Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Я шлю хвалу себе и Богу,
Тому, кто в дом впустил беду.
Благословляю ту дорогу,
Где на работу я бегу.
О, как я рад, проснувшись рано,
Услышать милый, резкий крик:
Не слово «здравствуй», нет, не надо,
А тот, что у дверей настиг...

Спешу на службу, словно в рай,
Там, где начальник - сущий зверь.
Мой кабинет - прекрасный край,
Спешу открыть скорее дверь.
Ведь если б не было жены -
Сварливой, вечно недовольной,
Я б не узнал, как хороши
Рабочей жизни дни привольной.

Благодарю за то, что знаю:
Уже не будет хуже, нет!
Когда я дома пребываю,
В аду все выключают свет.
На службе пусть сожрут коллеги,
Пускай кричат, свой рот раскрыв,
Такие дома ждут «побеги»,
Что стресс на службе - просто миф.

Спасибо, милая, за счастье -
Бежать из дома по утрам.
Ты - мой источник вдохновенья,
Ты - мой домашний Тамерлан.
Пусть говорят, что брак - могила,
Что быт съедает мужика.
Нет! Ты мне крылья подарила,
Точней, пинок. И жизнь сладка.

Теперь я понял: нет предела
Для совершенства и для зла.
Ты на себя сама надела
Всё то, чем «стерва» быть могла.
И потому я, встав с рассветом,
Свою работу возлюбил.
Ведь самый худший день при этом -
Не так ужасен, как твой пыл...

Припев:
Ты - мой спасительный маршрут,
Ты - мой домашний ураган.
Как без тебя, мой милый друг,
Ты мой счастливый талисман.
Благословляю каждый день,
Что на работу я бегу.
Твоя сварливая мигрень
Мне как спасение в снегу.

Пусть дома ад, пусть дома тьма,
Но утром снова как в раю.
Спасибо, милая жена,
Я раньше пил..., теперь не пью!

Господь, прошу, дай мудрость отличать
Мне нужное от лишнего всегда,
Чтоб лишнее умел не замечать,
Чтоб стало бывшим это навсегда.
Где мир шумит, так нужен Божий Свет,
Дай видеть, Боже, ясно мне Тебя.
Где суета сует - там точно Бога нет,
Дай зрячим мне ходить средь мрака дня.

Ещё мой Бог дай различать всегда,
Где временное есть, а где есть вечность,
Чтоб не жалел я больше никогда
О том, что жизнь имеет скоротечность.
Чтоб за вещами больше не терял
Спасения и разуменья слова,
И чтобы в сердце мудрость собирал
Лишь то, что вечно, снова, снова, снова...

Прошу, дай мудрость выбрать путь,
Где нет ни лжи, и нет мирского тленья.
И научи меня сейчас скорей вернуть
Моей душе к Тебе благоговенье.
Чтоб, завершая бренной жизни круг,
Душой я понял, телом умирая:
Есть только Ты - мой Бог и Ты мой Друг,
Лишь только в Боге истина простая...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Мы шли по краю. Тишина
Была натянутой струной.
Мы пили яд любви до дна,
Две плоти, ставшие одной.

Казалось, нет конца пути,
Где светит нам одна звезда.
Но от любви недалеко
«До ненавижу я тебя...».

Один лишь миг. Один лишь шаг
Меж слов «люблю» и «ненавижу».
Где стали мы друг другу враг,
Где слыша, говорим: «Не слышу».

Мы стали пеплом и золой,
Мы стали запертою дверью.
Мы стали ненавистью злой,
Былой любви забытой тенью.

Еще вчера - рассвет в груди,
Сегодня - лёд и темнота.
Еще вчера - «не уходи»,
Сегодня - «сгинь». И навсегда.

Как грань остра и тонок лёд,
Где страсть сменяется бедой.
Мы те, кто желчь и горечь пьёт,
Хоть недовольные собой.

Где нет любви, там два врага,
Один лишь шаг для одного,
Где, сделав вместе два шага,
Нам не осталось ничего...

P.S.***

Но в этой бездне, в тишине,
Сквозь пепел, лёд и немоту,
Мелькнёт надеждою в тебе
Вдруг вспомнить первую мечту.

Тот день, когда в толпе людской
Мы встретились - и мир затих.
Твой смех, твой взгляд - такой родной,
И мир стал общим для двоих.

За то, что ты умел молчать
И слышать то, что не сказала.
За то, что я могла прощать
И заново тебя искала.

За руки, что в ночи вели
Сквозь страх и холод, сквозь беду.
За то, что мы тогда смогли
Поверить в общую звезду.

Пусть всё сгорело вновь дотла,
Пусть между нами - сто преград,
Но память бережно ждала,
Храня любви той первой клад.

Ведь даже пепел может вновь
Стать искрой, а потом - огнём.
Была надежда. Есть любовь.
Мы всё ещё в пути - вдвоём...

Червей семья в тени навоза,
Где аромат стоял стеной,
Где кособокая берёза -
Отец и сын. И день-деньской
Отец учил сынка наукам,
Копать тоннели и не ныть.
Но как-то раз, страдав от скуки,
Сынок решил отца спросить.

«Скажи, отец, - спросил робея, -
А хорошо ли жить в банане?
Там мягко, сладко, солнце греет,
В банане это как в нирване?»
Отец вздохнул, ответив важно:
«Да, это рай. Банан - мечта.
Там вкусно, нежно, сытно, влажно,
В нём всё для жизни. Красота.

А в яблоке? - продолжил сын. -
Ведь яблоко - прекрасный дом!»
Отец сказал: «Ответ один:
Еда, простор, уютно в нём.
Там станешь сытым и ленивым,
Познаешь роскошь и уют...
Вальяжным и неторопливым -
Так только богачи живут».

Сын замолчал. В тени навоза
Работа снова их ждала.
И понял он: любая поза
Свои имеет зеркала.
Но есть ли дом, где не гниётся,
Где не сжирает сладкий сок?
Где можно к небу прикоснуться,
Не превратившись в мотылёк?

Отец взглянул на ком земли,
Что под ногами их лежал.
И тихо молвил: «Не ищи
Твой рай не там, где ты искал.
Отчизна там, где ты родился,
Где твой тоннель, где твой навоз.
Где ты не брал, а в землю врылся,
Где больно, грязно, но всерьёз.

Там ты не гость, ты есть основа,
Там каждый камень узнаёт.
И если мир сгорает снова,
Твой дом тебя не предаёт.
Пусть некрасиво, пусть не сладко,
Зато навеки - твой удел.
Свобода - не в банане сладком,
А в том, что ты свой крест надел».

Сынок вздохнул, кивнул уныло
И вновь зарылся в тёплый ил.
Он понял: счастье не в нирване,
А в том, что он не позабыл,
Что где-то там, в тени навоза,
Где аромат стоит стеной,
Где кособокая берёза -
Его Отчизна. Дом родной...

Спросили старца, потревожив седину:
«К какой молитве внемлет Бога ухо?
Что мне изречь, чтоб поломать стену'
Меж суетой земной и царством духа?
Какие свечи и поклонов сколько бить,
Чтоб мог Господь услышать голос мой?
Чтоб смог меня любовью возлюбить,
Чтоб мне потом войти в Его покой?»

Старик улыбкой озарил свои уста,
Собрав морщинки в лучики у глаз.
И молвил, будто с чистого листа:
«Поведаю вам притчу я сейчас.
Два человека, волею судеб,
Остались там, где суши кромка тает,
Где лишь песок, да волн солёных бег,
На острове, каком никто не знает.

Они молились. Каждый - как умел.
Один просил: «Пошли мне, Боже, хлеба!
Я голоден, и дух мой ослабел,
Пошли мне рыбы и плодов от древа!»
И Бог послал. В избытке, без труда -
Ручьи с водой и заросли съестного.
Другой молился тихо, как всегда,
Но не имел просимого земного.

Тот, кто обрёл, собрата не презрел -
Он разделил с ним трапезу и кровлю.
Но в сердце лишь один вопрос назрел:
«Я Богом избран, дав собрату долю?»
Потом жильё. Один уютный грот
Нашёл в скале, где не страшны ненастья.
Другой промок, молился, весь продрог,
Но разделил с ним первый кров и счастье.

Настало время - первый помолился:
Им нужен плот, чтоб вырваться из моря.
Нашёл он катер, лишь с горы спустился,
Что выброшен был штормом в час прибоя.
Другой - ни щепки, лишь один песок.
Стоял на берегу, молился Богу.
Счастливчик, подойдя наискосок,
Сказал: «Хорош, пора нам в путь- дорогу».

Когда же судно понесло воды поток,
Теченьем быстрым тяга создавалась,
Спросил счастливец, что ему помог:
«Смотри, я попросил - и мне давалось.
Я пищу, кров и судно - всё имел.
Твоя ж молитва, видно, без ответа?
Тебя Господь услышать не хотел,
Ты согрешал? Бог наказал за это?»

И тот ответил, глядя в синеву,
Где ветер все печали уносил:
«Ты заблуждаешься, ведь я ещё живу.
Я получил всё то, о чём просил.
Моя молитва не была напрасной,
Хоть не имел я ни еды, ни крова.
Просил у Бога я молитвой властной -
Чтобы Он помог ТЕБЕ тогда, сейчас и снова.

Умолк старик. И тишина легла.
В ней не было ни грома, ни свеченья.
Но каждый понял суть в его словах:
Нет выше просьбы, чем просить спасенья
Не для себя - тому, кому нужней.
Не убоясь подобного расклада,
Она отрада для души твоей.
Молитва за другого - есть награда...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Когда закат сгущает краски,
И город тихо засыпает,
Звучат в тиши ночные сказки,
И свет сквозь тьму не проникает.
Внутри, за дверью, блещут яства:
Тут майонез, котлет остатки,
Тут средства к счастью и лекарства
От скуки серой и нехватки.

Здесь торт манит, сырок и сыр,
Селёдка, маслице, колбаска…
Картошка, хлеб, другой гарнир,
Сгущёнка и сосисок связка.
Но вот шаги... Полы скрипят,
И это не мышиный шорох.
Глаза во тьме огнём горят.
Горят от голода, как порох.

К нему крадётся, словно тать,
С маршрутом: «Спальня - Холодильник».
Напрягся, чтобы устоять,
Железный, стойкий холодильник!
Рука дрожит уж у дверей,
Сейчас свершится преступленье!
Он словно Гэндальф, в крик: «Не смей!
Не кушай на ночь!» - в исступленье.

Но поздно! Щёлк! И дверь открыта,
Потоком света режет ночь.
И совесть спит, и карта бита,
Сосиску скушать он не прочь.
Стоит бедняга у проёма,
Жуёт сосиску, слёзы льёт.
Тот смотрит на него с укором,
Ведь снова ночью приползёт.

Он завтра утром сможет встать,
Весы покажут - толстый он.
Опять вздохнёт: «Зачем, опять,
Я жрал, нарушив твой закон?».
А ты молчишь, урчишь устало,
Ты знал, что ночь сильней людей.
Что променяют сон на сало,
Крича на совесть посильней...

Кто скажет ныне, то что Бога нет,
И что рассказ о Боге лишь преданье?
Взгляни на тех, кто видел Горний Свет,
И смерть избрал, отвергнув мирозданье.
В садах Нерона, где горел костёр,
И зверь терзал тела за слово веры,
Апостол Пётр не избрал топор,
А выбрал крест себе тяжёлой меры.

В Элладе, где звенел Парнас и смех,
Бичами рвали плоть апостола Андрея.
Он улыбался, видя их всеобщий грех,
Отдав им душу, жизни не жалея.
Привязанный верёвками к кресту,
Чтоб дольше длилась у Андрея мука,
Два дня он проповедью вёл к Христу,
Кто убивал, благословив, ушёл без звука.

А в Эфиопии, среди пустынь песков,
Где идолам курились фимиамы,
Матфей, презревший блеск земных оков,
Был умерщвлён ударом в сердце прямо.
Фома, дойдя до Индии святой,
Где Брахма правил в каменном чертоге,
Убит был копьями за Истину толпой,
Упал на пыльной, выжженной дороге.

Филипп, апостол, весь объятый тьмой,
Был головою вниз на дерево водружён.
Земля плыла пред смертною чертой,
Но дух его был в Небо погружён.
Алфеева Иаков в Острацыне,
Где Нил несёт тяжёлые века,
Висел на древе, словно на картине,
Пока его не пересохла жизнь-река.

Как Симеон распят. Молчат века.
Но шёпот веры громче, чем гроза.
За что дана им эта адская тоска?
За то, что Бога видели в глаза...
Фаддей, неся благую весть в Эдессу,
Расстрелян лучниками был, и их стрела
Вонзилась в грудь, вмиг разорвав завесу,
Что плотью бренной на земле была.

Иаков, брат Господень, твёрд как сталь,
Стоял на крыльях Храма над толпой.
Ему кричали: «Отрекись! Тебя нам жаль...»
Но он шептал: «Христос передо мной».
Столкнули вниз. Раздался хруст костей.
Он жив! Поднявшись на локтях разбитых,
За них молился и тогда толпа быстрей,
Камнями била, как в веках забытых.

В Армении, где снежные хребты,
Там с Варфоломея кожу заживо снимали.
Он без неё шептал слова мольбы -
За то его на части растерзали.
Иаков Зеведеев - первый пал
Под Иродовым яростным мечом.
Он голову под сталь спокойно клал,
Крещённый Иоанном и Христом.

Лишь Иоанн, Христа любимый ученик,
Был сосланный в окресности Патмоса.
Не был распят, не был заколот вмиг,
Но слышал гром Небесного вопроса.
Он видел Апокалипсис во сне,
Он пережил их всех, седой и древний.
Но разве жизнь его была в огне
Мученьем меньшим? Нет, ещё плачевней -
И помнить лик Учителя, и ждать
Соединенья в Царствии Небесном...
Он умер сам. Но это - благодать
Того, Кто был распятым и воскресшим.

Так кто же скажет, то что Бога нет?
Что эти люди умерли напрасно?
Зачем им ложь? Ведь ложь не даст ответ
На смерть и пытки те, что так ужасны.
Зачем терпеть позор, огонь и сталь,
И проповедовать, смиренно на кресте?
Им уготована от вечности скрижаль
В Небесном Царстве, а не в пустоте...

Вы мне сейчас доверьтесь, как врачу,
Вас от любовного недуга излечу.
Поможет точно вам моя микстура -
Она есть стройная логичная структура.

Болезнь стара, как этот грешный мир,
Когда от похоти в глазах плывёт эфир,
Когда душа вовсю дудит в клаксон,
И сердце рвётся прямо из кальсон.

Рецепт простой, ещё рабочий вроде,
Он отрезвляет, и в своей природе
Его истоки. Слушай, милый друг:
Мы вылечим любовный твой недуг.

Смотреть необходимо с нужной точки,
Как мёд, что пьёте из медовой бочки,
Но дёгтя добавляйте ложкой к мёду.
Вникать прошу сейчас в мою методу:

И если вы душой на женщин падки,
В их прелестях ищите недостатки.
И станет сразу всё намного проще:
Когда стройна, вы говорите: тоща!

Их взгляд лучистый назови пустым,
А голос нежный - визгом неземным.
Когда умна девица - горе от ума,
Когда молчунья - скажем, что глупа.

И кроткий нрав - отсутствием огня,
Задорный смех - есть ржание коня.
Где волос шёлк, мы скажем - пакля,
Походка плавная - ступает, словно цапля.

Так посмотри на мир - и благодать
Вдруг снизойдёт, и прекратишь страдать.
Вмиг идеал растает, словно дым,
И станет мир понятным и родным.

Твой трезвый взгляд - надёжная броня,
Теперь уж не сведёт с ума ничья возня.
Так что вкушай микстуру, не перечь -
И сохранишь себя от глупых встреч.

В противном случае, как бабочка на свет,
Ты полетишь, роняя тапки и привет!
От восхищения душа сгорит дотла.
Такие вот, братан, в любви дела…

Когда над миром занавес из дыма
Скрыл небеса, и смолкли соловьи,
Он вёл детей, и с ним неотвратимо
Шли по брусчатке тени от семьи.
Не той, что кровью связаны и бытом,
А той, где общий дом - сиротский кров,
Где был врачом, учителем, защитой,
Отцом для всех без лишних громких слов.

Он не кричал о мужестве с трибуны,
Не звал на баррикады и не мстил.
Он просто знал, что в час, когда безумны
И небо, и земля, и не хватает сил,
Нельзя оставить тех, кто держит руку,
Кто ищет взглядом тёплый, добрый свет.
Он выбрал не спасенье, а разлуку
С тем миром, где надежды больше нет.

Шёл впереди он, словно на прогулке,
И в марше этом полагая жизнь свою.
Держал в руках своих он не винтовку
Детей ладошки в траурном строю.
Шли малыши, держась за руки, чинно,
И старшие несли свой скромный скарб.
Тянулся путь - мучительно и длинно
К воротам, где их ждал ЖД состав.

Их поезд ждал. Товарный, тесный, грязный,
Ведущий в Небо через чёрный ад.
Но в этот час, последний и ужасный,
Никто из них не пятился назад.
Смерть шла за ними, пробуя на прочность,
Ломая души, превращая в прах.
Не немощь видел злобный мир, а мощность, -
Не жертв вели, а в вечный свет в веках.

Он мог уйти. Ему давали волю,
Бумаги, пропуск, жизнь - лишь протяни.
Но он не предал маленькую долю
Тех, кто считал минуты и шаги.
Он знал, что страх - страшней, чем газ и пламя,
Что ложь - позорней, чем сама беда.
Поэтому над детскими сердцами
Свой нёс огонь тогда... и навсегда.

Стучат колёса. Поезд набирает
Последний ход в кромешной тишине.
Земля уходит, небо не пускает,
И вечность отражается в стене.
И в тесноте, пропахшей смертным потом,
Где плач давно уже стихая, сник,
Спокойный голос продолжал работу:
«Послушайте сказанье: жил старик...»

Он до конца рассказывал им сказки,
Он с ними был, пока не грянул мрак.
Не снял очков, когда мелькнули каски
Тех, кто бессмертье им принёс в сырой барак.
Круг из детей, где в центре он встаёт,
Где он провёл пред вечностью урок,
Ведя детей в последний свой полёт
Туда, где нет ни времени, ни строк...

Теперь, когда с тех пор прошли эпохи
И пепел стал историей седой,
Мы помним не их муки и не вздохи,
А этот строй, идущий за звездой.
Мы ищем для поступка объяснений,
Мы спорим, где тут правда, а где сон.
Но есть ответ простой для пояснений,
Звучащий, словно детский тихий стон.

Мы часто спрашиваем прямо, глядя в небо:
«Где был Господь, когда пришла беда?»
Ответ - в глазах, давно не евших хлеба,
Господь в них отражается всегда.
Ответ - в шагах, звучавших ровной мерой,
В руке, сжимавшей детскую ладонь
Учителя, что не был лицемером,
Пройдя сквозь лёд, и газ, и войн огонь.

Он знал, где был Бог в этот час проклятый:
Бог был не в Небе, не в молитве, не в кресте.
Бог шёл в очках, решением распятый,
Держа детей в уверенной руке.
Бог был в том марше, тихом и суровом,
Где человек, другим являя чудеса,
Стал для детей единственным покровом.
Он знал, где Бог. Он сам - те Небеса...

Посвящается светлой памяти Януша Корчак

Куда, узнав Тебя, пойду от Духа Твоего?
Избрал однажды я одну из тысячи дорог.
Я раньше жил в миру, не зная для чего.
Сейчас я Бога знаю, верю в то, что знает меня Бог.

Но знание - не тихая вода,
Не свечка, что горит сама собой.
Оно как меч, что делит навсегда
Твой разум, сердце, душу и покой.

Я вышел в ночь, не взяв с собой огня,
Оставил всё: и страхи, и уют.
Но чем я больше познавал Тебя,
Тем меньше понимал, чего здесь ждут.

Дорога шла то в гору, то во тьму,
То исчезала вовсе под ногой.
Я звал: «Господь, я что-то не пойму -
Ты сам позвал, но где же Ты? Постой!»

Узнав Тебя, Господь, как с этим жить?
Ходить по улицам, где мир Тебя не знал?
Дышать, работать, есть, дружить, любить -
Как будто Ты мне ничего не открывал?

Ведь если Ты - реальность, а не сон,
То прежний мир становится пустым.
И я стою меж двух миров, а он,
Один - разрушен, а другой - незрим.

Измучился я весь - не от трудов,
А от того, что сердце рвётся вширь.
Внутри меня - безмолвный рёв валов,
Снаружи - равнодушный, сонный мир.

Хотел узнать я направленье, путь,
Чтоб не блуждать в потёмках наугад.
И в этой тьме, сдавившей мою грудь,
Я услыхал, как камни говорят…

Хотел маршрут, координаты, план,
Хотел глазами видеть карту и итог?
А Бог ответил, словно в сердце шрам:
«Ты здесь». И я заплакал. И замолк.

И я вернулся в мир, но не как прежде.
Всё тот же город, те же лица, пыль.
Но я теперь несу в себе надежду,
Что «здесь» - не география, а быль.

Куда, узнав, пойду от Духа Твоего?
Да никуда. Ты сам и есть мой путь.
Из тысячи дорог одну иду всего,
И в ней я «здесь», теперь нельзя свернуть.

Я раньше жил в миру, не зная для чего.
Теперь я знаю: чтобы в точке этой быть.
И если спросит кто-то: «Где твой Бог?»
Скажу: «Он здесь. Он научил меня любить».

Куда, узнав Тебя, пойду от Духа Твоего?
Ответ один: я больше не иду.
Я здесь. И в этом «здесь» - всё существо.
И в этом «здесь» - я Бога познаю...

Пылал закат над бирюзовой бездной,
Он золотил шпиль гордого дворца.
Где правил царь своей рукой железной,
Не ведая ни страха, ни конца.
Лилось вино, звенели чаши хмельно,
И пели гимны мощи без конца.
Казалось, мир склонился неизменно
Пред блеском несравненного лица.
Но ветер выл в степи осиротелой,
И тень ползла на мраморные плиты…
Никто не знал, душой своей несмелой,
Что всё пройдёт и будет всё забыто.

Шли чередой столетья, словно волны,
Смывая лики гордые с земли.
Менялись боги, рушились престолы,
И новые пророки вновь взошли.
Кто строил башни до небес лазурных,
Кто рыл тоннели в каменной груди, -
Всё обратились в горстку пыли бурой,
Всё кануло безмолвно на пути.
Лишь ветер - тот же, что ласкал Афины,
Гуляет средь разрушенных аркад,
Да волны моря, вечные седины,
О скалы бьют, как тыщу лет назад.

И мудрый муж, познавший тайны света,
Сидел на камне, глядя на закат.
В его очах - ни суеты, ни гнева,
Лишь отблеск угасающих лампад.
«Всё суета, - шептал он еле слышно,
И блеск монет, и славы громкий звон.
Всё унесет река времен неслышно,
Всему на свете пишется закон:
Весна сменяет стужу снеговую,
А осень гасит летние цветы.
И даже солнце, жизнь даря земную,
Когда-нибудь погаснет с высоты».

Так что же мы, песчинки в бурном море,
Чья жизнь - лишь искра в вечной темноте?
Зачем терзаем сердце в вечном споре,
Зачем стремимся к призрачной мечте?
Затем, что краток миг, но он прекрасен!
Затем, что роза пахнет лишь в сей час.
Мир не навек, но он велик и ясен,
И он звучит симфонией для нас.

Ничто не вечно под луной унылой:
Ни царский трон, ни каменный гранит.
Но вечно то, что мыслями пронзило
Сердца людей в них стрелами летит:
Ничто не вечно, и конец необратим.
И в этом парадоксе мирозданья -
Бессмертие. Пока мы здесь стоим
На грани света, жизни и дыханья...

Все их слова - как дым на сквозняке,
И слово «долг» - лишь пыль на пиджаке.
«Мы ваши слуги!» - нам кричат с трибун:
Но весь народ для них - скотов табун.

Они едят не там, где ест народ,
Готовит повар им обед отличный.
Для отдыха не яхта - пароход:
Водитель личный и помощник личный.

Здесь не воруют. Что вы! Это - «взнос»,
Здесь у кормушки все идут вразнос.
Вновь «распилили» быстренько бюджет,
Сказав помягче, что «освоили» на нет.

«Распил» - не воровство, уже «доход»,
Никто в бюджет который не вернёт.
«Откат» сменили быстренько на «бонус»,
Налезла всё-таки у них «сова на глобус».

И тридцать пять уже прошедших лет,
Один и тот же слышится ответ.
Закон о выборах для них звучит не строго:
Себя опять переизбрать - одна дорога.

Смотрите, у руля уже их дети, внуки,
Им власть дана из ручек прямо в руки.
Здесь сёстры, братья, даже чьи-то дяди,
И тёти тоже в дорогом наряде.

Здесь по-семейному, всё тихо и без ссор,
Один дом, общий зал и общий двор.
Себя они назвали ярлыком «элита»,
Но суть проста: есть свин и есть корыто.

У них не лица - маски из фарфора,
У них не речи - только мутный лепет.
Они боятся, что обрушится опора,
И это знание вгоняет душу в трепет.

Народ молчит, пока не поднял очи,
Пока не понял, кто его дои'т.
«Чем меньше света, тем темнее ночи»,
Всем телевизор сладко говорит.

Но есть предел у всякого терпенья,
У всякой чаши есть и верх, и дно.
Когда-нибудь закончатся мгновенья
Той лжи, что нам отведать суждено.

Когда-нибудь прорвётся эта пена,
И спросит тихо, глядя в потолок,
Народ: «А где же ваша смена?
Где тот, кто не украл, а кто сберёг?»

И это будет... Время не уснуло,
А что до них - пусть делят свой пирог.
Но помнят, что у каждого свой угол,
Что у всего - свой предначертан срок...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Давай помечтаем, родная, с тобой,
Пока за окном догорает закат,
Пока этот мир, суетливый, шальной,
Объятьями сжал нас, как годы назад.

Оставим заботы у старых дверей,
Пусть шепчутся тени в углу, не дыша.
В уютной тиши, где нет лишних ушей,
Откроем мечты мы свои не спеша.

Давай помечтаем, что мы - далеко,
Где волны накатом целуют песок.
Где море шумит бесконечно легко,
И ветер дорог нам бросает листок.

Давай помечтаем, что мы - корабли,
Плывущие в гавань сквозь шторм и туман.
Что нету для нас в этом мире земли,
Лишь вечность - пьянящий из звёзд океан.

Мы - птицы, летящие клином на юг,
Мы - двое, нашедшие свой океан.
Соткём из мечтаний спасительный круг,
Чтоб нам переплыть бытовой ураган.

А наши мечты - отраженье души,
И завтра мы встанем и скажем: «Пора!»
Но только сейчас, в этой мягкой тиши,
Мы - целая вечность, мы - искры костра.

Давай помечтаем, что мы - это мы,
И нет здесь разлук, ни обид, ни потерь.
Пока не растаяли чары зимы,
Пока в нашу сказку распахнута дверь.

Пусть мир подождёт за стеклом, за стеной,
Пусть время застынет, как воск на столе.
Давай помечтаем, взаимно с тобой,
О самом прекрасном, что есть на земле.

О том, как стареем мы вместе с тобой,
Седые, но всё же - с огнем в глубине.
О том, как идем мы единой тропой...
Давай помечтаем с тобой в тишине...

Мы, нервно грядущее торопя,
Забыли сиянье текущего дня.
В долгах у судьбы, в суете мелочей
Мы стали рабами грядущих ночей.
Нам кажется: вот, за чертой, за углом,
Наполнится смыслом когда-то  наш дом.
Но «завтра» приходит, само на порог -
А мы всё бежим, не заметив подвох.

Мы смотрим на стрелки, считаем шаги,
И копим на саван, страшась наготы.
Не чувствуем вкуса воды ключевой,
Не видим, как пахнет сирень под стеной,
Не слышим, как сердце стучит в унисон
С дождём, что нам дарит божественный сон.
Мы живы лишь тем, что однажды умрём,
Изводим себя в испуге пустом.

Мы строим хоромы, но в них не живём.
Сколачиваем крепкий, просторный паром,
Чтоб плыть в бесконечность… Но, стоя у вод,
Твердим: «Подготовимся, срок не придёт».
Мы верим, что смерти не видно конца,
И тратим бесценные силы творца
На планы, на страхи, на мусор газет,
Как будто у нас впереди сотни лет.

Старуха с косой - не костлявый скелет,
А просто отсутствие. Выключен свет.
И вот парадокс, роковая спираль:
Чем дальше бежишь, тем короче февраль.
Пытаясь купить долголетия нить,
Боимся мгновенья свои упустить,
Но, в беге ловя убегающий миг,
Теряем мы лет путеводную нить.

А после, когда затихает мотор,
И врач отворачивает скрбный свой взор,
Когда суета опадает листвой,
Когда ты накрыт большой простыней,
То вдруг понимаешь, оставшись один:
Что ты не жилец, нет от смерти вакцин.
Ты выстроил замок себе на песке.
И жил ни вчера, ни в сегодняшнем дне.

Жил так, будто смерти в помине и нет,
И скоро умрёшь без памяти лет
Той жизни, что теплилась где-то внутри,
Пока ты считал пузырьки-январи.
И в этой палате, где гаснет окно,
Страшнее всего осознать лишь одно:
Ты вечно готовился к жизни другой,
А умер с нетронутой, мертвой душой.

Лук 20:38: "Бог же не есть Бог мертвых,
но живых, ибо у Него все живы."

Влюблённые часов не наблюдают -
Им стрелки не указ, не приговор.
Они текут, плывут, не убывают,
Слагая вечность из минутных створ.
Для них что час, что век - одно дыханье,
Одно скольженье солнечной руки.
Им чуждо ожиданье, опозданье,
Разорванность на «после» и «с тоски».

К чему часы, когда душа объята
Таким теплом, что тает циферблат?
Когда в зрачках любимых без возврата
Нет времени - есть бесконечный сад,
Где не скрипит пружины подзавод,
В нём нет ни тени, звука и движенья,
И каждый миг - как бесконечный год,
Но год не в тягость, а одно мгновенье.

Они не слышат боя башен старых,
Не видят тени солнечных часов,
Не мечутся меж чисел календарных,
Не рвут листы, не тратят лишних слов.
Они живут в особом измеренье,
Где нет «пора», «уже» и «опоздал»,
Где каждый вдох - святое откровенье,
А выдох - то, что раньше ты не знал.

А мы, рабы минут, не понимаем,
Как можно жить, не глядя на часы.
Бежим куда-то, мечемся, роняем,
Считаем пульс, забыв надеть трусы.
Но иногда, когда любовь накроет,
Когда восторг польётся через край,
Вдруг двери в неземное нам откроет,
Где сможем выйти за предельный край.

Там нет минут. Там только свет и нега,
Там ты плывёшь по небу, как река.
И, обернувшись, видишь: стрелки века
Застыли в ожидании. Пока
Влюблён и счастлив ты и свечи тают.
Так пей же этот миг без берегов.
Влюблённые часов не замечают
И не считают собственных шагов...

Кто из великих это произнёс -
Не знаю. Может, ветер мне принёс,
А может, дождь нашёптывал мне верой,
Пока живущих мерял этой мерой.

Но фраза та, она стремится ввысь,
Сидит во мне и требует: «Проснись!
На памятниках надобно писать
Не то, кем был, а кем он мог бы стать...».

Ведь кем мы были? Должность, чин и быт,
Служебный формуляр, что в мрамор вбит.
Года и даты, звания, чины -
Сухой остаток прожитой длины.
Набор клише, что смерть не победит,
А лишь заполнит буквами гранит:
Родился, жил, работал и почил.
Но кто бы знал, кого он замочил
В себе самом, во внутренней ночи,
Где плачут нерождённые лучи?

Ведь каждый носит в глубине иной
Судьбы набросок - тайный, неземной.
Один мечтал стать музыкой, но стал
Чиновником, что всех давно достал.
Другой носил в груди свеченье звёзд,
Но превратил их в перечень корост.
А третий мог бы сделаться рекой,
Но высох, став лишь подписи строкой.
И вот теперь читают эти имена,
Не зная, что за каждым - тишина
Несбывшихся симфоний и мостов,
Невысказанных, скомканных листов.

Так напишите: «Здесь лежит поэт,
Которого стихи не видел свет.
А здесь мудрец, что век свой промолчал.
Электрик, что рубильник не включал,
Ещё влюблённый, но любви в нём нет».
Пусть эпитафия даёт прямой ответ
Того, что было, и того, что нет,
Пускай прольёт на мрамор вечный свет
Не прожитого, но возможного пути.
Ведь дело не в итогах - а в «почти».

Мы судим жизнь по собранным плодам,
По сжатым нивам, сбывшимся годам.
Но кто измерит урожай того,
Что не цвело, не зрело - ничего?
Кто взвесит пустоту, что вместо крыл?
Кто назовёт всё то, чем ты не был?
Лишь ангел, что стоял у изголовья,
Записывая в книгу словословья
Не то, что совершал ты на веку,
А то, что ты не смог - и как врагу,
Он записал все упущенья твои,
Добавив комментарии свои.

Так пусть надгробье станет не стеной,
А зеркалом, что светит в мир иной,
Где каждый прочитает не про прах,
А про несбывшийся, великий страх.
И живы мы, возможно, только тем,
Что всё ещё пытаемся быть всем.
И пусть напишут: «Здесь лежит зерно,
Которому расти не суждено».

Не помню, кто сказал. Но, Боже мой,
Как страшно стать надгробною строкой
О том, что ты - лишь тень себя, и сон,
Который сам собой не завершён.
Давайте жить так жадно и так смело,
Чтоб эпитафия сказать другим посмела:
«Он стал всем тем, кем мог. И даже боле».
Вот так и жить. Всегда по Божьей воле..

У городских ворот, в тени,
Где путь отмерян был в верстах,
Сидел седой старик в пыли,
С одним вопросом на устах.
Но не простой привет-вопрос,
Что задавал он всем подряд:
«Скажи, что ты в душе принес?
И что увидеть будешь рад?»

И вот один юнец предстал,
Усталый, с горечью в глазах.
«Скажи, старик, я в этот край
Пришел, но страх в моих ногах.
Какие люди здесь живут?
Я не хочу опять обмана».
Старик: «Сначала расскажи,
Мне почему на сердце рана,
Где ты бывал до сей поры?
Не утаи, поведай нам».
Юнец сказал: «Там люди злы,
Лжецы, обманщики все там.
Я убежал, и проклял город,
Там не нормальные живут.
Я жить хочу, я слишком молод,
А те пусть в скорости умрут...»

Сказал старик: «Увы, мой друг,
Здесь те же, только хуже вдвое.
Здесь каждый путнику не друг,
А волк, что режет всё живое».
Они кругами ходят здесь,
Плохое сея без разбора.
Юнец ушел, согнувшись весь,
От старца в путь без разговора.

Сказал другой, с улыбкой ясной:
«Скажи, старик, кто здесь живёт?
Я в этом городе прекрасном
Смогу найти любовь, почёт?».

Старик в ответ: «Скажи сперва,
Где жил, откуда ты идешь,
Какие люди там всегда?
Что видел там? Чего здесь ждешь?»

Ответил тот: «Там, люди - свет!
Добры, отзывчивы, честны,
Готовы ближнему помочь,
И в трудный час они верны.
Я их покинул, но люблю,
Своей сердечной теплотой
Об этом сердцем я скорблю.
Они залог любви святой».

Старик сказал: «Тогда, мой сын,
Здесь те же люди, даже лучше.
Ты встретишь здесь таких же добрых,
Входи быстрее в город друже».

Тут третий, кто стоял в тени,
Промолвил, выходя на свет:
«Отец, сейчас мне расскажи,
Зачем ты дал двоим ответ
Столь разный, если город тот же?
Одним - что хуже нет людей,
Другим - что лучше. Это что же?
Зачем обманывать гостей?».

Старик сказал: «Здесь как везде,
Живут и добрые, и злые.
Кто ищет злых, тот их найдет,
Кто ищет добрых - те благие.
Твой выбор - это ты и есть.
То, что в себе ты носишь, сын,
То и увидишь прямо здесь.
А город - свет твоих глубин,
Отображенье. Посмотри:
Каких людей ты сам растишь,
Таких и встретишь на пути.
Ты сам историю творишь».

Песню на этот и другие стихи
можно пррслушать на "Поэмбуке"

Терпелив наш русский люд -
Так веками повелось.
Он не гнётся, хоть и гнут,
Много вынести пришлось.

Много горя, много бед,
Много войн и пустоты.
А в ответ - ни слова вслед,
Только стиснуты персты.

Терпелив, как та земля,
Что под снегом тихо спит,
Как безмолвствуют поля,
Как во тьме свеча горит.

Но не путайте, друзья,
Этот долгий, тихий срок
С безразличием. Нельзя
Слабостью назвать исток.

Это - выдержка и стать,
Это - корень, это - ствол.
Тот, кто может подождать,
Не сломается об пол.

Русский терпит не со зла,
Не от робости и страха.
В нём - глубинная скала,
Молча терпит до размаха.

До размаха, чтоб влупить, -
Так, чтоб мало не казалось,
Чтобы враг не мог забыть.
Рассказать ещё осталось:

Это свойство - не порок,
Не уныние, не лень.
Это - выученный срок,
Это - внутренний кремень.

Потому и жив народ,
Что умеет он терпеть.
Даже в самый тёмный год
Продолжает песни петь.

Вот и весь мой сказ простой:
Русский терпит - и живёт.
Не сломать его бедой,
Он сквозь время прорастёт.

Когда-то мне про Бога рассказали,
Я говорящего спросил через смешок:
«Когда в концлагере детишек убивали
Ответь скорее: где же был твой Бог?

Где был твой Бог, когда Его так ждали?
Когда топтал ребёнка кованый сапог?
Не черти ада - люди яростью дышали,
У них на бляхах надпись: «С нами Бог!»

Ну где Твой Бог, когда повсюду горе?
Чего молчишь? - Скорее мне ответь!
От слёз людей наполнить можно море,
А горя столько, что нет сил стерпеть?»

На это ангел ничего мне не ответил,
Сказал одно: - Ты скоро сам поймёшь.
- «Людей Бог любит!» - тихо мне заметил.
- Узнаешь всё, когда за Ним пойдёшь…

И я пошёл сквозь пепел, прах и холод,
Сквозь строй теней, чей взгляд давно погас.
Я был и стар, и был ужасно молод,
Я слышал хрип: «Спаси, помилуй нас».

Я видел, как с небес срывался голубь,
Как в проводах запутался рассвет,
И как палач, поправив тёплый ворот,
Смотрел на детский след, сходящий в снег.

Я звал Его - сквозь дым, сквозь яму,
Сквозь шёпот тех, кого уводит ночь.
Я спрашивал: «За что? Скажи мне прямо!»
Но даже эхо уходило прочь.

И вдруг - в углу, где тьма чернела гуще,
Где смерть уже считала свой улов,
Я увидал, как Кто-то Всемогущий
Стоял среди винтовочных стволов.

Он не смотрел с укором или гневом,
Не раздвигал колючую картечь.
Он просто был - под этим страшным небом,
Средь тех, кого пришли живыми сжечь.

В Его глазах - не молнии, не суд,
А та же боль, что нас на части рвёт.
Бог здесь, не где-то там, а, тут -
Вдыхал золу, считал шаги сирот.

Не Он ли там, где рушится опора,
Где свет забит в земляночную тьму?
Не Он ли - в горле сдавленного спора,
В последнем крике: «Верую Ему»?

Не на престоле, в золоте, в эфире,
Не там, где ладан стелется волной,
Он был в крови, в удушливом сортире,
Он умирал с последнею женой.

Я осознал, что Бог мне стал понятный,
Не сторож, что заводит вечный суд.
Он в каждом, кто сожжён, убит, распятый,
В ком сердце от бессилья разорвут.

На бляхах, тех где надпись «С нами Бог»
Не Он идёт, а бес в мундире зверя.
Бог - не в железе, не в оскале ртов,
Бог - там, где в человека свято верят.

И я упал, и зарыдал, как зверь,
И в первый раз молитва прорвалась:
- Прости меня, - шептал я, - я теперь
Увидел, где Ты был в тот страшный час.

Ты был в дыму, огня где жгли детей,
В полоске неба, втиснутой в окно.
Ты был не в латах, не в броне церквей
Ты был в сердцах что светятся давно.

И ангел снова встал предо мной,
Не с нимбом - с пеплом на сухих крылах:
- Ты спрашивал, где Бог? Господь с тобой!
Он был в слезах. Он был в твоих слезах.

Не спрашивай, зачем в аду так тесно,
Спроси, зачем мы сами гасим свет.
Бог не молчит, когда Ему не место
В сердцах людей, где Богу места нет.

Теперь иду, и на устах - псалом,
Не тот, что в храмах под орган поют, -
А тот, что тихо, в сумраке земном,
Поётся теми, кто кого-то ждут.

Я видел Бога в лагерной пыли,
Я слышал Бога в кашле за стеной,
Я знаю: те, кто в ярости сожгли, -
Они не знали, что Господь - со мной.

И я теперь не спрашиваю: «Где Ты?»
Не требую ни молний, ни огня.
Я знаю: Он стоит у края бездны
Где падал я но Он поймал меня.

И снова свет - не тот, что жжёт глаза,
А тот, что тихо светит изнутри.
И Бог рукой там где бежит слеза,
Лишь вытрет слёзы и проговорит:

«Ты спрашивал, где Я был в час беды?
Я был в тебе, покуда ты страдал.
Я был в глотке отравленной воды,
Я был в стене, где ты свой лоб ломал.

Я был везде, где ты искал Меня,
Но ты искал не там - во тьме зеркал.
А Я - в другом: в золе, в луче огня,
Во всех, кого ты, плача, обнимал».

Бойцу, прошедшему огонь,
Кто видел смерть своих друзей,
Сказать о Боге и любви -
Нелегкий подвиг для людей.

В его руках - не крест, а сталь,
В его ушах - не гимны петь,
А грохот взрывов, свист и гарь,
Где правит бал слепая смерть.

Закон он знает: «Не убий!»
Но долг, присяга - есть иное.
Как объяснить в кругу своих,
Что сердце жаждет неземное?

Когда вокруг циничный смех,
И мат крепчает с каждым боем,
Сказать о Боге - тяжкий грех
В глазах товарищей, порою.

Ему, кто видел бездну зла,
Кто хоронил и был в лишеньях,
Всем рассказать, что эта мгла
Светла от Божьего явленья.

Как рассказать, что Бог - живой,
Когда вокруг - лишь пепел, тленье?
Как Богу петь под взрывов вой,
Когда душа - в оцепененье?

Где взять слова, чтоб объяснить,
Что милосердие - не слабость,
Когда приказ - идти и бить,
Победа с Богом - Божья радость.

Ему уста сковал приказ:
«Не рассуждать, не сомневаться».
А вера требует подчас
Открыто Богу поклоняться.

Но страх - не смерти, а стыда,
Насмешки, звания, устава -
Стоит как стенка иногда
Меж ним и Истиною браво.

И он молчит, храня в груди
Огонь, что теплится незримо,
И молится: «Господь, прости,
Что вера так невыразима...»

Так и несет двойной он груз:
Один - оружие и служба,
Другой - тот самый Божий вкус,
Что стал единственным и нужным.

И, может быть, иной солдат,
Устав от крови и от стали,
Услышит тихое «Бог Свят»,
И примет Бога в этом аде.

Понять военного сумей,
Кто о Христе молчит, про Бога:
Не всякий, кто не говорит,
Лишен Небесного чертога...

Себя мы всяко можем оправдать,
Придумав множество для этого причин.
Мы мастера пороки покрывать,
Чтоб совесть не вонзала в сердце клин.

К примеру, ПОХОТЬ назовём любовью,
Возвышенным порывом, не грехом.
Так спрячем мы за этой гадкой ролью
Свои постыдные желания в святом.

НЕСДЕРЖАННОСТЬ пусть будет темперамент,
Мол, я горячий, не сдержать огня,
Оправдывая криков хор орнамент,
Чтоб волю чувствам дать средь бела дня.

Мы ХАМСТВО назовём самозащитой,
Что мы грубим, чтоб защитить себя,
И правоту мы словом, словно битой,
Свою отстаиваем, грубостью звеня.

Любое зло мы объясним легко:
И «Потому что» скажем, не краснев,
«Меня принудили», и «было нелегко»,
Так оправдаем самый тяжкий гнев.

ГНЕВ назовём желанием добра,
Чтоб оправдать свой крик и кулаки.
«За правду!» крикнем, полыхнёт искра,
И пламя быстро спрячет злость тоски.

И ВОРОВСТВО мы назовём «необходимость»,
Средств мало, но так хочется иметь:
«Ведь я не крал, а проявил решимость,
Чтоб выжить, и зачем тогда терпеть?»

Мы ЖАДНОСТЬ бережливостью зовём,
Что, экономим, чтобы не дарить.
И скаредность, и скопидомства дом,
Мы добродетелью пытаемся прикрыть.

Здесь САМОЛЮБИЕ мы гордостью зовём,
Мол, я себя достоин уважать.
И ЭГОИЗМ, что вылился дождём,
Мы честью начинаем называть.

СВАРЛИВОСТЬ мы заботой назовём,
Где, я ворчу, чтоб было хорошо.
И придирания, что льются день за днём,
Мы благом объявляем, не грехом.

Благоразумием мы ТРУСОСТЬ назовём,
Мол, осторожен я, не буду рисковать.
И страх, что леденит подчас дождём,
Мы мудростью пытаемся признать.

АГРЕССИЮ защитой назовём,
Мол, это оборона, я не бью.
И нападение, что сеет зло кругом,
Мы оправдаем: «Сдачи я даю».

Желанием пусть ЗАВИСТЬ назовётся,
Мол, я стремлюсь к тому, что вижу я.
И чёрную тоску, что в сердце вьётся,
Мечты чужой, что стала вдруг твоя.

БЕССТЫДСТВО мы свободой назовём,
Ведь, я раскован, нет во мне оков.
И наглость, что попрала всё кругом,
Мы правом личности бесстыдно назовём.

Так и живём, плетём словесный круг,
Где правда тонет в море сладких слов.
Но если заглянуть в себя, мой друг,
Увидим, что личины - лишь покров...

В кинотеатрах гвоздь сезона!
Афиши: «Только не проспите!»
Билеты словно цвет с газона,
И шепчут бабки: «Посмотрите...!»

Сюжет простой, но не отстой,
В нём скрыта мудрость вековая:
Слепил дед с бабкой непростой
Мяч «Калобок» рукой играя.

Не из муки и без дрожжей,
Не из сметаны или теста,
Из кала тот, что посвежей,
Замешан был словами текста.

Но чудо! Ожил Калобок,
Глаза - две шишки, рот стиляга.
И покатился в лес без ног,
Он круглый с виду, грязь и влага.

Навстречу заяц: «Стой, постой!
Тебя я съем!» - но Калобок
Пропел: «Я слеплен из густой
Субстанции, на твой зубок!»

Тут заяц в обморок упал,
Волк выблевал, медведь чихнул.
Лисица: «Лучше б ты пропал...
Что нас так сильно обманул.»

Но Калобок ей: «Не смеши!
Я наше лучшее кино!»
Сказал и лопнул от души,
И разлетелось вмиг оно.

А критики рыдают в зале,
Им вторят зрители толпой:
«Вот это да! Мы не видали
Задумку автора - герой!»

Побили сборы все рекорды,
И «Калобок» на всех экранах.
Хоть пахнет, может, и не мёдом,
Зато венчает все рекламы.

Так что бегите все в кино,
Таща с собой попкорн и колу.
Ведь нам, как в сказке, суждено
Любить такое, хоть и больно...

Едва родившись, мы уже в пути,
И кажется, что всё идёт само,
Но как бы ни старался ты идти,
Порой с тобой СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО...

Бывает, ты идёшь, и всё поёт,
Ты пишешь жизни светлое письмо.
Но жизнь тебя под дых внезапно бьёт,
И ты кричишь: СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО!!!

Но мы не плачем, чашу пьём до дна,
Когда нас беды лупят всё больней.
Пускай к хорошему дорога не видна,
СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО... но мы сильней.

Мы ищем долго свет в конце тоннеля,
Идём туда, где мрачно и темно.
Оттуда кто-то шутит, тихо блея,
Слова простые, что: СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО.

Так выпьем же за тех, кто не сдаётся,
Кто смотрит в лужу, не глядит в окно!
Ведь неизбежным также остаётся:
С любым в момент СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО.

И в заключение, один рецепт от скуки,
Скажу, с улыбкой глядя на всё зло:
Всё это, право, чушь, слова и звуки.
Порой СЛУЧАЕТСЯ ДЕРЬМО. Но нам везло...

Р.S. Совет от "ВИКИПЕДИИ":
Да, это известное выражение означает, что жизнь бывает трудной, а плохие дни случаются у всех. Этого нельзя избежать, но это помогает принять суровую реальность.

ЧТО ДЕЛАТЬ?
1.Сделайте паузу...
2.Выдохните...
3.Примите ситуацию...

КАК ЖИТЬ ДАЛЬШЕ?
1.Решайте проблемы по одной...
2.Не вините себя зря...
3.Помните, что это пройдет...

Мо'рфеус вышел из тени зеркал,
В ладонях не угли - пилюли держал.
Две капсулы, нужно свою лишь найти,
Два полюса веры, два разных пути.

Одна - как рубин, в ней пылает рассвет,
В ней Истина Истин, неправды в ней нет.
Глотнёшь - и разверзнется купол Небес,
Испуганный разум останется без
Колючих прозрений, где нету заплат,
Где Бог - не костыль, а Огонь и Набат.

Вторая - сапфир, в ней прохлада и тишь,
Там сладкое «верю», там сытый престиж,
Там можно молиться, не каясь вовек,
Там бог - это добрый, удобный ковчег,
Там храмы в огнях, но не видно креста,
Там рай обещают за глупость с листа.

И вот - человек. Он стоит у черты.
В глазах его отсвет небесной плиты.
Он тянет ладонь, замирает на миг,
И слышит, как шепчет измученный лик
Внутри: «А зачем тебе та нагота?
Зачем отправляться тебе в никуда?
Смотри, как спокойно внизу, на волне,
Там можно не думать о Страшном Суде,
Там пастырь накормит, и кроме того,
Там главное - верить, не важно, в кого».

И пальцы смыкаются. Выбрана - синь.
Он выбрал не небо, а тёплый «аминь!».
Он выбрал не Истину - выбрал уют,
Где ангелы мирно на гуслях поют,
Где бог - это дед с бородой в облаках,
И он на земле словно в райских садах.

И люди берут, опуская глаза,
Их вера - как сон, их молитва - роса.
Им снится, что в храме они у Христа,
Но нет там Иисуса, а лишь пустота.

Лишь те, кто избрали рубин, те встают,
Распятую в кровь Истину' познают,
Увидят не маску, не миф, не догмат,
А Бога, который не мёртв и не свят,
А жив, словно ток по тугим проводам,
По красной пилюле, бегущей к устам...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Я на работе в сильном гневе,
На подчинённых на своих.
Ругая тех, кто был не в теме,
Не матом говорил про них:

«Тебе, дружок, я вмиг устрою,
Твой анус "развальцую" вмиг!
На "флаг британский" перекрою,
Чтоб сразу истину постиг!»

Но вот судьба-злодейка вскоре
Вдруг подложила мне свинью:
И в попе приключилось горе,
Где я не ждал, теперь скулю...

Вот операция прошла,
Меня там резали, кололи,
Наркоз прошёл и боль пришла
Туда, где не бывало боли.

Теперь лежу в своей палате,
Ногами кверху, как смогли.
В бинтах из марли с ватой, кстати,
Внутри горят кишки в угли.

Дошло в одно мгновенье разом,
Что фразы те, что я бросал:
«Развальцевать» - страданье таза,
«Британский флаг» - вообще завал.

И «жопу рвать» совсем не шутка,
Когда на милой десять швов.
Реально жесть, а не минутка -
Сходить в сортир - итог таков.

Вот так-то, братцы, будьте тише,
И не грозитесь сгоряча.
Ведь все слова имеют свойство
Вернуться, словно саранча...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Что в мире происходит?
Ответ давно готов:
Один солдат воюет
На стыке двух фронтов.

Меж правдой и неправдой,
Меж верой и мечтой,
Он - жупел равновесья
Над самою чертой.

Его окоп - граница,
И пропасть между двух
Миров, где дух резвится,
Где сам себе пастух.

Он не стреляет, смотрит,
Как бьются два огня,
И в этом взгляде нету
Надежды на себя.

На всех, кто тихо стонет,
Не в силах выбрать путь,
Кто тонет в этом стоне,
Что не даёт уснуть.

Он - тот, кто держит узел,
Чтоб не порвалась нить,
Он - страж, охранник, воин,
Что должен победить.

Он не уйдёт с поста -
Ведь рухнет мира ось,
И потому всегда
Меж двух фронтов, как кость.

И он есть сын эпохи,
Где нет чужих, своих,
Где мы - песчинки вздоха
В ладонях у других.

Сидит опять в окопе,
Без имени, без слов,
И в этом долг и смысл:
На стыке двух миров.

Что в мире происходит?
Ответ давно готов:
Один солдат воюет
На стыке двух фронтов...

Всему под солнцем есть своя цена -
Вещам, словам, минутам и желаньям.
Но истинная ценность не видна
За рыночным, холодным одеяньем.

Мы знаем, сколько стоит час и день,
Умеем торговаться и копить.
Но не умеем слушать птичью трель,
И не умеем всех благодарить.

Мы ценим то, что можно посчитать:
Машину, дом, одежду, гаджет новый.
Но разве можно в цифры записать
Объятья мамы, взгляд отца суровый?

Мы в виртуальных цифрах и в сетях,
Считаем лайки, будто звон монет.
А жизнь уходит в суетных делах,
И чувства гаснут, оставляя след.

Пора учиться ценности вещей,
Которым нет валют эквивалента:
Любовь, доверие, ещё тепло друзей,
Улыбка, нежность, тишина рассвета.

Когда всему известная цена,
То нет умения ценить и дорожить,
Душа становится бедна и холодна,
И незаметно может жизнь свою прожить.

Давайте же учиться замечать
Бесценное в простом, живом, нетленном
И то, что можно верой принимать,
Считать по-настоящему бесценным...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Создать бы депутатский корпус -
Есть двадцать тысяч человек,
Чтоб Дума и парламент в голос
Войной прославились навек.

И в регионах тыщ семьсот
Муниципальных есть бойцов.
Здесь каждый первый патриот
За Родину...бежать готов.

Пусть все увидят, кто избрал,
Как нужно Родину любить:
Не языком, когда всем врал,
А автоматом, стало быть.

Но есть беда: такое войско
Не соберётся никогда -
Пока устав напишут, списки,
Наступит Страшный день суда.

Враги, увидев строй мандатов,
Со смеху лопнут на местах:
Один кричит: «За демократов!»,
Другой - «Я против!» - с места встав.

А третий, в миг составив смету,
Заявит: «Нужен комитет
По обороне и бюджету!» -
Я в нём сижу уж тридцать лет.

Вояки есть, как говорится,
Парламент спит тревожным сном.
Зато у нас есть чем гордиться:
Враги разбиты... языком.

Песню на этот и другие стихи
можно пррслушать на "Поэмбуке"

Вчерашнее уходит безвозвратно,
Его не в силах мы себе вернуть.
Теперь оно лишь память, и понятно,
Что нам его ни взять, ни обмануть.

Но в настоящем есть ещё свобода,
Здесь каждый миг собой являет шанс.
Сегодня это наших дней природа,
Что пишем мы своей судьбы романс.

Мы можем изменить ещё сегодня
Свои поступки, мысли и слова.
И пусть дорога будет не бесплодна,
И пусть цветут цветы, растёт трава.

Ведь завтра это будет продолженье
Того, что сеем мы сейчас в теперь.
И будущее станет отраженьем
Намерений, распахнутая дверь.

Вчерашний день для нас учитель строгий,
Уроки нам свои преподаёт.
И мы опять идём своей дорогой,
Где жизнь сегодня в завтра нас ведёт.

Мы изменить не можем день вчерашний,
Но можем взять и изменить себя.
И этот путь - он вовсе не напрасный,
Коль мы живём, другим добро творя.

Любовь имея смелость, волю, веру,
Построим вместе завтрашний рассвет.
Вчерашний день уже не наша мера,
Сегодня - этой жизни главный цвет.

Пусть настоящее пылает
Огнём свершений и побед.
И завтра нас благословляет,
Даря надежду, жизнь и свет...

P.S. Мы не можем изменить вчерашнее,
Но мы можем менять сегодняшнее,
Чтобы завтра нам иметь будущее... А.Осипов

У речки, средь глуши лесной,
Где дровосек рубил деревья,
Топор, что выронил рукой,
Ушёл под воду, без сомненья.
Заплакал горько дровосек:
«В мою семью пришла беда!
Топор кормил меня весь век,
Теперь голодный навсегда».

Но тут Господь ему предстал
В сиянье света неземном:
«О чём ты плачешь?» - Он сказал:
«Топор теперь на дне речном.
Я уронил его, и вот
Остался бедный без труда.
Семья без хлеба пропадёт,
Сейчас пришла в мой дом беда».

Господь достал из речки злато:
«Не этот ли ты Мне ответь?»
«Нет, мой железный был, не злато,
Не мне таким сейчас владеть».
Тогда серебряный достал:
«Не этот ли скорей скажи?»
«Нет, мой был серый, не блистал,
Но он был часть моей души».

И наконец, топор железный
Явился вскоре из воды.
«Да, это мой! - вскричал болезный, -
Спасибо, Боже, за труды».
«Ты честен, - Бог сказал ему, -
Возьми с собою сразу три.
Ты не солгал, и потому
Награду заслужил, бери».

И стали жить да поживать,
И победили нищету,
Но вот случилось - как сказать?
Жена упала в речку ту.
Он снова плачет, слёзы льёт,
И Бог опять встал перед ним:
«Что за печаль, опять не прёт?
О чём, мой друг, опять грустим?»

«Жена упала в воду, Бог,
Как жить теперь мне без неё?»
Господь вздохнул, и сразу смог
Извлечь из тёмных вод её.
Но нет, царицу показал:
«Не эта ли твоя жена?»
А дровосек Ему сказал:
«Да, эта мне Тобой дана».

Господь разгневался: «Ты лжёшь!
Ведь Я же вижу то, что нет!
Зачем ты Мне неправду шлёшь?
Давай сейчас прямой ответ!»
Мужчина, вздрогнув, прошептал:
«Прости, Господь, меня опять,
Ведь если б я сказал „не та“,
Ты б стал других мне доставать.

Принцессу Ты б достал потом,
Я б снова „нет“ Тебе сказал.
Затем мою жену притом
Ты мне бы тоже показал.
И я б признал её, а Ты
Отдал бы сразу мне всех трёх.
А как кормить их, мне скажи?
Я б вскорости зачах и сдох.

Три топора - богатство, да,
А три жены уже обуза.
Я выбрал сразу навсегда,
Одну, чтоб три не стали грузом.
Бог усмехнулся: «Ты хитёр,
Но всё же ты Мне не солгал.
Царицу выбрал, не топор,
Но правду всё-таки сказал».

Мораль: не всякая награда
Бывает очень нам нужна.
Три топора - душе отрада,
А три жены - душе война.
Но шутка в том, что дровосек
Нечестен всё же до конца.
Царицу выбрал, не жену,
И тем снискал себе венца.

Однако, может, он был прав,
Ведь три жены - одна беда.
А та царица - сладкий нрав,
И всё, что было лишь слова...

В народе мудрость неспроста
Из уст в уста передаётся:
«Коль жёнушка душой светла,
То мужу счастье достаётся.
Не злато и не самоцветы гор,
Не слава громкая в народе,
А та, чей чистый, нежный взор,
Что не найти в красот природе».

Вот утро. Солнце поднялось.
В избе уж печка жаром дышит.
Жена, откинув прядь волос,
Поёт - и небо песню слышит.
Она и тесто замесила,
Щи варит, песенку поёт
Про дождь, что травы оросила,
И мужа лаской обоймёт.

Муж пробудился: «Слушай, правда,
Ты что с утра так весела?»
- «Да как же, милый, быть не рада?
Ведь ночка добрая была:
Ты рядом спал, дыша спокойно,
Детишки в люльках, хлеб в печи,
И поле дождь полил довольно.
Так как же мне не петь в ночи?
А утром пташки распевают,
И солнце льёт свой тёплый свет.
Пусть бабы злые осуждают,
Что я смеюсь, - мне дела нет».

Муж улыбнулся и поднялся,
Обнял жену, прижал к груди.
«С тобой, - сказал, - я не боялся
Ни бед, ни горя впереди.
Пой, моя птаха, веселись,
Твой смех - мне лучшая награда.
И если радость в доме - жизнь
Идёт, как надо, мне отрада».

И он уходит на работу,
А в сердце - песня, не печаль.
И переносит дня заботу,
Ему не тягостна и даль.
Ему работа и не в тягость,
В руках всё спорится, кипит.
А вечером - двойная радость:
Он побыстрей домой спешит.

Ну а потом, придя с работы,
Он видит: в доме чистота,
И стол накрыт женой заботы,
И дети сыты, красота.
Встречает жёнушка приветом,
С улыбкой, с чашкой молока.
И нет на свете лучше света,
Чем та улыбка, что легка.

Но знает он: не просто так
Жена сияет, словно зорька.
Он для неё родной - не враг,
Он муж, опора, и не горько
Ей оттого, что он приходит
С работы, пусть усталый, злой.
Она его тоску низводит
Своей заботой и душой.
А если он порой сорвётся,
Ругает, хмурится, ворчит, -
Она не плачет, не смеётся,
А подойдёт и помолчит...
Потом обнимет, пожалеет,
Поймёт, простит, развеселит.
И снова солнце в доме зреет,
И снова мир в семье царит.

Бывает, жизнь сурова, зла:
Нужда, болезни, дни невзгод.
Но если жёнушка светла,
То мужу легче этот год.
Она и в малом видит счастье:
Что дети сыты, что живой,
Что муж вернулся в одночасье,
Что есть вода и хлеб простой.
И эта радость, как молитва,
Хранит очаг от тёмных сил.
И муж в борьбе с житейской битвой,
Уж не падёт - надёжный тыл.

И должен каждый муж стремиться
Жену свою беречь, любить,
Чтоб ей хотелось веселиться,
Чтоб не гасил он эту прыть.
Дарите ей цветы и ласку,
Вниманье, верность, теплоту -
Тогда она, как солнце в пляске,
Осветит вашу жизнь, мечту...

Женщины, какое чудо,
То ли ангел, то ли бес?
С ними благо или худо
Вместе всё же или без?
То им холодно, то душно,
То им хочется пальто,
То внимание им нужно,
А в ответ на «Что?» - «Ничто!»

Жить нельзя! Закон Ньютона
Не приложишь к их мозгам.
То им хочется лимона,
То смеются, то к слезам.
Логика - шкатулка с чудом:
То «Уйди!», то «Обними!»
И рука её повсюду,
Сзади, сбоку, спереди.

Никогда, дружок, не пробуй
Руку злую занести:
На неё, что треплет робу
И устала дом нести -
Невозможно. Как с иконы
Смотрит, грешная, на свет.
И готовишь макароны
Сам, а ей букет вослед.

Убивать нельзя - статья ведь,
Да и кто вас замени́т?
Кто заставит что-то гладить,
Кто полцарства сохранит?
Кто прижмётся ночью грозной
И шепнёт: «Не дрейфь, дурной»?
Сковородкой (несерьёзной)
Пригрозит, «Ты чё, родной...»?

Что за дивное созданье -
Смех, упрёк, пила, бальзам.
Жить без них - одно страданье,
С ними - драма пополам.
Так и маемся, влюбляясь,
Словно в омут с головой,
И твердим, крестясь и каясь:
«Что за чудо… Боже ж мой…»

Им власть давно - как хлев в мороз,
В кормушке злата перезвон,
И тридцать пять лет - тот же воз,
И тот же конь, и тот же сон.

Опять себя переизбрали
Под шелест урн и гимнов медь,
Не спрашивая у народа -
Так проще вертикаль вертеть.

Народ отдельно, власть отдельно,
Народ внизу, у серых плит,
С надеждой смотрит, но бесцельно:
Ведь воз по прежнему стоит...

Их дети учатся вдали -
Женева, Лондон или Бостон,
Играют с благами земли,
А вот народ живёт непросто.

Живут непросто, без затей,
О заграницах не мечтают
И деньги на больных детей
Всем миром вместе собирают.

Всё в мире этом - прах и тленье,
Кормушка, блага, суета,
А власть - лишь форма заблужденья,
Она - падения черта.

Кто пировал, кто пьян и сыт,
Уйдут из жизни в перегной.
В истории оставив стыд
И вечность, полную виной...

Он не оставил горы злата, серебра,
И сундуков с казной не сосчитали.
Фуражка, китель, портсигар в углу стола,
Две трубки, что табак в себя впитали.
Простых две пары хромовых сапог,
Да серый френч военного покроя.
Вот весь «улов», что он собрать бы смог,
Но был ли он беднее нас с тобою?

Ведь он оставил больше, чем музей,
Где пыль времён на орденах лежит.
Он нам наследие оставил, и важней
Страну, что знает, как фашизм крушить.
Державу, что поднял он из руин,
Войны, где побеждали фрицев сталью,
Где от морей до самых до вершин
Народы под единой властью встали.

Оставил он не просто этажи -
Дворцы из камня, парки и проспекты.
Те здания, что строились в тиши,
Сегодня ценные элитные объекты.
Уж семь десятков лет, они стоят,
Хранят гранит и бронзу барельефов,
И люди в них живут и крепко спят,
Не зная прошлых взлётов и успехов.

Две трубки, сапоги, военный френч -
Вот символ мощи или аскетизма?
Но главное, оставил нам беречь
Страну свободную от рабства и фашизма.
И то, что мы, потомки, помним бой,
И красный флаг, что над Рейхстагом взвился.
Державу отстояли нам с тобой,
Но всё же мир от войн не излечился.

Так оцени ж, читатель-человек:
Что есть наследство? Ветхая одежда?
Или фундамент, на котором век
Стоит страна, и в ней живёт надежда?
Пусть китель выцвел, трубки не дымят,
Сапог подмётки стёрлись от дорог.
Но те проспекты, что в цветах стоят,
И та Победа - вот его итог...

Сказал всем Черчилль - в этом суть:
«Хрущёв затеял бой с покойным.
Он думал мёртвого столкнуть,
Того, кто был вождём достойным.
Но мёртвый Сталин был силён:
Его не взять простым указом.
Хрущёв был в битве обречён,
Хоть бился с треском, раз за разом.
Он проиграл, ведь даже тень
Не поддаётся разрушенью.
Она как рок, как новый день,
Как память, что не знает тленья.
Война с покойником - абсурд.
В ней победитель не родится.
Хрущёв не выиграл свой суд
И вынужден был отступиться.
Так и остался он в веках
Примером глупого сраженья:
Войной с покойником в словах
Не обретают уваженья...»

Он развалил великую страну,
Торгуя ею, словно на базаре:
Гимн, флаг, свою историю в бреду,
Союзные республики в угаре.

Потом надежду, веру, тишину.
За премию и разные подачки -
Сухой закон, бандитов ко двору,
Малиновые пиджаки, крутые тачки.

Потом, когда империя легла
В долгах, руинах, в пепле и позоре,
Он сел в вагон, лихая унесла -
В Германию уехал, не на море.

Предательством оплачен тихий быт,
Читает в колледже он лекции о мире.
Хотел им быть своим, но путь закрыт,
Предатель и изгой страны доныне.

Он прожил долго, больше девяноста,
Никто не слал ему ни писем, ни угроз.
Лишь иногда ему в кошмарах снились
Развал страны и хрень, что людям нёс.

Во вторник умер он от старости в больнице,
Уйдя совсем, чтоб назиданьем стать.
Никто не всхлипнул, не пришёл проститься,
Лишь санитар пришёл кровать убрать.

Похоронили, закопав небрежно,
Без надписей, в созвучье тишины.
Сказал философ, тихо, безмятежно:
«Смотрите, люди, вот итог вины...».

На кладбище, в его сыром углу,
Где памятник стоит кривой и хилый,
Никто не воздаёт ему хвалу,
Лишь проходящий плюнет на могилу.

Все короли, пророки и злодеи -
Лишь пыль в потоке, пена на волне.
В Германии предатель умер, тлея,
От зла его страна оправилась вполне.

Она жива, хоть в шрамах и заплатах,
И помнит всё, но не спешит прощать.
А он исчез, как исчезают даты,
Которые не принято писать...

Не взывает ли к сердцу Премудрость,
Не звучит ли над миром с утра?
Там, где шумные толпы теснятся,
Где скрестились дорог веера,
У ворот городских, на распутьях,
На высоких холмах бытия -
Возвышает свой голос и кличет,
Льётся чистая с Неба струя:

«К вам, о люди, моё восклицанье,
К вам, сыны человеческих дней!
Научитесь, доступное знание,
Божьей мудрости внемля скорей.
Отверзайте же слух и внимайте,
Всё, что скажут уста - это Свет
И премудрость Его принимайте
Вот совет и неправды в нём нет

Перед Богом уста мои правы,
Здесь богатство и власть не закон,
Мой урок драгоценней оправы,
Чище жемчуга мудрости звон.
Я, Премудрость что Бог всем являет
Мной Господь задаёт жизни тон
Мной надежду страдавшим вселяет
Мною Бог сотворил Божий дом.

Мной цари утверждают уставы,
И со Мной людям пишут права,
Мной свергая возносят державы,
Мною вертится эта земля
Кто возлюбит меня - тех люблю я,
Кто взыскал сердцем всем от зари -
Тот отыщет, и дверь отворю я,
Не скупясь на святые дары.

Посмотрите: богатство и слава,
Достоянье без тленья и тьмы -
У меня, и плоды мои - правы,
Лучше золота в недрах сумы.
Я гуляю стезёй правосудья,
Посредине путей прямизны,
Чтобы каждому в мере удельной
Дать наследие вечной казны.

А теперь загляните в начало,
Прежде всех, до рожденья планет:
Я явилась от Бога сначала,
Прежде бездны, до гор и комет.
Я помазана в вечность, до века,
До творенья земного лица,
Прежде праха, до водного бега -
Как любимица Бога-Отца.

Не рождённая, но изведённая,
Прежде неба и звездных полей,
Когда Он утверждал небосклоны
Над лицом необъятных морей,
Когда Небо престолом поставил
И чертою обвел океан,
Когда бездну законом управил -
Я стояла у первых начал.

Я была с Ним тогда, как художник,
Как веселье на всякий час дня,
Веселилась в чертогах подножных,
Где земля расцветала, звеня.
И была моя радость велика
На сынах человеческих рук -
В них узнала я Божие лико,
Слыша сердцем спасительный стук.

Так послушайте, дети земные:
Кто находит меня - жизнь нашёл,
Благодатью от Бога впервые
В нём струится, как чистый глагол.
Кто же мимо проходит, калечит
Свою душу и в смерть упадёт.
Все, кто гонят меня, ненавидят,
Примут скорбной смерти полёт».

Так и ныне у врат, у порога,
Где начало и выбор пути,
Неумолчно гласит глас от Бога -
Только сердце сумей обрести.
Отвори, человек, свои вежды,
Слух наполни сияньем с высот:
Тот кто примет глаголы Надежды,
Тот в чертогах бессмертья живёт...

В сиянье дня, в лучах удачи,
Когда душа поёт, не плачет,
Не думаем о тёмной ночи,
О том, что рок порой жесток.
Мы пьём восторг, и слепы очи,
Пока беда не встанет в срок.

В довольстве, в роскоши богатства
Не верим в горе и в мытарства.
Нам кажется, что вечен пир,
Что счастье - наш надёжный мир.
Но тьма нагрянет - и всегда...
Мы вспоминаем свет тогда.

В беде, в нужде, в глухой печали
Мы грезим о заветной дали,
Где солнце, радость и покой,
Где стол накрыт, где дом родной.
А в нищете мечтаем о достатке,
О жизни без нужды, без боя схватки.

Так человек двойной природой:
То ослеплён своей свободой,
То, скованный, стремится к свету,
Ища спасения примету.
Но мудрый, тот кто видит в счастье
- тьму,
А в горе - свет, идя вперёд к нему...

Зачем нужна нам вечная весна,
Где нету бурь, и нету увяданья?
Она бы пересытила сполна,
И превратила души в изваянья.
Зачем нам тоже свет без темноты?
Он выжигал бы нам глаза до рези.
Мы - дети той извесной всем черты,
Где свет и мрак зависли в равновесьи.

Жизнь прелесть обретает лишь тогда,
Когда не мёртвый штиль, а череда -
То взлёт, то пропасть, то пожар, то лёд,
То смех до слёз, то слёзы в небосвод.
Когда судьба - не ровное шоссе,
А серпантин во всей своей красе,
Где после каждого крутого виража -
Кричит нам пропасть холодом визжа.

Здесь ночи тень и даже дня краса,
То ангел песнь поёт, то злые голоса.
Чередованье пусть и радости и горя
Несётся, словно парусник по морю,
Ныряя в пенный гребень, а потом
Взлетает к солнцу мокрым серебром.
Ведь горе без отрады - это смерть,
И радость без печали - круговерть
Пустых улыбок, лёгких, как фата.
Нам жизнь дана как вечная борьба.

Пусть борется добро со злом внутри,
И бьются насмерть как богатыри.
Пусть свет и тень, как брат и антибрат,
Рисуют мир, что разностью богат.
Без тени мы б не видели рассвет,
Без поражений - что такое след
От выигранной битвы за мечту.
Нам нужен хаос, льющий красоту.

Так принимай же этот дикий танец -
То меч, то мир, то шрамы, то румянец.
Не выбирай одно лишь «хорошо»,
Чтоб от хорошего в плохое не ушёл.
Вдохни и выдохни, и вновь вдохни опять
Всю эту жизнь, её извилистую прядь,
Где череда не наказанье, а канва,
По ней жизнь вышивает неспеша
Свой главный, самый прихотливый шов:
Разнообразие - единства вечный зов...

Тик-так. Тик-так. Ты слышишь этот стук?
Не бой часов на башне городской -
Так время отмеряет жизни круг,
Ведя обратный счёт тебе, друг мой.
Оно не бесконечно, не резина,
Не тянутся, как жвачка, полчаса.
Оно - песок, летящий из кувшина,
Секунды те, что жалят, как оса.

И в этот краткий, выделенный срок,
Что даже не успеешь осознать,
Зачем ты втиснут среди этих строк,
Которых ты не думал сочинять?
Зачем живёшь ты жизнью, что чужая,
Как будто платье с тёплого плеча?
Зачем душа, внутри изнемогая,
Поёт чужими песнями звуча?

Тебе сказали: «Надо в институт,
На ту работу, в тот унылый зал,
Идти туда и верить в тот маршрут,
Что кто-то для тебя нарисовал».
Родители хотели, чтоб ты стал
Таким же, только лучше и верней,
И ты старался, жилы напрягал,
Но становился тенью блёклых дней.

А время шло. Чужое «надо» жрало
Твои минуты, словно злая моль.
Ты не бросал. И ты страдал немало,
Терпел, играя заданную роль.
Ты стал успешен, гладок, обеспечен,
Но в зеркале, в предутренней тиши,
Ты видел взгляд, что странно изувечен
Отсутствием твоей родной души.

Ведь время ограничено. Оно
Не дарит ни минуты на повтор.
Всё, что ушло, - ушло навек, на дно.
Так для кого терпел ты этот вздор?
Для мамы, что гордится? Для отца,
Которому уклад важнее сына?
А что тебе? Дойдёшь ли до конца,
Не став властителем придуманного мира?

Оставь чужую жизнь её владельцам.
Сними с себя их ожиданий груз.
Доверься собственным, твоей души умельцам,
Что шепчут: «Ты не тот, не трусь, не трусь».
Твоё призванье, может, незаметно,
Возможно то, что даже непрестижно,
Но в нём - твой свет. И это беззаветно,
И в нём душа поёт твоя неслышно.

Тик-так. Тик-так. Часы не ждут решений.
Они идут, пока ты смотришь в тень.
Не трать себя на призраков сомнений
И сам живи свой самый лучший день.
Пусть скажут: «Странный, не такой как мы».
Ты им в ответ скажи с улыбкой, без борьбы:
«Я жил свои, а не чужие схемы.
Я автор жизни, а не тень чужой судьбы»...

Мы все - как книги в переплёте лет,
Где кожа, шрифт и золото обложки.
Но только тот узнает правды свет,
Кто сможет заглянуть в души одёжки.

Одни - как фолиант в тиснёной коже,
С гербом, с застёжкой, с алым корешком.
Раскроешь - пусто, нет страничек тоже,
Лишь пыль да ветер в переплёте том.

Другие - скромный томик без названья,
В потёртой, серой, старенькой канве.
Но в них - миры, и бури, и страданья,
И глубина глубин, неведомая мгле.

Обманчив блеск, и шелест, и фигура,
И даже имя, выбитое в ряд.
Важна не позолота букв и не фактура,
А то, о чём страницы говорят.

Читайте души, а не только лица,
Их смысл - внутри, не в красках корешка.
Пустая, важной может притвориться,
В другой невзрачной - мудрость на века...

В лачуге ветхой, где свеча светила,
Где жизнь скупа и радости малы,
Жена, когда корову подоила,
Сбивала масло в жёлтые круги.
По килограмму ровно отмеряла.
Мерилом для работы ей служил,
Хоть гирек для весов и не бывало,
Мешочек с сахаром, что муж давно купил.
Носил муж масло в бакалею продавать,
И бакалейщик, словно сытый кот,
Чтоб выгоду двойную получать,
Охотно масло покупал из года в год.

Супруги жили так - без хитрости, смиренно,
Работая вдвоём на ферме вдохновенно.
Но как-то раз сомнений приговор
Возникнул в сердце лавочника: «Вор!
Возможно то, что эта нищая семья
Не так честна, давно ворует у меня».
Он, брови хмурые сведя в негодованье,
Достал весы - у них литое основанье,
Поставил гирю: круг на чашу лёг…
Обман раскрыт, и гнев в груди растёт.
Не килограмм! Всего лишь девятьсот-
В кругах оплаченных сто грамм недостаёт.
Он знал всегда, он чувствовал давно:
Семья нечестная с ворами заодно.

Лишь только в землю солнца луч ударил,
Крестьянин с маслом в дверь вошёл несмело.
Взвыл бакалейщик: «Ты меня ограбил!
Ты - вор и жулик, заявляю смело!
Ты мне твердил, что в круге килограмм,
А здесь обвес на целых сотню грамм!»

Застыл бедняк. Свело лицо гримасой,
Потупил взгляд и побелел, как мел.
Не оправдался, будто бы сломался,
Он головой лишь скорбною вертел.
И тихо-тихо, словно пред иконой,
Дрожа, но не коленями - душой,
Ответил фразой кроткой, отрешённой,
Обдав торговца смертною тоской:

«Весов, хозяин, не было в помине,
Господь свидетель, не держали зла…
Мерилом веса в нашей скудной жизни
Тобою проданная мера сахара была.
Тот килограмм, что куплен у порога,
Жена делила - так и этак вот…
Так вышло: мерой стал обман твой строгий,
Наш масла круг стал весить девятьсот».

Умолк. И в лавке сделалось как в храме.
Где бакалейщик встал, раскрывши рот.
И истина незримыми перстами
Вела подсчёт: кто в прибыли соврёт.
Ведь он и сам, лукавя понемногу,
Сыпучий сахар продавал с «душком»…
С тех самых пор молва разносит строго,
Сложив из сей истории закон:
Какою мерою ты меряешь другому,
Тебе отмерят той же мерою потом...

Он в брак идёт, чтоб плотью овладеть,
Как в клетку зверь, приманкою влекомый.
Он думает: «Женитьба только сеть,
Потом порву, легко сниму оковы».
Ему мираж мерещится в ночи -
Миг обещания соблазнов и услады,
И, словно мотылёк в огонь свечи,
Свободу предъявляет в дань уплаты.

Ей нужен дом - не временный ночлег,
Не шёпот страсти, тающий к рассвету.
Она предвидит: остывает снег
В мужских ладонях, и конец сюжету
Известен ей. Но есть священный код:
Пока желание ещё влечёт мужчину,
Она сама меняет тела эпизод
На жизнь с крыльцом, на жизни половину.

Она ему своё тепло на краткий срок,
Он дарит ей своё имение и имя.
И вместе смотрят в смятое стекло
Страстей ночных, и разных красных линий
Грядущих лет, на занавески, в сад,
Где дети спят и заперты ворота.
Он ждёт глотка, она, чтобы фасад
Не рухнул в прах под тяжестью заботы.

И мнят они, что провели Творца:
Он - получив, она - связав обетом.
Один шепнул: «Я выпил до конца»,
Другая шепчет: «Я жена при этом...»
Но плоть есть тлен, и дом есть только прах,
И время точит каменные плиты:
Он стынет в равнодушных простынях,
Она - в стенах, где все ходы закрыты.

В конечном счёте оба сражены
Своим же замыслом, своею же ловушкой.
Он пойман в брак, где страсти лишены,
Она - в союз, где обнимается с подушкой.
Они меняли вечность на момент,
Где каждый мнил другого простаком,
На сдачу получили лишь процент,
Где свет не свет, где оба ни при чём...

Там, где горят миры и рушатся престолы,
Где бьют колокола, где залпы батарей,
Где строят корабли и воздвигают сёла
В причинах радостей и всех земных скорбей,
В домах, в дыму, в дорожных километрах,
В сражениях, где сталь звенит о сталь,
Ищите женщину... Она причина ветра,
Что движет флот в неведомую даль.

Где нить судьбы, там спрятан волос женский,
Где гром побед - там шёпот «для тебя»,
Где страшный грех, там профиль деревенский
Крестьянки, страстно возжелавшей короля.
Ищите женщину не в облике разврата,
Не в ведьме злой с копытом и хвостом,
А в той, кого любил солдат когда-то,
Покинув дом и став простым крестом.

Она не виновата и она не свята,
Она - земля, вода, животный страх.
За каждой плахой с профилем Марата
Стоит она - с улыбкой на устах.
В краюхе хлеба, отданной ребёнку,
В молитвах перед образом в церквях,
В лице старухи, вышедшей вдогонку
Благословлять солдат на танковых полях.

Ищите женщину... Не в смысле «Кто же стерва?»,
Не в поисках виновной стороны,
А в поиске того, кто трепит нервы,
В причинах жить и в поводах войны.
Не барышню в перчатках стильных,
И не кокетку в платье кружевном.
А женщин, в чьих ладонях сильных,
Лежит судьба мужчин, работа, дом.

Мужчина - это молот и горнило,
Огонь и сталь, безжалостность ума,
Но чтобы это создано им было,
Вначале хаос сотворит она.
Вначале было слово, но за словом,
За логосом, божественным огнём,
Стояла Ева с избранным уловом -
Та, без которой мысль была бы сном.

Ищите женщину в густом тумане лет,
Где всё забыто, там, где не искали,
Она одна есть негасимый свет
Для тех, кто строил путь и магистрали.
И в час, когда закончится ваш суд,
И пустота в глазницы вам заглянет,
Не партбилет, не злато, не сосуд,
С косою женщина пред вами тихо встанет.

Ищите женщину... Ищите тишину,
Где можно рухнуть, не скрывая дрожи.
Ту, что одна переживёт войну,
Пока мужи ей завоёвывают ложе.
Она - не божество и даже не предмет,
Она - тот корень, из которого мы вышли.
И без неё нет правды, нет побед,
Ни гор, ни рек, ни городов, ни мысли.

Ищите женщину... ищите, трепещите,
Пока горит в глазах ещё азарт.
Её, скорее, только не тащите
Из фактов, сплетен, из колоды карт.
Ищите женщину... ищите непрестанно
В воде, в земле, ещё в огне сгорая.
Ещё скажу: звучит немного странно,
Без женщин нет ни ада и ни рая.

Ищите женщину. В конце всех пирамид,
Сложив героев в мраморные плиты,
Скелет истории безмолвно говорит:
«Шерше ля фам». И будьте ей - убиты.
Воистину ищите, господа,
Не злата и не призрачного чина.
Пока есть в жилах кровь, а не вода,
Ищите женщину. Она всему причина...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Скажу вам истина стара,
Есть для неё свои примеры:
Не отраженье серебра,
А глубина бездонной сферы.
Глаза - не просто два зрачка,
Не просто оболочка цвета.
В них управленье мозжечка
Темницы плоти рвёт запреты.

Глаза младенца без греха,
Их цвет не тронут серой пылью.
В них даже первая слеза -
Как откровение над былью.
В них космос, не успевший сжать
Свои галактики до точки.
Душа в них учится дышать,
По капельке вбирая строчки.

Видна в глазах влюблённых страсть:
Зрачок расширен, словно омут,
В котором можно и пропасть,
В нём тонут, правда, не утонут.
В их отраженьях замечаем
Желанье, слитое в одно,
И мир вокруг необычаен,
Когда душа глядит в их дно.

Другой есть дивный и глубокий -
Угасший, выцветший овал.
Глаз стариков, как свет далёкий,
Тот, что всё видел и прощал.
Глаза-озёра, что застыли,
Где ил поднялся с глубины.
Они так много пережили -
Дороги в них судьбы видны.

Глаз зеркала нам не разбить,
Боясь несчастий и проклятий.
Нам нужно взглядом говорить,
Снимая с глаз покров понятий.
Тогда увидишь в глубине,
За рамой пристального взгляда,
Что мы горим в одном огне,
Где наши души - звёзд плеяда.

Припев:
Глаза - не органы, а путь
Туда, где нету лжи и фальши.
В них может вечность утонуть,
Чтобы воскреснуть где-то дальше.
Глаза - зеркальное стекло,
Что освещает свет в глуши.
Нам просто с истиной везло:
Глаза - есть зеркало души.

Я пришёл к ней с грузом тяжким,
Словно нёс мешок камней:
Там работа, долг, бумажки,
Страх грядущих серых дней.
Час распутывал я нити,
Слёзы лил на кабинет,
А она мне: «Вы смотрите,
никаких проблем тут нет».

Я выкладывал детали -
Про измены, про кредит,
Как надежды увядали,
Как душа моя болит.
А она, зевнув устало
(Видно, что не первый я),
Вдруг с улыбкой мне сказала,
будто стала мне своя:

«Пусть все беды и невзгоды
В лес несут единороги.
Там, в овраге, сгинут все,
Не найдя дорог вообще.
Бдыщ, бдыщ, бдыщ
А с вас пять тыщ...

Бдыщ, бдыщ, бдыщ - волшебный ветер,
Бдыщ, бдыщ, бдыщ - ушла печаль,
Всё, конец дурной примете,
Ничего теперь не жаль...».

Я смотрю, моргаю глупо:
«Что за бдыщ? При чём тут лес?
И какие здесь приколы
У волшебных сих существ?»
А она мне: «Время вышло,
Метод авторский открыт,
Позитивом вас обрызгал,
Исцелён стал индивид.»

Я ушёл, в кармане дырка,
В голове - единый звон.
Не психолог, а циркачка,
Или я - Наполеон.
Но с тех пор, когда тревога
Тянет в душу сто когтей,
Я шепчу себе не строго:
«Бдыщ - и в лес неси скорей!
Бдыщ - и хрен с тобой, зарплата,
Бдыщ - и бдыщ, единорог...»
Помогает, хоть не часто.
Видно, впрямь какой-то бог...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Муж вечерами, отключившись от забот,
Свои стихи в нейронку отправляет.
Ему не нужен славы хоровод -
Он просто звук со словом сочетает.
В его наушниках там оживает слог,
Машинный мозг выводит ноту к ноте.
Он улыбнулся: «Промпт уже неплох,
Поможет хорошо в моей работе...».

Жена взорвалась резко, как запал:
«Опять ты слушаешь ИИшное говно?
Из тех стихов, что ты вчера писал,
Говно звучит… Ну разве не смешно?»
Она сказала, добавляя в продолженье:
«Там робот без души выводит пенье».
Он выключил, закрывши приложенье,
В глазах погасли искры вдохновенья.

Хотя она и вправду, ни одной
Из этих песен даже не слыхала.
Но бахнула словесной миной злой,
Не дав ни разу шанс звучать с начала.
Вдруг не «говно», а мелодичный свет?
Вдруг там его душа, а не железа?
Но у неё на всё один ответ -
Там нет души. Без всякого прогресса.

Стихи он пишет вечером, тайком,
ИИ соединяя со стихом.
И что-то шепчет сам себе о том,
Что стал в своей квартире чужаком.
Она смотрела молча сериал,
Где чья-то жизнь фальшивая кипела,
А он когда на кухне «промпт» писал,
Всё думал о границах и пределах.

Где та черта, где творчество живёт?
Неужто в том, чтоб пальцы в кровь о ноты?
А может в том, что алгоритм поёт,
Ведя по нотам тонкие расчёты?
Он вспомнил, как когда-то в тишине
Писал стихи ей очень нежной трелью.
Она тогда сказала: «Милый это мне?
Твой дар пропитан майскою капелью».

Теперь же дар, прошедший через сеть,
Стал вдруг «говном» в её высоком слоге.
Ужель так важно, чем и как суметь
Пройти к финалу с песней на пороге?
Он взял блокнот - исписанный, простой,
Где почерк прыгал пьяным мотыльком.
Перечитал. Вздохнул. Махнул рукой.
И вдруг почувствовал своей души надлом.

Не от того, что муза не пришла,
Не от того, что нейросеть убога.
А от того, что та, что с ним жила,
Стихов не слышит, в них не слышит Бога.
Она не слышит ритма в тишине,
Не видит рифм, что кружат в коридоре.
Она живет в какой-то злой войне,
Где есть «живой» поэт и «робо-горе».

А он ведь просто звук со словом вьёт,
Тоску и радость превращая в песню.
И кто-то слушает её, а кто ещё поёт
О том, чтоб мир не стал от злобы тесным.
Он чай допил, и тихо встал к окну.
Там город спал, укутанный туманом.
Стоял и думал будто бы в бреду,
О новом смысле и о самом главном.

И вдруг - она. Как тень из тишины.
Его коснулась нежною рукою:
«Прости, за то, что были лишены
Мои слова любви для нас с тобою».
«Ты прав, о том, что я была резка.
Я просто ревновала к этим байтам.
Мне показалось в бездне языка,
Что ты уйдёшь к нейронным этим сайтам».

Он обернулся, вглядываясь в суть:
«Я не ушел. Я здесь. Я в каждом слове.
С тобой вдвоём идём мы долгий путь,
По этой жизни в радости и в горе.
Всегда есть ты. Моя живая нить.
Мой главный критик и мой первый гений.
Позволь мне звук со словом вместе свить,
Впуская жизнь в мелодии сплетений».

Она кивнула, словно в первый раз
Увидела не схемы, а рассвет.
И в этот поздний, примирённый час
Не тьма видна, а призрачный рассвет.
А утром он включил нейронку вновь.
Она сидела рядом, не ругая.
И слушала, как робот про любовь
Поёт почти как плоть, мотив играя.

И поняла: не в «мясе» волшебство,
Не в том, кто вывел звуковую нишу.
А в том, что муж на это естество
Свою печаль и радость взял и вышил...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на "Поэмбуке"

Пройдут года, и годы, чередой
Смыкая круг над стихшею бедой,
Уйдут, как сны, как вешние истоки,
Сквозь пальцы дней бегущие потоки.
И то, что ныне сердце рвёт на части,
Уже не тронет даже ветерком.
Затянет шрамы временем отчасти,
Сотрёт следы беды с души песком,
И там, где ныне черная тоска, -
Потом не будет даже волоска.

Пройдут года их дни и даже годы,
забрав с собой все беды и невзгоды,
Как ливень забирает пыль дорог.
Иль гость уже шагнувший за порог.
Мы все устали. Наши спины гнутся
Под тяжестью немых, упрямых лет,
Но ты постой - дай времени коснуться
Той темноты, которой больше нет.
Где можно тропку к Господу найти
По коей можно к Свету перейти.

Пройдут года, они коснутся стен
Падут во прах, осыплются, как тлен,
И выйдет дух оставив в прахе плен
Туда, где нет ни войн, ни перемен.
Туда, где травы рослые по пояс,
Где речка детства катит синеву,
Где замолкает, наконец, мой голос,
Внимая Богу, не укорам, а родству.
Где сердце ныло остриём занозы,
Мгновенно прорастут стихами слёзы.

Смотри: закат спокоен и просторен,
Никто не будет нами опозорен,
Как океан, забывший про шторма.
Никто с ума не сходит от письма.
Пройдут года, и сгорбленная память
Расправит плечи, скинув лишний груз.
Уже никто нас упрекать не станет
И не наденет тяжких прошлых уз.
Невзгоды наши просто пыль на крыльях,
Мы их стряхнём, поднявшись над землёй.
И в этих строчках - не слова усилий,
А вздох блаженный, вечный и живой...

Я сердцем истину сейчас одну постиг,
Распутав женских мыслей хороводы,
Умны мужчины только чтеньем книг,
А бабы? Что ж, а бабы от природы.

Мой ум, как рыцарь, сидя в башне грёз,
Пропылен весь был мыслей постоянством,
Она же - взглядом или взмахом кос -
Сломала логику с безудержным нахальством.

Пока писал я мысль, рифмуя слог,
Она пришла, когда её не ждали,
Но нет, не муза - с нею я бы смог
Свободно справиться, а вот с женой едва ли.

Я «Бытие» своё беру в кавычки,
Она бросает мне: «Кончай свой онанизм,
Стихи писать и вредные привычки».
Своею логикой сломав мой организм.

Ей невдомёк, кто был такой Сократ,
Но скажет точно, где, забыв, я спрятал
Носки с трусами, точный дав расклад,
Где я нашёл их..., взял и перепрятал.

По жизни я, начитанный мудрец,
Себе всегда твердящий это жадно,
Но вновь ловлю себя, как жалкий льстец,
На мысли той, что с нею жить отрадно.

Ведь та «природа» - это не каприз,
Не хаос чувств и не тюрьма без правил:
Она - прямой, как выстрел, ветра бриз,
Что Бог от дум меня сейчас избавил.

Так славься, мыслей женский хоровод,
Спасающий меня от книжной пыли!
Мудрее стану я сейчас, закрыв свой рот,
А вы и так мудры опять, как раньше были...

Стоял я долго. Меркнул свет заката,
И три пути лежали в три конца.
Душа моя была ни в чём не виновата,
Но камень лезвием маячил у лица.
На камне том - ни букв, ни указаний,
Лишь трещина, как молния без гроз.
Судьба не шлёт готовых предписаний
На перепутье трёх дорог среди берёз.

Путь первый звал в долины обладанья.
Там колосилась золотая рожь,
Там зрели виноградники познанья,
Там честный труд сулил достатка ложь.
Но был тот путь протоптан и изъезжен,
Дорога сытых, взвешенных сердец.
Мир предсказуем, выглажен, безбрежен...
Казалось то, что здесь начало и конец.
Но ветер выл, что это путь занятный,
Что там уснёшь под перезвон монет,
Что этот выбор, в сущности, понятный,
Что в нём особого огня и искры нет.

Вторая даль дымилась, как в тумане,
Мир незнакомый, дикий и хмельной.
Там страсть пылала в яростном пожаре,
И разум спорил с тёмной глубиной.
Там ждал успех, пронзительный и дерзкий,
Там риск звенел с душою в унисон,
Там можно пасть - и этот довод веский,
Там вечно что-то ставилось на кон.
Мне этот путь пророчил много шума,
Соблазнов ярких, битв и суеты.
Но сердце чуяло сквозь этот гул бездумный:
«Особого и там не сыщешь ты».

А третий путь? Казался незаметной,
Едва примятой, тонкою тропой.
Ни гордых арок, ни молвы заветной,
Лишь тёрн и мак, да неба синий зной.
Смиренье там не в келье, а в душе,
Где Бог молчит, и ты молчишь в ответ.
Где нужно стать никем, ничем вообще,
Чтоб через век родился чей-то свет.
Но этот путь, возвышенный и строгий,
Путь отреченья, бедности оплот, -
Ужель и он не есть «особая» дорога?
Ужель и он лишь тень иных забот?

Я замер - время перестало длиться,
Я перед ними буд-то в землю врос.
Обыденность, Безумство и Святиться…
Что выбрать мне? Вот непростой вопрос.
До той черты, где выбор отменяют?
Где все пути - лишь зеркало одно?
И вдруг увидел я сейчас: лучи пронзают
Пространство, что меж них заключено.

Меж трёх дорог сияло нечто вроде
Невидимого глазу полотна.
Не «что-то», а скорей в ином подходе -
Бездонная, как небо, глубина.
Не выбор из, а выбор между - слышишь?
Не шаг судьбы, а вздох наперевес:
«Ты - тот четвёртый путь, которым дышишь,
Особый тем, что он не виден здесь.
Он не ведёт к награде иль утрате,
Он не разложен в символах земных.
Ты можешь быть собой не в результате,
А в промежутке действий роковых».

Стемнело, и пути утратили различья,
Как будто ночь стянула их в петлю.
И я стоял, примерив все обличья,
Из всех дорог найдя сейчас свою.
Нашёл не гений, не герой былиный,
А тот, кто выпал из систем, стоя в пыли.
И путь короткий жизни или длинный
Есть осознанье цели на краю земли,
Где три дороги - путь не ради шутки,
Чтоб ты нашёл себя, свои пути.
Кружились листья, капали минутки,
И звёзды меж дорогами цвели...

Когда душа от Бога далека,
В ней поселяется немая пустота.
Не океан, не бездна, а тоска -
И зуд, не знающий ни отдыха, ни сна,
Провал, сквозящий буйными ветрами,
Что люди силятся засыпать и заткнуть.
И первый слой, бросаемый горстями,
Здесь бисер суеты и быта суть.

Они шуршат, пестрят, звенят и пляшут,
Пьянят фальшивым чувством полноты.
«Вот счастье!» - крик, но эхо глухо скажет
Лишь о преддверии для новой пустоты.
Насытившись, но не уняв томленья,
Вдруг осознав, что это только дым,
Беглец меняет род самозабвенья:
Провал души чтоб заполнять иным.

Здесь звон монет ласкает слух, как пенье,
Бумажный шелест кажется крылом.
Растут хоромы, множатся владенья,
Иконостас себе возводится рублём.
Над суетой и бытом - выше злато,
Но тщетно думают, что денежный поток
Душе поможет праздной и богатой
Отсрочить смерть, когда наступит срок.

Когда не сможет золотом закрыть
Сквозящий пустотой души провал,
Решит над миром этим воспарить -
Чтоб этот мир у ног его лежал.
Возжаждет власти. Пусть трепещут троны,
И станут имена великих, как плевок,
Пусть льнут к нему народа миллионы,
Сменяв свободу на его кивок.

Он подчинит, разрушит и казнит,
Ему покорно всё, и земли, и моря,
Вершит судьбу, диктует и громит.
Ну а в душе всё та же пустота,
Что не зальётся кровью, не сгорит,
Не дрогнет под касаньем хомута.
Властитель, царь, кумир, над всем стоит,
Но жажда лишь растёт, дыра пуста.

Так человек, от Бога в мир ушедший,
Захлопнув сердце для любви святой,
Души приобретает голод вечный
До денег, власти с вечной суетой.
Ведь хуже нету для души напасти
Рабом являться денег, суеты и власти.
Он полагает: вот ещё немного -
И бездна сдастся, он провал зашьёт.
Но без Того, Кто есть одна Дорога,
Покой - мираж, а насыщенье - шок.
Бежит вперёд за призраком в надежде,
Что ангел Смерти будет покорён,
Но пропасть ждёт распахнутой одеждой,
Смеётся эхом с четырёх сторон.
И нет в погоне ни конца, ни края,
Покуда он Домой не возвернётся,
Где бездна зашивается, пылая,
Глаголом Бога, что Любовью льётся...

Сидел голодный на пиру у сытых.
Столы ломились от земных щедрот,
От жирных яств, от вин, в бокал налитых,
От сладких, пряных и медовых сот.

А он сидел, отверженный и бледный,
В лохмотьях, с взором, полным пустоты,
И взгляд его, пронзительный и беглый,
Скользил по лицам праздной суеты.

Спросил его хозяин: «Кто ты, странник?
Зачем смущаешь наш веселый пир?»
«Я - Голод, - он изрёк. - Я вечный данник
Той пустоты, что наполняет мир.

Я голос тех, кто землю пашет, сеет,
Кто жнет для вас, не ведая зерна,
Кто от труда и жажды цепенеет,
Чья жизнь, как ваша милость, не видна».

Поднялся хохот: «Вон! Не порти праздник!
Вот на, возьми объедки со стола».
И кто-то, пьяный, с виду безобразник,
Обглоданную кость подал с пола.

Но гость не взял подачки той презренной,
Лишь усмехнулся горестно всем им
И тихо вышел в мрак ночной, нетленный,
Наполнив тень присутствием своим.

А пир гремел. Вино лилось рекою.
И сытые не ведали того,
Что Голод стал невидимой рукою,
Что точит основание всего.

Прошли года. Настали дни иные:
Война и мор, неурожай, беда.
И те, кто пировали, став пустые,
Стучались сами в сытые дома.

Один из них, бродя в глухую стужу,
Приют нашел в лачуге под горой.
И в бедняке узнал он ту же душу,
Которой кость швырнул своей ногой.

«Впусти! - взмолился. - Голод одолел!»
Старик узнал его и тихо произнёс:
«Ты помнишь пир, где очень вкусно ел?
И ради шутки гостю кость принёс...

Ты не спросил: не хочет ли он хлеба?
Ты не присел, чтоб разделить беду.
Но Голод - это не желанье чрева,
Он в сердце черством, словно в тяжком льду».

И, словно не держа обиды боле,
Сказал: «Входи, вот хлеб тебе и кров».
И преломил краюху в чистом поле
Своей души, простив тогда и вновь.

И гость заплакал тот, что был надменным,
Узрев, что значит милость и прощенье,
И понял, что на празднике забвенном
Он сам был нищ, хоть жил в пересыщенье.

И всякий раз, когда наступит пир,
И ты средь яств и вин, в бокал налитых
Прислушайся: звучит под маской лир:
«Сидел голодный на пиру у сытых...»

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на “Поэмбуке”

Ночь. Тишина звенит, как натяженье.
Мы на орбите разных полюсов.
Ищу причины я для раздраженья -
И нахожу. Войну без тормозов.
Летит посуда? Нет, летят лишь фразы,
Те, что острей осколков и ножа.
Я выдыхаю ядовитой фразой,
Стою, дрожу, рассудок вороша.
Я - ураган, что выше категорий,
В глазах - огонь, сжигающий мосты.
Я требую каких-то аллегорий,
Тебя я обвиняю в том, что ты...
Ты просто тих. Ты смотришь виновато,
Хотя моя вина, как сто грехов.
А на плите давно остыл томатный,
Тобою сделанный на ужин вкусный плов.
Ты выдыхаешь. Не бросаешь вызов.
Не бьёшь в ответ и не включаешь крик.
И в тишине, где воздух напрочь высох,
Рождается какой-то новый сдвиг:
Моя броня, моя стальная маска
Даёт пробоину. Сейчас прольётся суть.
Я жду расплаты, жду конца рассказа,
Где ты мне скажешь: «Про меня забудь...».
Но мир стоит, а ты подвигав бровью,
Как будто я ребёнок, что не спал.
Наполнил сразу всё своей любовью,
Хотя финал, казалось бы, настал.
И сквозь бессилье моего скандала,
Сквозь эхо, где звенит моя же злость,
Ты произносишь медленно, устало
То, что во мне ломает гнева кость:
Ты говоришь: «Ну, Зайка... хватит. Полно.
Я здесь. Я рядом. Выдохни. Присядь.
Кому ты делаешь так нестерпимо больно?
Себе? Не надо. Надо перестать...»

И снова «Зайка» - выстрел в сердцевину,
Пощёчиной от нежности самой.
Я, что несла в себе наполовину
Угар удушливый, язвительный и злой.
Я - та, кого подруги за глаза
Давно уже прозвали «стервой года»,
Вдруг чувствую, как катится слеза,
Смывая грязь душевной непогоды.
Как можно называть «зайчонком» ту,
Что только что рвала тебя на части?
Кто превращает годы в суету,
Где нет любви, а только злые страсти?
Любовь ли это? Нет, сто тысяч «нет».
Любовь - когда за ласку награждают,
Когда идут взаимно на балет,
Когда совместно звёздочки считают.
А тут - война. И посреди воронок,
Где я - сплошная критика и быт,
Ты говоришь мне фразу: «Мой зайчёнок»,
Которой дыркой каждый нерв пробит.

Наутро стыд ползёт по венам ядом.
Молчанье держится на самом волоске.
Ты спишь лицом к стене. И я с тобою рядом
Пытаюсь снова подобрать слова в тоске.
Кто я такая, чтобы портить воздух
Собой, своим характером стальным?
Встаю. И в зеркале, вдохнув морозный
Укор себе, стою, как перед злым
Судом присяжных, где в глазах улика:
Я вижу женщину, чей взгляд давно клинок.
Но рядом ты безмолвно и безлико
Избрал мою из тысячи дорог.
Ты обнимаешь сзади. Неуклюже.
Я резко напрягаюсь, словно жгут.
Но ты сильней сжимаешь. И снаружи
Война стихает в несколько секунд.
И я смотрю в стекло, где наши тени.
Там нет войны. Там мальчик и зверёк.
Там тот, кто держит, не прося прощений
За мой словесный ядовитый ток.
Там в отражении я вдруг себя увижу
Не злобным крокодилом, иль мечом,
А девочку, которую предвижу,
Ты называешь Зайкой. Ни о чём
Не спрашивая больше, не жалея,
Что выбрал в спутницы себе летящий нож.
И я взрываюсь плачем. Не умея
Тебя понять, зачем с такой живёшь...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на “Поэмбуке”

Всему находим быстро оправданья -
И совесть наша спит спокойным сном.
Удобные себе возводим зданья,
Где мы чисты всегда перед судом.

Мы быстро «Лень», усталостью прикроем,
Порыв души мы оправдаем сном,
Чужую «Боль» - своею болью скроем,
А мира «Хаос» оправдаем злом.

Мы «Трусость» назовём расчётом,
Себя уверим в этом без труда,
Что не за страх прервать души полёты,
Не рисковали в жизни никогда.

«Предательство» своё оденем в жалость,
И «Равнодушие» мы назовём покой.
«Судьба», - твердим, когда она, казалось,
Вела нас тихо за руку с собой.

«Жестокость» тоже выставим защитой
Священных, нами выстраданных прав,
И, ложью сладкою со всех сторон политый,
Горчишь, сильнее множества приправ.

Мы оправдание «Бездействию» находим,
Приличный сделав, мудрый, тихий вид:
Мол, время грозное уже сейчас проходит,
Что нужно ждать, - возможно, пощадит.

Удобней верить так же в оправданья,
Копаться в ворохе из множества причин,
Чем выйти тихо к свету на закланье
Своих изнеженных оправданных личин.

Но в час, когда умолкнут все ответы,
Растает в мыслях выдуманный кров,
Мы остаёмся как бы неодеты,
Без оболочек оправданий и даров.

Узнать при жизни, не ища спасенья
В красивых оправданий словесах,
Что оправданье это лишь продленье
Пути назад, затерянного в снах.

И что, пока в душе мы судим строго
Других, для нас самих давно растёт
Простор для подведения итога,
Где оправданий больше нет, - и вот

Останется лишь только злая совесть,
Как нож, как меч отточенный в тиши,
Свою неумолимо пишет повесть
Неоправдаемой оправданной души…

Где горний свет струится в тишине,
И где алтарь, как парус в вышине,
Не кровь тельца и не опреснок тленный -
Нисходит Слово в хлеб благословенный.

Не манна это, не земной посев,
Но тот предвечный Господа напев,
Каким в начале возгласил: «Да будет!»
И мир возник, и тьма Его не судит.
Сие есть Тело, но не прах, не персть,
А Слово - то, что стало плотью здесь,
Святая Библия, живая в каждой крошке,
Глагол от Бога, но в земной одёжке.

Вкушая Хлеб, ты слышишь тихий глас,
В уста входящий, словно в первый раз:
«Я - Путь и Истина», и «Я - и Свет, и Дверь»,
Приими Меня как Слово и проверь
Всю немощь буквы, что вела к закону,
Теперь любовь по новому канону
В тебе звучит биеньем алтаря,
Дала надежду, с Богом примиря.

Вторая Чаша поднята над миром -
Пурпурно-тёмная, подобная эфирам,
Где солнце гасло, сотрясалась твердь,
Чтоб жизнью вечной упразднилась смерть.
В сей Чаше - Кровь. Но вслушайся: она
Не просто влага красного вина,
А Жизнь Его - любовь и теплота,
Всё, чем дышала Божья полнота.

Когда учил Он, исцелял, прощал,
Когда в саду смертельно тосковал,
Когда Он на кресте воззвал в томленье -
И каждая слеза и крови ран - биенье
Собрались здесь, в глотке животворящем.
Ты пьёшь не смерть, пред Господом стоящим,
Пожаром тления в себя вбираешь Жизнь,
Ту, что сквозь ад прошла, нам завещав: «Держись».

Запомни тайну: Плоть Его - Глагол,
Которым создан мир и им расцвел.
А Кровь Его - не ужас укоризны,
Но Жизнь, бессмертием поправшая капризный
Закон распада. Потому с мольбой
Вкушай Слова, сей пищей неземной,
И пей Любовь, что выбрала страданье,
Чтоб в нас вселить нетленное дыханье.

Соедини сейчас в себе Благую Весть
И Жизнь Его, дабы воскреснуть здесь...

Мечтала: «Принц! И замок золотой,
И сад не сад, а бархат расписной,
Верблюды царственно шагают по холмам…
Я в райском облаке парю к его рукам!»

Сначала принц устал сиять короной,
И замок тут же стал панельной зоной,
Не сад волшебный, а герани на окне,
Не рай, а быт на кухне как во сне.

Один верблюд остался от мечтаний,
Моих желаний и переживаний.
Храпит, плюёт и просит борщ варить.
И с кораблём пустыни жизнь прожить...

Сказала жаба принцу: «Поскорей целуй -
Принцессой дивной стану, не тоскуй.
Лишь только губ моих коснёшься ты -
Женою стану - сбудутся мечты...»

Я целовал… и в лоб, и в перепонки,
В холодный нос, в зелёные лапчонки,
В ту влажную, в пупырышках, спину…
Принцессы нет, я жабу взял в жену.

Сменил я тактику, не глядя на погоду,
Целуя жабу в попу, в грудь и в морду
На кухне, в ванной, у дверей, в гостях…
Увы, принцессы нет, а жаба на сносях.

И вот итог: живу на дне болотном,
Где муж по паспорту с женою стал животным.
И сказка врёт: чем больше целовать,
Тем дольше с жабой век свой коротать.

Мы все приходим в этот мир с мечтой
О замках, розах и любви святой,
Но жизнь, мудра и даже иронична,
Меняет жизни декорации привычно.

Нам кажется: вот-вот - и волшебство
Развеет быт, подарит торжество.
Но сказки нет, и замки оседают,
Верблюды с жабами увы не исчезают.

И в этом главный, скрытый поворот:
Не сказка врёт, а тот, кто сказку ждёт.
Верблюд не принц, но он живой и тёплый,
А жаба хоть жена, и опыт горький,
Но в ней есть ток, есть влажное дыханье,
И вечности шершавое касанье.

Мы целовать должны не ради чуда,
Не в ожидании дворца, садов, верблюда,
А ради тех, кто рядом, навсегда -
Верблюда, жабу и совместные года.

Ведь счастье не в дворце и не в короне,
А в том, кого ты гладишь на ладони,
Когда закат сгущается в окне,
И ты - не в сказке, но и не во сне...

Песню на этот и другие стихи
можно прослушать на " Поэмбуке"

В лесной глуши, где мох седой
Ковром ложился под сосной,
Где сухостой сплошной стеной
И где не воздух, а настой,
Стоит старинная изба
Из брёвен, есть ещё труба
Из кирпичей, стоит давно
Крыльцо и старое окно.

В ней жил старик. Ни борода,
Ни посох не были тогда
Приметой возраста, казалось,
Он был таким, сказать осталось
Вам про глаза, что как угли,
Что под золой гореть могли.
Он знахарь был и знайте други
Лечил людей, зверей недуги.
Над печкой, рядышком с трубой,
Сушились травы: Зверобой,
Ромашка с липовой корой.
В печи готовился настой
Из первоцветов и корней,
Что собраны среди теней,
В лесу, когда все люди спят
В своих кроватях и сопят.

Старинных книг он не читал,
Он этот мир сам познавал
Среди цветов и их сплетений.
Он просто знал язык растений,
Что лес ему всегда шептал,
Где он о многом узнавал
Не вопреки, не супротив,
Как знает сын отца мотив.
Лопух ему шептал о почве,
Крапива - о чужой войне,
Ромашка - о девичьем слове,
Что слёзы прячет в тишине.
И подорожник у дороги,
Склоняясь низко, словно мог
Поведать, чьи ступали ноги,
И чей прервался жизни срок.

Однажды воин, весь в металле,
Привёз мальчишку, тело в жаре,
Укус гадюки прямо в ногу.
Слетелись птицы на дорогу,
Кричали люди старцу: «Поздно!»
Старик, лишь брови сдвинув грозно,
Сказал толпе, что слёзы льёт:
«Покуда бьётся - то живёт».
Он тёр нефрит, мешал настой,
Повязки с едкою смолой,
Клал на раскатанную грудь,
Шептал, не позволяя дуть
Ветра́м, что тихо крались с поля.
Семь дней прошло, ушла неволя,
И мальчик сел среди лучей.
Отец пролил из слёз ручей.

Была ещё одна - жена,
Чей муж ушёл (с ним тишина)
В морскую даль и не вернулся.
У ней на шее жилой вздулся
Большой волдырь, и с ним беда.
Она пришла сюда тогда,
Когда спасения не ждали,
Когда душа огнём в пожаре.
Старик повёл её к ручью,
Сказал: «Я беды излечу,
Лишь ты от горя отрекись,
За жизнь свою опять возьмись
Своей ослабшею душой,
Чтоб исцелиться, песни пой.
Любви ты песню сочини,
О муже пусть она звучит.
О том, как парус над волной,
Тогда душе найдёшь покой».
Она запела, с ней ручей,
И стало небо горячей.
В душе покой, болезнь прошла,
И опухоль на нет сошла.

В ночи, когда в печи зола,
Где стыла вечная скала.
А сам он? Был ли одинок,
Когда ходил на бугорок?
Глядеть на звёздное шитьё,
Вселенной. И ему чутьё
Шептало: здесь он нужен сам
Себе, как память всем словам,
Хранящим силу древних слов
Из глубины заветных снов:
То волк хромой, то журавель,
Он принимал их в колыбель
Из мха и листьев под стволом
И птиц со сломанным крылом.
И звери знали: он не бог,
А просто тот, кто перемог
И страх, и смерть в самом себе,
И потому в любой судьбе
Он слышит пульс живых начал,
Что Бог всем людям завещал...
P.S.
Скрипит крыльцо, смыкая вежды,
И нет печали, есть надежды.
Землянкой пахнет и дождём,
Тем и стоит избушка-дом.
И где-то в мареве печном
Сверчок выводит: «Всё путём...»
А над осокою речной
Плывет туман, храня покой...

Покуда в мире длится спор
Меж правдой и пустою тенью,
Звучит в душе вопрос-укор:
Где Небеса и в чём Спасенье?

Невидимы для тех, кто спит,
Кто мерит мир своею мерой,
Но кто познал и боль и стыд,
Покаявшись, наполнен верой.

Не та, что бронзой на фасаде,
Не та, что корчит «я - герой».
Она смирение во взгляде,
Который честен пред собой.

Когда никто не рукоплещет,
И зеркала темны, как ночь,
Она гадает не о вещи
А лишь о том, кому помочь.

Способна к свету прорасти.
Поверить в то, что ты - не слепок
Чужих ошибок и страстей,
Где ты душой и духом крепок.

Не здание из догм и правил,
Не торг с невидимым Судьёй…
Ты в Нём - как рыба, что застала
Прибой на суше золотой.

И вдруг - волна, и ты воскрес
В родной стихии без границы.
Где вера есть не свод чудес -
Прикосновение десницы,

Того, Кто ближе, чем дыханье,
Чем мысль чужая или стих,
Не Он молчит - молчим мы сами,
Оглохли от забот людских.

Поверить в Бога - значит внять
Его Божественному слогу,
Отдаться, падать, доверять
Не плану своему, а Богу.

Сказать: «Я - ветвь, а Ты - лоза,
Я - глина, Ты - горшечник вечный.
Мои вопросы, как гроза,
Смирятся тишиной конечной...»

Приходит в гости не по приглашенью,
Без стука входит в жизненный чертог,
В квартиру, дом, в бунгало тихой тенью,
Где каждый ей заплатит свой оброк.

Она не смотрит на чины и злато,
На блеск мечей и силу юных рук.
Пред ней равны и нищий и богатый,
Одетый в бархат царь и бедный шут.

Живущим предназначена граница,
Предел земной, закатный, роковой.
Спешит листва отжившая кружиться,
Пред тем, как скоро ляжет под ногой.

Смерть неизбежна. Это не угроза,
Не прихоть зла, не хаоса каприз.
Она как горькая, целительная доза,
Лекарство есть, а может быть карниз,

С которого шагнуть придется в Вечность,
Оставив плоть, как сброшенный хитон.
И в этот миг земная быстротечность
Спадёт, как пелена, пройдёт, как сон.

Но не конец она, а только переход,
Не умирание, а таинство рожденья.
Зерно посеянное вскоре прорастёт,
Сперва умрёт, потом преображенье.

Что наша жизнь? Она тюремный свод,
Где свет не проникает через стёкла,
Где дух томится, глядя в небосвод,
Пока земная оболочка блёкла

От слёз и пота, от дождей и бед.
Смерть - это миг, когда темница рухнет,
Когда в глаза ударит Вечный Свет
И на земле светильник ваш потухнет.

Смерть - это дверь, не мрачная стена,
Не яма, а распахнутые крылья.
Живущим всем без исключения дана
Как избавление от зла и от насилья.

Мы все - ростки, что тянутся к теплу,
К иной весне, к нездешнему чертогу.
Кто верит в Бога, не идёт во тьму,
А возвращается домой обратно к Богу.

Не бойтесь же последнего порога,
Не плачьте о сошедших в этот путь.
Земная завершилась их дорога,
Дано им, наконец, усвоить суть.

Что за чертой, где меркнут все кумиры,
Где золото и власть - пустая тень,
Творит Господь всё новое доныне,
Там Божий Свет, а с ним и Божий день.

Там нет болезней, старости и страха,
Там вместо веры - виденье в лицо.
Земная жизнь - лишь временная плаха,
Пред тем, как дух возьмет свое кольцо,

Венчальное кольцо соединенья
С Тем, Кто есть Путь, и Истина, и Свет.
Смерть - это завершение паденья,
Начало жизни там, где смерти нет...

Где жаркий воздух густ и зол,
И мир, шуршащий как пергамент,
Царь Соломон к глазам поднёс
Кольцо, в нём надписей орнамент.
Не сардоникс, не хризолит
Сияли в нём три разных грани,
И буквы те, что Вечный Жид
Царю оставил в назиданье.

Сжимает сердце суета,
Как змей обвил гнездо орлицы.
Пылают царские уста,
Не спят в покоях и царицы.
Звенит кимвал, поёт псалом,
И враг бежит давно с дороги...
Но царь стоит с пустым челом,
Вновь обойдя свои чертоги.
Я - царь? Ты - раб? Сегодня плоть
Ликует снова в знойной неге.
Но завтра скажут: «Всё пройдёт»
В покоях царских и в ночлеге.
Взгляни на перстень: в толще лет
Горит глагол для всех единый.
Твоя печаль, твой пышный след -
Лишь только пена над пучиной.
Умолкнет плач, пройдёт беда,
Иссякнет скоро боль потери,
Уйдёт под землю, как вода,
Закрыв собою горя двери.
Всё словно дым, и всё - мираж,
И в полдень, может, станет тенью.
Вся жизнь твоя и твой кураж -
Всё будет предано забвенью...

Но если светел небосвод,
И счастье льётся прямо в жилы,
Где каждый миг, как сладкий плод,
И не втыкают в сердце вилы,
Ты, сжав холодное кольцо,
Вглядись в его огонь без дрожи:
И в нём любви твоё лицо
Исчезнет тоже с коркой кожи.
Прервётся смех, уснёт восторг,
Друзья уйдут, они не вечны.
Никто не вечен, каждый - торг
Устроил с вечностью беспечный.
«И это» - слышишь? - «тоже» прах,
Лишь только миг до эпилога.
Не удержать его в руках
В закате том, где нету Бога.

Но третий выкован глагол
На грани внутренней, незримой,
Глухой границе двух краёв,
Никем нигде непроходимой.
Ты думал: сбросил, схоронил,
Развеял, сжёг мосты до тени?
Но шрам, что в юности добыл,
Зудит опять на старой вене.
Всё слово лжи, любой удар,
Слеза, упавшая в ладонь,
Всё длится, словно долгий пар,
И душу плавит, как огонь.
Ничто не кануло во тьму,
Ничто не стало прахом, пылью.
А всё вошло в души тюрьму,
Где прошлое не стало былью.
Твой каждый вздох и каждый грех,
Поступок дня и полуночный -
Сложится даже горький смех,
В сосуд замкнётся самый прочный.
В тебе живёт убитый зверь,
И даже дамы плач бесплодной.
Всё сущее оно лишь «дверь»,
Ведущая в проход исходный,
В поток, где времени черёд
Завязан туго в кольцах дыма.
Всё длится. Всё навек растёт.
И всё умрёт неотвратимо.

Царь Соломон ронял кольцо,
Смеясь и плача раз за разом.
Морщиной прорезал лицо,
Смешав безумие с экстазом.
Оно каталось по коврам,
Сверкая резью сердца жгучей:
«Проходит всё» - для гордых драм,
И «Всё пройдёт» - для чёрной тучи.
Но если боль грызёт у стойл,
Где спит твоя душа босая, -
Читай губами третий слой,
Где Вечность есть. Она, спасая,
Тебе диктует: «Не пройдёт
Ни прах, ни тлен и не разруха».
Для мира - ужас бытия,
Но в этом также сила духа.
Вся жизнь - свечение в кольце,
Где надпись жалит сердце мудро:
«Ты - странник в собственном лице,
Не забывай про ночь и утро...
В котором, если Бога нет,
И сам в себе и бог, и свет,
То ждёт тебя погибель злая,
Лишь в этом истина простая...»