Քյամանչան լռեց, լարն է կոտրվել,
Արծիվն իր բարձր գահից է ընկել,
Օրդուի ափին հառաչն է քարացել,
Ռիզեի հողում հայը օտարվել։

Տրապիզոնի պատերն են վկա,
Որ այնտեղ այլևս էլ հայ չկա,
Հին տների մեջ շունչն է մարել մեր,
Ուր հայոց խոսքին փոխարինեց դեր։

Ով փախավ՝ հեռվում Քրիստոսին հարեց,
Սուրբ հավատքի լույսն իր հոգում վառեց,
Իսկ ով մնաց՝ բռնի դարձավ մուսուլման,
Օտար աղոթքով իր ցավը պարպեց։

Արյունը լռել է, լեզուն՝ թուրքացած,
Հոգին՝ ուրացված, հայացքը՝ սառած,
Ով որ մնացել է՝ դարձել է անհետ,
Կորցրել է ճամփա ու դարձի արահետ։

Լեռներում միայն քամին է հեծծում,
Կորուսյալ ազգի ցավն է նա կրծում,
Ուր մեր ինքնությունը մշուշ է դարձել,
Համշենն իր որդոց վաղուց է կորցել։

Արքայից արքա, հզոր ու անպարտ,
Տիրակալն էիր հայոց աշխարհի,
Քո փառքն է հնչում՝ վեհ ու հպարտ,
Ծովից ծով հասնող Մեծ Հայաստանի։

Ծովից մինչև ծով աշխարհն էր սարսում,
Երբ նիզակդ էր փայլում արփիին,
Այսօր հողիդ մեջ արյուն է հոսում,
Ու ագռավն է կանչում երկնքին։

Թեև փլված է Տիգրանակերտը,
Ու լուռ են քարերը քո հին վեհության,
Բայց սուրբ է մնում նրա ամեն բերդը՝
Որպես վկան մեր անմահ էության:

Հռոմի շունչը՝ սառը ու դաժան,
Քո սուրբ աշխարհի դռներին է բախում,
Դու կանգնած ես լուռ, վեհ ու անսասան,
Երբ թագդ արդեն մշուշն է ծածկում։

Թևաբեկ ընկել է արծիվն ոսկեգույն,
Արարատի լանջին՝ լռության գրկում,
Աշխարհից մոռացված, մենակ ու տխուր,
Փառքի շղթայում կորցրել է հուր:

Լացի՜ր, Հայաստան, սև շորեր հագիր,
Ճակատագիրդ է դարձել անհստակ,
Այնտեղ, ուր գրված էր հզոր մի գիր,
Հիմա մոխիր է ու լուռ հիշատակ։

Բայց ստվերի այդ մութ անդունդում,
Դու կմնաս միշտ վեհ ու անսասան,
Որպես մի լեգենդ, որ չի մոռացվում,
Որպես կորուսյալ, բայց սուրբ Հայաստան։

В кабаке, где копоть и крики,
Где в вине тонет совесть и стыд,
Сидит он — былой и великий,
И скорбно на клавиши зрит.
В густую и липкую тень,
Где разум померк и уснул,
Он ищет к спасению ступень
Сквозь пьяный и яростный гул.

Когда-то под куполом светлым
Он бурю в сердцах воздвигал,
И мир, покоренный ответом,
У ног его ровно дышал.
Там фраки, и блеск, и признанье,
И чистый, как слезы, порыв…
А здесь — лишь хмельное дыханье
Да горький, надрывный мотив.

​К нему льнут девицы с бесстыдством,
Суля мимолетный уют,
И пьяные бредят единством —
То кличут на бой, то поют.
Он терпит и ругань, и ласку,
Не глядя на этот содом,
Снимая с безумия маску
Своим упорным трудом.

Но посмотрите на руки:
Пусть фрак засален, взгляд потух,
В любой аккорд, в любые звуки
Он вкладывает прежний дух.
Он служит горестным бродягам,
Влюбленным, чья любовь — беда,
И павшим, горестным беднягам,
Кому не светит ни звезда.

Они кричат: «Играй потише!»
И цедят виски, как позор.
Он — выше их. Он — небо слышит,
Сквозь этот шум и пьяный вздор.
Его не заденет обида,
Не тронет их глупая спесь, —
Душа, что для мира убита,
В ином воскресает не здесь.

​Орел, чьи подрезаны крылья,
В пыли сохраняет свой взор.
Достоинство — выше бессилья,
И выше, чем горький укор.
Так солнце, за тучи вступая,
Не гаснет в холодной тени,
Свой свет до конца сберегая
Для будущей, светлой земли.

Он в бездну пал, но в этой бездне,
Где гаснет свет и меркнет день,
Он служит музыке — как песне,
Что гонит прочь людскую тень.
И в пальцах, искривленных болью,
Живет не ропот, не мольба, —
А тишина, облитая солью,
Что выше, чем сама судьба.

Внимая шуму громких споров,
Я зрю развалины страны.
Под свист свинца и гул раздоров
Мы в бездну сброшены одни.
Вчерашний брат глядит как враг,
И всюду реет алый флаг —
Не кровь за волю, но клеймо,
Что обещает нам ярмо.

Нам пели песни в Гнчакяне,
Дашнак сулил зарю побед,
Но тонем мы в густом тумане,
Где совесть спит и правды нет.
Они грызутся за посты,
Пока сжигаются мосты,
А там, в заснеженной дали,
Вождь новой жаждет всей земли.

Он равнодушен к нашей боли,
К седым вершинам и камням.
Он чертит карту новой доли,
Где нет пощады алтарям.
Его закон — холодный лед,
Он мир под корень изведет,
И вместо вольного огня
Нас ждет густая пелена.

Я слышу звон чужих пророчеств,
Я вижу тень грядущих бед:
Среди безмолвных одиночеств
Погас былой свободы свет.
Напрасно взор к горам возносим —
Мы милости у ветра просим,
И в суете безумных дней
Идём на пир немых костей.

О Боже! Ты ли нас оставил
На растерзание волкам?
Кто этот мир коварно славил,
Придя с мечом к Твоим вратам?
Он мнит себя судьей и властью,
Земля охвачена той страстью,
И вместо жертвенных колен —
Нас ждет холодный, подлый плен.

Они – мечи для «правой» цели,
А он – лишь пламень пустоты.
В его ученьи, нет купели –
Лишь цепи мертвые мечты.
Нам вместо хлеба – прах и пепел,
Нам вместо воли – горький яд.
Мир, где душа в надежде крепла,
Сегодня рухнул прямо в Ад.

Что значит Родину любить?
Слагать ли оды в час досуга,
Иль в пышных залах сладко пить,
Не зная ни меча, ни плуга?
Нет, это — в сердце несть свинец,
Когда Она в огне и стоне,
И примерять Её венец,
Забыв о собственном покое.

Любить — не значит лишь гордиться
Её триумфом прошлых лет.
Любить — в Её пыли родиться,
Когда в помине славы нет.
Когда Она стоит нагой,
Предательством и тьмой объята,
Не отвернуться — стать стеной,
Принять удар Её заката.

Любить — не пожинать плоды,
Когда сады в цвету и силе.
А принести глоток воды
Тому, чьи крылья подкосили.
Любить — не в радости соборной,
А там, где пепел и беда,
Врастать душою непокорной
В Её седые города.

Пусть ты рожден в тени чужой,
В метрополии многоликой,
Но ты повенчан не с Москвой,
А с этой скорбью солнцеликой.
Не там твой дом, где первый крик
Раздался в мороке будней, —
А там, где дух твой вмиг постиг:
Ты — сын земли своей беспутной.

Это — сквозь тысячи дорог,
Сквозь блеск чужих столиц напрасный,
Услышать тот полночный слог,
Что делает тебя причастным
К Её камням, к Её церквям,
К Её невысказанной боли...
Разбив судьбу напополам,
Остаться верным этой доле.

Пусть там — руины, холод, тьма,
И быт суров, и небо строго.
Но лучше правда и нужда,
Чем фальшь у сытого порога.
Вернуться — значит стать собой,
Сменив комфорт на крест призванья,
И под базальтовой плитой
Найти предел скитанья.

Ведь Родина — не там, где "рай",
Где сытость льстит и манит лестью.
Она — твой дом, твой отчий край,
Где ты стоишь в союзе с честью.
И пусть скудны Её дары,
И ветры бьют в пустые залы —
Ты возвращаешься в миры,
Где дух возводят в идеалы.

Но если мы — лишь гости в Ней,
Пришедшие на миг согреться,
В тени оливковых ветвей
От суеты своей отвлечься;
Коль мы не строим, не горим,
Не пашем каменистой пашни —
Мы лишь любуемся чужим,
Своё губя в пыли вчерашней.

Страна не выживет из слёз
И из восторгов мимолётных,
Коль в почву корень не пророс
Сквозь холод дней бесповоротных.
Она умрёт — в тиши высот,
Став просто выцветшей картиной,
Пока последний патриот
Не станет домом и твердыней.

Это — затылком чуять лед
Вершин, что смотрят в спину строго.
Знать наперед, какой поход
Тебя ведет к крыльцу у Бога.
Язык беречь, как первый вздох,
Как уголь в ледяной пустыне,
Чтоб голос предков не заглох
В бездушной, рыночной чужбине.

Любить Её — не дар, а суд.
Безмолвный, праведный и вечный.
Когда тебя к Нему ведут —
Твой путь домой — он бесконечный.
И если прах твой примет Мать,
В сухом ущелье, в тихом гуле —
Значит, ты смог Её понять.
Значит, тебя не обманули.

Застыл рассвет в безмолвии белом,
Снега ложатся на поля.
И в этом мире, онемелом,
Едва вращается Земля.

В тумане, вязком и медленном,
Среди разбитых кирпичей,
С лицом своим мертвенно-бледным
Стоял он, словно бы ничей.

Он стал судьбы покорным пленным,
Забыл про радость и покой,
Идя по тропам тем военным,
Где смерть смеется над тоской.

Потертый, выцветший мундир
Хранит следы былых сражений,
Как будто весь подлунный мир —
Лишь череда его падений.

Ступает он по льду речному,
Где ветер воет, как шальной.
Пуста тропа к родному дому —
Он стал для Родины чужой.

В его глазах — осколки стали,
В его душе — зола и дым.
Те, что когда-то верно ждали,
Давно состарились с другим.

Штыки в полях застыли льдом,
Как челюсть павших великанов.
Устал он быть под злым дождем
В пылу свинцовых ураганов.

Снег засыпает колеи,
Где танки ползли, изнывая.
Здесь смолкли долгие бои,
Лишь вьюга кружит, завывая.

Он помнит звон копыт по камню
И блеск парадных эполет,
Но всё задернуто, как ставни,
В пучине горьких, трудных лет.

Свистит металл в пустых пролетах
Разбитых напрочь городов.
Он — лишь строка в чужих отчетах,
Один из тысячи рабов.

Враг или друг — теперь неважно,
Когда в желудке пустота.
Он шел вперед порой отважно,
Теперь осталась лишь черта.

Его шинель пробили пули,
В груди горит немой ожог.
Мечты в окопах утонули,
Нажав единственный курок.

Вокруг лежат холмы немые,
Где спят солдаты вечным сном.
Их лица, солнцем золотые,
Теперь покрыты серебром.

Он греет руки над костром,
Что тлеет искрами скупо.
Жизнь обернулась лишь огнём,
Где всё сгорает — зло и глупо.

Как горько пахнет полынья
И гарь от брошенных селений.
Вся жизнь — холодная ничья
В игре безумных поколений.

Он видел, как горели храмы,
Как рушились колокола.
На сердце — рубленые шрамы,
В колодцах — горькая зола.

Уснувший фронт в снегах по грудь
Хранит лишь пепел и свинец.
В этой метели затерялся путь,
И непонятно — где всему конец.

Медаль на грязном лоскутке
Уже не радует, а давит.
В свинцом зажатом кулаке
Надежда медленно растает.

Стучат часы в пустом штабу,
Но время вытекло наружу.
Он проклинал свою судьбу,
Глотая ледяную стужу.

Конь пал у края переправы,
Сложив устало два крыла.
Взамен бессмертия и славы
Война лишь горе принесла.

А дома яблони в цвету,
Наверно, клонятся к забору.
Он видит эту красоту
Сквозь бесконечную опору.

Но путь отрезан навсегда
Железным занавесом мрака.
На небе тусклая звезда —
Её сиянье вместо знака.

В полях гремит слепая сталь,
Земля рыдает под ногами.
Уходит в облачную даль
Всё то, что звали мы "мечтами".

Он выпил чашу, приняв яд,
Без ропота, не отводя взгляд.
Когда уж умер весь отряд,
Ему не нужно призрачных наград.

Блестит засаленный мундир
Под светом бледного светила.
Огромный, выжженный пустырь —
Всё то, что жизнь ему сулила.

Он слышит призрачный приказ,
Что отдает седой полковник.
Но свет в его очах погас,
Он — жизни собственной виновник.

Слова молитв забыты им,
Остались только злые маты.
За сизым облаком седым
Плывут погибшие солдаты.

Он ищет брод в реке забвенья,
Где воды черны, как смола.
Там нет ни боли, ни прощенья,
Там тишина свой дом нашла.

Ржавеет старый автомат,
Уткнувшись дулом в мерзлый берег.
"Не виноват, не виноват" —
Кричит он в приступе истерик.

Но эхо гаснет в сосняке,
Не долетая до деревни.
И кровь застыла на щеке,
Как знак войны, седой и древней.

Под ним хрустит замерзший наст,
Скрывая тайны и могилы.
Никто руки ему не даст,
Когда закончатся все силы.

Он — тень былого торжества,
Скелет, обтянутый сукном.
Нет больше смысла и родства
В краю, объятом тихим сном.

Смеется ворон на суку,
Считая будущие жертвы.
Покорный каждому штыку,
Он шел туда, где все мертвы.

В его кармане — крошки хлеба
И фото, стертое до дыр.
Над ним — безжалостное небо
И разоренный, тихий мир.

Где ты, любовь? Где теплый кров?
Осталось только поле боя.
Из-под тяжелых облаков
Следит луна за ним, не воя.

Он спотыкается о камни,
Что помнят тяжкие шаги.
Всё то, что было прежде с ними,
Теперь — долги, одни долги.

Долг перед теми, кто не встал,
Кто лег в сырую эту землю.
Он слишком долго воевал,
Чужим приказам больше внемля.

Теперь он сам себе закон,
Сам судия и подсудимый.
В его ушах — далекий звон,
Звон колокольный, нелюдимый.

Проходит строй теней немых
Через замерзшее болото.
Он видит лица средь живых —
Его погибшая рота.

Они кивают, мол, пора,
Тебе здесь места не осталось.
Прошла кровавая игра,
Пришла великая усталость.

Он сел на кочку, у реки,
Где иней кружевом ложится.
Его движенья нелегки,
Ему земля родная снится.

Как пахнет сеном и дождем,
Как солнце греет плечи даме...
Но мы всё верим и всё ждем,
Сжимая жизнь свою руками.

А пальцы сводит от зимы,
Они не чувствуют металла.
Из этой вековой тюрьмы
Душа давно уж убежала.

Осталась оболочка лишь,
Усталый раб войны и горя.
Вокруг — пугающая тишь
И ложь «великого» героя.

С полей доносится порой
Скулящий звук шальной метели.
За этой снежной пеленой
Все разглядеть рассвет хотели.

Но он приходит сер и хмур,
Не обещая возрожденья.
Среди руин и битых фур
Застыли вечные мгновенья.

Он смотрит вдаль, где горизонт
Сливается со снежной пылью.
Война — его тяжелый фронт,
Ставший кошмаром, ставшей былью.

Там, за чертою, нет имен,
Нет должностей и нет регалий.
Там только шорох от знамен,
Что в пыль дорожную упали.

Истлел в пыли его мундир,
Лишь пуговицы тускло светят.
Он — одинокий пассажир,
Которого здесь не встретят.

Он был героем, был врагом,
Был просто цифрой в общем списке.
Теперь кружит над ним кругом
Снег белый, мелкий и неблизкий.

О чем он думал в тот момент,
Когда свинец прошил пространство?
Жизнь — лишь короткий фрагмент
В плену земного постоянства.

Его ладонь легла на снег,
Как на прохладную перину.
Закончен долгий этот бег,
Уходит боль в земную глину.

Не будет больше канонад,
Не будет страха и приказа.
И он уже ни в чем не виноват,
Очищен смертью от заразы.

Прости его, Боже, тварь он есть,
За всё, что сделано в угаре.
Война съедает долг и честь,
Оставив души в липкой гари.

Пускай ему приснится та,
Чей образ в сердце неизменен.
Любовь, чья святость и чистота —
Весь мир, что был для него бесценен.

Пускай умолкнет навсегда
Железный лязг и крик надрывный.
И та далекая звезда
Засветит ласково и дивно.

Он спит под толщею снегов,
Надежно спрятанный от мира.
Вдали от вечных дураков
И от кровавого кумира.

А завтра снова будет день,
И снова солнце встанет в дымке.
Но его призрачная тень
Растает в тихом поединке.

С историей, что без конца
Перетирает кости в порох.
Нет ни начала, ни лица,
Лишь суеты пустой шорох.

Но в этом белом полотне,
Что застелило всю округу,
Он шепчет правду в тишине
Своему призрачному другу.

О том, что жизнь была не зря,
Раз он сумел остаться верным.
И пусть горит его заря
Над этим миром, злым и скверным.

Он — вечный странник, вечная боль,
Вплетенная в нити мирозданья.
Он выполнил свою лишь роль
Без жалоб, слёз и состраданья.

Затихло всё. Лишь снег летит,
Смывая след сапог военный.
Земля усталая молчит,
Храня покой его нетленный.

Пусть прорастают сквозь него
Цветы весенние когда-то.
Не нужно больше ничего
Для безымянного солдата.

Пускай поют вверху ветры,
Слагая песни о походе.
Из той великой, злой игры
Он возвращается к свободе.

Свободе быть просто травой,
Быть частью неба или ветра.
Не возвратившись в дом родной,
Он стал душою километра.

Прощай, солдат. Твой путь прошел
В сиянье белом и суровом.
Ты тишину свою нашел
В краю, воистину, ином.

В застывшем сумраке лесов,
Где тень ветвей черна, как совесть,
Среди поломанных кустов
Писалась тягостная повесть.
Там старый Мишка, царь боров,
Забыв про мед и про малину,
Из заржавевших кандалов
Ковал «особую» картину.

Он мнил: «Весь лес — мой кабинет,
А волки — верная охрана».
Но счет пошел на сотни лет,
И не зажила в сердце рана.
Ему казалось — он атлант,
Держит на шкуре свод небесный,
А сам — лишь хмурый комендант
В своей утопии чудесной.

Надменный лик, стеклянный взор...
Он смотрит вдаль, не видя края,
Где сохнет мох и гибнет бор,
В его величье увядая.
Он ловит призраков в тени,
Грозит когтями небосводу,
И коротает в страхе дни,
Кляня и волю, и природу.

«Порядок — в нас!» — рычит в усы,
А лес дрожит от лютой стужи.
И стрелки сломанной часы
Плывут в застывшей грязной луже.
Струит мундир холодный блеск,
Зажата Палка в мертвой хватке.
И затихает всякий всплеск
В его железном распорядке.

О, как смешон сей грозный вид,
Когда под мехом — пустота!
Когда не разум им велит,
А лишь фантомная черта.
Он сшил мундир из громких слов,
Из подозрительности мнимой,
За частоколом из штыков
Он стал — для истины незримый.

Пускай твердят: «Он царь! Он рок!»
Но Лермонтов сказал бы прямо:
Печален власти сей итог —
Не эпопея, просто драма.
И догорает тихий свет,
И лес безмолвствует в ответе...
Медведь ушел. Оставив след —
Лишь пепел на пустом лафете.

​Да здравствует безумный мир,
Где в кубках — пепел и дурман!
Мы затеваем вечный пир,
Входя в обманчивый туман.
Здесь совесть — ржавое кольцо,
А честь — изношенная шаль,
И смотрит мертвецу в лицо
Стекла холодная печаль.

​Мы пьем за яд в сухих стеблях,
За холод роковых разлук.
В багровых, душных алтарях
Затих последний сердца стук.
Там жадность — в складках дорогих,
Там зависть — шпилька в волосах,
И шепот сплетен городских
Застыл на острых каблуках.

​Продажность шепчет из угла,
Надев перчатки из парчи.
Душа прозрачна и светла,
Как пламя гаснущей свечи —
Но мы воруем этот свет,
Чтоб сшить изменчивый наряд.
У века оправданий нет,
Когда зрачки огнем горят.

​На лицах — известь и сурьма,
В сердцах — зола сухих костров.
Нам эта истина — тюрьма
В плену изысканных пиров.
Измена — вкрадчивый елей,
А вера — ветошь прошлых лет,
И в зыбком сумраке аллей
Теряет смысл любой ответ.

​Лжи золоченая игла
Пронзает кружево ума,
И вязкая, живая мгла
Сгустилась, словно бахрома.
Распутство — выцветший атлас,
Где пятна желтых роз видны.
Мир смотрит тысячами глаз
В провалы вечной тишины.

​Коварство — шелковый виток,
Обида — вязкое вино.
Нам стать тенями суждено,
Едва перешагнув порог.
В саду, где сорвана резьба,
Где гниль ласкает спелый плод,
Играет пьяная судьба
На струнах выгнутых аорт.

​Корысть — как битое стекло,
Мешает видеть облака.
Всё, что когда-то расцвело,
Сжимает цепкая рука.
Пусть хаос правит этот бал,
Где каждый — маска и фантом.
Кто эту бездну целовал,
Тот не вернется в отчий дом.

​Мы — соучастники игры,
Где грех возведен в абсолют,
И мириады вне игры
В костре бессмысленном поют.
И мир, что в ереси затих,
Танцует вальс над гробами,
Чеканя наш последний стих
Кроваво-черными губами.

Взошёл на трон, в багрянец облачённый,
С усмешкой жуткой в стриженых усах.
Вершитель судеб, властью опьянённый,
Он сеял в душах беспросветный страх.

​Усы прокурены махоркой и обманом,
На всех бросает холодный, мёртвый взор.
Он правил миром, как густым туманом,
Вплетая в гимны траурный узор.

​Стучат сапоги по кремлёвским плитам,
Заметая следы тех, кто канул во тьму.
И кажется — в этом величии диком
Лишь Смерть верно служит ему одному.

​Как Красная Погибель в маске строгой,
С карандашом, решающим «расстрел»,
Он шёл своей кровавою дорогой
Через гору изломанных им тел.

​Простой графит — а в нём таёжный холод,
Где захлебнулся стон и людской крик.
Там правит вечно мрак и лютый голод,
Когда судьбу вершит случайный штрих.

​Страна стонала в лапах страха,
Голодный край в тисках затих.
По воле «вождя» — тюрьма и плаха,
Миллионы павших... в один лишь миг.

​Скрестились в небе Серп и Тяжкий Молот —
Один по горлу, а другой — в висок.
Идеи алой ненасытный голод
Перемолол людей в сухой песок.

В чертогах мысли, холодом объятых,
Кант выковал железный свой закон.
В границах «чистых», в схемах суховатых
Бог в «постулат» рассудком заточен.

Он запер мир за стенами явлений,
Сказав: «Нам «вещь в себе» не суждено познать».
И в клетке из сухих определений
Пытался человечество сдержать.

Мораль без Лика — лишь сухой остаток,
Императив — холодный блеск меча.
В его системе правильный порядок,
Но нет Любви, и не горит свеча.

Он разум возвеличил над Дарами,
Оставив вере лишь служебный вход.
Но разве мерят грешными весами
Того, Кто нас из бездны позовет?

Разрушит Клетку Крест и Воскресенье,
Где разум смолкнет, Истина видна.
Не в логике — в молитве и смиренье
Душа Христом навек спасена.

Смотрю на выцветший портрет:
Глаза суровы и спокойны.
Тебе здесь двадцать с лишним лет,
Ты верил в истину и войны.
В сорок втором, в Керченской мгле,
Где берег вскрыт косою минной,
Ты канул тенью по земле,
Исчезнув в бездне темно-синей.

Война разрезала семью,
Как сталь сечет живую ткань.
Ты затерялся в том бою,
Переступив незримо грань.
И дети в разные края
Ушли, не зная друг о друге, —
Два неокрепших ручейка
В немом и ледяном испуге.

Два русла дальних, чистых рек,
Они родства не отрицали —
Их просто разлучил тот век
Завесой плотной из печали.
Сквозь восемьдесят горьких лет
Догнал их голос из былого.
Но на закате сил уж нет,
Чтоб вымолвить родное слово.

Сначала младшая ушла,
За ней и старшая — в туманы.
Их кровь единство обрела,
Стирая прошлых лет изъяны.
Увидеться не довелось —
Сковала осень их движенья,
Но то, что в шторме разошлось,
Нашло исток соединенья.

Ты смотришь молча со стены,
Застыв в своей бессмертной доле.
Мы — тишина твоей войны,
Мы — эхо их невольной боли.
Пусть не коснулись две руки,
Но круг замкнулся, рок оспорив:
Срослись родства материки
Над бездной Керченских раздорий.

Изрыт копытами чернеющий курган,
И вьюга бьется в ледяные лица.
Над бездной лет, сквозь копоть и туман,
Взлетает мертвая, Двуглавая Царица.

На бледном чреве — не святой герой,
Не сталь меча, разящего Дракона, —
Там черный зев зияет над страной,
И ржавый скипетр — вне рамок и закона.

Орел в раздоре: тянет ввысь и в прах,
Две головы — как два слепых пророка.
Одна — в белых, офицерских снах,
Другая — пьет из красного истока.

Безумный век! В пылу слепой вражды
Сцепились части некогда живого.
Но смоет время крови все следы,
Для Бездны Лет — нет ценности былого.

В тот грозный час, под дикий вой метели,
Свершился рок — рассыпался гранит.
Они на трон обглоданный глядели,
Где только пыль имперская блестит.

Се семя бед — урок векам бесплодный:
Любой Венец отяжелеет в Смердь.
В Пустыне Духа безысходной,
Встает Ничто — Незримая Чернь и Смерть.