В холодной глуши, где молчат небеса,
Где время - широка река без гребца,
Ребёнка подводят к дверному проёму,
Не видя начала с конца.

Стоят у порога, как два близнеца,
Две тени у серой стены:
Одна - в облачении, пахнущем ладаном,
Другой - в аромате войны.

Монашка и воин. Ребёнок меж них -
Белеет подол в полумгле.
"Ты выбери, детка", - им ветер доносит,
И эхо гудит по земле.

Налево пойдёшь - станешь Божьей невестой,
Смиренной женой для господ,
Где муж твой - важнейший, а путь твой железный,
Под сердцем - чужой же плод.

Направо пойдёшь - сапоги да шинели,
В восемнадцать - кровавый туман.
И ты зашагаешь к назначенной цели,
Как пуля, попав в барабан.

И в арке - девочка-картинка,
Безгрешный замрёт силуэт.
Ей выбор дали, как наживку,
Но выбора, по сути, нет.

Что Бог, что полк - одна система,
Конвейер, выправка, муштра.
Из этой белой хризантемы
Взрастят солдата иль попа.

Ей улыбаются фальшиво
Стоя у арочной стены.
И платье белое - не диво,
А саван будущей жены.

Она кивает, выбор сделан.
Судьба предрешена теперь.
Стучит сердечко в теле белом,
Попавшись в каменный вольер.

Мне остался ровно год
Менять я ничего не буду
И я собой закончу род
Желания все свои забуду

Мне осталось жить лишь год
Я ни о чем не пожалела
Хватало мне как всем невзгод
Но все, я их преодолела

Наверное, сладко жить в забвении
Уж ни о чем не горевать
Не думать о своём значении
С самим собой не воевать

Ведь жизнь-то штука не из лёгких
Ты вечно борешься с собой
Себя все держишь в рамках строгих
И редко чувствуешь покой

Остался год для совершений
Для хамства, воли, баловства
Спонтанно принятых решений
Для праздности и торжества

Я больше не возьму долгов
Слезой не выпрошу поддержки
Не буду слушать глас богов
И наставления умерших.

Художника может обидеть каждый
Никто же не знает, как ему больно
Как кто-то поселил в нем страхи однажды
И заточил его в цепи страданий невольно

Никто же не знал о том как он пытался
Найти себя в беспорядочных, пляшущих линиях
Как он каждого хмурого взора боялся
От всяких диванных экспертов и бездарных ценителей

Никто же не видел, как он прячется в ванной
Выводя грустную лыбу на потных стенах
Смывая всю грусть и кровь с ранений тех рваных,
Утопая в жгучих, горячих слезах

Любовь!
Зачем чаруешь ты,
О, аномалия, безумие, тяжёлая болезнь
Смыкают мне уста веления твои
А в голове опять играет песнь
Ты мне заткнула рот набухшими губами
Объятием своим заставила молчать
Впивалась в душу мне терновыми руками
Заставив умершую страсть как дитятко кричать

Любовь!
Ты мне невыносима
Так подари же висельницы столб
Где храм стоит и колятся цветы
Столб символический.., твоё изображение..,
И пламенные снежные пласты...

Любовь, ты знаешь
Своею ласкою меня ты возвышая -унижаешь
И будишь необузданную жажду - обладать
Отсутствием своим дышать мне запрещаешь
А появившись обрекаешь умирать.

Где дождь весенний, где ромашек снег,
Где воздух чист и полон кислорода,
Дышать легко, хоть умер человек,
Теперь он там, где счастье и свобода.

Как будто ветра тёплого затих
Последний вздох, и замерло мгновенье —
Один на свете исполинский миг
Без смысла и без продолжения.

Я оттолкнула призрачную стаю,
Всю грязь возможных «после» и «взамен».
И поняла, сквозь сон, рыдая:
Что только ты мне мил и вожделен.

Летнего дождика капельки
Падают мне на макушку,
Танцуют солнышка зайчики,
Согревая гнилую Церквушку.

На зелёной, волшебной опушке,
Под ветвями плачущей Ивы,
Хороводы водят зверушки
И глазами стреляют игриво.

Неподалёку находится Древушко -
Это мудрый, волшебный дубок.
Он как старенький добренький дедушка:
Любит всех, дарит в зной холодок.

Любит Древушко старая Мельница,
Дарит в скрипах и хрустах своих
Песни робкие, словно девица,
Что желает объятий мужских

А на полюшке дремлют барашки,
Как на небе висят облачка,
Как видят сны возле дома ромашки,
Как теплые капельки молочка.

Сон прекрасный мне снился однажды,
Где я все повидала сама.
Надеюсь, что теперь сможет каждый
Увидать это все с холма...

Был подписан жестокий эдикт,
И мир сошел с ума слегка:
За светлой памятью — налог,
За боль и ужас — лишь досуг.

Она жила, добра полна,
В душе лелеяла тепло:
Подруги смех, рассвет, вино,
Любви несбыточное дно.

И первый штрих, и первый холст,
Где краски пели на заре,
И фестивальный ветер грез
В старинном, каменном дворе.

Она платила. День за днем.
За каждый луч — колосс монет.
Беднела плоть, беднел и дом,
Душа шептала : счастья нет.

Пока в один из хмурых дней,
Когда закончилась казна,
Она не вспомнила: «Больней
Ли вспомнить мне те времена?»

Как одноклассник, злой и мелкий,
Швырнул обидное словцо,
Как парень, лживый и умелый,
Разбил девичье крыльцо.

Подруга сгинула навеки,
Оставив в сердце рваный след,
И девочки на дискотеке
Ей в спину слали злой привет.

Где друг? Где кисть? Где фестиваль?
Все стерто черною рукой.
В душе — пустынная печаль
И полный кошелек с тоской.

Люблю тебя, приют уединенный,
Где в зарослях теряется тропа,
Где гладь прудов, как малахит зеленый,
Хранит в себе дыханье камыша.
Люблю сырой и влажный воздух утра,
Когда туман, как молоко, разлит,
И кажется, что небо перламутром
На крыши ветхие глядит.

Люблю простор, где в небе синем-синем,
Подобные громадам кораблей,
Плывут неспешно облака над синью
Некошеных запущенных полей.
А там, в лесу, где тень густа и вязка,
Где мох, как плюш, окутывает пни,
Боюсь и жду: хрустнёт ли ветка тяжко,
Закроет ли кабан вечерние огни.
И сердце вдруг замрет от страха-счастья,
Когда в глуши неведомый нам бог
Следит за мной из темной бурелома пасти,
Ступая тихо в свой лесной чертог.

Люблю в саду ветшающий кильдим,
Дощатый скрип рассохшихся ступеней,
Где по ночам, лишь час пробьет один,
Сыч плачет в унисон с дрожаньем тени.
Где в лопухах, колючих и густых,
Шуршит тайком невидимая живность:
То ль ёж спешит в иголочках резных,
То ль лис скользит, почуявши наживу.
И сырость стен, и прель, и тот покой,
Что разливается смолистою волною,
Где пахнет яблоней и теплою тоской,
Где время мерят полною луною.

Но главный свет, теплее всех огней, —
Заветный круг под абажуром тканым.
На кухне дымной, средь гераней,
Нам улыбается семья, как истуканам
Смешным и добрым, тем, что в цветнике
Стоят на тихой дремлющей веранде:
Там гном с фонариком в чугунной длани,
И ёжик с глиняной корзинкой-ношей,
И кружевная тюль, бабочкой летящей
Над зарослью фиалок и рассады,
Где в зелени, прохладной и блестящей,
Так просто и свободно пишутся баллады.

За то люблю, что здесь душа открыта,
Что стол накрыт, и всех родней черты,
Что родина заботливо умыта
Слезами умиленной красоты.

Не за то, что Тамерлан свернул с Москвы —
Повернул бы любой, испугавшись, то верно,
А за то, что в моей колыбели Елец
Пел не сказки, а быль, что звенит безмерно

Кружева шаль, как судьбы петля,
Где вплетается в нитку и шёлк, и порох.
Город-крепость, где каждый кирпич — земля,
Что держала и держит меня в узорах.

Где в карьерах вода, синий лёд и свет,
Где родник пробивает известь упрямо.
Я люблю этот город — он оставил своей след
Как поцелуй на щеке от мамы

Здесь куполов золотых череда,
И гордый олень на гербе не сломлен.
Здесь время неспешно тает в года,
Здесь прадед стоял, а я встала после.

Здесь купцы не ушли -растворились в нас:
В нашей речи, в осанке, в умах
Флёр истории создал прочный каркас
Оставив будущее в наших руках.

Елец. Антоновка. Скал тишина.
Поля полны ветра и детских гамов.
Я здесь выросла, здесь и останусь одна
Со своей бесконечной любовью к храмам,

К наличникам, к поездам, что несутся вдаль,
Но в Елец возвращаются — круг замкнулся.
Мне не нужно нигде зажимать педаль.
Я живу там, где город в меня вдохнулся.

Он не мать, не отец. Он — моё сердце,
Мой позвоночник, мой стих из детства.
Я люблю и храню ему верность
Хоть себе позволяю кокетство.

Мне на вас, на мужчин, всё равно!
Вы тщеславны, гнилые до дрожи.
Ваше сердце — тупое кино,
Где актёр на жену смотрит строго, но…
Чуть удобный случай — и та же рожа
Уползает в чужую постель,
Попирая всё то, что свято.
Ваша лучшая женщина — цель

Вы играете с чувствами — фальшь
В каждом жесте, в обещаньи сладком.
Инстинкты — ваш царь и ваш марш.
Вы ведомы простым и гадким:
Плоть зовёт — и готово, предать —
Это просто, как выдохнуть, сдаться.
Самой лучшей — в глаза не соврать,
Но за первой юбкой — сорваться.

Я старалась, я верила зря.
Ваша природа — капкан и наледь.
Вы не люди. Вы дикие зря
Свой портрет в зеркалах мне марали.
Сколько можно твердить: «Погоди,
Я остепенюсь, стану краше»?
Вы — рабы у себя в груди.
Мне на вас, на мужчин. Полно ваше.

Москва — Елец. Или где ты там.
Поля, реки, метро, вокзалы.
Я считаю по карте версты,
Пока ты берёшь аккорды устало.

Тебе тридцать шесть, и ты с кольцом,
Мне восемнадцать — какой же нелепый фарс.
Между нами не только брак,
Но и шесть часов (если в Воронеже - час).

Ты приехал на день, на четыре часа,
Я надела дурацкое платье.
Ты смотрел, как я ем,
А внутри наивное счастье

А потом ты уехал в свой МСК,
Где наушники, гитара, жена и ментол.
Я осталась считать провода
Там, где город кончается в поле — в ноль.

Говорят, что любовь — это химия,
Наша точно — кислотный дождь.
В шестнадцать хотела быть гением,
А отныне - твоей. Но меня ты не трожь.

Потому что ты занят. Ты в чужой спальне.
На чужой стороне реки.
А моя любовь — старый вальс:
Три шага вперёд — и два шага в сторону. От тоски.

Мы гуляли по лесу.
Словно были в кино.
Если б кто-то сказал мне:
«Тебе будет больно»,
Я б ответила:
«Пусть. Мне уже все равно».

А ты пишешь: «Привет, я скучаю».
Я стираю ответ: «И я тоже. Ты подожди».
Потому что нельзя. Потому что чужая.
И вокзальная дверь — как разрез на груди.

Звучала гитара в пыли фестивальной,
Я стояла у сцены — пятый ряд.
Ты не видел меня. Только струны.
Это был самый честный разлад.

Сейчас я сижу на подоконнике,
Где-то дождь, и чай стынет в кружке.
Ты, наверное, дома, с гитарой,
И жена трёт виски на подушке.

Я не против. Я просто помню,
Как четыре часа — это целая жизнь.
А четыреста километров —
Это чей-то жестокий каприз.

Я не буду писать про «навсегда».
Я не буду звонить в два ночи.
Я просто слушаю вальс
И знаю: ты слышишь,
А я пишу этот очерк

Она вошла в свою же голову,
как входят в омут без креста.
Там вместо бога - только голод,
Он вылепляет ей уста

из глины, смешанной с гордыней,
из пепла спутанных волос.
"Смотри, - хрипит он, - ты отныне не
Побоишься самых страшных гроз,

ты стала мыслью, стала замыслом,
чернильным сгустком на стене", -
и пальцы с хрустом, будто заново,
врастают в стены в тишине.

Она молчит. В ней зреет завязь,
Не плод, а чёрная дыра,
Куда провалится сознание -
И пропадет из глаз искра.

И демон, свитый из меланхолии,
губами льнёт к её виску:
"Ты помнишь поле? Мы там голыми
бежали к мёртвому песку".

Она копает. Ногти ломкие,
земля сырая, вязкий ил.
И корни мыслей тонко-тонко
плетут один сплошной мотив.

Он вторит, словно заклинание:
"Ты есть, пока глядишь во тьму,
но стоит вынырнуть - растаешь, не
Доставшись никому".

И страх не в том, что тварей множество
они изъели тишину,
а в том, что каждая, как должное,
зовёт из бездны в вышину,

суля свободу от бессилия,
от тела, будто от тюрьмы.
И демон в образе красивого
мужчины пишет ей псалмы

на рёбрах, с внутренней, невидимой,
для мира стороны грудной.
И ни одной слезы не выдано -
лишь ритм сердечный под стеной.

Она варилась в этом вареве,
теряла форму, цвет, тепло.
И то, что было просто маревом,
вдруг обрело лицо, чело,

и вышло в комнату, и комната
наполнилась густой листвой.
И дева, демоном надломлена,
смеётся тихо и без слов

смеётся в такт часам настенным,
Тот смех безрадостен и пуст.
А демон, бывший только тенью,
Коснется ныне живых уст.

Измена — это не коварный удар в спину,
Не вздох в чужой тени, не страсть на грани.
Измена — это сбросить половину
Собственной души, устав от испытаний.

Любовь — пахать. Любовь — ворочать пласт,
Искать ростки в остывшей, вязкой глине.
А этот путь — он прост, он нам не даст
Вдруг утонуть в трясине скуки и застойной тине.

Нас манит чистый лист. Там легкий нимб
Сияет над главой, где нет упрека.
Там мы не те, кто выдохся и скис,
Там новизна сладка и недалёка.

Но память врущего — тяжелое ярмо.
Её архивы, номера и даты.
Ты носишь крест вины. Душе темно,
И не поднять пристЫженного взгляда.
С рассветом совесть впитывает яд,
С закатом стыд свербит немые веки.
Глаза в глаза предательски глядят,
Скрывая ложь в паршивом человеке.

И есть беда страшней иных разлук —
Не телом пасть (ведь плоть глупа и пленна),
А та, где ты, разжав объятья рук,
Душой ушла в чертог иной вселенной.

Где телом здесь, а помыслы — вдали,
Где холод ложа скрыт под тёплым пледом.
Мы от самих себя так низко уползли,
Считая грязь блистательной победой.

Я выхожу - асфальт ревёт от скуки,
Все в чёрно-белом, словно в нудненьком кино.
На голове - восьмидесятые в разлуке
С расчёской, но у меня и без неё все хорошо!

В мешке-футболке, в джинсах великанских,
Где потерялся контур «быть как все».
Я - эхо неизведанных просторов скандинавских,
Вся в красках, в карандашной шелухе.

Сегодня я, пожалуй, из Парижа,
Немного одурманенная терпкостью духов.
А завтра ведьмой буду и покрашусь в рыжий,
А может вёльвой стану иль Богиней Снов.

Мне говорят: "Ты странная, Катрин!"
А я молчу, в ушах играет "Сплин",
И кофе льётся в кружку удивлённо,
И пончик утром дарит дофамин.

Моя подруга - кошка-желтоглазка,
Гуляет в краске, хвост как дирижёр.
Здесь творческий бардак, здесь сказка,
Рисую из холстах свой фирменный узор.

И хорошо, так хорошо бывает
В своём мирке, где руны на столе...
Меня никто в нём странной не считает,
Ведь странность - это счастье в пасмурной толпе.

Мне душно в этом городе сквозном,
Где все вокруг не ласковы и хмуры.
Я прячу плечи в бархате чужом,
В пальто, что мне совсем не по фигуре.

Оно горит на фоне серости домов
Пятном зари иль содранною раной.
Я в нем - мишень для слишком резких слов,
Для сладостных речей, для лжи медвяной.

Ах, эти пустословы-соловьи,
Что ворожат над девичьей гордыней!
Они поют о нежности в любви,
Но сердце их - холодный аллюминий.

Глядят, как в яркую афишу,
Не чуя, как звенит внутри струна.
"Как хороша ты..." - вдруг я шёпот слышу,
Ступая мимо, словно холодна.

Я улыбнусь заученной улыбкой,
Стеклянной той, что режет до крови.
Вы лжете все. О, как же это зыбко —
Ловить лучи несбывшейся любви.

Ступайте прочь, девичьих душ ловцы,
Вам не понять, что дышит под парчою.
Мои мечты - терновые венцы,
Я ими сердце тихо успокою.

И лишь пальто, горя в ночи огнем,
Хранит тепло, что вам не расплескать...
Мне страшно быть с распахнутым нутром,
Останусь я обложкой на чистую тетрадь...

Кто из двоих сейчас умирает?
То, что в зубах, или то, что вдыхает?
Тонкая вспышка, и вот - помоги -
Я начинаю гореть изнутри.

Глупый, наивный птенец запоздалый -
Тлеет не трубка, тлеет, усталый,
Мой позвоночник, мой выдох, мой крик.
Я кончаюсь,
Но дорог и сладок короткий тот миг.

Смятый окурок в холодной жестянке -
Это моё отраженье в изнанке.
Так кто же держит кого на прицеле?
Я курю яды в свинцовом коктейле?
Или меня, как расходный листок,
Курит изогнутый белый зверек?

Она закончится? Нет, это бред:
Это я тихонько к концу подступаю.
Я обращаюсь золою и исчезаю,
А от неё сохранится скелет.

Меня воспринимают как набор,
Где кости, мышцы, кожа, взгляд.
Оценивают, словно вздор,
И раздевают, не спрося́.

А мне бы внутренний мой свет
Явить без страха и оков,
Но каждый видит силуэт,
Не слыша тихих, скрытых слов.

Мне больно от тугих оков
Ревнивой, липкой тишины:
Тот, кто любить едва готов,
Уже боится седины
Измены, что лишь снится мне.
Я лёгкой вдруг кажусь ему,
Как лист на утренней волне,
Идя доверчиво во тьму.

Мне горько, что оболочку чтут,
А душу прячут в дальний сруб.
С голодным взором стерегут,
Чтоб взять живой тепло из рук.
И кто-то жаждет обладать
Лишь телом — гибким, молодым,
Не научившись узнавать
Тот трепет, что внутри храним.

Я не игрушка, не трофей,
Не кукла с полки в час ночной.
Я — человек среди теней,
Хочу быть принятой, простой.
Печаль тиха, прозрачна, как
Слеза, упавшая на ткань...
И я живу, замедлив шаг,
Под тихую, как вздох, печаль.

Вы спросите, зачем мне этот голод,
Зачем скрипит поношенный мольберт,
Когда в округе царствует лишь холод
И никому не нужен свой портрет

Смотри, как оживает лист беззвучно,
Как дышит тень, натруженно-светла.
Быть может, миру это и не нужно,
Быть может, я дорогу не нашла
К сердцам людей, уставших и голодных
До хлеба, до тепла, до тишины.
Им не до этих подмалевков непригодных,
Им в этот час пророчества нужны.

Но в этом-то и кроется служенье,
Мой тихий, обречённый разговор.
Я не ищу у них благословенья,
Я просто вынесла себе свой приговор.
Была рождённая с каким-то странным сдвигом,
С каким-то беспокойством в голове.
Я с детства шла не по чужим тропинкам,
Я шла по непролазной, но траве.

И упаду, должно быть, в окруженье
Холстов, глядящих пристально, в провал.
И кто-то скажет: «Всё воображенье».
И не поймет, о чем я тосковал,
Вернее — тосковала, так вернее.
Но я спокойна. Сделан главный шаг.
В моей груди горит, не пламенея,
Хоть слабый, но единственный маяк.

Ведь если я замолкну, если брошу,
Кто понесет эстетику, как щит?
Кто эту непосильную мне ношу
Так бережно и горестно втащит
В пустую залу будущего века?
Никто. И в этом ровный мой ответ.

В холодном стекле, где мертва глубина,
Я вижу не лик, а кривую гримасу.
Там дева бледна, и в зрачках - тишина,
Вдруг стала послушна чужому наказу.
Чьему? Неизвестно.
Так просто сказали.

Мне шепчет с утра ледяное стекло:
"Смотри, этот прыщ - словно язва проказы!
Смотри, как чело твое тяжко легло,
И щеки раздулись, прибавили в массе.

Подмажь! Отстриги! Удлини ресниц тень!
Худей! И юней! И молчи в этой дрожи!
Ведь если сойдёт с лица барская лень,
Его заберут. Или бросят. О, боже."

Я штукатурю провалы души,
Где ненависть преет в болоте стандарта.
Тону я в трясине: "Дыши, не дыши,
Но будь хоть немного похожа на франта

С обложки журнальной, где лживая гладь
Ровняет носы под единый овал".
Мне страшно себя настоящую сдать -
Вдруг тот, кто любил, этот срам не знавал?

С утра - катастрофа: ресница не там!
Прядь непослушна - как пЕтля позора.
Я меряю лик по пустым номерам,
Где юность распята на дверцах затвора.

И вечер. Я снова стою у стекла.
Там чудище морщится в ртутном болоте.
Я - уродка. Я есть. Я себя извела,
Чтоб стать пустотой на чужой позолоте.

Зеркальная гладь, как отточенный нож,
Вонзается в сердце острее разлуки:
Ты больше себя никогда не вернёшь,
Любя лишь цирюльника злые науки.

Несётся вальс, как выстрел, над водой,
За рекой догнивает усадьбы флигель.
Оленька верила — мир был простой,
Где подвенечный алтарь и священнослужитель.

Но граф с глазами, полными огня,
Умён, как демон, вежлив и опасен.
«Не бойся клетки, девочка, — сказал, —
Твой рай в моих руках — он так прекрасен».

Меня он убивал на «раз» и «два»,
Когда кружил в объятьях нежно-злых.
Сергей Петрович прятал в сердце те слова,
Что застревают в сумерках густых.

Я — канарейка, глупая, в шелках,
Что пела, не заметила ареста.
Мне острой шпагой по моим стихам
Прошлись мужской изысканностью жеста.

«Не надо жалости» — твердил экран,
Но жалость тут — лишь глупая помеха.
Вонзили нож, и юрко бросились в туман,
И я рвалась туда, где пылкость и утеха.

И Оленьки предсмертный визг— как мой повторный всхлип.
Сошла вуаль и спал эффект флюида.
Когда мужчина слишком остр и дик,
Бессмертие девичества убито.