Есть в каждом сердце каменный провал,
Где нет ни зги, ни отклика, ни света.
Я в юности туда слова бросал,
Чтоб слышать гул из сумрака ответа.

И гул вернулся тяжестью веков,
Свинцовым стуком горечи глубокой.
Он лег на дно невысказанных слов
И стал моей извилистой дорогой.

Я вновь стою у черного жерла,
Смотрю в волну, где звезды утонули.
Там копится, что жизнь в себе копила,
В густой, холодной, первозданной дури.

Не бойся тьмы на ледяной вершине,
Где обрываются ступени сна.
Там, в самой непроглядной сердцевине,
Живет не смерть. Там только тишина.

На чердаке, в углу, под слоем пыли,
Где пахнет сухой мятой и сосной,
Лежит сундук свидетель наших были —
Забытой, довоенной, золотой.

В нем нет ни жемчугов, ни звонкой меди,
Ни шелка, что хранили на приданое.
В нем только свет, застывший в старом пледе,
И время — невесомое, туманное.

Здесь скрип дверей и дальний шум шагов,
И запах дыма, дерева и хлеба.
Здесь память всех несбывшихся веков
Смотрит в квадрат сегодняшнего неба.

Я крышку подниму. И в тишине
Увижу, как в густом закатном лаке,
Моя душа, забытая на дне,
Сжимает в пальцах детские бумажки.

Когда густеет вечер, как смола,
И время тянет медленные нити,
Душа встает из-за пустого стола,
Чтоб выйти в сад и ангелов увидеть.

Они не машут пламенем крылом,
Не трубят в рог на облачном просторе.
Они стоят за праведным углом
И тихо ткут из сумерек нам горе.

Горе не в боли — в знании всего,
Что ждет за гранью этого дыханья.
И слаще нет на свете ничего,
Чем это горькое, святое знанье.

Смотри, как липнет к пальцам темнота,
Как вязок воздух в комнате уснувшей.
В ней растворилась мира суета,
Чтоб ты услышал Голос Всемогущий.

Я шел по городу, стирая каблуки,
Считая окна в сумраке глубоком.
И мне навстречу шли не земляки —
Тоска и память по годам далеким.

Фонарь ронял на тротуар кольцо
Из жидкого, расплавленного злата.
Я видел в суете свое лицо,
Как в лезвии холодного булата.

Мы строим планы, чертим чертежи,
Считаем прибыль, копим на квартиру.
А жизнь идет по лезвию межи,
Меняя вслед за часом карту мира.

Но в трещине гранитной мостовой,
Где пробивается трава упрямо,
Я слышу голос неба над собой:
«Не суетись. Я существую. Я же с вами».

Мы смотрим ввысь, за синий небосклон,
Где звезды спят в мерцающей купели,
А вечность дышит в облике земном
В сухой траве, прибитой к льнущей ели.

Мы ищем смысл в движении планет,
В сплетенье дат, в величии историй.
Но главный, негасимый в мире свет
Лежит у нас под окнами, во взоре.

В росе, что утром паутину жжет,
В случайной ветке, сломанной ветрами,
В той мудрости, что времени не ждет,
Сокрыта в черноземе под ногами.

Не презирай дорожную ту пыль,
Что на ботинках к вечеру осталась.
В ней спит забытый край и быль,
Чтоб всё с начала в мире начиналось.

Я долго плыл по рекам городов,
Где свет неоновый сжигает лица,
Где каждый был проститься здесь готов,
Но всё не мог решиться возвратиться.

Туда, где пахнет яблоком в саду,
Где половица скрипнет у порога,
Где я любую отведу беду,
Когда душа устанет от дороги.

Мы все — лишь путники в земной пыли,
Случайные скитальцы в этом мире.
Мы ищем порт на краешке земли,
Забыв о том, что мы в своей квартире.

Что дом — не стены, не резной карниз,
Не скатерть, что накрыта к воскресенью.
А тихий свет, струящийся из лиц,
Сумевших стать и целью, и спасеньем.

Мы дышим, позабыв, что воздух — дар,
Прозрачный, невесомый и бесценный.
Он гасит в сердце яростный пожар
И лечит дух надеждой сокровенной.

Вдохнешь — и отступает суета,
Рассеиваются мысли, словно тучи.
Внутри звенит такая чистота,
Что сам становишься добрей и лучше.

Мы ищем мудрость в книгах и словах,
Спешим постичь великие законы.
А истина — в простых земных правах:
В тепле дождя и в шелесте зеленой кроны.

Дай, Господи, не растерять в пути
Умения вот так остановиться,
Склонить лицо и медленно вдохнуть,
И заново на этот мир родиться.

Я думал, тьма — извечный мой удел,
Тяжелый плащ из страха и сомнений.
Я в зеркале себя не разглядел,
Запутавшись в сетях пустых мгновений.

Но дрогнул луч на старом потолке,
Скользнул по корешкам забытых книжек.
Он написал надежду на руке
И сделал мир понятнее и ближе.

Я понял: тень не может жить одна,
Ей нужен свет, чтоб обрести границы.
И в каждом пробуждении от сна
Увидеть лик Всевышнего страницы.

Пусть ноша дней порой сгибает грудь,
И кажется, что силы на исходе.
Я выбираю этот светлый путь,
Где даже скорбь становится свободой.

Перебираю пальцами мгновенья,
Прохладу камня чувствуя в горсти.
В земном пути не может быть везенья,
Когда душа пытается брести.

Здесь агатовый, черный — день ненастный,
Где ветер гнул сомнения к земле.
Вот желтый, словно мед янтарный, ясный —
Свет веры, проступающий во мгле.

Вот белый — цвет прощенья и покоя,
Где я прощен и снова светел сам.
А вот рубин, обагренный тоскою
По детским, неокрепшим голосам.

По гладким спинам каменных собрата
Скользит ладонь, отчитывая век.
Я не был ни судим, ни виноват,
Я просто здесь идущий человек.

Но в каждом теплом шарике из кости
Сокрыт незримый, благодатный след.
Перебираю пальцами не гости —
Я нитью сшил закат и свой рассвет.

Город дремлет в молочной вуали,
Спит асфальт, не остыв от тепла.
Мы с тобою так рано не встали —
Нас молитва с рассветом свела.

Первый луч золотит минареты,
Словно бархат, прохладна земля.
Я ищу в тишине не ответы —
Я ищу здесь всего лишь Тебя.

Не тревожит ни звук, ни тревога,
Время замерло, спрятав свой бег.
Это самое близкое к Богу,
Что способен изведать человек.

В этом часе, звенящем и тонком,
Где душа, как росинка, чиста,
Я иду по безлюдным проулкам,
Осеняя знаменьем уста.

Пусть продлится святое мгновенье,
Не спугнет его рыночный гам.
В этом тихом земном сотворенье
Я свою благодарность воздам.

В предрассветной, звенящей тиши,
Где сгорают земные тревоги,
Я прошу: «О, Всевышний, пиши
Мои главные в мире уроки».

Пусть не золотом вышит мой путь,
А суровою ниткой терпенья.
Ты позволь мне душою прильнуть
К роднику Твоего откровенья.

Я не знаю, что ждет за углом,
Где сплетаются тени и пламя.
Но пока мы с Тобою вдвоем,
Не страшны мне ни бури, ни знамя.

Пусть мой сын будет крепок и смел,
Дочь — как свет над незримой рекою.
Я прошу лишь того, что хотел
Ты для нас за незримой чертою.

Пусть второй мой сын выберет путь,
Не собьется в земной круговерти.
Я к Тебе, мой Создатель, иду,
Сыновей прижимая до смерти.

Я ступаю по хрупкому льду,
По цветущей и тающей пыли…
Я к Тебе, мой Создатель, шагаю,
Как к истоку, где мы прежде были.

И когда оборвется струна,
И спадет эта плоть, как одежда,
Пусть останется вечно весна —
Твоя милость, любовь и надежда.

Он смотрит в лужу. В ней дрожит звезда.
Асфальт изрезан шрамами столетий.
Он не ходил по травам никогда,
Он не ловил в ладони свежий ветер.
Его маршрут — от стенки до окна,
Его рассвет — полоска из-за шторы.
Но в том окне — вся мира глубина,
И в луже той — не лужа, а озера.

А через двор, на третьем этаже,
Где свет горит и пахнет теплым хлебом,
Мужчина в дорогом стоит плаще
И спорит с опостылевшим небом.
Он машет криком в сытой тишине:
«Мне тесно здесь! Мне воздуха! Мне воли!»
Он топчет мир, лежащий в стороне,
Считая боль единственной юдолью.

Мы ищем выход в дальних городах,
Бежим от стен, от скуки, от привычки.
А у него весь мир в его руках —
В двух точках на изломанной картинке.
Он видит больше, чем увидим мы
Сквозь панорамный люк в автомобиле.
Его глаза — сокровищницы тьмы,
Где свет звезды хранят от звездной пыли.

Мы мерим жизнь количеством шагов,
Ценой машин и высотой порога.
А он постиг бессмертие миров,
Не выходя из своего порога.
Цени не то, что можешь проглотить,
Не список стран, не пафос монолога.
Цени возможность просто перейти
Дорогу. И благодарить за это Бога.

Сидит в коляске. Взгляд спокоен, тих.
В глазах — весна, не слякоть и не стужа.
Он ловит в горсть рассыпавшийся стих —
Обычный луч, что отразился в лужах.
Он не шагнет на утренний порог,
Не пробежит по травам влажным, босым.
Но он целует пальцами цветок,
И кажется цветок великорослым.

А рядом, через улицу, в окне —
Мужчина. Полон сил, обут, одетый.
Он жалуется плачущей жене,
Что жизнь пуста, удачей не согрета.
Что давит быт, что кончились мечты,
Что давит долг, как каменная глыба.
У парня есть и ноги, и цветы,
Но в венах стынет ледяная злоба.

Мы ищем крылья, чтоб взлететь туда,
Где нас, как нам мечтается, оценят.
А у него в коляске — два крыла,
Которых мир вовеки не отменит.
Он каждым нервом чувствует рассвет,
Он кожей слышит, как вздыхает лето.
У нас же глаз порой на свете нет,
Хоть залиты неоновым все светом.

Мы смотрим в небо, силясь дотянуть,
Считаем звезды, копим на потери.
А он не может в небо упорхнуть,
Зато он небо держит на коленях.
Цени не то, что в паспорте, в роду,
Не список льгот, не данные анкеты.
А просто жизнь. И каждую звезду,
Что падает в протянутые руки.

Он жалуется дома на судьбу,
На курс валют, на глупого соседа.
Он мнёт в руках вчерашнюю еду,
Но в сердце — ледникового периода стужа.

У парня руки — вылитый гранит,
И ноги носят по любым дорогам.
Но он сидит, обижен, и твердит,
Что счастья нет. Что просят слишком много.

А в это время, в доме у реки,
Где свет пробит сквозь шторы кружевные,
Сидит слепой. И пишет дневники,
Касаясь букв. И мысли у него иные.

Он солнца не видал уже пять лет,
Не различит ни зелени, ни сини.
Но он не слеп, когда глядит на свет,
Который люди прячут на витрине.

Он слышит, как рождается роса,
Как дышит дом, как старятся ступени.
У зрячих часто пустые глаза,
В которых глохнут собственные тени.

Мы ищем выход в небе, вдалеке,
Считаем прибыль, копим на запоры.
А мир лежит в протянутой руке
И умещается в простые разговоры.

Мы ноем, что у нас не те шелка,
Что давит быт, что некому согреть нас.
Но у кого-то нет вообще руки,
Чтоб обнять того, кто в это верит.

Цени не то, что в списке, на счету,
Не блеск машин и не фасон одежды.
А просто эту сердца теплоту,
И руки, что хранят твои надежды.

И ноги, что идут. И этот вдох.
И этот мир, что утром заискрился.
Кто видел мало — тот увидеть смог.
А тот, кто всё имеет, — ослепился.

Когда сойдет на нет остаток сил,
И мир вокруг покажется немил,
Когда в ответ на твой беззвучный крик
Ты сам к отчаянью душой привык,
И давит грудь свинцовая плита,
Сводя надежду к уровню листа, —

Не бей в нее. Не трать на это дней.
Чем бьешь сильнее — кладка лишь плотней.
Стена стоит не против, а тобой:
Она — лишь слепок боли головной.
Ты сам ее раствор возвел и спас,
Чтоб спрятать то, что ранит, в тот же час.

Замри. Вдохни. Пусть рухнет потолок.
Пусть в легких стынет воздуха комок.
И в этой мертвой, вязкой тишине,
На самом-самом выжженном дне,
Где нет ни слез, ни веры, ни молитв,
Вдруг станет слышен тот, кто в камне спит.

Он — не в ключе. Не в лазе. Не в окне.
Он — в полной, абсолютной тишине.
Он — выдох твой. Тот самый, что глубок,
Который ты в отчаянье не смог
Издать. Но он прошел сквозь кирпичи,
Как теплый свет в заброшенной печи.

И рухнет твердь. И в утренней тиши
Увидишь ты сквозь трещины души:
Выхода нет лишь там, где гаснет свет.
А ты — живой. И стен по сути нет.
Есть только ты. И этот первый вдох,
Который стену выдохнуть помог.

Теперь шагни. Пусть дрогнула нога.
Пусть за спиной остались груды пепла.
Там, где была тяжелая дуга,
Теперь лежит распахнутое небо.
Тот первый шаг — не подвиг, не рывок,
А просто пульс, вернувшийся на руку.
Ты выдохнул. И сделал всё, что мог.
Ты вышел в свет, протягивая руку.

Ты ищешь дверь в кирпичной кладке вен,
В кирпичной кладке вен и коридоров.
Но выход — это не обмен
Своих оков на тысячи запоров.

Представь, что ты — не тот, кто заперт здесь,
А та пустота, что в камень заключена.
Твой выход — это благостная весть
О том, что клетка вовсе не прочна.

Она стоит, пока ты — твердый гвоздь,
Пока ты — тело, требующее пищи.
Но если ты — незримый, редкий гость,
Который сквозь материю просвищет?

Стена — лишь плотность слипшихся пустот.
А пустота не знает слова «стены».
Она не ищет выход и проход,
Ей не страшны гранитные измены.

Она внутри бетона и песка.
Она — причина их сопротивленья.
И если снять с себя ярлык «Тоска»,
И снять ярлык «Земное тяготенье»,

Ты станешь тем, чем был до этих плит.
Ты станешь тем, что камень не считает.
И воздух, что в твоих бронхах забыт,
Стену вдохнет. И в пыль ее вдыхает.

Не проломить. Не выгрызть. Не украсть.
Не подобрать отмычку или слово.
Ты просто дашь стене в себя упасть,
Как в бездну падает звезда из-за покрова.

И там, где был тупик и мертвый свод,
Где стык сходился со стыком в изломе,
Ты выдохнешь. И совершишь исход,
Вдохнув себя в покинутом объеме.

Не бей в нее. Бессмысленен таран.
Она взяла всю тяжесть мирозданья.
Но выход — не в обходе новых стран,
А в нарушении свойств и расписанья.

У камня есть невидимый предел.
У горя есть критическая масса.
Ты слишком долго этого хотел,
Сводя судьбу к дешевому памфлету.
Ты ищешь ключ, но он давно истлел,
И сталь замка не стоит больше света.
Смотри на стык. На самый мертвый шов,
Где известняк врос в раму из железа.

Закон материи суров, но он —
Лишь частный случай твоего аскеза.
Когда предел закончится. Когда
Твои глаза устанут ждать просвета,

И в капиллярах схватится вода,
Приняв печать безмолвия и льда, —
Наступит сдвиг. Скопившийся металл
Устанет быть покорным и холодным.

И камень, что веками здесь стоял,
Вдруг станет по законам невозможным.
Он вспомнит то, что знал до всех твердынь:
Что он — лишь перегретый, сжатый хаос.

И эта вековечная полынь
Пройдет сквозь стены, в атом распыляясь.
Не ты прошел. Прошла сквозь камень — суть.
Та часть тебя, что стала тверже тверди.
Теперь ты можешь запросто шагнуть
Из немоты — в распахнутые двери.
Они открылись не ключом, не вбок,
А просто отменив свое значенье.
Ты вышел в мир. Ты выдохнуть не мог.
Так входит в плоть второе измеренье.

Смотри на стену. Не пытайся бить.
Не измеряй шаги и расстояния.
Твоя задача — просто тихо быть,
Свести к нулю любое трепетанье.

Смотри, как в камне теплится слюна,
Как дышит пыль, прибитая веками.
Стене самой неведома стена,
Как рыбе дно, зажатое замками.

Стена отступит, растворится тьма,
Когда ты просто смотришь в тишине.
Не нужно силы — опадёт сама,
И путь откроется в глубине.

Она стоит, не зная, что — стена.
Она — ландшафт, часть общего рисунка.
Ей глухота глухая не дана,
Она сама — сплошная эта струнка.

И в этот миг, когда исчезнешь ты,
Когда уйдет последнее желанье
Пробить заслон кромешной темноты
И прекратить глухое выжиданье,

Забудь про силу, отпусти борьбу,
Пусть гранит растает как туман.
Смотри спокойнее в свою судьбу,
Где рушится бессмысленный обман.

Случится то, что не подвластно лбу,
Что не возьмут отмычка или сила:
Стена начнет вминаться внутрь, в судьбу,
Которая на нее глаза закрыла.

Пространство гнется от прямой спины.
Атомы, лишенные надзора,
Сбежать из этой каменной страны
Решаются, не начиная спора.

Там, где стоял гранитный монолит,
Где стык сходился со стыком в изломе,
Тебя уже ничто не посрамит.
Выхода нет. Ты сам стоишь в проеме.

Ты — точка тишины. Нулевой отсчет.
Пока ты бился — мир стоял стеною.
Но тот, кто просто сквозь нее течет,
Проходит мир невидимой спиною.

И нет препятствий, растворился гранит,
И тишина ведет тебя вперед.
Тот, кто не бьется — больше не болит,
Тот сквозь любые стены пройдет.

Сотри с лица сочувственную соль,
Оставь другим пустые причитанья.
Твоя невыносимая юдоль —
Лишь тренажёр для высшего призванья.
Чем туже жгут, чем яростней напор,
Чем злей судьба закручивает гайки,
Тем крепче твой невидимый мотор,
Тем звонче сталь твоей секретной пайки.

Не жди, пока объявят перерыв,
Не жди, пока поднимется завеса.
Твой выход — это внутренний прорыв,
Искра от пороха, а не от леса.
Смотри, как в шторме дышит ураган,
Как гнётся мачта, принимая волю.
Ты не заложник и не наркоман,
Припавший к одному и тому же горю.

Ты — капитан. Пусть палуба горит,
Пусть в трюмах течь, а в небе нет просвета.
В тебе самом не компас, а магнит,
Которым ты притягиваешь лето.
Раздай долги. Сожги свои мосты.
Оставь свой страх на брошенном причале.
Смотри: из абсолютной пустоты
Тебя на свет не ангелы умчали.

Ты вылетал сквозь уголь и золу,
Сквозь жернова, сквозь каменные сита.
Ты не лежишь раздавленным в углу,
Ты — сжатая до атома орбита.
Нажми на спуск. Отдай команду: «Взлёт!».
Пускай внизу останутся руины.
Твой выход — это яростный полёт,
Где крылья — это бывшие причины.

Лети туда, где горизонт высок,
Где воздух чист от горечи и дыма.
Ты не урок. Ты — огненный росток,
Который буря сделала любимым.
И каждый камень, брошенный в твой след,
Лишь помогал наращивать орбиту.
Тупиков нет. И невозможных нет.
Ты сам себе — открытая калитка.

Когда тебя расплавят до свинца,
Зальют в глухую форму из гранита,
И ты не вспомнишь своего лица,
Что в зеркалах оставлено забыто,

Не жди, чтоб кто-то форму расколол,
Не жди, чтоб грянул молот по наковальне.
Свинец хранит свой внутренний глагол,
Свой жар живой, таящийся в купальне.

Он — не металл. Он — сгусток немоты,
Слепая тяжесть выжженного нутра.
Но в нем горит, сжигая все мосты,
Частица абсолютного ядра.

Не бей извне. Не пробуй убежать.
Твои удары — лишь для стен забава.
Учись в своей же тяжести лежать,
Впитав в себя всю плотность их устава.

Стань тяжелее камня и оков.
Стань тверже, чем тюремная ограда.
Когда ты станешь холодом снегов,
В которых замерзает даже яда

Суть, — изнутри начнется перелом.
Свинец не просит воздуха и света.
Он сам становится каленым угольком,
В котором ночь сама собой согрета.

И в этот миг, на самом дне руды,
Где нет ни пульса, ни глотка надежды,
Из абсолютной мертвой пустоты
Рождаются прозрачные одежды.

Свинец вскипает. Рушится гранит.
И форма, что казалась вечной клетью,
Лишь силуэт прозрачный сохранит,
Омытый золотым, тяжелым светом.

Ты станешь тем, что стены не найдут.
Ты станешь тем, что не берет расплата.
Твой выход — это внутренний редут,
Где тяжесть превращается в крылатость.

Не проломил. Не сдался. Не простил.
Ты просто стал своим последним дном.
И тяжкий груз, что голову склонил,
Вдруг обернулся солнечным зерном.

Мы обошли пятнадцать тупиков.
Мы вывернули стены наизнанку.
Но выход — он не для учеников,
Смотрящих в небо или перебранку.
Он — здесь. Он — в том, что ты еще живой.
В том, что болит. В том, что не стало прахом.
Ты сам себе и выход, и конвой,
И ключ в замке, и дверь, объятая страхом.

Ты спишь и видишь выходы во сне,
Бежишь по коридорам, стиснув веки.
Но выход — в этой ледяной стене,
К которой прикоснулись только реки.

Проснись не в явь. Проснись в глухой провал.
Меж явью и видением, на стыке.
Ты слишком долго в этом мире спал,
Считая явью собственные крики.

Ты ищешь дверь в заоблачных мирах,
Кладешь поклоны, разбиваешь лбы.
Но выход — в этих стонущих костях,
В той точке, где кончаются гербы.

Не поднимай потухшие глаза.
Не жди чудес от каменного свода.
Твой выход — та незримая слеза,
Которая и есть твоя свобода.

Он держит взгляд опущенным к земле,
Считая каждый шаг за преступленье.
Но выход — в этой выжженной золе,
Где нет ни глаз, ни капли сожаленья.

Смотри в упор на самый страшный грех.
Смотри, пока он пеплом не осыплется.
Лишь тот, кто в зеркале не видит всех,
Сквозь этот лед невидимый пробьется.

Ты слишком плотен. Давит груз костей.
Ты врос в свой пол, как в землю вросший корень.
Но выход — он для тех, кто стал пустей,
Для тех, кто в этой тяжести неволен.

Вдохни до дна. И выдохни свой вес.
Пусть позвонки звенят в воздушной яме.
Ты выйдешь в мир, лишенный всех небес,
Ступая по нему босыми днями.

Ты ищешь выход в логике причин,
В «зачем» и «для чего» блуждая слепо.
Но выход — он для тех, кто здесь один,
Кто смотрит, как зерно уходит в небо.

Оставь вопрос. Ответ сожжет гортань.
Смысл — это то, что делает ненужным
Любую дверь, любую в мире грань,
Любой порыв казаться простодушным.

Ты связан крепко. Узел — в три ряда.
Любая нить натянута до хруста.
Но выход — это мертвая вода,
В которой узел развязался с хрустом.

Не рви канат. Не трать остаток жил.
Намокни. Растворись в холодном иле.
И тот, кто жизнь в своих руках душил,
Поймет, что руки попросту забыли.

Тебя зовут. Но это не твое.
На каждом слове — ржавчина и плесень.
Но выход — в том, чтоб выронить копье
И не вставать под этот давний вес.

Стань безымянным. Камнем. Горстью пыли.
Пусть ищут то, чего на свете нет.
Когда тебя по имени забыли,
Ты получаешь пропуск в этот свет.

Она всегда идет наперерез,
Сжимая горло ледяным захватом.
Но выход — это сумрачный твой вес,
Что стал в кромешной темноте богатым.

Сойди с пути. Впусти ее в свой шаг.
Пусть ляжет на плечо, как плащ из ситца.
Лишь тот, кто сделал темноту не враг,
В чужих лучах не станет больше биться.

Она плетет капканы из обид,
Сшивая швы не выцветшею нитью.
Но выход — там, где память не болит,
Где ты прощен своим же хриплым «всё забыть».

Войди в тот день, где ты сломал крыло.
Погладь шрам. Улыбнись былому страху.
И то, что камнем на плечо легло,
Смотри, как превращается в рубаху.

Секунды бьют, как молот по стеклу,
Считая срок, отмеренный до срока.
Но выход — не висеть на тонком льду,
А разорвать назначенное око.

Останови дыхание. Замри.
Пусть вечность встанет ледяною грудой.
Там, где не бьется сердце изнутри,
Тебя не тронет ни одна минута.

Кричишь в колодец. Слышишь только ложь.
Твой крик вернулся, став глухим и старым.
Но выход там, где ты перестаешь
Себя считать единственным товаром.

Замкни уста. Пусть в горле стынет медь.
Когда внутри обуглится гордыня,
Ты сможешь сквозь преграды пролететь,
Став тишиной, которой нет поныне.

Ты изучил чертеж своих оков,
Нашел на нем слепые коридоры.
Но выход — он не для учеников,
Чертящих схемы, планы и узоры.

Сожги пергамент. Пепел разотри.
Дорога — это то, что под ногою.
Ты заперт здесь не с утренней зари,
А с той поры, как стал играть с судьбою.

Решетка вросла в каменную плоть,
И небо стало плоским, как бумага.
Но выход — это страх перебороть,
Шагнув в него без лишнего размаха.

Там нет перил. Там воздух держит страх.
Но если ты не ищешь дна и тверди,
Твой выход — в этих сомкнутых мирах,
Где нет ни жизни, ни преддверья смерти.

Мы ищем выход в скважинах замков,
Считая дверь единственной границей.
Но выход — это стук твоих шагов,
Когда ты перестал чужим молиться.

Он в связке есть. Но он не из металла,
Не куплен, не украден, не дарен.
Он — та черта, с которой ты с начала
Себе самим был строго подчинен.

Когда тебя загонят в острый угол,
Сведя к нулю пространство бытия,
Не жди, чтоб кто-то стены в доме рушил,
Своим ключом замки твои сбивая.
Там, где сошлись две линии в изломе,
Где давит стык холодного ребра,
Ты не ищи спасения в проеме —
Там только ночь, густа и недобра.

Не бей наотмашь в каменную кладку,
Не рви узлы, не проклинай судьбу.
Смотри, как чертит черную пометку
Паук в своем провисшем, старом шву.
Он знает то, что физика не знает:
Прямая — самый длинный, мертвый путь.
И тот, кто в паутину вплетает,
Умеет нить под панцирем согнуть.

Сломай в уме законы Эвклида.
Пусть станет мягким твой прямой скелет.
Твой выход — не открытая калитка,
А девяносто нарушенных градусов. Секрет
Не в том, чтобы пробить дыру наружу,
А в том, чтоб стену вывернуть, как ткань.
Стань плоскостью. Свернись в тугую лужу.
Пройди сквозь камень, разорвав гортань.

Он — в отрицанье собственного тела.
Когда в глазах от боли меркнет свет,
Смотри, как оса в щель окна влетела,
Хотя для осы там отверстия нет.
Она прошла сквозь твердь двойного слоя,
Не отыскав ни трещинки в стекле,
Лишь потому, что физика покоя
Ей не была предписана в числе.

Ты — не предмет. Не гвоздь в сухой доске.
Ты — только весть, застрявшая в канале.
Твой выход — в этом ледяном броске
Туда, где стены воздуха не знали.
Не открывай. Не жди. Не прекословь.
Не трать на поиск ни тепла, ни вздоха.
Ты сам — замок. И выход — эта кровь,
Что застывает в жилах слишком плохо.

Сверни пространство. Разверни свой вдох.
Пусть мир вокруг останется нетронут.
Ты вышел в щель. Ты обманул подвох.
И стены просто в пустоту утонут.

Не вверх, не вниз, не вправо и не влево —
Там только стены, сложенные в свод.
Там тупо бьется каменное чрево,
И каждый камень знает наперед,
Что ты придешь. И выдохнешься. Слепо
Начнешь искать спасительную щель.
Но выход — это не дверная скрепа,
А в позвоночник вогнанная шельф.

Он — трещина в фарфоровой эмали
Твоих зубов, сжимающих язык.
Мы так давно пощады не знавали,
Что к ней ходить по-рабски не привыкли.
Сломай клыки о собственную гордость,
Пропусти боль сквозь связки и гортань.
Почувствуй в горле ледяную твердость
И разломи ее, как будто сталь.

Он — в черном камне брошенного перстня,
Который ты когда-то в гневе сжал.
В нем нет ключа, в нем нет благого вести,
Но он один в себе тюрьму держал.
Разверзни жижу стылого болота,
В котором вязнешь десять лет подряд,
И под корягой, в мерзости налета,
Найди его — он выбросит назад.

Он — в тишине оглохшего эфира,
Когда гудки сжигают перепонку.
Там, где кончается любая лира
И мир похож на брошенную лодку,
Звучит твой пульс. Он бьется в странном такте.
Прислушайся к нему, закрыв глаза.
Он — азбука на старом, ломком такте,
Которую не выучить нельзя.

Он — в выдохе. В последнем, самом долгом,
Когда в груди не остается слов.
Мы слишком часто шли к чужим порогам,
Считая выход в милости врагов.
А он — внутри. В изломе диафрагмы.
В той точке, где кончается ребро.
Там нет ни света, ни единой правды,
Но там горит незримое ядро.

Иди туда. Не требуя пощады
От стен, от вьюги, от глухих людей.
Выходишь в мир не из чужой ограды,
А из своих изношенных костей.
Сбрось эту кожу. Выдохни суставом.
Пусть мир вокруг останется стеной.
Ты сам себе становишься уставом,
В котором выход — просто быть собой.

Последняя черта. Финал. Зачёт.
Закрыта книга, высохли чернила.
Но выход здесь. Он — тот, кто перечтёт
Тебя на свет, где не бывает гнила
Любая мысль. Шагни за грань перил,
Не закрывай глаза в слепом испуге.
Ты слишком долго в этом мире жил,
Себя считая пленником кольчуги.

Она летит. Свистящая игла.
Секунда, две — и мир покроет копоть.
Но выход — не чугунная скала,
А миг, когда успеешь тело пропихнуть
Не в сторону, а в собственное дно,
В ту клетку ребер, где душа ютится.
Там пуле вслед становится темно,
И ей в тебя уже не поместиться.

Кричат вокруг. Сдавили грудь плечами.
Несут вперед, не спрашивая «кто».
Но выход — не открытыми ключами,
А шаг один, направленный в ничто.
Шагни назад. Упади им под ноги.
Пусть пронесут, не чувствуя преград.
Свобода — там, где кончились дороги,
Где ты лежишь, чему-то страшно рад.

Минуты бьют. Песок уходит в горло.
И стрелки чертят свой последний круг.
Но выход — не в попытке сделать морду
Спокойною, чтоб обмануть испуг.
Сломай стекло. Останови пружину.
Пусть время станет мертвою водой.
Ты выйдешь в вечность, сдвинув половину
Своей души невидимой рукой.

Мираж вдали. В глазах песок и резь.
Ни тени пальм, ни голоса, ни влаги.
Но выход здесь. Он — собственная спесь,
Зарытая в барханы, как овраги.
Копни рукой. Там, в глубине веков,
Бьет родничок из собственного сердца.
Он не найдет ни карт, ни маяков,
Но даст тебе от жажды отвертеться.

Асфальт блестит, как лезвие кинжала.
Один неверный шаг — и ты ничком.
Но выход там, где гордость не сбежала,
А стала мягким, теплым каблуком.
Сними ботинки. Чувствуй мерзлый камень.
Иди пешком, касаясь голых стоп.
Лед отступает голыми руками,
Когда ты сам становишься не строг.

Глядишь в стекло. Там — старое лицо,
Морщины, шрам и горькая усталость.
Но выход — не разбитое свинцом
Стекло, чтоб в нем лишь пустота осталась.
Войди в него. Разбей не амальгаму,
А грань, что держит взаперти твой дух.
Ты слишком долго поклонялся сраму
Своих оков, теряя верный слух.

Болото тянет. Хлюпает вода.
И каждый шаг грозит глухой трясиной.
Но выход — не случайная гряда,
А кочка, что покажется периной.
Не рвись вперед, пытаясь взять разбег,
Не проклинай холодную природу.
Ложись на мох. Он держит лучше всех,
Даря тебе надежную свободу.

Скрежещет сталь. Сломался третий ключ.
Внутри — ни хлеба, ни глотка водицы.
Но выход прост. Он — самый острый луч,
Что сквозь решетку утром золотится.
Не трогай дверь. Не мучай ржавый паз.
Замок открыт движением ладони:
Когда внутри не остается нас,
Стена сама покорно в бездну клонит.

Петляешь в камне. Своды давят грудь.
Фитиль свечи роняет капли стеарина.
Но выход там, куда заказан путь —
В стене, что не имеет середины.
Не бейся лбом в холодный известняк,
Не черти карты кровью на предплечье.
Разверзни пол. Там, в глубине, во мрак
Уходит вниз спасительная течь.

Мы строим выход из чужих камней,
Ищем ключи в протянутых ладонях.
Но дверь всегда находится за ней —
Внутри тебя, в изломах и ладонях.
Она не заперта. На ней нет рун.
Она открыта в каждое мгновенье.
Ты сам себе и страж, и Гамаюн.
Выходишь в мир простым прикосновеньем.

Оно идет по следу, как беда,
Сжимает горло ледяною дланью.
Но выход — не бежать от «никогда»,
А развернуться к прошлому в лоб, к рванью.
Взгляни в глаза своим былым грехам.
Скажи им: «Да, я был таким. Я выжил».
И рухнет память, обратившись в хлам,
А ты поймешь, что стал к себе всех ближе.

Она звенит. В ней нет ни черт, ни лиц.
Она страшней отравленного зелья.
Но выход — в падении падать ниц
И принимать ее как вес похмелья.
В пустом сосуде можно вновь хранить
Вино, росу и терпкое прощенье.
Пустое нужно просто полюбить,
Чтоб обрести иное наполненье.

Не бойся тьмы, что дышит за спиной,
Что повторяет каждый жест и слово.
Она пойдет повсюду за тобой,
Но у нее нет своего иного.
Она боится только одного:
Когда ты сам становишься источником.
Шагни в нее — и больше никого.
Ты станешь сам своим же переводчиком.

Когда нет сил на следующий шаг,
И горб спины сгибает груз столетий,
Не ускоряй предательский свой крах,
Не рви судьбу на жалкие столетья.
Присядь на камень. Опусти ладонь
В холодный мох. И выдохни тревогу.
Усталость — это мудрый, верный конь,
Он просто ищет верную дорогу.

Когда твой голос глохнет в тишине,
И эхо не находит больше друга,
Не бей в набат в застывшем, мертвом сне.
Замкнись в себе. Пусть воет злая вьюга.
Одиночество — не глухой острог,
А тишина, в которой слышно Бога.
Ты в этой бездне больше не продрог,
Поскольку здесь закончилась тревога.

Пусть стынет кровь, и пальцы станут льдом,
И вьюга воет голосом из склепа.
Мы этот холод вытерпим с трудом,
Но в лед вмерзает собственная веха.
Ломай его. В нем нет живой воды.
Тепло — не в шубе, не в дверном засове.
Источник нескончаемой весны
Всегда таится в собственном предплечье.

Когда луна за тучами ослепла,
И компас сбит, и сломано весло,
Не жди, чтоб небо от рыданий треснуло,
Чтоб в вышине немедленно рассвело.
Ночь — это холст. И выход — в этой мгле.
Зажги свечу из собственного воска.
Ты сам — маяк на брошенной земле,
И путь к рассвету сделать очень просто.

Когда сгорит последняя страница,
И дом твой станет горсткою угля,
Твоя душа — подбитая синица —
Взлетит с остывшего, седого пня.
Ведь пепел легок. В нем не вязнут ноги.
Он — не конец, а чистая тетрадь.
Ищи свой путь в обугленной дороге,
Учитесь в смерти заново дышать.

Стена. Ни щели, ни окна, ни двери.
Слепая кладка давит на виски.
Но выход есть. Он спрятан в нашей вере,
Что можно встать с разбитой на куски
Колени. И, не проронив ни слова,
Смести рукой холодную пыльцу.
Стена — лишь тень. И мы родимся снова,
Прижав ладонь к холодному лицу.

Сотри с лица дорожную золу,
Прибавь огня в остывшую жаровню.
Мы слишком долго верили во мглу,
Что этот мир отныне не способен.
Мы шли на дно, считая этажи,
Листая жизнь, как старое прошенье.
Но если некуда по правде жить,
То это значит — время к возвращенью.

Назад, к себе, по собственным следам,
Сквозь бурелом, где волки выли в спину.
К своим забытым, брошенным садам,
Где до сих пор горит наполовину
Огонь в печи. Там не погашен свет,
Там на столе — краюха и водица.
И выхода, поверь, в помине нет
Лишь для того, кто сам решил сломиться.

Пусть за спиной грохочет пустота,
И воет вьюга ледяным фальцетом.
Когда душа до донышка пуста,
Ее нельзя спасти чужим советом.
Сотри замок, смахни сухую пыль
С дверей, к которым не было доверья.
Весь этот мир — всего лишь только быль,
А выход — там, где ты оставил двери.

Назад, к себе, где ждет старинный дом,
Сквозь темноту, что сердце леденила.
Мы долг с лихвой расплатам отдаем,
Но верность дому сохраняет силу.
Горит свеча, не гаснет давний свет,
И тишина на утомленных лицах.
И выхода, поверь, в помине нет
Лишь для того, кто сам решил сломиться.

Мы строим храм из битого стекла,
Пытаясь в нем укрыться от метели.
Но нас спасет не острая игла,
А то тепло, которым мы согрели
Свои ладони в самый страшный год,
Свои сердца в пылающей купели.
Иди назад, сквозь этот гололед,
Туда, где птицы певчие нам пели.

Назад, к себе, где верность и покой,
Где ждет причал после штормов и странствий.
Погладь траву уставшею рукой,
Смывая груз чужих пустых пространств.
Там ждет крыльцо и теплый свет в окне,
Там в теплоте душа опять согреется.
И если ты доверился весне,
То сердце снова на любовь надеется.

Назад, к себе, по собственным следам...
Сквозь бурелом, где волки выли в спину...
К своим забытым, брошенным садам...
Где до сих пор горит наполовину...
Огонь в печи... Там не погашен свет...
Там на столе — краюха и водица...
И выхода, поверь, в помине нет...
Пора домой. Пора назад. Верниться.

Не слился. Нет. Ведь капля из морей
Не станет сутью, глубиною всей.
Но в Бездне милости исчез вопрос.
Исчез Меджнун. Исчез Лейлинский плёс.
Остался только любящий и Друг.
И тишина. И замыкают круг.

Сковали цепи «я» и «ты», и «мы».
Но рухнули засовы внешней тьмы.
И там, где ум бессилен сделать шаг,
Внутри груди затеплится нур — не знак,
А сам Источник. И сгорит вопрос.
Останется лишь то, что создал Аль-Хакк.