Прощай, Москва! Твои дворцы
Холодной роскошью ужасны.
Здесь нет ни капли теплоты
Средь жизни суетной и праздной.

Здесь в шуме балов и гостей
Царит бездушное притворство.
И даже в ласке дружбы сей
Таится горькое актёрство.

Прощай же, город хлопотливый,
Где скучно всё, где сердцу тесно.
Мой путь лежит в край молчаливый,
Где небо ясно и прелестно.

Туда, где сосны до небес
Стоят в немой благоговейной,
Где по камням шумит телесный
Ручей, струей своей целебной.

И в этом царстве простоты,
Где мир устроен иначе,
Найду я забвенье от суеты
И решение задаче.

Чтоб позабыть твои соблазны,
Твой блеск, твой фальшивый свет,
И где чиновники невластны,
Где лишь дум уединённых след.

Пусть время там течёт иначе,
Без спешки, без твоих оков.
Я буду в той прекрасной даче,
Я буду автор иных стихов.

И, может быть, в том отдаленьи,
Вдали от блеска и тумана,
Я обрету своё значенье
Без звона медного кармана.

Прощай навек, оставь в былом,
Мне не нужны твои услады.
Я отправляюсь в отчий дом
Под своды искренней прохлады.

Душа горит огнем холодным,
В толпе людской всегда один.
Среди страстей, в краю свободном —
Чужой судьбы лишь властелин.

Над миром, полным суеты,
Он ищет вечного покоя,
Но разбиваются мечты
Об небо серо-голубое.

Тоска пророка, горечь дум,
И звезд далекое сиянье...
Его мятежный, гордый ум
В немом нашел лишь состраданье.

Нет пристани в степях земных,
Лишь парус в море одинокий.
И в звуках струн его живых —
Весь мир, и близкий, и далекий.

Սև ամպը պատեց Հայոց աշխարհին,
Զարկեց թշնամին դուռը մեր տան,
Ու ձորն իջավ մռայլ ու լռին՝
Արաբի զորքը՝ մեծ քարավան։

Բայց կղզու ծոցում՝ ժայռերի գրկում,
Մի արծիվ կանգնած՝ նայում է հեռուն,
Վրեժի բոցն է վառվում իր հոգում,
Երկաթե կամքն է սրտում արթնանում։

— Ելե՛ք, իմ քաջե՛ր, հայոց կտրիճնե՛ր,
Մեր հողն է կանչում մեզ օգնության,
Թող շաչեն նետերն ու փայլեն սրեր՝
Հանուն հավատի ու ազատության։

Ու նավակները սլացան առաջ,
Որպես կայծակներ ջրի հայելուն,
Լսվեց ահավոր մի զարկ ու հառաչ,
Թշնամին սարսափից փախչում է հեռուն։

Կամքդ՝ պողպատ է, հոգիդ՝ անմահ,
Դարձար դու վահանը Հայոց տան,
Քո սուրբ անվամբ ու գահ առ գահ,
Հավերժ պիտ ապրի մեր Հայաստան:

Սերը մի դաժան կատակ է,
Անավարտ ու հին մի հեքիաթ,
Սրտի մեջ վառվող կրակ է,
Լուսավոր, մաքուր ու անարատ:

Այն առաջինն էր ու անկեղծ,
Որպես մաքրամաքուր աղոթք,
Բայց մնաց անհաս ու անզեղջ՝
Միայնակ հոգու լուռ բողոք։

Գիշերներն անքուն ու երկար
Դարձան իմ հոգու ուղեկից,
Ձեռքերս դողում էին տկար՝
Քո սառը, հեռու հայացքից։

Աչքերս գերի են մնացել,
Պատկերդ չեն կարող մոռանալ,
Թեև սիրելն ես ինձ արգելել՝
Ստիպելով ինձ լուռ հեռանալ։

​Կարող էի հազար տողեր շարադրել,
Բայց լուռ եմ մնում քո պատերի տակ,
Ինչ որ սիրտս է այսօր քեզ համար պահել՝
Չունի ո՛չ սկիզբ, ո՛չ սահման, ո՛չ հատակ:

​Ինչո՞ւ գրեմ... երբ քո սև ու հին քարը
Ճառագում է լույսն ու քո դեմքը վես,
Երբ քո փողոցի ամեն մի լապտերը
Հին օրերի շեմին է պահում արթուն քեզ:

​Այստեղ թե՛ կատակը, թե՛ պատիվը սուր են,
Ու ֆայտոնի ձայնն է օդում դեռ հնչում,
Քո հպարտ հոգու վերքերը բաց դուռ են,
Ուր մարդն իր ցավն էլ ժպիտով մատնում։

​Լռում եմ, Գյումրի՛... թող շունչը քո հին,
Ու սուրբ կամարիդ հառաչը խորունկ,
Դառնան իմ հոգու աղոթքը լույսին՝
Որպես սիրո կանչ ու հողի արթունք։

Остановись в сиянии дня высокого,
Взгляни на мир, что вечно юн и стар.
В движенье мысли, в созерцанье ока —
Лишь на мгновенье вверенный нам дар.

Не в чистой глади жизнь, а в превращенье,
В паденье капель и в порыве гроз.
Ищи в своём глубоком отрешенье
Ответ на то, что дух в себе принёс.

Восстань и будь! Покуда ты не свяжешь
Земную пыль с мерцаньем дальних звёзд,
Ты лишь прохожий, что в тени не скажет,
Зачем он шёл чрез этот шаткий мост.

На старый замок Арагаца
Легла ночная пелена;
В ущельях тени шевелятся,
И в тучах пряталась луна.
Артак застыл у края сада,
Где древних гор немой покой,
И льется звездная прохлада
Над засыпающей рекой.

Там, за дымкою седою,
В сиянье мягких огоньков,
Наре дышала красотою
У предначальных берегов.
Она росла, как цвет долины,
Вдали от бурь и от сует,
И танец — плавный, лебединый —
Дарил её движеньям свет.

Смотри! Как горная газель,
Она порхает, чуть дыша;
Забыта зимняя метель,
И жизнью полнится душа.
Она сияет, как зарянка,
Средь засыпающих камней...
А он глядит, как та армянка
Пленяет мир игрой своей.

В улыбке — искры золотые,
В движеньях — радостный порыв;
Забыв про горести земные,
Она танцует, всё забыв.
Артак глядит — и сердце тает,
Следя за резвостью живой,
Пока напев струны рыдает
В такт этой пляске огневой.

Растает ночь. С рассветной мглой
Его призовет долг суровый:
Покинуть край, уйти на бой,
Где ждет его черед багровый.
Он уходил, взглянув украдкой
На танец, полный чистоты,
Чтоб в сече горькой, в доле краткой
Сберечь заветные черты.

В тиши лесов, где дух веков застыл,
Где истина в корнях глубоких дремлет,
Я слышу ропот тех, кто мир забыл,
Кому в безумье чернь слепая внемлет.
Там, на скамьях, под ворохом из роз,
Стоит кумир, окутанный лучами,
Он правду бросил жертвой под откос,
Плетя закон коварными речами.

Он говорит: «Всё — бедным, для толпы!»,
Раздав зерно, что взрощено другими,
Но на костях возводит он столпы,
И эгоизм — его святое имя.
Так лев, упившись властью над стадами,
Не ради правды рушит древний храм,
А чтоб, венчаясь ложными плодами,
Сравнять титанов к мелким именам.

Тот гордый взор, что ищет лишь похвал,
Сакральный Марса лик присвоить смел.
Он в грудь квиритов сталью заблистал,
Поправ закон отцов, что он презрел.
Ради любви, что в нильском камыше
Плела силки из злата и из грима,
Он трон отдал египетской душе,
Сгубив покой Божественного Рима.

В угоду страсти — флоты и полки,
В угоду славе — жребий брошен в воду.
Но так легко ломаются ростки,
Когда закон не в правде — лишь в угоду
Своей персоне, блеску пышных свит.
Он мнил: «Я — рок! Я — фатум! Я — судья!»,
Но и Двуликий, что на мир глядит,
Зрит пепел дней в горниле бытия.

Разрушив лад, что зрел пять сотен лет,
Он ввёл закон единственной гордыни.
Там, где сиял преемственности свет,
Теперь — алтарь для призрачной святыни.
Но тень растёт в подножии высот,
Где гневный муж, храня отцов заветы,
Кинжал под тогу прячет от невзгод,
Чтоб кровью смыть фальшивые рассветы.

Прошли века, но призрак вновь встает,
Стремясь примерить старую порфиру.
И вновь паяц безумный гимн поет,
Диктуя волю дряхлеющему миру.
Он мнил себя наследником орлов,
В фасциях видя блеск былой державы,
Но тщетен зов из глубины гробов —
Там нет ни чести, ни бессмертной славы.

Кто строит мир на собственном «Хочу»,
Над бездной власти гордо выгибаясь,
Тот сам идёт навстречу палачу,
В ничтожестве навеки растворяясь.
Ему не стать опорой бытия,
Чей трон стоит на прихоти мгновенной;
Лишь прах и тлен — вся истина сия
Пред строгим ликом правды сокровенной.

Так падает высокий старый дуб,
Подточенный не бурей, а речами.
Тиран в любви к себе бывает груб,
Скрывая цепь за яркими цветами.
Удар клинка — трагический финал,
Предательство как горькое прозренье.
Кто строй веков на эго променял,
Тот сам взрастил своё же разрушенье.

Above the ocean, deep and blue,
Where waves are hitting rocks of old,
An Eagle flies, with spirit true,
A bird of freedom, brave and bold.
In sharpest claws, he holds the weight
Of human dreams and ancient years,
He looks below at every state,
At all our hopes and all our fears.

But look! A shadow on the grass,
In sunset gold and copper light,
A Man appears, with voice of brass,
To wake the country for the fight.
He looks ahead, a giant soul,
Who measures worlds by his own will,
The Eagle follows his control,
Across the valley and the hill.

"Fly high!" he cries to golden wings,
"The old, dusty books are not our way!
Let market storms and power's rings
Destroy the silence of the day!"
The Eagle strikes the empty air,
And breaks the rules with every beat,
To bring a message, loud and fair,
To every house and every street.

He speaks a word that we all know,
To bring the glory back to light,
To help the tired nation grow
And win the long and noble fight.
"Make America Great Again!"
The Eagle screams it to the sun,
Through every valley, hill, and plain,
Until the golden work is done.

В тени веков, где Босфор седой
Разрезал мир на два крыла,
Под византийскою звездой
Обитель тихая цвела.
Там стройный ряд армянских стен
Встречал закат и верил снам,
Не зная будущих измен,
Храня свой дух, как древний храм.

Сменились троны и гербы,
И блеск мечей, и гул молитв;
В горниле яростной судьбы
Квартал стоял превыше битв.
Там речь отцов текла ручьем,
Пока над башней рос лунный рог,
И каждый камень, каждый дом
Носил времён незримый рок.

Но час пробил — и опустел
Приют надежд, Саматьи сад.
Лишь крест на двери — как предел,
Как чей-то долгий, тихий взгляд.
Старуха в серых облаках,
Покинув берег навсегда,
Сжимает ключ в своих руках —
В нём заперты её года.

О, дух вещей! О, вечный след!
Пусть дом чужому отдан в дар,
Но из окна струится свет —
Души немеркнущий пожар.
Так сквозь историю и прах
Живет в безмолвии святом
Тот ключ, зажатый в небесах,
И крест, венчающий наш дом.

​
В полночный час, когда мы не одни,
И тайны былого встают из тени,
На берег времен, где кончается путь,
Приходит Безумец, чтоб в душу взглянуть.

В плаще из тумана, с венцом из крапивы,
Он скачет сквозь рощи, сквозь черные нивы.
Он шепчет деревьям, он звездам хохочет,
Он вечного сна для живущих пророчит.

«Мы в бездне ночной — неразлучные братья, —
Я — истина та, что страшнее проклятья.
Смотри, как в глазницах танцуют огни,
В них гаснут твои быстротечные дни».

​Увенчан крапивой, как нищий в пыли,
Он чертит черту на венах Земли.
Бьют эхом заклятий копыта в бреду,
В сор под ногами вминают беду.

Его завыванья — как скрипка сухая,
Он пляшет, копытом цветы попирая.
Он кажется нищим, безумным и сирым,
Но он — настоящий хозяин над миром.

И сосны качают седой головой,
Согласны они с этой истиной злой.
А ветер, как шут, подпевает ему:
"Отдай свою душу, отдай её тьму!"

«Зачем тебе плоть? Это ветхое платье!
Прими же моё ледяное объятье.
Твой разум — лишь искра в полночной тиши,
Я — пепел твоей догоревшей души».

Он в пальцах зажал ледяное мгновенье,
И замерло леса ночного движенье.
Он смотрит сквозь ребра, где бьется испуг,
Сжимая незримый и гибельный круг.

​«Возьми этот кубок — в нем горечь и мед,
В нем сердце твое навсегда оживет!
Забудь про законы, про тлен и про страх,
Ты станешь пыльцою на Божьих весах».

Он вскинул ладони — из ран льется свет,
На бледных губах — кровавый ответ.
Смеется луна, обнажая оскал,
И рушится всё, что ты в жизни искал.

Он тянет ладонь — в ней зажата монета,
В ней блеск нищеты и последнего света.
Хохочет безумец, и небо дрожит,
И время сквозь пальцы, как пепел, бежит.

Он пальцем рисует круги на воде,
Он звал тебя в гости — не скажет и где.
Но тени ложатся у самых дверей,
И сердце стучит всё быстрей и быстрей.

​Мгновенье застыло... Ни крика, ни вздоха.
Истлела молитва, замолкла эпоха.
Мир стал лишь театром, где в ложе немой
Сидит этот призрак с короной стальной.

​Где жгучая зелень впивалась в виски,
Срослись воедино стальные клинки.
Венец из крапивы — тяжел и суров —
Стал древней короной над миром рабов.

​Не слушай его! Но слабеют колена,
И кажется сладостным холод плена...
Виденье плывет, а за рощей густой
Всё гонит безумца дорогой глухой.

И там, где прошел вековой лицедей,
Оставив багрянец на душах людей,
Лишь иней на скалах, как мертвый алмаз,
Глядит на восток миллионами глаз.

Ты выйдешь на свет, но в груди — пустота,
И стерты молчанием сухие уста.
Лишь в зеркале старом, в изгибе зрачка,
Мелькнет силуэт и стальная рука.

В полночном созерцании
Над миром, скованным в зените,
Взошла холодная петля;
В предвечном ритме, в строгой свите
Сгорает заживо Земля.
То не случайный блеск мгновенья —
Творца незримый произвол,
Где в акте долгого терпенья
Он мир к подножию привел.

Она не свет — она истома,
Печать немых, седых времён.
Где стены рушатся у дома,
Там дух из праха вознесён.
Всё, что казалось гранью тверди —
Лишь пепел, тлен и белизна;
В неумолимой круговерти
Жизнь бесконечностью полна.

Там, в ледяных садах забвенья,
Где разум чист и нет вины,
Встают былые поколенья —
Как эхо сорванной струны.
Господня воля, свет и сила
В горниле лунном плавит нас,
Чтоб верность в формах вновь застыла,
Скрыв искру Божью в смертный час.

В её сияньи первозданном —
Лишь стройный бег, извечный чин.
Там в ритме строгом, неустанном
Дарует Небо лик один.
Пред Промыслом Его предвечным,
Где жизнь и смерть — Его дары,
Ты в этом ритме бесконечном
Слагаешь личные миры.

Внутри тебя — такое ж небо,
Такой же холод и кристалл.
Ты стал рабом, что жаждет хлеба,
И тем никем, кем прежде стал.
Прими ты Высшую основу:
В серебряных сетях лучей
Душа спешит к Отцу и Слову,
Став частью ангельских речей.

Առանց այս ծլի ես գարուն չեմ տեսել,
Առանց քո լուռ ժպիտի՝ լույսը չեմ զգացել,
Մարտն է եկել դռանը, հողն է արթնանում,
Բայց իմ սիրտը միայն քո կողքին է հանդարտվում։

Քո հայացքի մեջ խորունկ՝ թուխ աչքերիդ տակ,
Կա մի անսահման բարություն ու մի տաք կրակ,
Ինչպես գարնան առաջին, նուրբ ու թարմ շունչը,
Որ ցրում է ձմռան ցուրտը, մութն ու մռունչը։

Ձեռքդ՝ դրված այտիդ, մտքերի մեջ սուզված,
Մեղմություն է հորդում՝ կարծես վերից տրված,
Չկան պոռոտ խոսքեր, չկա կեղծ փառաբանում,
Քո լռության մեջ անհուն հմայք է շողում։

Մարտի քամին դրսում դեռ մի քիչ խենթ է,
Բայց քո ներկայությունը ինձ համար բերդ է,
Սև մազերիդ ալիքը՝ գիշերվա նման,
Որ սպասում է լուսաբացին՝ լուռ ու անսահման։

Ոչ թե գեղեցկությունն է քո՝ զարդարուն ու վառ,
Այլ հոգուդ այն պարզությունը՝ ինձ համար թանկարժեք,
Որ ստիպում է սիրել, գրել քեզ համար,
Ու գնահատել ամեն մի վայրկյանը անմեկնելի։

Զուսպ է սերս, ինչպես այս գարունը նորածին,
Որ չի գոռում իր մասին, այլ ծաղկում է լռին,
Քո կերպարն է իմ առջև՝ հստակ ու մաքուր,
Ու մարտյան այս օրերին դու ես իմ աղբյուր։

Առանց այս ծլի ես գարուն չեմ տեսել,
Ու առանց քեզ, սիրելիս, սերն էլ չեմ ճանաչել,
Թող այս տողերը մնան՝ որպես հիշատակ,
Որ գարունը սկսվեց քո հայացքի տակ։

Սև ու մութ երկնքի անհուն գրկում,
Ուր անգամ աստղերն են լուռ դողում,
Մի սպիտակ աղավնի, թևերն արձակած,
Ճախրում է հպարտ, վերև սլացած։

Նա լույսի շող է մթության մեջ խիտ,
Անկախության կանչ՝ Վեհ ու վճիտ,
Ոչ շղթա գիտի, ոչ էլ սահմաններ,
Իր ազատ հոգով հաղթում է քամիներ։

Թող այդ սուրբ թռիչքն անվերջ շարունակվի,
Հայոց աշխարհում խաղաղություն տիրի,
Որ ամեն հայ սիրտ, որպես այդ թռչուն,
Գտնի իր ուղին՝ ազատ ու անհուն։

Մայր Արաքսի ափերով,
Քայլում եմ ես մոլորված,
Հին դարերի կանչերով,
Սիրտս լցված ու հուզված։

Դու մեր պատմության վկան,
Հոսում ես հանդարտ ու խոր,
Հայոց աշխարհի պահապան,
Մեր հույսն ու լույսը նոր։

Քո ջրերում սուրբ ու սառ,
Արցունքներն են մեր հոսում,
Դարեր շարունակ անդադար,
Դու մեր ցավն ես ամոքում:

Արարատի փեշերին,
Դու զարկերակն ես արյան,
Ուժ ես տալիս հայերին,
Որ չնկունվեն հավիտյան:

Հինավուրց կամուրջներդ փլված,
Հիշում են փառքը մեր հին,
Ամեն քարի մեջ պահված,
Կա մի պատմություն անգին:

Թեև բաժանման գիծ ես մեր հողերի,
Բայց կամուրջ ես դու սուրբ սրտերի,
Քո ալիքները լուր են տանում հար՝
Դեպի հեռավոր ափերն անհամար:

Երբ որ լուսինն է ծագում,
Ու քո ջրերն արծաթում,
Մեր նախնիներն են հառնում,
Քո հանդարտիկ շառաչում:

Քո ափերին են ծնվել,
Մեր հանճարները մեծար,
Քեզնով են միշտ ներշնչվել,
Ու երգել քեզ դարեդար:

Թող հավերժ լինի ընթացքդ,
Անմահության ճամփաներով,
Մաքուր մնա քո հայացքդ,
Լցված լույսով ու սիրով:

Անցնում են օրերն ու դարերը,
Բայց դու նույնն ես մնում միշտ,
Դու ես մեր հույսի լապտերը,
Որ ցրում ես մութն ու վիշտ:

Ո՜վ Մայր Արաքս, հորդառատ,
Հայոց աշխարհի պարծանք,
Մնա կանգուն ու ազատ,
Մեր սուրբ ու վսեմ երազանք:

Что мне писать, что мне еще сказать,
Чтоб в глубину души твоей пробиться?
Любви моей вовек не засыпать,
Ей суждено ночами лишь томиться.
Слова молчат, устав как никогда,
Лишь взгляд твой в мыслях замер навсегда.

Ты мой рассвет, весна в моей судьбе,
Твое лишь имя губы шепчут нежно.
Что мне писать?.. Ведь сердце всё тебе
Сквозь зов души вещает безмятежно.
Но вновь твое молчанье ледяное
На части делит сердце мне больное.

Էլ ի՞նչ գրեմ, էլ ի՞նչ ասեմ, որ դիպչի քո հոգուն,
Երբ սերս անվերջ արթուն է ու անքուն։
Բառերը լռում են՝ կարոտից հոգնած,
Հայացքդ է միայն իմ մտքում մնացած։

Դու իմ լուսաբացն ես, իմ կյանքի գարունը,
Շուրթերս են կրկնում քո անուշ անունը։
Էլ ի՞նչ գրեմ... երբ սիրտս է խոսում,
Երբ քո սառը լռությունը հոգիս է կիսում։

Глаза твои — Ван в окружении пасмурных гор,
Бездонная чаша застывшей, немой глубины.
Для всех остальных — это теплый и мягкий узор,
А мне в них — лишь холод и горечь чужой вышины.

Я в этой бездне видел красоту,
Янтарный блеск и искры на рассвете,
Но заглянул — и встретил пустоту,
Холодный Ван в застывшем силуэте.

Там, за каймой ресниц, бушует шторм,
Но он не греет — ледяным потоком
Стирает грани всех привычных форм,
Нас оставляя в мире одиноком.

Прекрасен этот омут, но жесток,
В нем нет причала, нет земного круга.
Лишь карей бездны ледяной глоток —
И мы навек теряем в нем друг друга.

Ван полон горького, немого истощенья,
Его вода — как горечь старых ран.
Любовь без искры, без прикосновенья —
Тяжелый, вязкий, выцветший туман.

Я вхожу в него медленно, по колено,
В эту бездну пустую, где нет берегов.
Безответность — холодная, жадная пена,
Крепче самых тяжелых железных оков.

Здесь нет глубины, лишь безмолвное «нет»,
Что тянет за ноги в соленый песок.
Гаснет на скалах последний рассвет,
И в сердце заходит холодный поток.

Топлю в этом озере крик и надежду,
Пуская пузыри из несбывшихся слов.
Вода облегает плотней, чем одежда,
Смывая остатки несбывшихся снов.

Не нужно легенд об огне и разлуке,
Здесь только стихия и мертвый покой.
Озеро Ван — это вскинутые руки
Того, кто не стал для тебя судьбой.

Я в Ване утонул — без крика, без следа,
И строки вместе с телом канут на дно.
Я больше не пишу, чтоб не тревожить тебя,
Но даже в бездне мне любить тебя дано.

Замолкла кяманча, порвалась и струна,
Упал орёл седой с небесного окна.
На берегу Орду застыл полночный стон,
В земле Ризе стал чужд армянину его дом.

Свидетели вовек — Трабзона стены те,
Что нет армян уже в былой их красоте.
Дыханье замерло в домах былых отцов,
Где слышен шум чужой взамен армянских слов.

Кто убежать успел — Христа в душе сберёг,
Святой веры огонь он в сердце вновь зажёг.
А те, кто там в плену, — ислам принять должны,
В чужих молитвах боль топить своей вины.

Умолкла в жилах кровь, язык стал им чужой,
Отречена душа, взгляд скован пустотой.
А кто остался там — исчезли без следа,
Дорогу в отчий край забыв навсегда.

Лишь ветер по горам разносит горький плач,
Терзает раны нам истории палач.
Где наша суть была — теперь туман и тлен,
Своих детей давно утратил край Амшен.

Կանցնեն շատ օրեր, կանցնեն տարիներ,
Կցրվեն հույսի վերջին շողերն էլ,
Կփոխվեն դեմքեր, կփոխվեն տներ,
Բայց սիրտս չի գտնի նոր սիրո երգեր։

Այս սերը դարձավ անբուժելի ցավ,
Մի անգամ բացվեց ու էլ չմարեց,
Քո ձայնը հեռվում մշուշի անցավ,
Իսկ իմ աշխարհը քո շուրջը սառեց։

Ես քեզ կփնտրեմ ամեն մի դեմքում,
Անձրևի կաթիլի ու քամու մեջ շեկ,
Դու կմնաս լուռ, անհաս իմ երազում,
Որին հասնելու հույս չկա երբեք։

Թող ժամանակը սպանող ու դաժան
Ջնջի հետքերը մեր հին օրերի,
Մենք վաղուց արդեն օտար ու բաժան՝
Գերին ենք դարձել չարի լուռ բախտի:

Էլ չեմ սպասում, որ կգաս մի օր,
Կամ կհիշես ինձ մութ գիշերներին,
Այս սերն է միայն լուռ ու զորավոր,
Որ մնաց որպես դրոշմ անցյալին։

Բայց իմ կարոտից դու չունես սարսուռ,
Ու չեն ջերմացնում քեզ իմ գրած դողերը,
Մնում եմ կանգնած՝ միայնակ ու լուռ,
Պետք չեմ քեզ ոչ ես, ոչ էլ իմ տողերը։

Դու ինձ կհիշես որպես հերթական խենթ,
Ով սիրեց քեզ այնքան անմնացորդ ու լուռ,
Բայց այդ հիշողությունն էլ կդառնա անհետ,
Ու դու կփակես քո հոգու ամեն դուռ։

Пусть день твой будет ласковым и теплым —
Как мысли, что летят к тебе сейчас.
Пусть холод за окном, в стекло упертый,
Не тронет блеска твоих дивных глаз.
Я о тебе пишу издалека,
Впервые вопрошая о взаимности:
Ты — белая роза, хрупка и легка
В своей недостижимой героичности.
Но если в сердце есть ответный свет,
Прошу, подай мне знак едва заметный —
И этот мир, что в снег одет,
Вдруг станет не холодный, а рассветный.
Без слов твоих в моих — один туман,
Застыла нерешительность уныло.
Иль это призрачный любви обман
В душе твоей, что к миру не остыла?
Твои глаза — как карий Ван в горах,
Бездонная и вязкая пучина.
В их глубине застыл мой тайный страх,
Для грусти неизбывная причина.
Там холод скал и горечь моих мук,
В них — тишина и бездна притяженья.
Твой карий взгляд — как запертый сундук,
Где «нет» звучит финалом без сраженья.
Но если чувства в сердце не живут,
И я тревожу зря твой сон священный —
Пусть строки эти в бездну упадут,
Я замолчу, как пленник сокровенный.
Я кану в тишину, уйду на дно,
Чтоб не тревожить твой покой собою.
Но даже там мне вечно суждено
Любить тебя — не став твоей судьбою.

Лицо забыто, скрыто пеленой,
Закрыл он землю грудью молодой.
Пусть облик стёрся в памяти людской,
У склонов Сипана спит храбрый герой.

Не слыша гула вражьих голосов,
Его вела не жажда медной славы —
Лишь зов земли и тени праотцов,
Забыв покой ради родной державы.

Он пал в горах, где облаков гряда
Целует пики древнего Сипана,
И кровь его впиталась навсегда
В холодный плен полночного тумана.

Прошли года. Рассеялся туман.
В селе родном давно остыли печи.
Замолк навеки добрый наш Ишхан,
А сын не ставит за помин и свечи.

Ни обелиска нет, ни скорбных плит,
В ущелье ветер дико стонет.
Весь мир живет, и всё вокруг кипит,
А он лежит — и мир его не помнит.

Он был из тех, кто принял первый бой,
Кто заслонил собой чужие жизни.
Теперь он просто прах и перегной,
Ненужный дар израненной Отчизне.

Но в час, когда над миром тишина,
И звезды смотрят вниз с немым укором,
Его душа — как бледная луна —
Парит над нами в безмолвии глубоком.

Пусть красивых слов тебе пишут немало —
Я не перестану стихи дарить.
Они возникают в тиши, устало,
И хотят лишь о тебе говорить.

Не ради высокого званья поэта
Я сплетаю чувств тонкий узор.
Пусть проста моя речь — в этом нет секрета:
Это пламя души, а не лести набор.

И если в рифмах моих отзовётся тепло,
Значит, чувства нашли своё слово.
Я люблю — и иного мне не дано,
Кроме права любить тебя снова.

Вновь вижу свет в мелькании людей,
Её шаги — как музыка без слов.
Я тону в бездне невысказанных дней
И прячу взгляд под тяжестью оков.

Вновь бросаю взгляд и тут же отпускаю,
Как будто это тайна на двоих.
Я всё заранее уже решаю,
Но в жизни не хватает слов простых.

Я сам себя всегда же проклинаю,
Чего сказать тебе — увы, не знаю.
Слова горят, но тают на губах,
И шаг вперёд теряется в шагах.

Я жду момента — он проходит мимо,
Как ты — легко, спокойно, неделимо.
И каждый раз, когда ты так близка,
Меня спасает лишь моя тоска.

Вновь этот миг — длиннее всех дорог,
Он тянется сквозь мысли и года.
Я был бы смел... ещё бы только смог
Сказать простое «здравствуй» иногда.

Есть улыбка — тише утренних лучей,
Не тревожит, не зовёт, не ранит.
В ней приют для утомлённых дней
И тепло, что сердце не обманет.

Не огонь — а свет из-под воды,
Не восторг — а ласковое знанье,
Будто мир прощает все следы
В этом мимолётном очертанье.

В ней нет власти, бури, высоты —
Только кроткий отблеск пониманья,
Словно кто-то с края пустоты
Мне подал надежду без названья.

Я гляжу — и день уже иной,
И уходят страхи незаметно,
Словно кто-то доброй тишиной
Обнимает душу безответно.

Я ловлю её, как ловят снег —
Не удержишь, не присвоишь взглядом,
Но в тот краткий, освящённый век
Становится теплей всему, что рядом.

И когда смыкается мой путь
С тишиной, усталой и глубокой,
Улыбка эта не даёт уснуть,
Сторожа мой мрак рукой далёкой.

Если путь мой будет непростым
И закружат тучи над судьбою,
Я возьму тот свет с собою в дым,
Как звезду, подаренную тобою.

Когда ночная мгла сойдёт ко мне,
Ты — мысль моя в глубокой тишине.
Когда рассвет откроет новый день,
Ты — его смысл, его тепло и тень.

И в темноте, и в солнечном огне
Все мои думы — только о тебе.
Я имя вновь вплетаю между строк —
Мой светлый сон, мой нежный вздох.

Прости, что вслух не в силах я сказать,
Как глубоко мне суждено тебя обожать.
Но строки тихо смогут передать
Всё то, что сердце учится скрывать.

Не знаю, что в душе твоей живёт,
Мой взгляд туда дороги не найдёт.
Но верю я, что, как моя любовь чиста,
Твоя любовь безбрежна и проста.

И если вновь я выберу молчать,
Пусть строки смогут за меня сказать:
Ведь чувство, даже будучи без слов,
Всегда дойдёт в лице моих стихов.

Лишь ты — мой свет в дороге ночной,
Юный мой месяц, всегда надо мной.
Бьются все сны у сердца в тиши,
А я живу лишь тобой, свет моей души.

Երբ գիշերը խավարով իր գա,
Դու ես միակ մտքին իմ, ահա:
Երբ օրը լույսով բացվի նոր,
Քեզնով կլցվի օրը բոլոր։

Թե գիշերն է մութ, թե օրը՝ լուսեղեն,
Մտքերս քեզնով են լցված ու հյուսվել են։
Գրում եմ նորից քո անվան մասին՝
Իմ արև, իմ սեր, իմ քնքուշ լուսին։

Ներիր, որ խոսքով չեմ ասում,
Թե որքան խորն եմ քեզ սիրում,
Բայց տողերս լուռ կպատմեն քեզ
Այն ամենը, ինչ սիրտս կրել է ներս։

Չգիտեմ՝ սրտիդ մեջ ինչ է ապրում,
Դեռ գաղտնիք է՝ խոսք չի գտնում։
Բայց հավատում եմ՝ սիրուս նման,
Քո սերն էլ է պայծառ ու անսահման։

Եթե լռությունս կլնի վկան,
Տողերս կասեն քեզ ամեն բան։
Քանզի սերը, թեկուզ անգիր,
Միշտ կհասնի քեզ՝ մաքուր գիր։

Լույս ես գիշերվա մութ ճամփիս,
Յուրահատուկ լուսին՝ սրտիս,
Բոլոր երազներս քեզ են հասնում,
Ապրում եմ քեզնով, քեզնով եմ շնչում։

Зачем мне слово, если мир оглох
И тишина глумится над мольбами?
Зачем мне стих — как выдох меж эпох,
Меж небом грёз и пеплом под ногами?

Я спрашиваю ночь, склоняясь в прах.
Она молчит — и этим отвечает.
Зачем мне путь, где в каждом шаге страх,
И даже свет себя не защищает?

— Зачем живёшь? — мне шепчет темнота.
— Чтоб душу сберечь, — не ради оправданья.
Мы — образ Божий. И земная суета
Есть суд любви, не жребий и не знанье.

Жить — как молиться. Мыслить — как гореть.
Принять огонь, но не предать Завета.
Чтоб, уходя, суметь в Него смотреть
И возвратиться в Дом Родного Света.

Зачем мне стих, коль Крест уже воздвигнут,
И путь спасенья кровью освящён?
Затем, что дух не будет в сердце вынут,
А слово — веры трепет, вечный звон.

Зачем Армения — в дыханье строк,
Когда народ устал и глохнет к боли,
Когда Арарат — лишь тень былых высот,
А память — нож, застрявший в чистом поле?

— Затем, — мне отвечает тишина, —
Что ты рождён не случайно и не мимо.
Ты — армянин. И Родина — не сна
Мираж, а долг, и крест, и имя.

Земля Ноя, Сардарапатский гром,
Арцаха прах, что сердце не отпустит.
Не будет слов моих, когда потом
Мой век Отчизну ныне не осудит.

Я должен жить, как если б каждый шаг
Был мерой всем — без скидки и поблажки:
Нельзя быть подлым, сохранив очаг,
Нельзя быть целым, живя без оглядки.

Язык — молитва. Культура — щит.
Наследье — кровь, что не остыла.
И если сын мой это сохранит —
Значит, не зря душа моя служила.

Но снова вопрос, что рвёт меня на части:
Зачем любовь, когда молчать всё сложней?
Зачем ей строки — в полумраке, без отваги,
Когда немы губы и дрожь берёт сильней?

Я посвящаю — и не говорю.
Я берегу её от лишней правды.
Я выбираю страх, а не игру,
Где можно быть отвергнутым и слабым.

— Затем, — ответ приходит не с небес, —
Что ты боишься — значит, ты живёшь.
Любовь — не свет, не высший интерес,
А крест, который молча понесёшь.

Она — не слово, не утешенье, не награда,
Не трофей для смелых  храбрецов.
Она — когда падаешь во тьме её  взгляда,
И вновь встаёшь, чтоб написать о ней ещё стихов.

И из любви, что ищет свой причал,
Из боли,что ломает голос снова,
Рождается тот самый идеал,
Которому я вверить должен слово.

Зачем мне стих, когда в душе — изъян,
Когда грехи клубятся у порога?
Затем, что в сердце вечный бой, словно дан
Закон души, что ищет путь у Бога.

Я служу — и в этом мой предел:
Кто — Богу, кто — глупой тьме.
Я выбираю крест, а не удел
Молчать, когда горит Закон во мне.

И если слово тонет в шуме лет,
И смех толпы ему — и дом, и плаха,
Я всё равно брошу в бездну свет —
Не для венца. Не ради страха.

Пишу не впрок, не в чей-то смех,
Не в память дат, не в оправданье,
А потому, что немота — есть грех,
А речь — последнее дыханье.

В тишине, где спят часы в углу,
Запевает скрипка на балу.
И, подхватив невидимую воль,
Я ухожу под вальса контроль.
И ты со мной. Мир — лишь пара тел,
И в такт нам кружится земной предел.
Запах волос — как пряный, летний мёд,
Ладонь в моей — начало всех широт.

Под сводом снов кружимся мы,
Стирая грани, сметая все умы.
И не разум, а сердце говорит,
И горизонт за окнами манит.
«Пускай, — шепчу я, — навсегда,
Остаться в этой пляске бытия».
И ты смеешься, и в глазах роса,
И радует глаз твоя краса.

Но обрывается внезапно звук струны,
Сползает с плеч узор былой весны.
Дрожит рука в пустоте рукава —
Меня коснулась осени синева.
И просыпаюсь я. И льётся с вышины
Не свет гирлянд, а пепел тишины.
И на моих пустых, раскинутых руках —
Лишь от прошедшей ночи страх.

О, как жесток и меток миг паденья!
Застывший вздох. И холод. И забвенье.
И на губах — привкус немой мольбы
К тому, что не вернуть из темноты.
Лишь эхо вальса в висках гремит,
Как поезд, что в ничто навек умчит.
Я танцевал с тобою, мой милый сон,
Но танец вспышкой в бездну погружён.

О, эти очи — бездны ночи,
Где тонут звёзды, тает свет.
Смотреть мне в них нет больше мочи,
Не хватает сил сказать «привет».
Взгляни — и сердце содрогнётся,
И память навсегда сожжёт
Тот уголёк, что в них зажёгся,
Что в душу вечный зов вдохнёт.

В них — горький мёд грядущих лет,
Где за тебя я буду биться,
И терпкий вкус лестных побед,
Что не дадут душе забыться.
В них — тайна древнего завета,
Что всех пророков был мудрей:
«Любовь — всегда дорога света,
Но свет порою жжёт больней».

В них — бездна, где теряются края,
И бархат сумрака глубок…
И душа влюблённая моя
Летит на этот огонёк.
Как угли, тлеют под ресницами,
Дробя и холод, и покой…
Готов о них писать страницами—
Настолько я пленён тобой.

В их карей глубине — рассвет,
Где тает звёздная вуаль,
Что дарит сердцу тихий свет
Безмолвной вечности хрусталь.
Они — и яд, и вмиг лекарство
От всех печалей и кручин.
В них — красоты святое царство,
Где я — покорный гражданин.

Глаза, что видят сквозь века,
Хранят и мрак, и звёздный свет.
В них, как в зеркале, тоска
И мой потерянный ответ.
Они и жгут, и опаляют,
Меня вверяя своей власти.
Они — причал, куда вплывают
Все потонувшие в несчастьи.

Я в них иду — и нет возврата,
Я в них горю — и не прошу.
И повторяю, что расплата
Мне от карьих глаз на душу.
Они — начало и паденье,
Песок часов, ночной причал.
В них — моё горение.
В любовь безумную я впал...

Каждым вечером сиянье
От ее ланитных роз
Мне сулит очарованье,
Мнится, ангел то принес.
И застывшими устами
Я твержу ее черты,
Озарен ее лучами,
Что шлют с горней высоты.
Но не смею сделать шага
К той прозрачной вышине,
Где царит ее отвага,
Где так страшно звать в тишине.
Не напрасны ожиданья…
Близко, близко… вот она!
Но для нежного свиданья
Бездной вскрыта глубина.
Тихо. Только звезды рдеют,
Только, полны горьких чар,
Тучи медленно темнеют
Закрывая райский тот квазар.
И опять к своим твердыням
Ухожу я в тишину,
Где в провалах и в пустынях
Чувства разума вдохну.
И с тоской она останется
Над сияющей зарей,
Смотрит, слушает, как бьется
Сердце, скованное льдом.
Завтра — снова отраженье
В глубине мысленных свобод,
Тот же призрак наслажденья,
Ту же боль хранит урод.
Но разведал дух суровый
Про обманчивый тот свет:
Но не погасил огонь багровый,
Что манит меня в ответ.
Не растоптали мрак холодный
Те лучи, что сердце грели, —
Небеса бездонны, водны,
Мои глаза того уже не зрели.
Не вернуть былого Рая,
Уж пробит гранитный свод,—
И, судьбу кляня, вздыхая,
Ступит в бездну пеший ход.
Ветер шепчет, но невнятно,
Тает в вышине густой, —
Только эхо непонятно:
«Век, замкнутый сам собой!»
Звуки памяти, веселья…
Меня манят её следы,
И, как негаснущее зелье,
Я храню о ней мечты.
На рассвете встали тени,
Принесли в ладонях хлад,
И застыл в нем без движенья
Отблеск радостей, что спят.
С той поры — немые грани,
Остров пуст, и пуст причал,
Лишь твердят в ночном тумане
Образ, что покой мой украл.

О, этот флаг! Он парусом мог быть,
Но стал тряпьём, что трусость прикрывает.
Пока народ свой стыд готов носить,
Земля от слёз тяжелою бывает.

Где клич отцов, что гремел в ущельях гор?
Их грозный дух в каких чинах застыл?
Мы променяли на дешёвый разговор
Тот стяг,что дед из пламени хранил.

Вам грезы наши — смех, как бред седой,
Наш праведный и ярый спор— помеха.
Вы торгуете в сумерках душой,
Прикрыв кощунство маскою для смеха.

Но ветер сменит свой полёт с востока,
И лёд струёй расплавленной потечёт.
Тряпьё сорвётся с позолоченного стока —
И Арарат свой лик тогда вздохнёт.

А нам твердят: «Мир, выгода, покой…»
Слова, что золотом на лжи отлиты.
Какой ценой? Ценой земли святой,
Где наших предков имена забыты?

Где каждый камень помнил нашу речь,
Теперь чужие флаги в небе реют.
Вы отдали, чтобы себя сберечь,
А наши души пустотою веют.

В Арцахе дом — немой, но не забыт,
Его порог хранит шаги былые.
И если память та о нём горит —
То это весть, что мы живые.

О, этот стыд вовеки не остынет,
И в жилах кровь не сможет не кричать.
Та крепость пала, но ещё не сгинет
Тот дух, что может камни поднимать.

Тот дух, что может камни поднимать,
Что в каждом корне видит продолженье.
Вы думали — заставите молчать
Наше святое, горькое терпенье?

Вы променяли праведную кровь
На блеск столов и праздных обещаний.
Но мстит земля — в ней стынет ваша новь,
А дух горит без пепла и прощаний.

Эта боль не канет в глубину,
Не выжечь её ложью и молчаньем.
Кто корень срубил — потерял весну,
И станет прахом под своим сияньем.

История — не шёпот, не покой,
Она грядёт, как воля правды вечной.
За всё, что вы продали за покой,
Платить придётся кровью бесконечной.

А камень, брошенный с руки врага,
Упадёт там, где зреет месть немая.
И память — не листок календаря, —
Она огнём века соединяет.

Աշխարհն անդեմ է, խուլ ու անտարբեր,
Մեզ բաժին հանեց սև ու մութ դարեր։
Արդարության դուռն՝ անելանելի,
Մեր դառն աղոթքը՝ անլուր, անլսելի։

​Դարերն անցան՝ արյունոտ մի գետ,
Ու մեր ցավի հետ մնացինք անհետ։
Մեր սուրբ հողին՝ հազար ուրացող,
Մեր լույս հոգուն՝ շղթա ու կապող։

​Ուժեղն եկավ՝ օրենքը ծռեց,
Խեղճի հացի մեջ իր թույնը խառնեց,
Մեր տունն ավերակ, սիրտը՝ բաց վերքեր,
Իսկ աշխարհը՝ հարբած, չտեսավ մեզ դեռ։

​Բայց քանի Մասիսն իր գահին է սեգ,
Մեր կամքն ու ոգին չեն դառնա բեկ,
Մենք կանք, կլինենք՝ լույսի պես անմար,
Որպես պատմության թանկարժեք գոհար։

Любовь земная – плен случайный,
Мне чужд её неверный свет.
Недостижим удел печальный,
Не для меня любви предмет.

Не для меня огонь влюблённый,
Мне сердце чуждо для страстей.
Но есть Один Образ священный,
Гореть Которому сильней!

Не страсти — веры глубина,
Во мне Тобой живёт одна.
Тобой дышу, Тобой страдаю,
Тобой живу — и воспеваю!

Ты — воздух мой, Ты — кровь моя,
Родной очаг, родимый свет,
Армения — страна святая,
Тебя прекрасней в мире нет.

Люблю Тебя не просто нежно –
В душе моей Твой свет и зов.
Люблю как вечность, неизбежно,
Как сердца крик, как первый кров.

Люблю твой лик, Твои седины –
Вершины, что хранят века,
В горах твоих найду я силы,
Где вечной жизни красота.

Люблю Твой нрав, огонь и стойкость,
Твой дух, сквозь бури пролегший путь.
Люблю за гордость и за мудрость,
За песню скорбную, что в грудь.

Люблю Твой хлеб, люблю Твоё вино,
Твой гранат, налитый солнцем,
Язык, что древностью давно
Лежит во мне святым червонцем.

Люблю Тебя во мгле и свете,
В слезах и в радостной весне.
Люблю, как жизнь свою на свете,
Армения родная мне!

Видал я меч врага безмолвный,
Клеймивший пеплом Твой уют.
Слышал смех холодный,
Когда Тебя на части рвут.

Ты гнулась, но судьба была сурова
Под гнётом злобы и оков.
Хоть кровь Твоя пылала снова,
Храня огонь среди врагов.

Но больно видеть, как сегодня
Иуды власть в рядах несут,
Где крест Христа – не им святыня –
За тридцать сребреников прут!

Их серебро звенит в кармане,
Их боги — сделка и обман. 
Сдали они Арцах заранее
И хвалит их теперь султан.

Хотят убить Тебя неявно,
Отравой льстивой корень взяв,
Размыть Твоё святое право
Жить по заветам, данным вправь.

Хотят затмить Твоё сиянье,
Сломить Твой гордый, вольный строй,
Предав святое упованье,
Чтоб Ты забыла голос свой.

Сквозь пепел Геноцида чёрный,
Сквозь боль недавних горьких дней,
Лишь вера — маяк наш упорный —
Хранила нас средь палачей.

И если власть теперь глумится
Над тем, что спасло нас от тьмы,
То разве стоит нам смириться?
Нет, мы будем и дальше Господу верны!

Клянусь душой, стою как камень:
Не дрогнет верности мой щит.
Ты – вечный зов, Ты – вечный пламень,
И без Тебя душа мертвит.

Пусть грянет гром, пусть вал взметнётся –
Стоять как камень пред бедой!
Тебя предать? Пусть лучше сгложется
Сердечной мукою живой!

До последнего моего часа,
Буду Твоим я верным гласом,
До самого последнего вздоха,
Твоей надеждой, твоим оком!

И если суждено мне пасть,
То пусть мой прах, Тобой храним,
В Твоих объятьях растворяясь,
Станет частицей Твоих вершин.

— Скажи, старик, ведь не напрасно
Ты шрамы прячешь в рукаве?
Я вижу — ты их носишь явно,
Их боль звучит в твоей молве.

— Ах, внук, ты трогаешь былое! 
Тот день, как рана, был глубок. 
Мы шли отстаивать святое,
И смерть звала нас на порог.

Где крест сошёлся против огня, 
Кровь армянская залила поля. 
Бордовы ручьи, немая земля... 
И перс идёт, меч оголя.

Вардан вождём стоял бесстрашно,
Знамя рода подняв в тот час.
Предательству ответил властно —
Храня отцовский вечный глас.

«За что?» — спросишь. За эти камни,
За тень крестов в родной земле,
Чтоб детский смех, не смолк во мгле,
Звучал в армянской стороне.

Бессмертье обрели мы в поле,
Где Вардан пал, но встал стеной.
Храни, дитя, в святой юдоли
Церквей разрушенных покой.

Да, трудно было в это время.
Долго наша кровь лилась.
Аварайр помнит наше бремя,
Нашей отвагою гордясь.

Мы не устояли — но дух отстояли, 
И каждый камень наш кричит, 
И каждый воин — земле отцовской щит.
Но мы — не тени. Мы — клинки. 

Вбитые прямо в карту судьбы.
Нас не сочтёшь — мы песня в крови.
Мы — трещины в броне времён.
Мы — немота. Мы — колокольный звон.

Над Хуступом снова тучи,
Ветер воет в вышине.
А внизу — леса дремучи, 
Там же — братья по войне.

Это край, где кровь не смыта,
Тут покой нам не найти.
Только ветер, да молитва
Провожают нас в пути.

Горы в пламени зарницы,
Тень скользит по склонам гор.
Словно древние страницы
Шепчут тайны с давних пор.

Кто-то слышит в громе зова
Голос предков сквозь года.
Это Родина сурова
Стережёт свои места.

Враг идёт — в огне долины,
Сквозь разрыв чужих гранат.
Нет пощады у чужбины —
Лишь кинжал, да злобный взгляд.

Плачут матери в селеньях,
В их глазах — тоска и мгла.
Кто вернёт нам поколенья,
Что война навек взяла?

И звучит команда Нжде:
"Кто за Родину — за мной!
Пусть враги дрожат в пыли —
Здесь народ стоит горой!"

Мы шли вперёд, сквозь зори и туман,
Где смерть, как тень, витала за спиной.
И лишь в глазах — немой вопрос солдат:
"За что нам этот ад, за что такой?"

Пусть лезет турок в чёрну гору, 
Пусть ревёт седой Хуступ —
Я вернусь туда, где плачут жёны, 
Где мой дом и первый друг.

Под сенью Тороса, где ладан с вином смешался,
Шёлк армянских слов с латинским говором вплетался.
Корабли у причалов, как птицы в покое,
Несли в Европу изделье златое.

Но ветер истории резко сменил направленье —
Сабли османов, крестоносцев паденье.
Угли вместо шёлка, кровь заместо вина,
В Киликии утихла зурна.

А в горах ещё шепчут старые стены,
Будто эхо былой вдохновенной страны.
Тенью армянской, сквозь зной и века,
В облаках прорастает тоска.

Взор их жадный, в сердце хладный смех, 
Меч кровавый — их жестокий грех. 
«Падут твердыни!» — рок суровый рёк, 
И двинулся на Армению мамлюкский царёк.

Падут стены, дрогнет трон, 
Враг идёт со всех сторон.
Киликия, край святой, 
Встань, как вихрь, пред грозой!

Тьма сжимает мир свинцовой дланью, 
Но в груди твоей — огонь невзятый! 
Рвись, как буря, бей, как гром, 
Чтоб враг услышал голос твой в веках потом! 

Сис — град стали, грозный щит, 
Где ярость в жилах, как гранит. 
В вихре сечи, в костре бед 
Ломают копья, львы стремятся вслед. 

Пламя рвётся сквозь года, 
Гнёт вражьих орд — беда. 
Но не сломлен дух мечом — 
Вера светит за щитом! 

В башнях Сиса звон клинков, 
Вальс кинжалов, стон врагов. 
Но, словно вихрь, прёт дружина,
Чтоб твердыня не ушла едина!

С мечом — навстречу смертным тучам,
Под крестным знаменем летучим!
За Христа, за честь свою, 
Падут — но не сдадут в бою! 

День угас, и ночь черна, 
Но душа не сожжена. 
Быть может, Сис падёт —
Но вера в сердце не умрёт.

Как звёздный свет в ночной росе,
Не гаснет кровь в святой красе.
Пусть тьма придёт — восстанет свет,
И Киликия даст ответ!

Горы спят в тумане веков, 
Храмы молчат под пеленою облаков. 
Здесь народ, опалённый огнём, 
За свою жизнь сражался мечом.

Но не закончиться свету прошлых времён,
Подобно Солнцу в горах, берегущих армянский сон. 
Пусть ветра сотрут следы былых племён —
Камни заговорят на языке времён.

И в горах будет вечный туман
И вспыхнет вдали твой огненный стан.
Не сотрёт прах, не скроют года 
Лик Киликии — свет сквозь века!

Где ты, о древний Арарат,
Свидетель битв и славы?
Твой лик, объятый вечным льдом,
Хранит преданья правды.

За чуждой гранью ты остался,
Во власти вражеских оков,
Но помнишь ты Армении славу,
Её слёзы, её зов.

Плывёшь, словно ковчег, за годом год,
Над пеплом царств, над тенью их,
Где Тигр с Евфратом, сонных вод,
Хранили шёпот мифов злых.

Ты видел — как Урарту пал,
Как Саргон предал огню поля,
Как пламя стены пожирало,
Как кровь текла, багряна и ала.

Ты видел, как ковался щит страны
В огне Сардарапата, меж полей.
Там предки встали под единый флаг,
Чтоб Армения жила в сердцах людей!

Огонь горит в ночной тиши,
Как зов сквозь тьму, сквозь грозы, годы.
И в сердце — отблески мечты,
И стяг, что в небе ждёт свободы.

Армения! Твой лик святой
Сияет сквозь туман невзгод,
Как клич, как гром, как вечный зов:
«Проснись, восстань, воспрянь народ!»

Пусть волны зла теснят страну,
Но Армения, сильна!
Сквозь бури, пламя и года
Стоишь, как камень, ты всегда!

Горят огни в твоих просторах,
Армения, родная мать,
В твоих словах — святая сила,
В твоих глазах — величие и стать!

Люблю я этот край прекрасный,
Где скал суровые черты,
Где шум потока сладострастный
Бежит из горной тесноты.
Здесь, у седого Арарата,
Забыв постылый блеск дорог,
В лучах пурпурного заката
Я скрыться на мгновенье смог.

Опять один. Вокруг ни звука,
Лишь стонет ветер меж камней.
Какая сладостная мука —
Уйти от призрачных теней!
Там, в Париже и в Лионе,
Кипит тщеславная толпа,
И в золоченом их законе
Надежда жалкая слепа.

Марсель и Ницца — шумный рынок,
Где чувства вытравлены в прах,
Где блеск фальшивых вечеринок
Скрывает в душах вечный страх.
А здесь — ни клятв, ни сожалений.
Лазурь небес чиста, кротка,
И без назойливых молений
Плывут над миром облака.

Но час настал. Науки строгой
Меня зовет холодный свет,
И вновь извилистой дорогой
Я ухожу на много лет.
В чертоги знаний и сомнений
Свой путь направить я спешу,
Но среди тягостных учений
Лишь горным воздухом дышу.

Прощай, Масис! Я верю свято:
Пройдет чреда тревожных дней,
И я вернусь под сень заката,
К родной обители моей.
Чтоб не на миг, не ради тени,
А навсегда, до склона лет,
Найти в тиши твоих коленей
Земной судьбы своей рассвет.

В чернильном сумраке вокзала,
Где ветер бьется о стекло,
Нам вечность тихо прошептала,
Что наше время утекло.

Мельканье белого скелета,
Железный скрежет, душный пар...
В глухие прорези рассвета
Летит секундный перегар.

Стук каблуков — как звук булата,
Дрожит перрон, уходит в тень,
И желтая заря заката
Сжигает наш вчерашний день.

Мы — пассажиры без билета,
В вагоне тесном и пустом,
Где морок призрачного света
Манит забытым нас крестом.

А за окном — полей равнины,
Болота, версты, холода...
И жизни тонкие седины
Смывает черная вода.

Не воротишь коней летящих,
Не сдержишь бега колеса.
В глазах, на будущее зрящих, —
Лишь ледяные небеса.

И состав мчит, гудя уныло,
В туман, где гаснут фонари, —
Туда, где всё, что сердцу мило,
Сгорит в огне чужой зари.

Քյամանչան լռեց, լարն է կոտրվել,
Արծիվն իր բարձր գահից է ընկել,
Օրդուի ափին հառաչն է քարացել,
Ռիզեի հողում հայը օտարվել։

Տրապիզոնի պատերն են վկա,
Որ այնտեղ այլևս էլ հայ չկա,
Հին տների մեջ շունչն է մարել մեր,
Ուր հայոց խոսքին փոխարինեց դեր։

Ով փախավ՝ հեռվում Քրիստոսին հարեց,
Սուրբ հավատքի լույսն իր հոգում վառեց,
Իսկ ով մնաց՝ բռնի դարձավ մուսուլման,
Օտար աղոթքով իր ցավը պարպեց։

Արյունը լռել է, լեզուն՝ թուրքացած,
Հոգին՝ ուրացված, հայացքը՝ սառած,
Ով որ մնացել է՝ դարձել է անհետ,
Կորցրել է ճամփա ու դարձի արահետ։

Լեռներում միայն քամին է հեծծում,
Կորուսյալ ազգի ցավն է նա կրծում,
Ուր մեր ինքնությունը մշուշ է դարձել,
Համշենն իր որդոց վաղուց է կորցել։

Արքայից արքա, հզոր ու անպարտ,
Տիրակալն էիր հայոց աշխարհի,
Քո փառքն է հնչում՝ վեհ ու հպարտ,
Ծովից ծով հասնող Մեծ Հայաստանի։

Ծովից մինչև ծով աշխարհն էր սարսում,
Երբ նիզակդ էր փայլում արփիին,
Այսօր հողիդ մեջ արյուն է հոսում,
Ու ագռավն է կանչում երկնքին։

Թեև փլված է Տիգրանակերտը,
Ու լուռ են քարերը քո հին վեհության,
Բայց սուրբ է մնում նրա ամեն բերդը՝
Որպես վկան մեր անմահ էության:

Հռոմի շունչը՝ սառը ու դաժան,
Քո սուրբ աշխարհի դռներին է բախում,
Դու կանգնած ես լուռ, վեհ ու անսասան,
Երբ թագդ արդեն մշուշն է ծածկում։

Թևաբեկ ընկել է արծիվն ոսկեգույն,
Արարատի լանջին՝ լռության գրկում,
Աշխարհից մոռացված, մենակ ու տխուր,
Փառքի շղթայում կորցրել է հուր:

Լացի՜ր, Հայաստան, սև շորեր հագիր,
Ճակատագիրդ է դարձել անհստակ,
Այնտեղ, ուր գրված էր հզոր մի գիր,
Հիմա մոխիր է ու լուռ հիշատակ։

Բայց ստվերի այդ մութ անդունդում,
Դու կմնաս միշտ վեհ ու անսասան,
Որպես մի լեգենդ, որ չի մոռացվում,
Որպես կորուսյալ, բայց սուրբ Հայաստան։

В кабаке, где копоть и крики,
Где в вине тонет совесть и стыд,
Сидит он — былой и великий,
И скорбно на клавиши зрит.
В густую и липкую тень,
Где разум померк и уснул,
Он ищет к спасению ступень
Сквозь пьяный и яростный гул.

Когда-то под куполом светлым
Он бурю в сердцах воздвигал,
И мир, покоренный ответом,
У ног его ровно дышал.
Там фраки, и блеск, и признанье,
И чистый, как слезы, порыв…
А здесь — лишь хмельное дыханье
Да горький, надрывный мотив.

​К нему льнут девицы с бесстыдством,
Суля мимолетный уют,
И пьяные бредят единством —
То кличут на бой, то поют.
Он терпит и ругань, и ласку,
Не глядя на этот содом,
Снимая с безумия маску
Своим упорным трудом.

Но посмотрите на руки:
Пусть фрак засален, взгляд потух,
В любой аккорд, в любые звуки
Он вкладывает прежний дух.
Он служит горестным бродягам,
Влюбленным, чья любовь — беда,
И павшим, горестным беднягам,
Кому не светит ни звезда.

Они кричат: «Играй потише!»
И цедят виски, как позор.
Он — выше их. Он — небо слышит,
Сквозь этот шум и пьяный вздор.
Его не заденет обида,
Не тронет их глупая спесь, —
Душа, что для мира убита,
В ином воскресает не здесь.

​Орел, чьи подрезаны крылья,
В пыли сохраняет свой взор.
Достоинство — выше бессилья,
И выше, чем горький укор.
Так солнце, за тучи вступая,
Не гаснет в холодной тени,
Свой свет до конца сберегая
Для будущей, светлой земли.

Он в бездну пал, но в этой бездне,
Где гаснет свет и меркнет день,
Он служит музыке — как песне,
Что гонит прочь людскую тень.
И в пальцах, искривленных болью,
Живет не ропот, не мольба, —
А тишина, облитая солью,
Что выше, чем сама судьба.

Внимая шуму громких споров,
Я зрю развалины страны.
Под свист свинца и гул раздоров
Мы в бездну сброшены одни.
Вчерашний брат глядит как враг,
И всюду реет алый флаг —
Не кровь за волю, но клеймо,
Что обещает нам ярмо.

Нам пели песни в Гнчакяне,
Дашнак сулил зарю побед,
Но тонем мы в густом тумане,
Где совесть спит и правды нет.
Они грызутся за посты,
Пока сжигаются мосты,
А там, в заснеженной дали,
Вождь новой жаждет всей земли.

Он равнодушен к нашей боли,
К седым вершинам и камням.
Он чертит карту новой доли,
Где нет пощады алтарям.
Его закон — холодный лед,
Он мир под корень изведет,
И вместо вольного огня
Нас ждет густая пелена.

Я слышу звон чужих пророчеств,
Я вижу тень грядущих бед:
Среди безмолвных одиночеств
Погас былой свободы свет.
Напрасно взор к горам возносим —
Мы милости у ветра просим,
И в суете безумных дней
Идём на пир немых костей.

О Боже! Ты ли нас оставил
На растерзание волкам?
Кто этот мир коварно славил,
Придя с мечом к Твоим вратам?
Он мнит себя судьей и властью,
Земля охвачена той страстью,
И вместо жертвенных колен —
Нас ждет холодный, подлый плен.

Они – мечи для «правой» цели,
А он – лишь пламень пустоты.
В его ученьи, нет купели –
Лишь цепи мертвые мечты.
Нам вместо хлеба – прах и пепел,
Нам вместо воли – горький яд.
Мир, где душа в надежде крепла,
Сегодня рухнул прямо в Ад.

Что значит Родину любить?
Слагать ли оды в час досуга,
Иль в пышных залах сладко пить,
Не зная ни меча, ни плуга?
Нет, это — в сердце несть свинец,
Когда Она в огне и стоне,
И примерять Её венец,
Забыв о собственном покое.

Любить — не значит лишь гордиться
Её триумфом прошлых лет.
Любить — в Её пыли родиться,
Когда в помине славы нет.
Когда Она стоит нагой,
Предательством и тьмой объята,
Не отвернуться — стать стеной,
Принять удар Её заката.

Любить — не пожинать плоды,
Когда сады в цвету и силе.
А принести глоток воды
Тому, чьи крылья подкосили.
Любить — не в радости соборной,
А там, где пепел и беда,
Врастать душою непокорной
В Её седые города.

Пусть ты рожден в тени чужой,
В метрополии многоликой,
Но ты повенчан не с Москвой,
А с этой скорбью солнцеликой.
Не там твой дом, где первый крик
Раздался в мороке будней, —
А там, где дух твой вмиг постиг:
Ты — сын земли своей беспутной.

Это — сквозь тысячи дорог,
Сквозь блеск чужих столиц напрасный,
Услышать тот полночный слог,
Что делает тебя причастным
К Её камням, к Её церквям,
К Её невысказанной боли...
Разбив судьбу напополам,
Остаться верным этой доле.

Пусть там — руины, холод, тьма,
И быт суров, и небо строго.
Но лучше правда и нужда,
Чем фальшь у сытого порога.
Вернуться — значит стать собой,
Сменив комфорт на крест призванья,
И под базальтовой плитой
Найти предел скитанья.

Ведь Родина — не там, где "рай",
Где сытость льстит и манит лестью.
Она — твой дом, твой отчий край,
Где ты стоишь в союзе с честью.
И пусть скудны Её дары,
И ветры бьют в пустые залы —
Ты возвращаешься в миры,
Где дух возводят в идеалы.

Но если мы — лишь гости в Ней,
Пришедшие на миг согреться,
В тени оливковых ветвей
От суеты своей отвлечься;
Коль мы не строим, не горим,
Не пашем каменистой пашни —
Мы лишь любуемся чужим,
Своё губя в пыли вчерашней.

Страна не выживет из слёз
И из восторгов мимолётных,
Коль в почву корень не пророс
Сквозь холод дней бесповоротных.
Она умрёт — в тиши высот,
Став просто выцветшей картиной,
Пока последний патриот
Не станет домом и твердыней.

Это — затылком чуять лед
Вершин, что смотрят в спину строго.
Знать наперед, какой поход
Тебя ведет к крыльцу у Бога.
Язык беречь, как первый вздох,
Как уголь в ледяной пустыне,
Чтоб голос предков не заглох
В бездушной, рыночной чужбине.

Любить Её — не дар, а суд.
Безмолвный, праведный и вечный.
Когда тебя к Нему ведут —
Твой путь домой — он бесконечный.
И если прах твой примет Мать,
В сухом ущелье, в тихом гуле —
Значит, ты смог Её понять.
Значит, тебя не обманули.

Застыл рассвет в безмолвии белом,
Снега ложатся на поля.
И в этом мире, онемелом,
Едва вращается Земля.

В тумане, вязком и медленном,
Среди разбитых кирпичей,
С лицом своим мертвенно-бледным
Стоял он, словно бы ничей.

Он стал судьбы покорным пленным,
Забыл про радость и покой,
Идя по тропам тем военным,
Где смерть смеется над тоской.

Потертый, выцветший мундир
Хранит следы былых сражений,
Как будто весь подлунный мир —
Лишь череда его падений.

Ступает он по льду речному,
Где ветер воет, как шальной.
Пуста тропа к родному дому —
Он стал для Родины чужой.

В его глазах — осколки стали,
В его душе — зола и дым.
Те, что когда-то верно ждали,
Давно состарились с другим.

Штыки в полях застыли льдом,
Как челюсть павших великанов.
Устал он быть под злым дождем
В пылу свинцовых ураганов.

Снег засыпает колеи,
Где танки ползли, изнывая.
Здесь смолкли долгие бои,
Лишь вьюга кружит, завывая.

Он помнит звон копыт по камню
И блеск парадных эполет,
Но всё задернуто, как ставни,
В пучине горьких, трудных лет.

Свистит металл в пустых пролетах
Разбитых напрочь городов.
Он — лишь строка в чужих отчетах,
Один из тысячи рабов.

Враг или друг — теперь неважно,
Когда в желудке пустота.
Он шел вперед порой отважно,
Теперь осталась лишь черта.

Его шинель пробили пули,
В груди горит немой ожог.
Мечты в окопах утонули,
Нажав единственный курок.

Вокруг лежат холмы немые,
Где спят солдаты вечным сном.
Их лица, солнцем золотые,
Теперь покрыты серебром.

Он греет руки над костром,
Что тлеет искрами скупо.
Жизнь обернулась лишь огнём,
Где всё сгорает — зло и глупо.

Как горько пахнет полынья
И гарь от брошенных селений.
Вся жизнь — холодная ничья
В игре безумных поколений.

Он видел, как горели храмы,
Как рушились колокола.
На сердце — рубленые шрамы,
В колодцах — горькая зола.

Уснувший фронт в снегах по грудь
Хранит лишь пепел и свинец.
В этой метели затерялся путь,
И непонятно — где всему конец.

Медаль на грязном лоскутке
Уже не радует, а давит.
В свинцом зажатом кулаке
Надежда медленно растает.

Стучат часы в пустом штабу,
Но время вытекло наружу.
Он проклинал свою судьбу,
Глотая ледяную стужу.

Конь пал у края переправы,
Сложив устало два крыла.
Взамен бессмертия и славы
Война лишь горе принесла.

А дома яблони в цвету,
Наверно, клонятся к забору.
Он видит эту красоту
Сквозь бесконечную опору.

Но путь отрезан навсегда
Железным занавесом мрака.
На небе тусклая звезда —
Её сиянье вместо знака.

В полях гремит слепая сталь,
Земля рыдает под ногами.
Уходит в облачную даль
Всё то, что звали мы "мечтами".

Он выпил чашу, приняв яд,
Без ропота, не отводя взгляд.
Когда уж умер весь отряд,
Ему не нужно призрачных наград.

Блестит засаленный мундир
Под светом бледного светила.
Огромный, выжженный пустырь —
Всё то, что жизнь ему сулила.

Он слышит призрачный приказ,
Что отдает седой полковник.
Но свет в его очах погас,
Он — жизни собственной виновник.

Слова молитв забыты им,
Остались только злые маты.
За сизым облаком седым
Плывут погибшие солдаты.

Он ищет брод в реке забвенья,
Где воды черны, как смола.
Там нет ни боли, ни прощенья,
Там тишина свой дом нашла.

Ржавеет старый автомат,
Уткнувшись дулом в мерзлый берег.
"Не виноват, не виноват" —
Кричит он в приступе истерик.

Но эхо гаснет в сосняке,
Не долетая до деревни.
И кровь застыла на щеке,
Как знак войны, седой и древней.

Под ним хрустит замерзший наст,
Скрывая тайны и могилы.
Никто руки ему не даст,
Когда закончатся все силы.

Он — тень былого торжества,
Скелет, обтянутый сукном.
Нет больше смысла и родства
В краю, объятом тихим сном.

Смеется ворон на суку,
Считая будущие жертвы.
Покорный каждому штыку,
Он шел туда, где все мертвы.

В его кармане — крошки хлеба
И фото, стертое до дыр.
Над ним — безжалостное небо
И разоренный, тихий мир.

Где ты, любовь? Где теплый кров?
Осталось только поле боя.
Из-под тяжелых облаков
Следит луна за ним, не воя.

Он спотыкается о камни,
Что помнят тяжкие шаги.
Всё то, что было прежде с ними,
Теперь — долги, одни долги.

Долг перед теми, кто не встал,
Кто лег в сырую эту землю.
Он слишком долго воевал,
Чужим приказам больше внемля.

Теперь он сам себе закон,
Сам судия и подсудимый.
В его ушах — далекий звон,
Звон колокольный, нелюдимый.

Проходит строй теней немых
Через замерзшее болото.
Он видит лица средь живых —
Его погибшая рота.

Они кивают, мол, пора,
Тебе здесь места не осталось.
Прошла кровавая игра,
Пришла великая усталость.

Он сел на кочку, у реки,
Где иней кружевом ложится.
Его движенья нелегки,
Ему земля родная снится.

Как пахнет сеном и дождем,
Как солнце греет плечи даме...
Но мы всё верим и всё ждем,
Сжимая жизнь свою руками.

А пальцы сводит от зимы,
Они не чувствуют металла.
Из этой вековой тюрьмы
Душа давно уж убежала.

Осталась оболочка лишь,
Усталый раб войны и горя.
Вокруг — пугающая тишь
И ложь «великого» героя.

С полей доносится порой
Скулящий звук шальной метели.
За этой снежной пеленой
Все разглядеть рассвет хотели.

Но он приходит сер и хмур,
Не обещая возрожденья.
Среди руин и битых фур
Застыли вечные мгновенья.

Он смотрит вдаль, где горизонт
Сливается со снежной пылью.
Война — его тяжелый фронт,
Ставший кошмаром, ставшей былью.

Там, за чертою, нет имен,
Нет должностей и нет регалий.
Там только шорох от знамен,
Что в пыль дорожную упали.

Истлел в пыли его мундир,
Лишь пуговицы тускло светят.
Он — одинокий пассажир,
Которого здесь не встретят.

Он был героем, был врагом,
Был просто цифрой в общем списке.
Теперь кружит над ним кругом
Снег белый, мелкий и неблизкий.

О чем он думал в тот момент,
Когда свинец прошил пространство?
Жизнь — лишь короткий фрагмент
В плену земного постоянства.

Его ладонь легла на снег,
Как на прохладную перину.
Закончен долгий этот бег,
Уходит боль в земную глину.

Не будет больше канонад,
Не будет страха и приказа.
И он уже ни в чем не виноват,
Очищен смертью от заразы.

Прости его, Боже, тварь он есть,
За всё, что сделано в угаре.
Война съедает долг и честь,
Оставив души в липкой гари.

Пускай ему приснится та,
Чей образ в сердце неизменен.
Любовь, чья святость и чистота —
Весь мир, что был для него бесценен.

Пускай умолкнет навсегда
Железный лязг и крик надрывный.
И та далекая звезда
Засветит ласково и дивно.

Он спит под толщею снегов,
Надежно спрятанный от мира.
Вдали от вечных дураков
И от кровавого кумира.

А завтра снова будет день,
И снова солнце встанет в дымке.
Но его призрачная тень
Растает в тихом поединке.

С историей, что без конца
Перетирает кости в порох.
Нет ни начала, ни лица,
Лишь суеты пустой шорох.

Но в этом белом полотне,
Что застелило всю округу,
Он шепчет правду в тишине
Своему призрачному другу.

О том, что жизнь была не зря,
Раз он сумел остаться верным.
И пусть горит его заря
Над этим миром, злым и скверным.

Он — вечный странник, вечная боль,
Вплетенная в нити мирозданья.
Он выполнил свою лишь роль
Без жалоб, слёз и состраданья.

Затихло всё. Лишь снег летит,
Смывая след сапог военный.
Земля усталая молчит,
Храня покой его нетленный.

Пусть прорастают сквозь него
Цветы весенние когда-то.
Не нужно больше ничего
Для безымянного солдата.

Пускай поют вверху ветры,
Слагая песни о походе.
Из той великой, злой игры
Он возвращается к свободе.

Свободе быть просто травой,
Быть частью неба или ветра.
Не возвратившись в дом родной,
Он стал душою километра.

Прощай, солдат. Твой путь прошел
В сиянье белом и суровом.
Ты тишину свою нашел
В краю, воистину, ином.

В застывшем сумраке лесов,
Где тень ветвей черна, как совесть,
Среди поломанных кустов
Писалась тягостная повесть.
Там старый Мишка, царь боров,
Забыв про мед и про малину,
Из заржавевших кандалов
Ковал «особую» картину.

Он мнил: «Весь лес — мой кабинет,
А волки — верная охрана».
Но счет пошел на сотни лет,
И не зажила в сердце рана.
Ему казалось — он атлант,
Держит на шкуре свод небесный,
А сам — лишь хмурый комендант
В своей утопии чудесной.

Надменный лик, стеклянный взор...
Он смотрит вдаль, не видя края,
Где сохнет мох и гибнет бор,
В его величье увядая.
Он ловит призраков в тени,
Грозит когтями небосводу,
И коротает в страхе дни,
Кляня и волю, и природу.

«Порядок — в нас!» — рычит в усы,
А лес дрожит от лютой стужи.
И стрелки сломанной часы
Плывут в застывшей грязной луже.
Струит мундир холодный блеск,
Зажата Палка в мертвой хватке.
И затихает всякий всплеск
В его железном распорядке.

О, как смешон сей грозный вид,
Когда под мехом — пустота!
Когда не разум им велит,
А лишь фантомная черта.
Он сшил мундир из громких слов,
Из подозрительности мнимой,
За частоколом из штыков
Он стал — для истины незримый.

Пускай твердят: «Он царь! Он рок!»
Но Лермонтов сказал бы прямо:
Печален власти сей итог —
Не эпопея, просто драма.
И догорает тихий свет,
И лес безмолвствует в ответе...
Медведь ушел. Оставив след —
Лишь пепел на пустом лафете.

​Да здравствует безумный мир,
Где в кубках — пепел и дурман!
Мы затеваем вечный пир,
Входя в обманчивый туман.
Здесь совесть — ржавое кольцо,
А честь — изношенная шаль,
И смотрит мертвецу в лицо
Стекла холодная печаль.

​Мы пьем за яд в сухих стеблях,
За холод роковых разлук.
В багровых, душных алтарях
Затих последний сердца стук.
Там жадность — в складках дорогих,
Там зависть — шпилька в волосах,
И шепот сплетен городских
Застыл на острых каблуках.

​Продажность шепчет из угла,
Надев перчатки из парчи.
Душа прозрачна и светла,
Как пламя гаснущей свечи —
Но мы воруем этот свет,
Чтоб сшить изменчивый наряд.
У века оправданий нет,
Когда зрачки огнем горят.

​На лицах — известь и сурьма,
В сердцах — зола сухих костров.
Нам эта истина — тюрьма
В плену изысканных пиров.
Измена — вкрадчивый елей,
А вера — ветошь прошлых лет,
И в зыбком сумраке аллей
Теряет смысл любой ответ.

​Лжи золоченая игла
Пронзает кружево ума,
И вязкая, живая мгла
Сгустилась, словно бахрома.
Распутство — выцветший атлас,
Где пятна желтых роз видны.
Мир смотрит тысячами глаз
В провалы вечной тишины.

​Коварство — шелковый виток,
Обида — вязкое вино.
Нам стать тенями суждено,
Едва перешагнув порог.
В саду, где сорвана резьба,
Где гниль ласкает спелый плод,
Играет пьяная судьба
На струнах выгнутых аорт.

​Корысть — как битое стекло,
Мешает видеть облака.
Всё, что когда-то расцвело,
Сжимает цепкая рука.
Пусть хаос правит этот бал,
Где каждый — маска и фантом.
Кто эту бездну целовал,
Тот не вернется в отчий дом.

​Мы — соучастники игры,
Где грех возведен в абсолют,
И мириады вне игры
В костре бессмысленном поют.
И мир, что в ереси затих,
Танцует вальс над гробами,
Чеканя наш последний стих
Кроваво-черными губами.

Взошёл на трон, в багрянец облачённый,
С усмешкой жуткой в стриженых усах.
Вершитель судеб, властью опьянённый,
Он сеял в душах беспросветный страх.

​Усы прокурены махоркой и обманом,
На всех бросает холодный, мёртвый взор.
Он правил миром, как густым туманом,
Вплетая в гимны траурный узор.

​Стучат сапоги по кремлёвским плитам,
Заметая следы тех, кто канул во тьму.
И кажется — в этом величии диком
Лишь Смерть верно служит ему одному.

​Как Красная Погибель в маске строгой,
С карандашом, решающим «расстрел»,
Он шёл своей кровавою дорогой
Через гору изломанных им тел.

​Простой графит — а в нём таёжный холод,
Где захлебнулся стон и людской крик.
Там правит вечно мрак и лютый голод,
Когда судьбу вершит случайный штрих.

​Страна стонала в лапах страха,
Голодный край в тисках затих.
По воле «вождя» — тюрьма и плаха,
Миллионы павших... в один лишь миг.

​Скрестились в небе Серп и Тяжкий Молот —
Один по горлу, а другой — в висок.
Идеи алой ненасытный голод
Перемолол людей в сухой песок.

В чертогах мысли, холодом объятых,
Кант выковал железный свой закон.
В границах «чистых», в схемах суховатых
Бог в «постулат» рассудком заточен.

Он запер мир за стенами явлений,
Сказав: «Нам «вещь в себе» не суждено познать».
И в клетке из сухих определений
Пытался человечество сдержать.

Мораль без Лика — лишь сухой остаток,
Императив — холодный блеск меча.
В его системе правильный порядок,
Но нет Любви, и не горит свеча.

Он разум возвеличил над Дарами,
Оставив вере лишь служебный вход.
Но разве мерят грешными весами
Того, Кто нас из бездны позовет?

Разрушит Клетку Крест и Воскресенье,
Где разум смолкнет, Истина видна.
Не в логике — в молитве и смиренье
Душа Христом навек спасена.

Смотрю на выцветший портрет:
Глаза суровы и спокойны.
Тебе здесь двадцать с лишним лет,
Ты верил в истину и войны.
В сорок втором, в Керченской мгле,
Где берег вскрыт косою минной,
Ты канул тенью по земле,
Исчезнув в бездне темно-синей.

Война разрезала семью,
Как сталь сечет живую ткань.
Ты затерялся в том бою,
Переступив незримо грань.
И дети в разные края
Ушли, не зная друг о друге, —
Два неокрепших ручейка
В немом и ледяном испуге.

Два русла дальних, чистых рек,
Они родства не отрицали —
Их просто разлучил тот век
Завесой плотной из печали.
Сквозь восемьдесят горьких лет
Догнал их голос из былого.
Но на закате сил уж нет,
Чтоб вымолвить родное слово.

Сначала младшая ушла,
За ней и старшая — в туманы.
Их кровь единство обрела,
Стирая прошлых лет изъяны.
Увидеться не довелось —
Сковала осень их движенья,
Но то, что в шторме разошлось,
Нашло исток соединенья.

Ты смотришь молча со стены,
Застыв в своей бессмертной доле.
Мы — тишина твоей войны,
Мы — эхо их невольной боли.
Пусть не коснулись две руки,
Но круг замкнулся, рок оспорив:
Срослись родства материки
Над бездной Керченских раздорий.

Изрыт копытами чернеющий курган,
И вьюга бьется в ледяные лица.
Над бездной лет, сквозь копоть и туман,
Взлетает мертвая, Двуглавая Царица.

На бледном чреве — не святой герой,
Не сталь меча, разящего Дракона, —
Там черный зев зияет над страной,
И ржавый скипетр — вне рамок и закона.

Орел в раздоре: тянет ввысь и в прах,
Две головы — как два слепых пророка.
Одна — в белых, офицерских снах,
Другая — пьет из красного истока.

Безумный век! В пылу слепой вражды
Сцепились части некогда живого.
Но смоет время крови все следы,
Для Бездны Лет — нет ценности былого.

В тот грозный час, под дикий вой метели,
Свершился рок — рассыпался гранит.
Они на трон обглоданный глядели,
Где только пыль имперская блестит.

Се семя бед — урок векам бесплодный:
Любой Венец отяжелеет в Смердь.
В Пустыне Духа безысходной,
Встает Ничто — Незримая Чернь и Смерть.