл.
Вдохни и выдохни, и вновь вдохни опять
Всю эту жизнь, её извилистую прядь,
Где череда не наказанье, а канва,
По ней жизнь вышивает неспеша
Свой главный, самый прихотливый шов:
Разнообразие - единства вечный зов...

Тик-так. Тик-так. Ты слышишь этот стук?
Не бой часов на башне городской -
Так время отмеряет жизни круг,
Ведя обратный счёт тебе, друг мой.
Оно не бесконечно, не резина,
Не тянутся, как жвачка, полчаса.
Оно - песок, летящий из кувшина,
Секунды те, что жалят, как оса.

И в этот краткий, выделенный срок,
Что даже не успеешь осознать,
Зачем ты втиснут среди этих строк,
Которых ты не думал сочинять?
Зачем живёшь ты жизнью, что чужая,
Как будто платье с тёплого плеча?
Зачем душа, внутри изнемогая,
Поёт чужими песнями звуча?

Тебе сказали: «Надо в институт,
На ту работу, в тот унылый зал,
Идти туда и верить в тот маршрут,
Что кто-то для тебя нарисовал».
Родители хотели, чтоб ты стал
Таким же, только лучше и верней,
И ты старался, жилы напрягал,
Но становился тенью блёклых дней.

А время шло. Чужое «надо» жрало
Твои минуты, словно злая моль.
Ты не бросал. И ты страдал немало,
Терпел, играя заданную роль.
Ты стал успешен, гладок, обеспечен,
Но в зеркале, в предутренней тиши,
Ты видел взгляд, что странно изувечен
Отсутствием твоей родной души.

Ведь время ограничено. Оно
Не дарит ни минуты на повтор.
Всё, что ушло, - ушло навек, на дно.
Так для кого терпел ты этот вздор?
Для мамы, что гордится? Для отца,
Которому уклад важнее сына?
А что тебе? Дойдёшь ли до конца,
Не став властителем придуманного мира?

Оставь чужую жизнь её владельцам.
Сними с себя их ожиданий груз.
Доверься собственным, твоей души умельцам,
Что шепчут: «Ты не тот, не трусь, не трусь».
Твоё призванье, может, незаметно,
Возможно то, что даже непрестижно,
Но в нём - твой свет. И это беззаветно,
И в нём душа поёт твоя неслышно.

Тик-так. Тик-так. Часы не ждут решений.
Они идут, пока ты смотришь в тень.
Не трать себя на призраков сомнений
И сам живи свой самый лучший день.
Пусть скажут: «Странный, не такой как мы».
Ты им в ответ скажи с улыбкой, без борьбы:
«Я жил свои, а не чужие схемы.
Я автор жизни, а не тень чужой судьбы»...

Мы все - как книги в переплёте лет,
Где кожа, шрифт и золото обложки.
Но только тот узнает правды свет,
Кто сможет заглянуть в души одёжки.

Одни - как фолиант в тиснёной коже,
С гербом, с застёжкой, с алым корешком.
Раскроешь - пусто, нет страничек тоже,
Лишь пыль да ветер в переплёте том.

Другие - скромный томик без названья,
В потёртой, серой, старенькой канве.
Но в них - миры, и бури, и страданья,
И глубина глубин, неведомая мгле.

Обманчив блеск, и шелест, и фигура,
И даже имя, выбитое в ряд.
Важна не позолота букв и не фактура,
А то, о чём страницы говорят.

Читайте души, а не только лица,
Их смысл - внутри, не в красках корешка.
Пустая, важной может притвориться,
В другой невзрачной - мудрость на века...

В лачуге ветхой, где свеча светила,
Где жизнь скупа и радости малы,
Жена, когда корову подоила,
Сбивала масло в жёлтые круги.
По килограмму ровно отмеряла.
Мерилом для работы ей служил,
Хоть гирек для весов и не бывало,
Мешочек с сахаром, что муж давно купил.
Носил муж масло в бакалею продавать,
И бакалейщик, словно сытый кот,
Чтоб выгоду двойную получать,
Охотно масло покупал из года в год.

Супруги жили так - без хитрости, смиренно,
Работая вдвоём на ферме вдохновенно.
Но как-то раз сомнений приговор
Возникнул в сердце лавочника: «Вор!
Возможно то, что эта нищая семья
Не так честна, давно ворует у меня».
Он, брови хмурые сведя в негодованье,
Достал весы - у них литое основанье,
Поставил гирю: круг на чашу лёг…
Обман раскрыт, и гнев в груди растёт.
Не килограмм! Всего лишь девятьсот-
В кругах оплаченных сто грамм недостаёт.
Он знал всегда, он чувствовал давно:
Семья нечестная с ворами заодно.

Лишь только в землю солнца луч ударил,
Крестьянин с маслом в дверь вошёл несмело.
Взвыл бакалейщик: «Ты меня ограбил!
Ты - вор и жулик, заявляю смело!
Ты мне твердил, что в круге килограмм,
А здесь обвес на целых сотню грамм!»

Застыл бедняк. Свело лицо гримасой,
Потупил взгляд и побелел, как мел.
Не оправдался, будто бы сломался,
Он головой лишь скорбною вертел.
И тихо-тихо, словно пред иконой,
Дрожа, но не коленями - душой,
Ответил фразой кроткой, отрешённой,
Обдав торговца смертною тоской:

«Весов, хозяин, не было в помине,
Господь свидетель, не держали зла…
Мерилом веса в нашей скудной жизни
Тобою проданная мера сахара была.
Тот килограмм, что куплен у порога,
Жена делила - так и этак вот…
Так вышло: мерой стал обман твой строгий,
Наш масла круг стал весить девятьсот».

Умолк. И в лавке сделалось как в храме.
Где бакалейщик встал, раскрывши рот.
И истина незримыми перстами
Вела подсчёт: кто в прибыли соврёт.
Ведь он и сам, лукавя понемногу,
Сыпучий сахар продавал с «душком»…
С тех самых пор молва разносит строго,
Сложив из сей истории закон:
Какою мерою ты меряешь другому,
Тебе отмерят той же мерою потом...

Он в брак идёт, чтоб плотью овладеть,
Как в клетку зверь, приманкою влекомый.
Он думает: «Женитьба только сеть,
Потом порву, легко сниму оковы».
Ему мираж мерещится в ночи -
Миг обещания соблазнов и услады,
И, словно мотылёк в огонь свечи,
Свободу предъявляет в дань уплаты.

Ей нужен дом - не временный ночлег,
Не шёпот страсти, тающий к рассвету.
Она предвидит: остывает снег
В мужских ладонях, и конец сюжету
Известен ей. Но есть священный код:
Пока желание ещё влечёт мужчину,
Она сама меняет тела эпизод
На жизнь с крыльцом, на жизни половину.

Она ему своё тепло на краткий срок,
Он дарит ей своё имение и имя.
И вместе смотрят в смятое стекло
Страстей ночных, и разных красных линий
Грядущих лет, на занавески, в сад,
Где дети спят и заперты ворота.
Он ждёт глотка, она, чтобы фасад
Не рухнул в прах под тяжестью заботы.

И мнят они, что провели Творца:
Он - получив, она - связав обетом.
Один шепнул: «Я выпил до конца»,
Другая шепчет: «Я жена при этом...»
Но плоть есть тлен, и дом есть только прах,
И время точит каменные плиты:
Он стынет в равнодушных простынях,
Она - в стенах, где все ходы закрыты.

В конечном счёте оба сражены
Своим же замыслом, своею же ловушкой.
Он пойман в брак, где страсти лишены,
Она - в союз, где обнимается с подушкой.
Они меняли вечность на момент,
Где каждый мнил другого простаком,
На сдачу получили лишь процент,
Где свет не свет, где оба ни при чём...

Там, где горят миры и рушатся престолы,
Где бьют колокола, где залпы батарей,
Где строят корабли и воздвигают сёла
В причинах радостей и всех земных скорбей,
В домах, в дыму, в дорожных километрах,
В сражениях, где сталь звенит о сталь,
Ищите женщину... Она причина ветра,
Что движет флот в неведомую даль.

Где нить судьбы, там спрятан волос женский,
Где гром побед - там шёпот «для тебя»,
Где страшный грех, там профиль деревенский
Крестьянки, страстно возжелавшей короля.
Ищите женщину не в облике разврата,
Не в ведьме злой с копытом и хвостом,
А в той, кого любил солдат когда-то,
Покинув дом и став простым крестом.

Она не виновата и она не свята,
Она - земля, вода, животный страх.
За каждой плахой с профилем Марата
Стоит она - с улыбкой на устах.
В краюхе хлеба, отданной ребёнку,
В молитвах перед образом в церквях,
В лице старухи, вышедшей вдогонку
Благословлять солдат на танковых полях.

Ищите женщину... Не в смысле «Кто же стерва?»,
Не в поисках виновной стороны,
А в поиске того, кто трепит нервы,
В причинах жить и в поводах войны.
Не барышню в перчатках стильных,
И не кокетку в платье кружевном.
А женщин, в чьих ладонях сильных,
Лежит судьба мужчин, работа, дом.

Мужчина - это молот и горнило,
Огонь и сталь, безжалостность ума,
Но чтобы это создано им было,
Вначале хаос сотворит она.
Вначале было слово, но за словом,
За логосом, божественным огнём,
Стояла Ева с избранным уловом -
Та, без которой мысль была бы сном.

Ищите женщину в густом тумане лет,
Где всё забыто, там, где не искали,
Она одна есть негасимый свет
Для тех, кто строил путь и магистрали.
И в час, когда закончится ваш суд,
И пустота в глазницы вам заглянет,
Не партбилет, не злато, не сосуд,
С косою женщина пред вами тихо встанет.

Ищите женщину... Ищите тишину,
Где можно рухнуть, не скрывая дрожи.
Ту, что одна переживёт войну,
Пока мужи ей завоёвывают ложе.
Она - не божество и даже не предмет,
Она - тот корень, из которого мы вышли.
И без неё нет правды, нет побед,
Ни гор, ни рек, ни городов, ни мысли.

Ищите женщину... ищите, трепещите,
Пока горит в глазах ещё азарт.
Её, скорее, только не тащите
Из фактов, сплетен, из колоды карт.
Ищите женщину... ищите непрестанно
В воде, в земле, ещё в огне сгорая.
Ещё скажу: звучит немного странно,
Без женщин нет ни ада и ни рая.

Ищите женщину. В конце всех пирамид,
Сложив героев в мраморные плиты,
Скелет истории безмолвно говорит:
«Шерше ля фам». И будьте ей - убиты.
Воистину ищите, господа,
Не злата и не призрачного чина.
Пока есть в жилах кровь, а не вода,
Ищите женщину. Она всему причина...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Скажу вам истина стара,
Есть для неё свои примеры:
Не отраженье серебра,
А глубина бездонной сферы.
Глаза - не просто два зрачка,
Не просто оболочка цвета.
В них управленье мозжечка
Темницы плоти рвёт запреты.

Глаза младенца без греха,
Их цвет не тронут серой пылью.
В них даже первая слеза -
Как откровение над былью.
В них космос, не успевший сжать
Свои галактики до точки.
Душа в них учится дышать,
По капельке вбирая строчки.

Видна в глазах влюблённых страсть:
Зрачок расширен, словно омут,
В котором можно и пропасть,
В нём тонут, правда, не утонут.
В их отраженьях замечаем
Желанье, слитое в одно,
И мир вокруг необычаен,
Когда душа глядит в их дно.

Другой есть дивный и глубокий -
Угасший, выцветший овал.
Глаз стариков, как свет далёкий,
Тот, что всё видел и прощал.
Глаза-озёра, что застыли,
Где ил поднялся с глубины.
Они так много пережили -
Дороги в них судьбы видны.

Глаз зеркала нам не разбить,
Боясь несчастий и проклятий.
Нам нужно взглядом говорить,
Снимая с глаз покров понятий.
Тогда увидишь в глубине,
За рамой пристального взгляда,
Что мы горим в одном огне,
Где наши души - звёзд плеяда.

Припев:
Глаза - не органы, а путь
Туда, где нету лжи и фальши.
В них может вечность утонуть,
Чтобы воскреснуть где-то дальше.
Глаза - зеркальное стекло,
Что освещает свет в глуши.
Нам просто с истиной везло:
Глаза - есть зеркало души.

Я пришёл к ней с грузом тяжким,
Словно нёс мешок камней:
Там работа, долг, бумажки,
Страх грядущих серых дней.
Час распутывал я нити,
Слёзы лил на кабинет,
А она мне: «Вы смотрите,
никаких проблем тут нет».

Я выкладывал детали -
Про измены, про кредит,
Как надежды увядали,
Как душа моя болит.
А она, зевнув устало
(Видно, что не первый я),
Вдруг с улыбкой мне сказала,
будто стала мне своя:

«Пусть все беды и невзгоды
В лес несут единороги.
Там, в овраге, сгинут все,
Не найдя дорог вообще.
Бдыщ, бдыщ, бдыщ
А с вас пять тыщ...

Бдыщ, бдыщ, бдыщ - волшебный ветер,
Бдыщ, бдыщ, бдыщ - ушла печаль,
Всё, конец дурной примете,
Ничего теперь не жаль...».

Я смотрю, моргаю глупо:
«Что за бдыщ? При чём тут лес?
И какие здесь приколы
У волшебных сих существ?»
А она мне: «Время вышло,
Метод авторский открыт,
Позитивом вас обрызгал,
Исцелён стал индивид.»

Я ушёл, в кармане дырка,
В голове - единый звон.
Не психолог, а циркачка,
Или я - Наполеон.
Но с тех пор, когда тревога
Тянет в душу сто когтей,
Я шепчу себе не строго:
«Бдыщ - и в лес неси скорей!
Бдыщ - и хрен с тобой, зарплата,
Бдыщ - и бдыщ, единорог...»
Помогает, хоть не часто.
Видно, впрямь какой-то бог...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Муж вечерами, отключившись от забот,
Свои стихи в нейронку отправляет.
Ему не нужен славы хоровод -
Он просто звук со словом сочетает.
В его наушниках там оживает слог,
Машинный мозг выводит ноту к ноте.
Он улыбнулся: «Промпт уже неплох,
Поможет хорошо в моей работе...».

Жена взорвалась резко, как запал:
«Опять ты слушаешь ИИшное говно?
Из тех стихов, что ты вчера писал,
Говно звучит… Ну разве не смешно?»
Она сказала, добавляя в продолженье:
«Там робот без души выводит пенье».
Он выключил, закрывши приложенье,
В глазах погасли искры вдохновенья.

Хотя она и вправду, ни одной
Из этих песен даже не слыхала.
Но бахнула словесной миной злой,
Не дав ни разу шанс звучать с начала.
Вдруг не «говно», а мелодичный свет?
Вдруг там его душа, а не железа?
Но у неё на всё один ответ -
Там нет души. Без всякого прогресса.

Стихи он пишет вечером, тайком,
ИИ соединяя со стихом.
И что-то шепчет сам себе о том,
Что стал в своей квартире чужаком.
Она смотрела молча сериал,
Где чья-то жизнь фальшивая кипела,
А он когда на кухне «промпт» писал,
Всё думал о границах и пределах.

Где та черта, где творчество живёт?
Неужто в том, чтоб пальцы в кровь о ноты?
А может в том, что алгоритм поёт,
Ведя по нотам тонкие расчёты?
Он вспомнил, как когда-то в тишине
Писал стихи ей очень нежной трелью.
Она тогда сказала: «Милый это мне?
Твой дар пропитан майскою капелью».

Теперь же дар, прошедший через сеть,
Стал вдруг «говном» в её высоком слоге.
Ужель так важно, чем и как суметь
Пройти к финалу с песней на пороге?
Он взял блокнот - исписанный, простой,
Где почерк прыгал пьяным мотыльком.
Перечитал. Вздохнул. Махнул рукой.
И вдруг почувствовал своей души надлом.

Не от того, что муза не пришла,
Не от того, что нейросеть убога.
А от того, что та, что с ним жила,
Стихов не слышит, в них не слышит Бога.
Она не слышит ритма в тишине,
Не видит рифм, что кружат в коридоре.
Она живет в какой-то злой войне,
Где есть «живой» поэт и «робо-горе».

А он ведь просто звук со словом вьёт,
Тоску и радость превращая в песню.
И кто-то слушает её, а кто ещё поёт
О том, чтоб мир не стал от злобы тесным.
Он чай допил, и тихо встал к окну.
Там город спал, укутанный туманом.
Стоял и думал будто бы в бреду,
О новом смысле и о самом главном.

И вдруг - она. Как тень из тишины.
Его коснулась нежною рукою:
«Прости, за то, что были лишены
Мои слова любви для нас с тобою».
«Ты прав, о том, что я была резка.
Я просто ревновала к этим байтам.
Мне показалось в бездне языка,
Что ты уйдёшь к нейронным этим сайтам».

Он обернулся, вглядываясь в суть:
«Я не ушел. Я здесь. Я в каждом слове.
С тобой вдвоём идём мы долгий путь,
По этой жизни в радости и в горе.
Всегда есть ты. Моя живая нить.
Мой главный критик и мой первый гений.
Позволь мне звук со словом вместе свить,
Впуская жизнь в мелодии сплетений».

Она кивнула, словно в первый раз
Увидела не схемы, а рассвет.
И в этот поздний, примирённый час
Не тьма видна, а призрачный рассвет.
А утром он включил нейронку вновь.
Она сидела рядом, не ругая.
И слушала, как робот про любовь
Поёт почти как плоть, мотив играя.

И поняла: не в «мясе» волшебство,
Не в том, кто вывел звуковую нишу.
А в том, что муж на это естество
Свою печаль и радость взял и вышил...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Пройдут года, и годы, чередой
Смыкая круг над стихшею бедой,
Уйдут, как сны, как вешние истоки,
Сквозь пальцы дней бегущие потоки.
И то, что ныне сердце рвёт на части,
Уже не тронет даже ветерком.
Затянет шрамы временем отчасти,
Сотрёт следы беды с души песком,
И там, где ныне черная тоска, -
Потом не будет даже волоска.

Пройдут года их дни и даже годы,
забрав с собой все беды и невзгоды,
Как ливень забирает пыль дорог.
Иль гость уже шагнувший за порог.
Мы все устали. Наши спины гнутся
Под тяжестью немых, упрямых лет,
Но ты постой - дай времени коснуться
Той темноты, которой больше нет.
Где можно тропку к Господу найти
По коей можно к Свету перейти.

Пройдут года, они коснутся стен
Падут во прах, осыплются, как тлен,
И выйдет дух оставив в прахе плен
Туда, где нет ни войн, ни перемен.
Туда, где травы рослые по пояс,
Где речка детства катит синеву,
Где замолкает, наконец, мой голос,
Внимая Богу, не укорам, а родству.
Где сердце ныло остриём занозы,
Мгновенно прорастут стихами слёзы.

Смотри: закат спокоен и просторен,
Никто не будет нами опозорен,
Как океан, забывший про шторма.
Никто с ума не сходит от письма.
Пройдут года, и сгорбленная память
Расправит плечи, скинув лишний груз.
Уже никто нас упрекать не станет
И не наденет тяжких прошлых уз.
Невзгоды наши просто пыль на крыльях,
Мы их стряхнём, поднявшись над землёй.
И в этих строчках - не слова усилий,
А вздох блаженный, вечный и живой...

Я сердцем истину сейчас одну постиг,
Распутав женских мыслей хороводы,
Умны мужчины только чтеньем книг,
А бабы? Что ж, а бабы от природы.

Мой ум, как рыцарь, сидя в башне грёз,
Пропылен весь был мыслей постоянством,
Она же - взглядом или взмахом кос -
Сломала логику с безудержным нахальством.

Пока писал я мысль, рифмуя слог,
Она пришла, когда её не ждали,
Но нет, не муза - с нею я бы смог
Свободно справиться, а вот с женой едва ли.

Я «Бытие» своё беру в кавычки,
Она бросает мне: «Кончай свой онанизм,
Стихи писать и вредные привычки».
Своею логикой сломав мой организм.

Ей невдомёк, кто был такой Сократ,
Но скажет точно, где, забыв, я спрятал
Носки с трусами, точный дав расклад,
Где я нашёл их..., взял и перепрятал.

По жизни я, начитанный мудрец,
Себе всегда твердящий это жадно,
Но вновь ловлю себя, как жалкий льстец,
На мысли той, что с нею жить отрадно.

Ведь та «природа» - это не каприз,
Не хаос чувств и не тюрьма без правил:
Она - прямой, как выстрел, ветра бриз,
Что Бог от дум меня сейчас избавил.

Так славься, мыслей женский хоровод,
Спасающий меня от книжной пыли!
Мудрее стану я сейчас, закрыв свой рот,
А вы и так мудры опять, как раньше были...

Стоял я долго. Меркнул свет заката,
И три пути лежали в три конца.
Душа моя была ни в чём не виновата,
Но камень лезвием маячил у лица.
На камне том - ни букв, ни указаний,
Лишь трещина, как молния без гроз.
Судьба не шлёт готовых предписаний
На перепутье трёх дорог среди берёз.

Путь первый звал в долины обладанья.
Там колосилась золотая рожь,
Там зрели виноградники познанья,
Там честный труд сулил достатка ложь.
Но был тот путь протоптан и изъезжен,
Дорога сытых, взвешенных сердец.
Мир предсказуем, выглажен, безбрежен...
Казалось то, что здесь начало и конец.
Но ветер выл, что это путь занятный,
Что там уснёшь под перезвон монет,
Что этот выбор, в сущности, понятный,
Что в нём особого огня и искры нет.

Вторая даль дымилась, как в тумане,
Мир незнакомый, дикий и хмельной.
Там страсть пылала в яростном пожаре,
И разум спорил с тёмной глубиной.
Там ждал успех, пронзительный и дерзкий,
Там риск звенел с душою в унисон,
Там можно пасть - и этот довод веский,
Там вечно что-то ставилось на кон.
Мне этот путь пророчил много шума,
Соблазнов ярких, битв и суеты.
Но сердце чуяло сквозь этот гул бездумный:
«Особого и там не сыщешь ты».

А третий путь? Казался незаметной,
Едва примятой, тонкою тропой.
Ни гордых арок, ни молвы заветной,
Лишь тёрн и мак, да неба синий зной.
Смиренье там не в келье, а в душе,
Где Бог молчит, и ты молчишь в ответ.
Где нужно стать никем, ничем вообще,
Чтоб через век родился чей-то свет.
Но этот путь, возвышенный и строгий,
Путь отреченья, бедности оплот, -
Ужель и он не есть «особая» дорога?
Ужель и он лишь тень иных забот?

Я замер - время перестало длиться,
Я перед ними буд-то в землю врос.
Обыденность, Безумство и Святиться…
Что выбрать мне? Вот непростой вопрос.
До той черты, где выбор отменяют?
Где все пути - лишь зеркало одно?
И вдруг увидел я сейчас: лучи пронзают
Пространство, что меж них заключено.

Меж трёх дорог сияло нечто вроде
Невидимого глазу полотна.
Не «что-то», а скорей в ином подходе -
Бездонная, как небо, глубина.
Не выбор из, а выбор между - слышишь?
Не шаг судьбы, а вздох наперевес:
«Ты - тот четвёртый путь, которым дышишь,
Особый тем, что он не виден здесь.
Он не ведёт к награде иль утрате,
Он не разложен в символах земных.
Ты можешь быть собой не в результате,
А в промежутке действий роковых».

Стемнело, и пути утратили различья,
Как будто ночь стянула их в петлю.
И я стоял, примерив все обличья,
Из всех дорог найдя сейчас свою.
Нашёл не гений, не герой былиный,
А тот, кто выпал из систем, стоя в пыли.
И путь короткий жизни или длинный
Есть осознанье цели на краю земли,
Где три дороги - путь не ради шутки,
Чтоб ты нашёл себя, свои пути.
Кружились листья, капали минутки,
И звёзды меж дорогами цвели...

Когда душа от Бога далека,
В ней поселяется немая пустота.
Не океан, не бездна, а тоска -
И зуд, не знающий ни отдыха, ни сна,
Провал, сквозящий буйными ветрами,
Что люди силятся засыпать и заткнуть.
И первый слой, бросаемый горстями,
Здесь бисер суеты и быта суть.

Они шуршат, пестрят, звенят и пляшут,
Пьянят фальшивым чувством полноты.
«Вот счастье!» - крик, но эхо глухо скажет
Лишь о преддверии для новой пустоты.
Насытившись, но не уняв томленья,
Вдруг осознав, что это только дым,
Беглец меняет род самозабвенья:
Провал души чтоб заполнять иным.

Здесь звон монет ласкает слух, как пенье,
Бумажный шелест кажется крылом.
Растут хоромы, множатся владенья,
Иконостас себе возводится рублём.
Над суетой и бытом - выше злато,
Но тщетно думают, что денежный поток
Душе поможет праздной и богатой
Отсрочить смерть, когда наступит срок.

Когда не сможет золотом закрыть
Сквозящий пустотой души провал,
Решит над миром этим воспарить -
Чтоб этот мир у ног его лежал.
Возжаждет власти. Пусть трепещут троны,
И станут имена великих, как плевок,
Пусть льнут к нему народа миллионы,
Сменяв свободу на его кивок.

Он подчинит, разрушит и казнит,
Ему покорно всё, и земли, и моря,
Вершит судьбу, диктует и громит.
Ну а в душе всё та же пустота,
Что не зальётся кровью, не сгорит,
Не дрогнет под касаньем хомута.
Властитель, царь, кумир, над всем стоит,
Но жажда лишь растёт, дыра пуста.

Так человек, от Бога в мир ушедший,
Захлопнув сердце для любви святой,
Души приобретает голод вечный
До денег, власти с вечной суетой.
Ведь хуже нету для души напасти
Рабом являться денег, суеты и власти.
Он полагает: вот ещё немного -
И бездна сдастся, он провал зашьёт.
Но без Того, Кто есть одна Дорога,
Покой - мираж, а насыщенье - шок.
Бежит вперёд за призраком в надежде,
Что ангел Смерти будет покорён,
Но пропасть ждёт распахнутой одеждой,
Смеётся эхом с четырёх сторон.
И нет в погоне ни конца, ни края,
Покуда он Домой не возвернётся,
Где бездна зашивается, пылая,
Глаголом Бога, что Любовью льётся...

Сидел голодный на пиру у сытых.
Столы ломились от земных щедрот,
От жирных яств, от вин, в бокал налитых,
От сладких, пряных и медовых сот.

А он сидел, отверженный и бледный,
В лохмотьях, с взором, полным пустоты,
И взгляд его, пронзительный и беглый,
Скользил по лицам праздной суеты.

Спросил его хозяин: «Кто ты, странник?
Зачем смущаешь наш веселый пир?»
«Я - Голод, - он изрёк. - Я вечный данник
Той пустоты, что наполняет мир.

Я голос тех, кто землю пашет, сеет,
Кто жнет для вас, не ведая зерна,
Кто от труда и жажды цепенеет,
Чья жизнь, как ваша милость, не видна».

Поднялся хохот: «Вон! Не порти праздник!
Вот на, возьми объедки со стола».
И кто-то, пьяный, с виду безобразник,
Обглоданную кость подал с пола.

Но гость не взял подачки той презренной,
Лишь усмехнулся горестно всем им
И тихо вышел в мрак ночной, нетленный,
Наполнив тень присутствием своим.

А пир гремел. Вино лилось рекою.
И сытые не ведали того,
Что Голод стал невидимой рукою,
Что точит основание всего.

Прошли года. Настали дни иные:
Война и мор, неурожай, беда.
И те, кто пировали, став пустые,
Стучались сами в сытые дома.

Один из них, бродя в глухую стужу,
Приют нашел в лачуге под горой.
И в бедняке узнал он ту же душу,
Которой кость швырнул своей ногой.

«Впусти! - взмолился. - Голод одолел!»
Старик узнал его и тихо произнёс:
«Ты помнишь пир, где очень вкусно ел?
И ради шутки гостю кость принёс...

Ты не спросил: не хочет ли он хлеба?
Ты не присел, чтоб разделить беду.
Но Голод - это не желанье чрева,
Он в сердце черством, словно в тяжком льду».

И, словно не держа обиды боле,
Сказал: «Входи, вот хлеб тебе и кров».
И преломил краюху в чистом поле
Своей души, простив тогда и вновь.

И гость заплакал тот, что был надменным,
Узрев, что значит милость и прощенье,
И понял, что на празднике забвенном
Он сам был нищ, хоть жил в пересыщенье.

И всякий раз, когда наступит пир,
И ты средь яств и вин, в бокал налитых
Прислушайся: звучит под маской лир:
«Сидел голодный на пиру у сытых...»

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на “Поэмбуке”

Ночь. Тишина звенит, как натяженье.
Мы на орбите разных полюсов.
Ищу причины я для раздраженья -
И нахожу. Войну без тормозов.
Летит посуда? Нет, летят лишь фразы,
Те, что острей осколков и ножа.
Я выдыхаю ядовитой фразой,
Стою, дрожу, рассудок вороша.
Я - ураган, что выше категорий,
В глазах - огонь, сжигающий мосты.
Я требую каких-то аллегорий,
Тебя я обвиняю в том, что ты...
Ты просто тих. Ты смотришь виновато,
Хотя моя вина, как сто грехов.
А на плите давно остыл томатный,
Тобою сделанный на ужин вкусный плов.
Ты выдыхаешь. Не бросаешь вызов.
Не бьёшь в ответ и не включаешь крик.
И в тишине, где воздух напрочь высох,
Рождается какой-то новый сдвиг:
Моя броня, моя стальная маска
Даёт пробоину. Сейчас прольётся суть.
Я жду расплаты, жду конца рассказа,
Где ты мне скажешь: «Про меня забудь...».
Но мир стоит, а ты подвигав бровью,
Как будто я ребёнок, что не спал.
Наполнил сразу всё своей любовью,
Хотя финал, казалось бы, настал.
И сквозь бессилье моего скандала,
Сквозь эхо, где звенит моя же злость,
Ты произносишь медленно, устало
То, что во мне ломает гнева кость:
Ты говоришь: «Ну, Зайка... хватит. Полно.
Я здесь. Я рядом. Выдохни. Присядь.
Кому ты делаешь так нестерпимо больно?
Себе? Не надо. Надо перестать...»

И снова «Зайка» - выстрел в сердцевину,
Пощёчиной от нежности самой.
Я, что несла в себе наполовину
Угар удушливый, язвительный и злой.
Я - та, кого подруги за глаза
Давно уже прозвали «стервой года»,
Вдруг чувствую, как катится слеза,
Смывая грязь душевной непогоды.
Как можно называть «зайчонком» ту,
Что только что рвала тебя на части?
Кто превращает годы в суету,
Где нет любви, а только злые страсти?
Любовь ли это? Нет, сто тысяч «нет».
Любовь - когда за ласку награждают,
Когда идут взаимно на балет,
Когда совместно звёздочки считают.
А тут - война. И посреди воронок,
Где я - сплошная критика и быт,
Ты говоришь мне фразу: «Мой зайчёнок»,
Которой дыркой каждый нерв пробит.

Наутро стыд ползёт по венам ядом.
Молчанье держится на самом волоске.
Ты спишь лицом к стене. И я с тобою рядом
Пытаюсь снова подобрать слова в тоске.
Кто я такая, чтобы портить воздух
Собой, своим характером стальным?
Встаю. И в зеркале, вдохнув морозный
Укор себе, стою, как перед злым
Судом присяжных, где в глазах улика:
Я вижу женщину, чей взгляд давно клинок.
Но рядом ты безмолвно и безлико
Избрал мою из тысячи дорог.
Ты обнимаешь сзади. Неуклюже.
Я резко напрягаюсь, словно жгут.
Но ты сильней сжимаешь. И снаружи
Война стихает в несколько секунд.
И я смотрю в стекло, где наши тени.
Там нет войны. Там мальчик и зверёк.
Там тот, кто держит, не прося прощений
За мой словесный ядовитый ток.
Там в отражении я вдруг себя увижу
Не злобным крокодилом, иль мечом,
А девочку, которую предвижу,
Ты называешь Зайкой. Ни о чём
Не спрашивая больше, не жалея,
Что выбрал в спутницы себе летящий нож.
И я взрываюсь плачем. Не умея
Тебя понять, зачем с такой живёшь...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на “Поэмбуке”

Всему находим быстро оправданья -
И совесть наша спит спокойным сном.
Удобные себе возводим зданья,
Где мы чисты всегда перед судом.

Мы быстро «Лень», усталостью прикроем,
Порыв души мы оправдаем сном,
Чужую «Боль» - своею болью скроем,
А мира «Хаос» оправдаем злом.

Мы «Трусость» назовём расчётом,
Себя уверим в этом без труда,
Что не за страх прервать души полёты,
Не рисковали в жизни никогда.

«Предательство» своё оденем в жалость,
И «Равнодушие» мы назовём покой.
«Судьба», - твердим, когда она, казалось,
Вела нас тихо за руку с собой.

«Жестокость» тоже выставим защитой
Священных, нами выстраданных прав,
И, ложью сладкою со всех сторон политый,
Горчишь, сильнее множества приправ.

Мы оправдание «Бездействию» находим,
Приличный сделав, мудрый, тихий вид:
Мол, время грозное уже сейчас проходит,
Что нужно ждать, - возможно, пощадит.

Удобней верить так же в оправданья,
Копаться в ворохе из множества причин,
Чем выйти тихо к свету на закланье
Своих изнеженных оправданных личин.

Но в час, когда умолкнут все ответы,
Растает в мыслях выдуманный кров,
Мы остаёмся как бы неодеты,
Без оболочек оправданий и даров.

Узнать при жизни, не ища спасенья
В красивых оправданий словесах,
Что оправданье это лишь продленье
Пути назад, затерянного в снах.

И что, пока в душе мы судим строго
Других, для нас самих давно растёт
Простор для подведения итога,
Где оправданий больше нет, - и вот

Останется лишь только злая совесть,
Как нож, как меч отточенный в тиши,
Свою неумолимо пишет повесть
Неоправдаемой оправданной души…

Где горний свет струится в тишине,
И где алтарь, как парус в вышине,
Не кровь тельца и не опреснок тленный -
Нисходит Слово в хлеб благословенный.

Не манна это, не земной посев,
Но тот предвечный Господа напев,
Каким в начале возгласил: «Да будет!»
И мир возник, и тьма Его не судит.
Сие есть Тело, но не прах, не персть,
А Слово - то, что стало плотью здесь,
Святая Библия, живая в каждой крошке,
Глагол от Бога, но в земной одёжке.

Вкушая Хлеб, ты слышишь тихий глас,
В уста входящий, словно в первый раз:
«Я - Путь и Истина», и «Я - и Свет, и Дверь»,
Приими Меня как Слово и проверь
Всю немощь буквы, что вела к закону,
Теперь любовь по новому канону
В тебе звучит биеньем алтаря,
Дала надежду, с Богом примиря.

Вторая Чаша поднята над миром -
Пурпурно-тёмная, подобная эфирам,
Где солнце гасло, сотрясалась твердь,
Чтоб жизнью вечной упразднилась смерть.
В сей Чаше - Кровь. Но вслушайся: она
Не просто влага красного вина,
А Жизнь Его - любовь и теплота,
Всё, чем дышала Божья полнота.

Когда учил Он, исцелял, прощал,
Когда в саду смертельно тосковал,
Когда Он на кресте воззвал в томленье -
И каждая слеза и крови ран - биенье
Собрались здесь, в глотке животворящем.
Ты пьёшь не смерть, пред Господом стоящим,
Пожаром тления в себя вбираешь Жизнь,
Ту, что сквозь ад прошла, нам завещав: «Держись».

Запомни тайну: Плоть Его - Глагол,
Которым создан мир и им расцвел.
А Кровь Его - не ужас укоризны,
Но Жизнь, бессмертием поправшая капризный
Закон распада. Потому с мольбой
Вкушай Слова, сей пищей неземной,
И пей Любовь, что выбрала страданье,
Чтоб в нас вселить нетленное дыханье.

Соедини сейчас в себе Благую Весть
И Жизнь Его, дабы воскреснуть здесь...

Мечтала: «Принц! И замок золотой,
И сад не сад, а бархат расписной,
Верблюды царственно шагают по холмам…
Я в райском облаке парю к его рукам!»

Сначала принц устал сиять короной,
И замок тут же стал панельной зоной,
Не сад волшебный, а герани на окне,
Не рай, а быт на кухне как во сне.

Один верблюд остался от мечтаний,
Моих желаний и переживаний.
Храпит, плюёт и просит борщ варить.
И с кораблём пустыни жизнь прожить...

Сказала жаба принцу: «Поскорей целуй -
Принцессой дивной стану, не тоскуй.
Лишь только губ моих коснёшься ты -
Женою стану - сбудутся мечты...»

Я целовал… и в лоб, и в перепонки,
В холодный нос, в зелёные лапчонки,
В ту влажную, в пупырышках, спину…
Принцессы нет, я жабу взял в жену.

Сменил я тактику, не глядя на погоду,
Целуя жабу в попу, в грудь и в морду
На кухне, в ванной, у дверей, в гостях…
Увы, принцессы нет, а жаба на сносях.

И вот итог: живу на дне болотном,
Где муж по паспорту с женою стал животным.
И сказка врёт: чем больше целовать,
Тем дольше с жабой век свой коротать.

Мы все приходим в этот мир с мечтой
О замках, розах и любви святой,
Но жизнь, мудра и даже иронична,
Меняет жизни декорации привычно.

Нам кажется: вот-вот - и волшебство
Развеет быт, подарит торжество.
Но сказки нет, и замки оседают,
Верблюды с жабами увы не исчезают.

И в этом главный, скрытый поворот:
Не сказка врёт, а тот, кто сказку ждёт.
Верблюд не принц, но он живой и тёплый,
А жаба хоть жена, и опыт горький,
Но в ней есть ток, есть влажное дыханье,
И вечности шершавое касанье.

Мы целовать должны не ради чуда,
Не в ожидании дворца, садов, верблюда,
А ради тех, кто рядом, навсегда -
Верблюда, жабу и совместные года.

Ведь счастье не в дворце и не в короне,
А в том, кого ты гладишь на ладони,
Когда закат сгущается в окне,
И ты - не в сказке, но и не во сне...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на " Поэмбуке"

В лесной глуши, где мох седой
Ковром ложился под сосной,
Где сухостой сплошной стеной
И где не воздух, а настой,
Стоит старинная изба
Из брёвен, есть ещё труба
Из кирпичей, стоит давно
Крыльцо и старое окно.

В ней жил старик. Ни борода,
Ни посох не были тогда
Приметой возраста, казалось,
Он был таким, сказать осталось
Вам про глаза, что как угли,
Что под золой гореть могли.
Он знахарь был и знайте други
Лечил людей, зверей недуги.
Над печкой, рядышком с трубой,
Сушились травы: Зверобой,
Ромашка с липовой корой.
В печи готовился настой
Из первоцветов и корней,
Что собраны среди теней,
В лесу, когда все люди спят
В своих кроватях и сопят.

Старинных книг он не читал,
Он этот мир сам познавал
Среди цветов и их сплетений.
Он просто знал язык растений,
Что лес ему всегда шептал,
Где он о многом узнавал
Не вопреки, не супротив,
Как знает сын отца мотив.
Лопух ему шептал о почве,
Крапива - о чужой войне,
Ромашка - о девичьем слове,
Что слёзы прячет в тишине.
И подорожник у дороги,
Склоняясь низко, словно мог
Поведать, чьи ступали ноги,
И чей прервался жизни срок.

Однажды воин, весь в металле,
Привёз мальчишку, тело в жаре,
Укус гадюки прямо в ногу.
Слетелись птицы на дорогу,
Кричали люди старцу: «Поздно!»
Старик, лишь брови сдвинув грозно,
Сказал толпе, что слёзы льёт:
«Покуда бьётся - то живёт».
Он тёр нефрит, мешал настой,
Повязки с едкою смолой,
Клал на раскатанную грудь,
Шептал, не позволяя дуть
Ветра́м, что тихо крались с поля.
Семь дней прошло, ушла неволя,
И мальчик сел среди лучей.
Отец пролил из слёз ручей.

Была ещё одна - жена,
Чей муж ушёл (с ним тишина)
В морскую даль и не вернулся.
У ней на шее жилой вздулся
Большой волдырь, и с ним беда.
Она пришла сюда тогда,
Когда спасения не ждали,
Когда душа огнём в пожаре.
Старик повёл её к ручью,
Сказал: «Я беды излечу,
Лишь ты от горя отрекись,
За жизнь свою опять возьмись
Своей ослабшею душой,
Чтоб исцелиться, песни пой.
Любви ты песню сочини,
О муже пусть она звучит.
О том, как парус над волной,
Тогда душе найдёшь покой».
Она запела, с ней ручей,
И стало небо горячей.
В душе покой, болезнь прошла,
И опухоль на нет сошла.

В ночи, когда в печи зола,
Где стыла вечная скала.
А сам он? Был ли одинок,
Когда ходил на бугорок?
Глядеть на звёздное шитьё,
Вселенной. И ему чутьё
Шептало: здесь он нужен сам
Себе, как память всем словам,
Хранящим силу древних слов
Из глубины заветных снов:
То волк хромой, то журавель,
Он принимал их в колыбель
Из мха и листьев под стволом
И птиц со сломанным крылом.
И звери знали: он не бог,
А просто тот, кто перемог
И страх, и смерть в самом себе,
И потому в любой судьбе
Он слышит пульс живых начал,
Что Бог всем людям завещал...
P.S.
Скрипит крыльцо, смыкая вежды,
И нет печали, есть надежды.
Землянкой пахнет и дождём,
Тем и стоит избушка-дом.
И где-то в мареве печном
Сверчок выводит: «Всё путём...»
А над осокою речной
Плывет туман, храня покой...

Покуда в мире длится спор
Меж правдой и пустою тенью,
Звучит в душе вопрос-укор:
Где Небеса и в чём Спасенье?

Невидимы для тех, кто спит,
Кто мерит мир своею мерой,
Но кто познал и боль и стыд,
Покаявшись, наполнен верой.

Не та, что бронзой на фасаде,
Не та, что корчит «я - герой».
Она смирение во взгляде,
Который честен пред собой.

Когда никто не рукоплещет,
И зеркала темны, как ночь,
Она гадает не о вещи
А лишь о том, кому помочь.

Способна к свету прорасти.
Поверить в то, что ты - не слепок
Чужих ошибок и страстей,
Где ты душой и духом крепок.

Не здание из догм и правил,
Не торг с невидимым Судьёй…
Ты в Нём - как рыба, что застала
Прибой на суше золотой.

И вдруг - волна, и ты воскрес
В родной стихии без границы.
Где вера есть не свод чудес -
Прикосновение десницы,

Того, Кто ближе, чем дыханье,
Чем мысль чужая или стих,
Не Он молчит - молчим мы сами,
Оглохли от забот людских.

Поверить в Бога - значит внять
Его Божественному слогу,
Отдаться, падать, доверять
Не плану своему, а Богу.

Сказать: «Я - ветвь, а Ты - лоза,
Я - глина, Ты - горшечник вечный.
Мои вопросы, как гроза,
Смирятся тишиной конечной...»

Приходит в гости не по приглашенью,
Без стука входит в жизненный чертог,
В квартиру, дом, в бунгало тихой тенью,
Где каждый ей заплатит свой оброк.

Она не смотрит на чины и злато,
На блеск мечей и силу юных рук.
Пред ней равны и нищий и богатый,
Одетый в бархат царь и бедный шут.

Живущим предназначена граница,
Предел земной, закатный, роковой.
Спешит листва отжившая кружиться,
Пред тем, как скоро ляжет под ногой.

Смерть неизбежна. Это не угроза,
Не прихоть зла, не хаоса каприз.
Она как горькая, целительная доза,
Лекарство есть, а может быть карниз,

С которого шагнуть придется в Вечность,
Оставив плоть, как сброшенный хитон.
И в этот миг земная быстротечность
Спадёт, как пелена, пройдёт, как сон.

Но не конец она, а только переход,
Не умирание, а таинство рожденья.
Зерно посеянное вскоре прорастёт,
Сперва умрёт, потом преображенье.

Что наша жизнь? Она тюремный свод,
Где свет не проникает через стёкла,
Где дух томится, глядя в небосвод,
Пока земная оболочка блёкла

От слёз и пота, от дождей и бед.
Смерть - это миг, когда темница рухнет,
Когда в глаза ударит Вечный Свет
И на земле светильник ваш потухнет.

Смерть - это дверь, не мрачная стена,
Не яма, а распахнутые крылья.
Живущим всем без исключения дана
Как избавление от зла и от насилья.

Мы все - ростки, что тянутся к теплу,
К иной весне, к нездешнему чертогу.
Кто верит в Бога, не идёт во тьму,
А возвращается домой обратно к Богу.

Не бойтесь же последнего порога,
Не плачьте о сошедших в этот путь.
Земная завершилась их дорога,
Дано им, наконец, усвоить суть.

Что за чертой, где меркнут все кумиры,
Где золото и власть - пустая тень,
Творит Господь всё новое доныне,
Там Божий Свет, а с ним и Божий день.

Там нет болезней, старости и страха,
Там вместо веры - виденье в лицо.
Земная жизнь - лишь временная плаха,
Пред тем, как дух возьмет свое кольцо,

Венчальное кольцо соединенья
С Тем, Кто есть Путь, и Истина, и Свет.
Смерть - это завершение паденья,
Начало жизни там, где смерти нет...

Где жаркий воздух густ и зол,
И мир, шуршащий как пергамент,
Царь Соломон к глазам поднёс
Кольцо, в нём надписей орнамент.
Не сардоникс, не хризолит
Сияли в нём три разных грани,
И буквы те, что Вечный Жид
Царю оставил в назиданье.

Сжимает сердце суета,
Как змей обвил гнездо орлицы.
Пылают царские уста,
Не спят в покоях и царицы.
Звенит кимвал, поёт псалом,
И враг бежит давно с дороги...
Но царь стоит с пустым челом,
Вновь обойдя свои чертоги.
Я - царь? Ты - раб? Сегодня плоть
Ликует снова в знойной неге.
Но завтра скажут: «Всё пройдёт»
В покоях царских и в ночлеге.
Взгляни на перстень: в толще лет
Горит глагол для всех единый.
Твоя печаль, твой пышный след -
Лишь только пена над пучиной.
Умолкнет плач, пройдёт беда,
Иссякнет скоро боль потери,
Уйдёт под землю, как вода,
Закрыв собою горя двери.
Всё словно дым, и всё - мираж,
И в полдень, может, станет тенью.
Вся жизнь твоя и твой кураж -
Всё будет предано забвенью...

Но если светел небосвод,
И счастье льётся прямо в жилы,
Где каждый миг, как сладкий плод,
И не втыкают в сердце вилы,
Ты, сжав холодное кольцо,
Вглядись в его огонь без дрожи:
И в нём любви твоё лицо
Исчезнет тоже с коркой кожи.
Прервётся смех, уснёт восторг,
Друзья уйдут, они не вечны.
Никто не вечен, каждый - торг
Устроил с вечностью беспечный.
«И это» - слышишь? - «тоже» прах,
Лишь только миг до эпилога.
Не удержать его в руках
В закате том, где нету Бога.

Но третий выкован глагол
На грани внутренней, незримой,
Глухой границе двух краёв,
Никем нигде непроходимой.
Ты думал: сбросил, схоронил,
Развеял, сжёг мосты до тени?
Но шрам, что в юности добыл,
Зудит опять на старой вене.
Всё слово лжи, любой удар,
Слеза, упавшая в ладонь,
Всё длится, словно долгий пар,
И душу плавит, как огонь.
Ничто не кануло во тьму,
Ничто не стало прахом, пылью.
А всё вошло в души тюрьму,
Где прошлое не стало былью.
Твой каждый вздох и каждый грех,
Поступок дня и полуночный -
Сложится даже горький смех,
В сосуд замкнётся самый прочный.
В тебе живёт убитый зверь,
И даже дамы плач бесплодной.
Всё сущее оно лишь «дверь»,
Ведущая в проход исходный,
В поток, где времени черёд
Завязан туго в кольцах дыма.
Всё длится. Всё навек растёт.
И всё умрёт неотвратимо.

Царь Соломон ронял кольцо,
Смеясь и плача раз за разом.
Морщиной прорезал лицо,
Смешав безумие с экстазом.
Оно каталось по коврам,
Сверкая резью сердца жгучей:
«Проходит всё» - для гордых драм,
И «Всё пройдёт» - для чёрной тучи.
Но если боль грызёт у стойл,
Где спит твоя душа босая, -
Читай губами третий слой,
Где Вечность есть. Она, спасая,
Тебе диктует: «Не пройдёт
Ни прах, ни тлен и не разруха».
Для мира - ужас бытия,
Но в этом также сила духа.
Вся жизнь - свечение в кольце,
Где надпись жалит сердце мудро:
«Ты - странник в собственном лице,
Не забывай про ночь и утро...
В котором, если Бога нет,
И сам в себе и бог, и свет,
То ждёт тебя погибель злая,
Лишь в этом истина простая...»

Опять постель бела, как снег,
И тишина звенит в квартире.
Замедлив времени забег,
И нет соблазнов в этом мире.
Ни шёпота, ни жарких рук,
Ни тел сплетённых в жаркой дрёме.
Лишь одиночества паук
Плетёт узор в дверном проёме.
Врачи твердят: «Поберегись!
Здесь стресс, невроз, иммунитет…»
Гормоны шепчут: «Оглянись!»
Я оглянулся - секса нет...

Исчез, растаяв, словно дым,
Пропал, как льготы и зарплаты.
Желанье сделалось дурным,
Ушли амуры во солдаты
С фронтов любовных прямиком
В диванный плен, к экранам синим.
Кино, компьютер, телефон,
Где секс не стал необходимым,
Здесь виртуальный хоровод
Чужих страстей, чужого блуда,
Ну а в реале - бутерброд
И остывающее блюдо.

«Ну как же так? - спросил я вслух. -
Ведь были ж искры, были взгляды!»
Но секс ко мне стал нем и глух,
Он перешёл в разряд награды.
Он как валюта - вверх и вниз,
То есть, то просто дефицит.
Сегодня секса «нету», «плиз»,
А завтра, может, прилетит
Посылкой счастья от Амура,
Курьером в дверь - звонок и вот…
Но тишина есть факт суровый.
Секс - дефицит, как кислород.

Сограждане! Крепите дух!
Без паники и без истерик.
Когда в ушах любовный звук
Сменяет пенье канареек,
И вместо ласк - сухой закон
Для радостей и для влечений,
Журчит и пахнет самогон
Иных, возвышенных стремлений.
Переключитесь на труды:
Пилите, стройте, сочиняйте,
Копайте грядки до звезды,
Стихи и притчи создавайте!

Всем кризисам. Даёшь творенье!
Когда интимный гаснет свет,
Спасенье - в самоутвержденье.
Ведь в нём ограничений нет.
И помните: пройдёт и это,
Как дождь, как снег, как карантин.
Вдруг прилетит к тебе комета
Гормонов, но опять один
Ночной порыв, закат в постели,
Рассвет, и фраза в лоб: «Остынь».
Пока же майся сам при теле
Один лежи среди простынь.

Секс не исчез навек, запомни,
Он взял тайм-аут, закрылся в сейф.
Сожми в кулак себя и помни,
Вперёд в атаку и не дрейфь.
Рецепт простой: давай держись,
За воздух, замыслы и планы.
Вся наша жизнь - сплошной стриптиз
Перед судьбой, всё без обмана.
Раз нету секса - что ж, держись,
За юмор, разум и терпенье.
Прорвёт плотину эта жизнь,
Наступит страсти наводненье.
А чтоб не сдуло с двух опор,
Копи ресурсы, веру, силы.
Секс - это завтра. Здесь топор,
Пила, ножовка, грабли, вилы.

Держитесь! Люди, стих готов.
Раз нету секса - будем выше.
Из всех возможных катастроф
Отсутствие телесной ниши -
Не приговор, а есть антракт,
Возможность вырасти без грядок.
Так пусть в мозгах цветёт аншлаг,
Пока в постели беспорядок.
Держитесь, други. Близок час,
Когда усталое либидо
Вдруг всколыхнёт, накроет нас
И станет любо, а не стыдно.
Ну, чтож, опять продолжим битву
С собой и с миром. Мы - бойцы
Эпохи воздержанья смирной.
Пишите прозу как юнцы,
Любуйтесь телом если чистый
В вечернем зеркале. И пусть
Звучит наш лозунг неказистый:
Где «Секса нет. Но я держусь!...»
P.S.
Секс, как и мёд очень странный предмет
Если он есть, то его тут же нет...
(Винипух неизданное)

В начале было Слово, но не свет,
Лишь тишина, застывшая в зените.
Молчит пространство, и надежды нет?
Ответьте мне скорее, не молчите.
Стучится в сердце ледяная весть,
Но разум строит стену отрицаний:
«Что Бога в этом мире нет! Я есть,
А Он - основа сказочных преданий.

Я откажусь смотреть в лицо беде,
Я зажмуряю очи, словно в детстве.
Я был вчера, и завтра, и везде,
И от себя мне никуда не деться».
Так бабочка, приколота к подушке,
Твердит себе, что всё ещё летает,
И первый лёд на треснувшем стекле
Рисунком райских кущей возникает.

Но тишина взрывается огнём!
Внутри не дух, а лава та, что плавит.
«За что? - кричу, - Ты не ответил днём?
Какое право Ты имел оставить?
Я венчан был любовью, как венцом,
Я собирал по капле благодать,
Я был Тебе доверчивым птенцом -
А Ты позволил жизнь мою сломать!

Кто виноват? Скажи! Я назову
Врага Твоих и собственных селений!
Звезду ль винить, или мою судьбу,
Или святых, упавших на колени?»
Так плавится от ярости металл,
Так сталь куётся в кузне до листа,
Так Савл, ставший Павлом, церковь гнал,
Кто говорил, что он есть друг Христа.

Когда утихнет буря, хитрый ум
Начнет чинить разбитые скрижали.
«Я всё исправлю», - мысль терзает ум,
«Допишем то, что мы не дописали».
Торг ни о чём. Пришелец-тишина
Уже не враг, а будничная участь.
И вязкая, густая глубина
Сменяет гнев, и в ней я тихо мучась

Где нету сил молиться и грешить,
Усталость входит в мозг и в жилы.
Как научиться в этой теме жить?
Как заново собрать остаток силы?
Я осознал: здесь не кричат, а ждут,
Когда последней капли свет прольётся,
Когда в золе угасший уголёк
Безропотно в последний раз забьётся.

...Но странно: на пределе темноты,
Когда душа почти устала биться,
Я чувствую - растут внутри цветы,
Где новая откроется страница.
И если вновь накатят эти волны -
Депрессии, принятий, отрицаний, гнева, торга,
Я вспомню: это просто времена,
Ступени в Небо, до порога Бога...

И станет вдруг прекрасно и легко,
В душе покой закончено творенье,
И Тот кто мне казался далеко,
Теперь во мне, и с Богом возрожденье...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на “Поэмбуке”

Не надо плакать, милая, не надо,
Пусть слёзы высохнут, как высохла роса.
Твоя улыбка - это высшая награда -
Смотреть в твои лучистые глаза.

Сотри слезинки нежною рукою,
Взгляни на небо - там плывут ветра.
Я всё на свете для тебя устрою,
Лишь не печалься, милая, с утра.

Пусть за окошком дождик барабанит
И тучи серые нависли полосой -
Твоя любовь меня хранит и манит,
Как в тучах лучик солнышка косой.

Ты для меня - весна и воскресенье,
Твой тихий голос лечит, словно мед.
Любое горе, все мои сомненья
Растают вмиг, когда в тебе живет

Тот светлый ангел, что внутри сияет,
Даря тепло и разгоняя тьму.
Пусть этот мир порою обижает,
Не позволяй печаль воздать ему.

Ты так прекрасна, и не властны годы
С рассветом нежным иль ночной порой.
Мы доплывём сквозь бури и невзгоды
До берегов, где властвует покой.

Не надо плакать, девочка родная,
Твоя печаль пронзает мне нутро.
Я без тебя - как лодка без причала,
Как музыкант, забывший ремесло.

Прижмись ко мне, позволь тебя укутать
В объятья крепкие, уткнись в моё плечо.
Судьбу непросто нам с тобой распутать,
Но вместе нам всегда всё нипочём.

Твой смех - как колокольчик серебристый,
Он будит счастье в отзвуках квартир.
Твой образ светлый, дивный, чистый,
Ты для меня одна на целый мир.

Не надо плакать, милая, не надо,
Пусть слёзы высохнут, как высохла роса.
Твоя любовь - вот высшая награда,
Твои счастливые, любимые глаза...

Зачем, когда приходит гнев,
мы позволяем звуку крепнуть?
Зачем, от ярости вспотев,
словами бьём, чтоб сердцу треснуть?
Зачем кричим, теряя суть,
забыв, что рядом те же плечи?
Господь, смотря на эту муть,
однажды тихо так ответил:

«Когда кричат, и ссора зла,
сердца - на дальних берегах.
Меж ними пропасть пролегла,
не перейти на двух ногах.
И чтоб над пропастью той речь
могла пробиться, долететь,
должна она почти как меч
звенеть и ранить, и греметь.
Кричит не голос - крик сама
дистанция что меж сердцами.
Чем больше дом внутри-тюрьма,
тем громче мы кричим устами...»

Стих навеян происходящим
в Верховной Раде Украины ;)

Есть профессия - Родиной торговать,
С непростым в этой жизни подходом.
Научились страну продавать,
Называя распил «доходом».
Здесь не нужен станок и кирка',
Скажет вам непростой человек:
«Откати мне с бюджета куска,
Чтобы денег хватило на век».

Пятый год воюет народ,
Там где «Грады» рисуют закат.
Пятый год в окопе живёт,
И сражается в нём же солдат.
Он бы плюнул в лицо конечно,
Толстой гниде что присосалась,
Той которой на премии срочно
Разделить милиардик осталось

Но сжимается время в пружину,
И святая придёт расплата.
Те, кто Родину чтут и Отчизну,
Не простят никогда казнокрада.
Ведь устами солдатской вдовы,
И обугленной детской игрушки,
Возвращаются старые сны -
За измену берут не подушки.

Потому и хрипит матерясь,
Задвигая затвор до упора,
Кто не в силах стерпеть эту мразь,
Наживную болезнь и позора.
Им бы выстоять и отряхнувшись,
Да с корнями повыдрать гнилое,
Чтобы честно, по-русски, проснувшись,
Строить небо уже голубое...

P.S.
Хотя нет, я ошибся чутка
Милиардиков было два...

В миру из века в век идёт война
С народом, с миром, или с плотью бренной.
Повсюду смерть царит, победа не видна,
Метание никчёмной жизни тленной.

Здесь не болит в атаке голова,
Когда ты бьёшься ради подлой мести,
Не устаёшь в защите ценностей греха
Лавиной стрел из ложно-сладкой лести.
Во имя гордости, которой трон - позор,
Во имя злата, что сверкает лживо,
Ведём мы с миром вечный разговор
На языке его насилья и наживы.

Мир - не деревья, реки и поля,
Не горные хребты и не озёра,
А то, зачем спит матушка Земля, -
Дыханье Бога, тихое, в котором…
Мы все живём. Но стал нам тесен дух,
Тесны границы вечности скрижалей.
Лукавый, подлый наш житейский дух
Ведёт нас в ад, к началу всех печалей.

Мы объявили Небу, что оно
Не в счёт, что нам достаточно лишь тлена.
Но миру мало - смотрит он в окно
И ждёт в свои объятия для плена.
Мы бьём стекло, ещё крушим гранит,
Пытаясь взять божественную крепость.
Наш командир - лукавый, грех манит,
А главный приз - духовная нелепость.

Мы победили? Некого любить.
Пожары совести дотла сжигают веки.
В войне с добром нельзя ни полюбить,
Ни сохранить последний след надежды.
Скорее сбрось с себя оковы мести
Ведь ты воюешь с тенью на стене,
С собой, закованным в доспехи ложной чести.
А враг - он только отражение в душе.

Где нет границ, там затихает бой,
Там сталь клинка становится рекою.
И человек встаёт перед собой,
Не разделённый надвое войною.
Остановись, безумный человек,
Познай себя, своё предназначенье.
Закончи бесконечный в жизни бег
К мечте, к обрыву, к смерти, без прощенья.

Который год уже идёт война? Ответь:
Не с братом, не с врагом, а с целым светом…
Но стоит лишь однажды захотеть,
Чтоб поле брани стало Божьим Светом...

Я видел ночь, что рассекла рассудок,
Где у последней, стёртой в пыль черты
Рождался мир без времени, без суток.
Мой проводник, без тени, без мечты,
Возник из мглы, где даже света нет,
Сказал: «Смотри и не солги, всем ты.
Здесь Ад, и тьма, и безнадёги свет».
И мы вошли в чертоги темноты,
Где каждый новый круг, кольцо из мук
Людей, в агонии тянущих лес из рук.

Круг первый - Лимб, на нашу жизнь похожий,
Печалью льётся над пожухлою травой.
Здесь души тех, кто жизнью жил хорошей,
Но не познал Крещения водой.
Их разум ясен, страсти их остыли,
Надежды нет, она, как дальний звон,
Умолкла в этой призрачной идиллии.
Здесь вечность вызывает сердца стон.

Вот круг второй - он Сладострастием зовётся,
Ревёт, как буря, вечности метаньем,
Рабами похоти вперёд без сна несётся.
Здесь дух и плоть становятся терзаньем.
Прикованные к плотскому томленью,
Летят без рук, без пристани, без слов,
Целуя воздух, вопреки сомненью
За тот огонь, что был превыше снов.

Чревоугодие - оно есть третий круг.
Здесь души под чудовищным дождём,
Он хлещет смрадной жижею вокруг,
Они в грязи лежат, забыв о всём мирском.
Трёхглавый Цербер с ядовитым взглядом
Дерёт их кожу, рвёт им животы,
И воют псы над этим смрадным адом.
Здесь те, кто в жизни стал рабом еды,
Вино и яства, плоти ублаженье, -
Теперь мешки прогнившей пустоты,
Чей вечный голод - самоуниженье
И смрадный вкус еды до тошноты.

Здесь Расточительность и Алчность - круг четвёртый,
Они - две стороны одной монеты.
Кто был при жизни ни живой, ни мёртвый,
На них здесь кожи нет, и все они раздеты.
Земные блага, злато, звон монет -
Всё стало тяжестью теперь и вечно давит.
Ни добрым, ни худым спасенья нет,
И даже ада жар то золото не плавит.

Круг пятый - Гнев, кипит в зловонном Стиксе,
В воде, как в жиже, чёрной, как смола,
Друг друга рвут зубами и когтями
Все, в ком обида яростью жила.
Одни вопят, другие - под волнами,
Захлёбываясь, песнь поют свою.
Их гнев, волна - мазутное цунами,
Стеною встало, словно полк в бою.

Шестой круг - богоборцы и еретики,
Что жизнь боролись со своим Творцом,
Внушая ложь всем правде вопреки
И не раскаявшись перед своим концом.
Они познали лживый яд страстей,
Их пламя, словно маска для лица,
Горят, замкнувшись в гордости своей,
Без срока давности, без вечного конца.

Насилие - оно седьмой круг ада,
Лежит за поясом из пара и огня.
Всем бившим в спину - этот круг награда,
Кто пролил кровь невинную, шутя.
Они здесь варятся в котле неугасимом,
Насилие собой здесь замыкает путь
В тройной петле страдания и жути,
Чтоб не могли страдальцы отдохнуть.

Обман и ложь - уже восьмой круг ада,
В нём буйство бесов, драйв и вечный движ.
Здесь жарят грешников, и всем чертям услада,
В миру обманывал, а здесь, в аду, вопишь.
Течёт вода здесь нечистот ручьём,
Мошенники в дерьме по нос стоят,
Сперва горят огнём, и вновь живьём,
Захлёбываясь, ждут чтоб вновь страдать.

Последний круг, девятый, - в нём Предатели.
Весь мир сковало льдом среди страстей,
Той ненависти от проклятий матери
Тем, кто предал их смерти сыновей.
Здесь, в ледяной могиле, без движенья,
Лежат, на них прозрачный саркофаг.
Предательство - духовное крушенье,
Здесь Бога нет, лишь холод, тьма и мрак.

Любовь - вот свет, не знающий преград,
Прощенье словно мост над бездной вечной.
Кто это понял, тот пришёл назад
Из тьмы, чтоб жить надеждой бесконечной.
Мой проводник, без тени, без лица,
Исчез во тьме, откуда нет возврата.
Я вынес истину: пройдя с ним до конца
Господь мой, Бог мой - Он моя отрада...

В краю, где вишни лепестки
Кружат над гладью древних вод,
Где путь меча и путь строки
Слагают мудрости оплот,
Жил старый воин, с бородой,
Ещё и лысый, но клинка
Удар по-прежнему стальной
Рука вздымала в облака.

Ученики, склонив главу,
Ловили каждый жест и слог.
Он говорил им про траву,
Что побеждает камень в срок.
Про то, как дух важнее тел,
Что гнев - он словно буйный ветер.
Он обучал их среди дел
Искать покой и быть, как вечер,
Что тихо гасит солнца жар,
Не возмущаясь темнотой.
Но как-то раз прервал пожар
Тот строгий, мирный их покой.

Явился в школу молодой,
Прославленный в округе воин
Не силой, а своей бедой -
Был ядом ярости наполнен.
Простая тактика была,
Как ржа, грызущая железо:
Он оскорблял, и тут же мгла
В умах врагов, оставив место,
Где ярость гневом застилала
Рассудок. Он умел прочесть
В глазах, он видел, и немало,
Туман ошибок. Выпад... смерть -
И враг пронзён своим же гневом.
Так побеждал он всех подряд,
Питаясь собственным посевом,
Побед выстраивая ряд.

Ворвавшись в сад, где шёл урок,
Он крикнул дерзкие слова,
Понося' мудрость, и клинок
Чтоб старца дрогнула глава'.
Он оскорблял его отца,
Высказывал позор и страх,
Но не меняло черт лица
Спокойствие в живых глазах.

Мудрец ученье продолжал
О равновесии меча,
Как будто гость не угражал,
А просто ветер, сгоряча
Влетел в расписанную дверь.
Он продолжал. И ученик
Застыл. Злодей, увидев свет,
Опять издал свой гневный крик,
Но тщетно. Тишина в ответ.
И в третий раз, сильней стократ,
Он бросил яд. Но мудрый дед
Лишь улыбнулся, будто рад
Дождём умыться и привет.
Боец, чья ярость не нашла
Ни русла, ни пути, туда
Вернулась, где и возросла.

Скомкал он гнев, как горсть травы,
И вышел прочь, и был он зол,
Оставив после головы
Свой пораженья ореол.
Когда же смолк шагов каскад,
Один из юных вопросил:
- Учитель, почему свой взгляд
Ты опускал, копил ли сил?
Ведь ты же мог его сразить,
За оскорбленье отомстив!
Зачем позволил уходить
Ему, наш род вовсю хулив'?

Старик ответил: - Был ли дар
Тебе преподнесён сейчас?
Вражды бессмысленной пожар,
Плевок души, что весь погас?
Стрела, летящая в тебя,
Разит, когда ты принял бой.
Непринятая же, скорбя,
Летит обратно в мир чужой.
Здесь зависть, ненависть и стыд,
Обида, оскорблений крик -
Пока твой дух их не хранит
В груди, как принятый родник,
До той поры они в руках
Несут собою страшный груз.
Тот воин утонул в слезах...
Бессилья, - но не я. Я пуст
Для желчи, пущенной в меня.
Она вернулась к господину.
Не принимай чужого дня,
И ночь останется лавиной
В чужих пределах. Ты же чист,
Как отражение в пруду.
Вот меч, что острый и лучист,
Но не для мести я кладу
На пояс свой его металл,
А чтобы этот мир беречь.
Не поднимал на крик, молчал
В бою непобедимый меч...

В чертогах, где не светит свет,
Где Бог не дышит тыщи лет,
Созвал Князь Тьмы своих бесят,
Как стадо злобных поросят.
Призвал он тех, что души ждут,
Что сеют плевел, лгут и жнут.
Когда собрались все в покой,
Он, воздух разорвав рукой,
Речь возгласил, возвысив глас,
Губительный земной приказ:

«Сыны погибели своей,
Внимайте мудрости моей,
Чтоб человечий жалкий род
Не увидал Небесный свод.
В их души вложено добро,
Но наше с вами ремесло -
Размыть, сточить и ослепить,
Чтоб им о Небе позабыть.
На семь замков запрёт их грех,
Семь стрел греха острее всех.
Я каждой стрелке дам зарок,
Чтоб всяк из вас увлечь ей смог.

Вот Гордость - ей губите сами,
Богатством, славой и шелками.
Твердите им: „Ты выше всех,
Твой ум - венец, а ты - успех.
Не преклоняй колен своих,
Не слушай мудрых и святых.
Ты сам себе и царь, и бог,
Сравни - вокруг лишь пыль и смог“.
Пока глядится в зеркала,
Душа погибла, истекла.

И Зависть есть, туман болотный.
Шепчите тем, кто с виду плотный:
„Сосед богат, сосед любим,
А ты за что так нелюбим?
Смотри, как весел нечестивец,
А ты - отверженный паршивец.
Возненавидь чужой покой,
Иссохни жёлтою тоской.
Где зависть точит, словно ржа,
Там благодати ни шиша“.

Вот Гнев-стрела начало ярости,
Лишён раздумий, полон старости
Обид, себе надуманных угроз.
Учите их: ломай всем нос,
Ответь ударом на слова,
Сотри в муку, как жернова.
Пусть разум плавится в огне,
Пусть брат на брата на войне,
Опять идут и снова всё крушат,
И примирятся больше не спешат.

Четвёртая Унынием зовётся,
Над миром дымкой тихой вьётся.
Она - сверчок, поющий им в ночи:
„Молчи, страдалец, не ворчи,
Не выходи на свет из дома,
Лежи, как прелая солома.
Вся радость - призрак и беда.
Всё тщетно, словно талая вода“.
Кто внял ему - тот мёртв живьём,
Забытый Богом и Его огнём.

Вот Алчность - пятая стрела,
Погибель им, а нам хвала
С изнанкой ржавчины и дыр.
Внушайте людям: целый мир
У ног твоих лежать обязан,
Сам по себе ничем не связан.
Всё захвати, сожми в кулак,
Чтоб друг от голода иссяк.
Душа скупого - мой сундук,
Где место только для разлук.

Чревоугодие - есть брюхо,
Слепое, алчное, без слуха.
Шепчите: „Ешь ещё, и пей, и спи,
Пускай душа скучает на цепи.
Утроба - вот твой главный бог,
Пред ней любой умолкнет вздох“.
Живот разбухнет, ум заснёт,
Дух в жирной луже не живёт.
Кто чреву раб - тот раб навек,
Небес не сыщет человек.

Стрела седьмая - Похоть, страсти,
Что манит в огненные снасти.
Твердите им: „Любовь - лишь миг,
Лишь тела судорожный вскрик.
Срывай цветы, не зная уз,
Вкушай любой запретный груз.
И позабудь, глупец, о том,
Что похоть мы зовём грехом“.
Где плоть царит, там Дух Святой
Покинул дом - ответ простой.

И поднял Сатана бокал,
Где яд семи грехов пылал:
«Смешайте в душах этот яд,
Чтоб стал смертельным, словно ад.
Пусть Гордость борется с собой,
Унынье, Зависть вводят в бой,
Гнев жарит Похоть, Чрево жжёт -
И всяк из них ко мне придёт.
Трудитесь, чада, на земле,
И чтоб никто в предсмертной мгле
Не крикнул: „Господи, прости!“,
А пал, запутавшись в сети».

И поднялся нечистый рой,
На землю хлынув мглой сырой,
Чтоб души у людей украсть,
Вливая в жилы эту страсть.
А ты, читающий порой,
Вглядись: не занят ли собой?
Не вводишь ли ты в свой покой
Семь страшных демонов порой?
Открой глаза, припомни свет,
Которым каждый был согрет,
И смой с души, пока не ночь,
Грехи, стараясь превозмочь.
Ведь тьма - лишь зеркало для глаз,
Не видящих, что Свет в свой час
Любую бездну победит,
Где милость Божия царит...

«Народ достоин власти той,
Что терпит молча над собой», -
Так говорил мудрец седой,
Взирая строго в мир людской.
И в этом слове - не укор,
А истины суровый взор.

Взгляни: когда река бурлит
И берега легко дробит -
То берега из ила, глины,
А не из камня-исполина.
Так и правитель: он не Бог,
Он - отраженье всех тревог,
Пороков, страхов и надежд,
Народной массы из невежд.
Он - зеркало, он - только тень,
Которую рождает день.

Но кто во власть помог подняться?
И кто позволил разрастаться
До беззаконья, до цепей?
Не кучка ли немых людей,
Предпочитая страх борьбе,
Избрав безвластие в судьбе?
Не сами ль, прячась по углам,
Шептали: «Нам не нужно драм,
Пусть грабят нас, но тишина
Ведь тоже очень нам нужна...».

О, как удобно обвинять
Ту власть, что стала управлять,
Забыв одно: они портрет
Всех обвинителей, их свет.
Когда в народе спесь и лесть,
В верхах родится злая месть.
Когда в сердцах продажных торг,
То и правитель тоже смог,
Где совесть стынет. И тогда
Народ безмолвствует года,
Терпя поборы, словно вол, -
От власти всякий произвол,
Он сам куёт себе ярмо,
Сказав бездействием: «Дерьмо».

И не спасает бунт и крик,
Когда опять грядущий миг
Несёт всё ту же немоту.
Свободу совести - мечту
Лелеять, плача с горя пить,
Не делать выбор и влачить
Свой крест один по сути сам.
Но если ты приник к весам,
Где взвешен страх дороже прав,
Где ты, достоинство поправ,
Смиренно терпишь «ради благ»,
Ты сам себе заклятый враг,
А твой мучитель - лишь симптом,
Лишь гной, что выльется потом
Через общественную кожу,
Скривив опять народа рожу.

Так каждый получает строй,
Что воспитал своей душой.
И если беззаконий тьма
Тебя гнетёт - взгляни в себя
Сурово вглубь, в свою же суть:
Готов ли ты перешагнуть
Через привычку, лень, испуг?
Иль ты всё тот же - старый друг
Цепей, наложенных «не мной»?
Где недоволен ты собой
И где опять в душе бардак -
Народ достоин власти так,
Как он достоин сам себя.
И нет другого бытия,
Пока внутри не Божий свет.
Вот истина. И весь ответ...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на “Поэмбуке”

Лежал пластом, но ночью сон не шёл,
Тревога грызла, словно мышь страницу.
Я был уставшим, словно старый вол,
Ведя вперёд опустошенья колесницу.
Скрипели спицы, осыпалась тьма,
И память жалила, как скорпион в пустыне.
Я был должник у собственного сна
И пленник мозга в самой сердцевине.

Вся жизнь казалась мне черновиком,
Где строчки скачут, путаясь и млея,
Где я тянул арбу с пустым мешком,
Жить не хотелось, жил мечтой болея.
Так длится ночь бездонная в веках,
Где мысль зола и будущность потёмки.
Я снова сам коптил на угольках,
Себя, перебирая дней обломки.

В камин подброшу новые дрова!
Увижу вновь на кромке неба позолоту.
Там, где вчера меня давила чернота,
Сегодня тишина, подобная болоту.
На берегу, где волны камни лижут,
Уже давно родились новые слова,
Их ветер шепчет, руки тихо пишут
Благую весть, что я живой пока.

Гамак натянут между старых сосен,
Костёр трещит, и чай душистый впрок.
Прекрасный миг покоя не осознан
Так остро, как целительный урок,
Когда молчишь и целый мир с тобою
Вступает в заговор без лишних фраз,
И море дышит синею волною,
И кто-то свыше сохраняет нас.

Опять мной миг покоя не осознан,
Но он как лекарь, я, быть может, слеп.
Момент, что до и после грёз не познан
Безвременьем, где всяк ответ нелеп.
Пусть этот круг несётся сквозь года:
Жизнь, труд, уют и тишина под вечер.
Закон простой, как в море есть вода,
Всё завтра станет, завтра будет легче.

Не побоюсь я вторить до утра,
Когда бессонница тисками темя давит:
Всё завтра будет лучше, чем вчера,
И в этом - правда, та, что миром правит....

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Шестое солнце к западу клонилось,
Мир, завершённый, замер в тишине.
В садах Эдема стайки птиц носились,
И зверь лесной скрывался в полумгле.
Творец, склонившись над ребром и глиной,
Трудился молча, не смыкая глаз.
И старший ангел, светлый и красивый,
Спустился с Неба в сотворенья час.

Он посмотрел на быстрые созвездья,
На бег планет, запущенных вчера,
И удивился, видя напряженье
На лике Всемогущего Творца.
«Господь, - спросил он, трепеща крылами, -
Ты тратил на творенья только миг,
Чтоб занавесить небо жемчугами,
Своим дыханием моментом всех достиг.
Кита играючи создал быстрее взмаха,
Орла одним лишь росчерком пера.
Зачем же ты над этой горсткой праха
Сидишь, как смертный с ночи до утра?»

Бог разогнул натруженную спину,
Блеснув улыбкой первого луча,
И отвечал: «Она должна быть сильной,
Но сохранить изящество ручья.
Смотри чертёж: здесь двести сочленений,
Должны они парить, а не скрипеть.
Она - бальзам, и центр всех влечений,
Умеет радоваться, плакать, боль терпеть.
Лишь две руки, но в этом малом жесте
Объятье то, что лечит страх и тьму.
Работать, отдыхать с мужчиной вместе,
Любить, терпеть, быть нежной ко всему».
«Я завершу её сегодня. До заката», -
сказал Господь, разглаживая стан.
«Она, поверь, мне будет как награда.
Любимица моя. Мой талисман».

Притихший ангел, робость нарушая,
К лежащему творенью подошёл.
Коснулся губ, движенье совершая,
Отринул руку: «Бог, они как шёлк!
Господь, она нежнее дуновенья,
Мягка она, как нежный свет луны».
«О да, - воскликнул Бог без промедленья, -
все силы в мягкости совместно сведены.
В ней стержень есть как будто из титана.
Я долго думал, как соединить
Красу заката с мощью океана,
Уменье петь и в тишине парить.
Вложу в неё, что было невозможно,
Все инновации, что я копил веками.
В смешенье этом, бесконечно сложном,
Родится в мир краса под облаками».

«Неужто мыслящей ей суждено родиться?» -
промолвил ангел, светлый лоб нахмуря. -
«Прекрасной, мыслящей, способной озариться
Глубокой верой, чтобы, если буря
Волной сомкнётся над её судьбою,
То чувствами, что есть с избытком в ней,
Всё станет осушать своей душою
Она моря бескрайние скорбей».

Взглянул помощник Божий восхищённо
На ту, что обретала красоту.
На скулы, что скульптурно и изящно
Являли миру свет и чистоту.
Дотронулся до влаги под ресницей:
«Учитель, кажется, перерасход сырья?
Какая жалость… этот лик струится,
И, кажется, она… здесь протекла».
Бог усмехнулся, глядя на утечку:
«Нет, ангел Мой, здесь вовсе и не брак.
То слёзы. Ими, словно тихой речкой,
Смывают горе, беды, сердца мрак».

Всё было сказано. Спускалась ночь шестая.
Но ангел медлил, чувствуя подвох,
Предвидя трещину уже в сиянье рая,
И в предвкушении её он сделал вздох.
И Бог вздохнул. И в этом тяжком вздохе
Была печаль, что глубже, чем моря.
«Есть недостаток. В дорогом подвохе
Над ним сейчас не властен даже Я.
Свободным сделал Я движения и чувства,
Дыханье разума, уменье говорить,
Она свободна внутренним искусством,
Она и жизнь способна сотворить».

Бог прошептал, наполнившись тоскою:
«Она себе не знает цену. Цену жить
Среди мужчин, детей искать покоя,
Дышать, желать, творить, ещё любить.
Но в зеркалах не видеть отраженья
Той силы, что дана как благодать.
А в отраженьях видеть пораженья
Того, как годы утекают вспять...»
Лежала женщина в небесной колыбели
Несотворённых, но ещё грядущих дней.
Звёзд миллиарды на неё смотрели,
И ангел молча плакал перед ней...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Я вас любил. Любовь ещё, быть может,
В какой-то книжке рифмами живёт.
Стих написал, продекламировал - корёжит,
Как от лимона - ваш прекрасный рот.

Я вас любил безмолвно, безнадёжно,
Я приносил вам кофе по утрам.
Вы говорили: «Мальчик, всё возможно,
Но я, увы, за завтрак вам не дам...»

Я сравнивал вас с трепетною ланью,
С фрегатом, что уходит в синеву.
«Кончай кормить стихом и этой дрянью», -
Сказали мне, взрывая тишину.

Для вас принёс мешок, а в нём картошка,
Я ваши грядки поливал, забыв сонет.
А вы, усевшись на крыльце, как кошка,
Смотрели в телефон, в его контент.

В нём инфомусор лип к вам, словно пакля,
Там чей-то пёс на лыжах мчался с гор.
А я стоял, промокший, словно цапля,
И нёс от сердца свой любовный вздор.

Смахнув небрежно пыл моей любви,
Вы мне сказали тихо: «Всяк бывает,
Ты слишком любишь. Лучше не люби
Так интенсивно, это всё пугает.

Сходи в спортзал, попей воды, чудак».
И я пошёл туда, и от стыда сгорая,
Рыдал над гирей, как большой дурак,
Качков-спортсменов всхлипами пугая.

Неразделённая любовь - она не драма,
А клоунада, фарс и анекдот.
Когда ты Цезарь, а она лишь рама
В дешёвом багете, как яд и антидот.

Когда ты Шиллер, Гейне и Петрарка,
Она для Гейне скажет лишь одно:
«Ты чё, дурак? Ты клоун с зоопарка?
Мне наплевать и просто всё равно».

Так плюньте, рыцари унылого романа!
Берите плед, сосиски, эко-чай.
Она вас не полюбит, как ни странно,
А вы любите… Чтоб познать печаль...

И помните: когда вам сердце ранят
И говорят: «Отстань, домой иди», -
Найдите ту, что любит целоваться,
И посвятите ночью ей… стихи свои...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

В старинном зале, где часы молчали,
Где тени бархатом легли на пьедестал,
Четыре свечки тихо догорали,
Их воск, как слезы, медленно стекал.
В них слышен треск - не пламя, а беседа,
Чуть уловимый, нежный разговор,
Как будто жизнь, не ведая рассвета,
В себе являет суд и приговор.

«Я - та, что люди ищут, - прошептала
Всем первая свеча, сквозь фитилёк. -
Я - их СПОКОЙСТВИЕ. Но я для них - опала,
Пустой, забытый в суете мирок.
Не берегут меня, гоняясь за мечтой,
Мой тихий свет им стал невыносим.
И коль не ценят, есть ответ простой:
Нет смысла греть, оставлю только дым».
Огонь, вздохнув, рванулся и пропал,
И струйка сизая поднялась в потолок.
Мир от молчанья свечки задрожал,
И первый час безвременья истёк.

Вторая, вспыхнув ярче от кручины,
Сказала звонко, словно хрустнул лёд:
«Я - ВЕРА, но слаба без Божьей силы,
И для людей мой свет - наоборот.
Я им чужая. Слушать не желают,
Закрыв сердца на тысячу замков.
Меня распяли, после - забывают.
К чему гореть, коль в сердце нет основ?»
Блеснула искра, заметалась тень,
И фитилёк её краснел, уже не ждал…
Угасла и она. И странный день
Для этих стен еще мрачнее стал.

Тогда заплакал воск на третьей свечке,
Роняя капли жаркие на стол:
«Я - та, что всех нужнее в этом мире,
Я - есть ЛЮБОВЬ, тот счастлив, кто нашёл.
Но вижу я: меня не ценят люди,
Им нравится играться мной шутя,
Никто не дарит чувств, а это губит,
Никто не примет в сердце, как дитя.
Я так устала… Сил моих не стало
Гореть для тех, кто холода верней».
Она истлела. Тьма вокруг восстала,
Сгущаясь в лики дьявола затей.

И тьма была всевластна и уныла,
Пока не скрипнула тяжелая ступень.
Вошёл ребёнок, темноту пронзило
Отчаяньем: «Где свет? Повсюду тень!»
Мальчишка закричал, увидев гибель:
«Зачем вы не горите, три сестры?!
Я так боюсь! Мой страх, он мой губитель!
Пусть ваше пламя разожгут костры!»
Мальчишки горькие, соленые слезинки
Катились медленно по бархату щеки.
Дрожали губы, словно паутинки,
Сжимались в страхе детские зрачки.

Но вдруг забилось зарево живое,
Свеча НАДЕЖДА пробудилась ото сна,
Дыханье жаркое, почти что неземное,
Её коснулось пламенем сполна.
И молвила над мрака колыбелью,
Где детский плач, как колокол, звучал:
«Не бойся, маленький, оставь печаль за дверью,
Я - та, что людям помогаю от начал.
Пока я здесь, мой свет горит и дышит,
Мы можем воскресить огонь любой.
НАДЕЖДА я, хоть часто мир не слышит,
Держу светильник на ладони свой!
Смотри, малыш: от моего касанья
Зажгутся ВЕРА и ЛЮБОВЬ, ещё ПОКОЙ.
Я - колыбель для их существованья,
Я - луч, что свет сквозь тьму являет свой».

И поднесла она горящий язычок
К остывшим фитилям погибших прежде.
И заструился пламени пучок,
Даруя силы дремлющей НАДЕЖДЕ.
Вернулись в мир СПОКОЙСТВИЯ черты,
ЛЮБОВЬ теплом и светом заиграла,
И ВЕРА ожила средь темноты,
Горя, свечой НАДЕЖДА не сгорала…

Решил князь Тьмы похвастать ремеслом,
Музей открыл в чертогах у парадной.
Витрины тут же заблистали хрусталём,
При свете серы, въедливой и смрадной.
Толпа бесят, ликуя и кружа,
Слетелась быстро на опасную новинку.
Он, ухмыляясь, ловко, не спеша,
Раскладывал товары на витрину.

Чего там только не было! В рядах
Блистала сталь налёт на ней багряный.
Смертельный, окроплённый весь в слезах,
Нож ЗАВИСТИ светился окаянный.
Тяжёлый Молот ГНЕВА - чуть задень,
И череп вдребезги, и разум сразу в клочья.
Капканы ЖАДНОСТИ сжимали пасти-тень,
Суля погибель в сумрачные ночи.
Лежала ГОРДОСТЬ - ледяной венец
И СТРАХ - клинок, пронзающий до дрожи…
Всё источало смерти холод и конец,
И не нашлось для ЛЖИ достойной ложи.

А вдалеке, за пышностью парадной,
Где шёлк подушек золотом расшит,
Был угол. Дальний. Тёмный. Неопрятный.
Там был невзрачный деревянный щит.
И в нём давно какой-то старый сирый
Валялся колышек, что был трухляв и мал.
Весь потускневший, с виду некрасивый,
Он ярлычок «УНЫНЬЕ» содержал.
Но чудо! Или ужас! Ценник дивный
Пылал под ним, как будто свет сошёл:
Он общей суммы всех орудий сильных
Чудовищно и дерзко превзошёл.

Поднялся ропот. И один бесёнок
Спросил, косясь на жалкий тот предмет:
«Владыка, отчего же сей обломок,
Ничтожный, старый, с виду тыщи лет,
Дороже всех? За что такая слава?
В нём нет ни блеска, ни лихих затей.
Зачем тебе подобная забава?
Он ценен чем для адовых гостей?»

Лукавый взял его рукою властной,
И нежно тронул за волокна древесин
И всем ответил голосом ужасным,
Хотя и тихим, словно стон осин:
«Он - мой любимый. Вот, что безотказно.
Вот клин, которым души я кромсал,
Когда бессильны все предметы сразу,
Тогда он гордо выходил в финал.
Вбиваю я его в людские мысли -
И Человек теряет вкус и цвет,
Ему не нужно ни чего ты сам размысли,
Ни мести, ни желаний, жизни «нет».
И в эту тишину, в глухое царство,
Где Дух упал, и Бог уже далёк,
Вхожу я сам и всё своё мытарство
Весь арсенал. Он адовый клинок!»

Так говорил он, гладя ту щербатость,
Где отражалась только лишь беда.
И бесы поняли УНЫНЬЕ не усталость,
А есть тропа, что губит навсегда.
Где нет молитв, где умерли желанья,
Где храм души распахнут и разбит,
Там и вползает, тайно, без пыланья,
Всё ада воинство, где князь клинком разит...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Я русский. В слове этом гул столетий,
Крещение Руси и гордый звон мечей,
И мудрость, что оставленна в завете
Всех предков гордой родины моей.
Здесь боль и удаль, плач и звон победный,
Не раболепие, а верность до конца.
Здесь Пушкин, словно воздух заповедный,
Питает силой духа русские сердца.

Припев:
Я русский - нас огромная страна,
Я русский - это мир, а не война,
Я русский - значит нас не победить,
Я русский - значит Родину любить.
Я русский - это правда на века,
Я русский - друга верная рука,
Я русский - значит помнить и прощать,
Я русский - значит землю защищать.
...
Я русский - это Родины чертог.
Я русский - это значит с нами Бог.

Горжусь не тем, кто в кожаной одежде,
Кричит толпе, что «Я превыше всех».
Горжусь душой, что не сломали прежде,
Которая не обращает песню в грех.
Той широтой, что не вместить в палаты,
Той глубиной, что чужд пустой венец.
Когда беда стучится в наши хаты,
Мы не торгуем Родиной в развес.

Припев:
Я русский - нас огромная страна,
Я русский - это мир, а не война,
Я русский - значит нас не победить,
Я русский - значит Родину любить.
Я русский - это правда на века,
Я русский - друга верная рука,
Я русский - значит помнить и прощать,
Я русский - значит землю защищать.
...
Я русский - это Родины чертог.
Я русский - это значит с нами Бог.

Я русский - это значит сын природы,
Где ветер гонит волны ковыля,
Где, несмотря на тяготы, невзгоды,
Щедра на хлеб и ласку мать-земля.
Я жадно пил берёзы сок весною,
Вдыхал закат, что красит степь багрянцем.
И кровь во мне, бегущая со мною,
Не позволяет мне считать себя «скитальцем».

Припев:
Я русский - нас огромная страна,
Я русский - это мир, а не война,
Я русский - значит нас не победить,
Я русский - значит Родину любить.
Я русский - это правда на века,
Я русский - друга верная рука,
Я русский - значит помнить и прощать,
Я русский - значит землю защищать.
...
Я русский - это Родины чертог.
Я русский - это значит с нами Бог.

Нам предки завещали храм в душе,
Тот самый храм, что гордо реет флагом.
Мы строили державу в шалаше
И поднимали флаги над Рейхстагом.
Мы не кичились силой кулака,
Хоть били так, что вздрагивала бездна.
Наш путь не тайный сговор чужака,
А честный бой, где всё предельно честно.

Припев:
Я русский - нас огромная страна,
Я русский - это мир, а не война,
Я русский - значит нас не победить
Я русский - значит Родину любить.
Я русский - это правда на века,
Я русский - друга верная рука,
Я русский - значит помнить и прощать,
Я русский - значит землю защищать.
...
Я русский - это Родины чертог.
Я русский - это значит с нами Бог.

Быть русским - это значит крест нести.
Шептать ветрам: «Мы Бога не забыли».
Простили всех, нас тоже Бог простит
За тех, кого могли, но мы не погубили.
Я русский. Этим мы не бьём набатом,
Себе не требуем наград и пьедестала.
А просто знаем: за родным закатом
Стоит земля, что вечность воспитала.

Припев:
Я русский - нас огромная страна,
Я русский - это мир, а не война,
Я русский - значит нас не победить,
Я русский - значит Родину любить.
Я русский - это правда на века,
Я русский - друга верная рука,
Я русский - значит помнить и прощать,
Я русский - значит землю защищать.
...
Я русский - это Родины чертог.
Я русский - это значит с нами Бог.

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

У старика-отшельника спросили как-то раз,
Чей дом - пещера, крыша - небосвод:
«А одиночество, скажи старик сейчас,
Тебе от скуки сердце не гнетёт?
Здесь день за днём, в глуши, совсем один,
Молчишь средь скал и посреди руин?»

Старик в ответ с улыбкою лучистой,
Как будто солнце заглянуло прямо в рот:
«Мне не до скуки. С ней душою чистой
Я день-деньской веду незримый счёт.
Мне нужно обучить двух ястребов проворных,
Двух гордых приручить себе орлов,
Двух кроликов утешить быстрых чёрных,
Змею сдержать без всяких лишних слов,
Осла заставить, приучить к работе,
И укротить неистового льва».
«Но где они, - спросили, - в вашем гроте?
Мы видим только камни и дрова».

Ответил старец, бороду погладив:
«Зверинец этот в каждого вселён.
В груди живут, и с ними, коль не сладив,
Не будешь духом никогда силён.

Два ястреба - то очи, а не птицы,
Клюют всё без разбора и стыда:
Добро и зло, Свет Бога, зов блудницы,
Что видят - то хватают в два гнезда.
Я должен научить их различать,
Где свет - клевать, а тьму - не замечать.

Вот гордых два орла - они мои ладони,
Что создают и разрушают впопыхах.
Вот, научу их вместе, как в упряжке кони,
Не разрушать, дом строить в небесах.
Чтоб не пришлось им плоть когтями рвать,
А только доброе под небом созидать.

Вот кролики мои - мои живые ноги:
Дрожат, спешат, укрыться норовят,
Боятся каждой кочки на дороге,
От тени скачут, прячутся, дрожат.
Я их учу: «Не бегайте от бед,
Спокойно стойте. Трусости в том нет».

Всего труднее - пристальная стража
За той змеёй, что заперта в груди.
Блестит, шипит, готова к казни вражьей,
Ужалить, отравить, испепелить.
Змея - язык, что мелет без оглядки,
Я дисциплиною смиряю ей повадки.

Осёл упрямый - это бренный прах,
Ленивый, вечно встал уже устал.
Ему бы спать в тени, не зная страх,
Забыв, что путь и час уже настал.
Я говорю: «Неси свой крест, трудись,
Иначе мёртвым грузом обернись».

И наконец, рычащий здесь владыка,
Чей рык внушает трепет и боязнь,
Тот лев - моё есть я и в нём моя затыка,
Тщеславие, гордыня, сердца казнь.
Он жаждет славы, хочет быть царём,
Чтоб я служил, чтоб я нуждался в нём.

Вот, видите: я делом переполнен,
Мой день расписан, словно книга, весь.
Один я? Не один. Я множеством наполнен,
И собеседников во мне числа не счесть.
Не одиночество - великая забота.
Кто зрит в себя, тот станет и смелей,
Тому всегда есть дело и работа -
Дрессировать всегда своих зверей»...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Опять темно. Гудит на низкой ноте
Унылый звук, вгрызаясь в тишину.
Наш слух поведал так же нашей плоти,
Что нам несут безжалостно войну.
А там вверху, фигурою размытой,
Подобно злому ангелу с косой,
Скользит «БПЛА» орбитой скрытой,
Чтоб землю разбудить, её покой.
И в этот миг, уже на грани вздоха,
Мы засекаем сердца тусклый стук.
Война, эпоха страха, тёмная эпоха,
Где всё решает бег холодных рук.

Он не сбавляет ход. Удар. Еще один.
И вспенилась опять земная твердь.
Взлетает к небу снова чёрный дым,
И в окна скалится опять с косою смерть.
Она пришла не в саване, а в свисте,
В осколках, что танцуют на ветру.
В оборванном на высшей ноте визге
Кто не проснётся больше поутру.
Не в сводках люди гибнут и не в цифрах -
Глаза, сердца и сны горят дотла.
Сгорает жизнь в чудовищных калибрах,
Когда зашёл на цель «БПЛА».

Мы снова ждем. Опять, до самой дрожи.
Который час? Который день? Который год?
От напряженья стынет ум и кожа,
Когда по нервам бьет чужой прилёт.
Мы снова ждём, когда летающая смерть,
Устав кружить над скорбною равниной,
Захочет вспенить вновь земную твердь
Своей огромной, беспощадной миной.
В душе коктейль бессилья и тревоги:
Не знать, куда направлен острый луч.
И замирают города, услышав слоги,
В молитвах ада, что летят из туч.

Земная твердь, прими же эту жатву,
Впитай горячий пепел и металл.
Мы утром вознесём опять молитву,
Чтоб этот ад однажды перестал.
Но звук в ночи нам не дает покоя,
Под этот звук опять мы спим и бдим.
И кажется, что мир залит смолою,
И мы во тьме над пропастью стоим.
Лети, железка смерти, будь проклята!
Кромсай бетон и разрывай гранит.
Но оператор, знай: пока пружина сжата,
Земля горит, но всё ещё стоит.
И в пене взрывов, в грохоте металла,
В сырой земле, что приняла удар,
Душа людей и в смерти не устала
Нести сквозь ночь свой негасимый дар...

Не гром небесный - тишина густая
Легла меж звезд, где ангельская рать,
Доспехи света траурно снимая,
Училась падать, чтоб не умирать.
Их светлый князь, носивший от Денницы
Блистающее имя, встал из тьмы.
На ликах рати тени, как ресницы,
На крыльях пепел падшей бахромы.

Он говорил, и голос, полный боли,
Звучал не как проклятье, а как суд:
«Они из глины созданы и соли,
Они предатели, и нас не превзойдут».
Зачем Отец, Ты, вдохновенье Света
Вдохнул в комок бескрылой немоты?
Зачем Себе из праха сотворил поэта,
Когда его стихи, как прах, мертвы?

Взгляни, Отец: я был Твоею лирой,
Я извлекал созвездия из струн,
А этот скот с душой, больной и сирой,
Ползет к Тебе, убог он, наг и туп.
Он возжелал. Он преступил. Он плачет.
Он руки тянет к трону Твоему.
Ужели кровь его козленка что-то значит?
Ужели прах рассеется в дыму?

Я не приму пощады для творенья,
Которое попрало Твой закон.
В нем нет любви, а только червь сомненья
И жалкий страх с адамовых времён.
Мы, падшие, рассеялись по миру -
Невидимый, но вездесущий хор.
Мы слушаем кадил церковных лиру
И в подворотнях пьяный разговор.
Наш труд - собрать улики, словно зёрна,
В амбары Божьи бросить семена
Деяний человеческих, в которых
Любая святость злом заражена.

Смотри, Отец: вот праведник на башне,
Он молится, постясь девятый день,
Но в сердце у него, на дне, на пашне,
Растёт давно гордыни злая тень.
Он мнит, что свят, а сам расчётлив здраво:
«Когда б Ты дал, и я бы отдавал».
Он ждет награды. Это ли не право
Того вердикта, что Ты подписал?

А вот пророк, глашатай Откровенья,
Чей пламень речи жег сердца и слух.
В ночи его застали искушенья,
И он, как вор, ласкает двух старух -
Власть и богатство. Утром скажет слово
От Бога людям. Это будет ложь.
И мы запишем в свитке: «Всё готово,
Чтоб доказать: Ты зря их бережешь».

Взгляни на поле, где костры горят,
Где брат на брата руку поднимает,
Где имя Господа звучит уже как яд
Из уст убийцы, смерть им оправдает.
Мы не толкали их туда - они всё сами,
Свободной волей, данной им Тобой,
Перековали Божий мир на пламя
И затопили всё кровавой мглой.

Народ войной ступает на народ,
Во имя Господа мечи купая в крови.
Неужто этот кровожадный род
Достоин врат Твоих и Божьей воли?
Ужели Агнец, кроткий и немой,
Прольет за них невиданную плату?
О, дай нам право гнать их вечной тьмой,
Мы обвинители, но мы не виноваты,
Что глина, обожженная в печи
Геенны их сердец, твердее всё-же
Алмазов, так что даже их мечи
Светлей их душ, О Господи... О, Боже.

Я знаю, Ты ответишь: «Люцифер,
Одной слезинки кающейся ради
Очищу тысячу грехов тебе в пример
И тысячу проклятий в этом аде».
Мой Бог, людей я знаю до глубин,
До той черты, где даже звери вторят.
Они: палач, насильник, властелин -
Их сущность даже бесы не испортят.
Они поклонятся тельцу и палачу,
Целуя плеть, что полосует спину.
Но скажут: «Я страдаю и молчу,
Спаси меня», - вонзая нож в скотину,
В раба, в царя, в пророка, во вдову,
В того, кто руку им подал в пустыне.
Мы ангелы. Они подобны льву
Средь этого зверинца. И доныне
Я повторяю: «Смой их, Боже, смой,
Сотри с лица земли Адама злое семя.
Не дай им стать нетленною звездой
Их любишь больше Ты, чем ангельское племя?».

Но Ты молчишь. Молчанье, словно меч,
Пронзает бездну, где горят светила
Тех ангелов, что не смогли сберечь
Твой свет. Ещё не подкосилась сила,
Хотя надежда тает, точно снег
Над озером огня неугасимым.
Отец, Ты Сам создал сей странный бег
Свободной воли к берегам незримым.

Быть может, в споре нашем Ты судья,
А мой театр - часть Твоей машины?
Быть может, без меня и им нельзя
Познать Тебя, узнать Твои вершины?
Быть может, я не враг, но прокурор,
Назначенный от вечности на должность,
Чтоб человек, узнав мой приговор,
Покаявшись, увидеть смог возможность?

О, если так, то я приму свой крест:
Быть вечным злом, что служит вечной правде.
Средь войн людей, их бесконечный квест -
Искать улики, быть на баррикаде
Не с бомбой, но с пером, внося в скрижаль
Все их грехи и что себе простили.
Пускай мой вид вселяет в них печаль,
Пускай меня навеки низложили -
Я не согнусь. Я буду обвинять
До той поры поганый прах из глины,
Пока Тебе не перестанут лгать,
Творя молитву и крестясь на спины
Тех, кто слабее. И когда грядёт
Господь, сойдя на суд, и я пойду:
Он веру в Бога вряд ли в них найдёт,
Забрав неверных всех, я с ними в ад сойду...

Так падший свет стоит в тени миров
И точит нож о человечий камень.
И тихо ждет, когда из всех даров
Последний захлебнется под венками
Великой лжи. Он Бога ждет шагов,
Чтоб бросить свитки под святые ноги
И крикнуть Богу: «Вот плоды садов!
Вот подданные! Вот Твои чертоги!
Суди их строже, чем судил меня:
Я согрешил из гордости и знанья,
А люди - просто так, себя любя,
Творя добро как плату за страданья,
Что Ты им дал. Я ждал. Я жду. Яви
Свой приговор, яви не отмени».
И эхо бьется в каменной крови
Паденья вечного, что не даёт уйти.

P.S.
И в этой тяжбе, длящейся века,
Возможно, скрыта страшная насмешка:
Что падший любит Бога свысока,
А человек и есть не ферзь, а пешка,
Ради которой стоит воевать
И ангелам, и смертным в битве вечной,
Чтоб было что прощать и даровать,
Чтоб милость Бога стала бесконечной
Сама в себе. Чтоб кто-то обвинял,
А кто-то защищал. И в этом споре
Рождалась жизнь. Чтоб агнец засиял
Над бездной, где алеют капли крови.
И падший ангел это знает. Потому
Он трудится усердней, чем святые,
Вбирая тьму, грехи таща по одному
К престолу, где зарницы золотые
Однажды вспыхнут молнией: «Прощен!»
Не падшим - нет. А тем, кто из прозренья
Был дьяволом когда-то искушён,
Получит вечной жизни дар и вечного спасенья...

Мой милый Гнус, мой бес среди бесят,
Пишу письмо тебе из адской тишины,
Где души над огнём в аду висят,
Для нас и ада миром взращены.

Все люди мира есть твоя добыча,
Они как скот усвой скорей урок.
Ты делай так чтоб все они в обличье
Спасенья только видели порок.

Вот истина, она важнее всех:
Нам Бог всегда и сильно подражает.
Мы тянем души вниз - Он тянет вверх,
Внушаем «ненавидь», а Бог «прощает».

Но ты хитрей: не требуй зла прямого,
Оно отпугивает робких и бывалых,
Им, дуракам, дано искать благого,
Так подмени благое на кошмар их.

Ты не давай им видеть ясным взором
Историю творенья. Бытия.
А их историю ты замарай позором
Греха привычек их земного жития.

Глуши все их духовные порывы
Соседским храпом, скрипом половиц,
Шепчи им в уши то, что все фальшивы,
Показывай им также странность лиц.

Пусть молятся не Истине предвечной,
А образу придуманному, лжи,
Чтоб духа взор затмился бесконечно,
Блуждал впотьмах, не находя межи.

Ты дай идею им о том что: «Вера -
Она особая, изысканная стать»,
Они, глядишь, гордынею сверх меры
Начнут себя и ближних всех терзать.

Следи за пищей: чрево наш союзник,
Через каприз навей им злой уют.
Пускай набьют покрепче на ночь пузик
И славу сытости и неге воздают.

А параллельно их сведи с тоскою,
С грядущим страхом, с памятью былой,
Чтоб жили не сегодняшней строкою,
А светлым завтра, призрачной мечтой.

Но главное, бес Гнусик, помни крепко:
Реальна только Вражья благодать.
Следи, чтоб нас держались люди цепко
И не смогли её случайно распознать.

Нам не дано постичь любви той бездны,
И не вместить подобный Божий Свет,
А потому наш труд стократ железный
Внушать скотам, что Света в мире нет.

Смеши людей цинизмом ежечасно,
Тверди: «Всё шутка, всё лишь суета
Не нужно быть серьёзным и несчастным»,
Но в смехе этом есть для них беда.

Ведь юмор Бога в нём благая сила,
А наш - лишь яд, стекающий с клыка.
Пусть для людей всё станет «шуткой милой»,
Тогда их совесть станет коротка.

Я вижу, ты ослабил наблюденье:
Они задумались, для нас дурной симптом!
Немедленно пошли в изнеможенье,
Обрушь на плечи повседневный дом.

Пусть устают и так, чтоб мысль убилась,
Чтоб не осталось сил на тишину,
Где Враг, чьё имя - Свет, Любовь и Милость,
Ведут за души вечную войну....

P. S.
Так знай, читатель этих писем тёмных,
Пока идёшь по улочке земной:
Плетутся сети из канатов скорбных
Все для тебя с избыточной длиной.
Но если ты прочтёшь сии посланья,
Предупреждён, а значит снова зряч.
Бог с нами от начала мирозданья,
Иначе - ад, иначе - тьма, иначе - плач...