Он пляшет, рыжий, на ветру,
Бросая тени в темноту.
Рисует сказку по шатру
Из искр, летящих в пустоту.
Он пахнет дымом и смолой,
Зовёт к теплу от злой прохлады.
Своей языческой душой
Он прогоняет наши страхи.
А угольки под серым мхом
Хранят его живое сердце,
Чтоб мы, задумавшись о нём,
Могли у пламени согреться.

Свет пронзает водяные нити,
Создавая в воздухе мосты.
Капли, словно золотые слитки,
Падают с небесной высоты.
В лужах — небо, солнце и деревья,
Перемешан мир вверх дном.
Это краткий миг первоученья,
Где гармония играет серебром.
Смех ребенка или вздох поэта —
Для такого чуда рожден свет.
Этот теплый дождь из ниоткуда
Шлет земле свой золотой привет.

Не зная сна, не ведая покоя,
Она течёт, шлифуя берега.
Своей неустанною рукою
Обтачивая камни и луга.
Несёт она и мусор, и коренья,
И отраженье пасмурных небес.
В её движенье — вечное стремленье
Размыть преграды и уйти в свой лес,
Чтоб слиться там с другой рекою-братом
И стать потоком вдвое посильней,
Чтоб наконец могучим водопадом
Сорвать оковы каменных цепей.

Здесь время каплями густого света
Сквозит сквозь вековечный свод.
Земля полна покоя и привета,
И каждый звук здесь медленен и вот —
Он замер в паутине у иголки,
Он стал частицей хвойного тепла.
Здесь дышат корни в глубине, на полке,
Где вековая тишина легла.
Спешить нельзя. Здесь царствует янтарность.
И смолами пропитан каждый вздох.

Всё смолкло. Мир утоплен в белом снеге.
Ни шороха, ни птичьего следа.
Завален лес по самые набедренные ветви,
И замерла недвижная вода.
Лишь солнце, выйдя из-за тучной тени,
Касается нетронутых вершин,
И миллионы крошечных растений
Бросают в воздух тысячи пушин.
Такая тишина... Она звенит.
Она плотней любого одеяла.
И кажется, что время не летит,
А просто навсегда застыло.

Горизонт чернеет, словно рана,
Набухая синевой свинца.
Воздух пахнет пылью и туманом,
Ждёт карающего бича Творца.
Первый гром — глухое рычанье зверя,
Пробежавшее по телу земли.
Степь застыла, входы и ущелья
Замерли в преддверии петли.
А потом — удар! И небо рвётся!
Молний огненный, слепящий зигзаг!
Ливень хлещет, мир с землёй сольётся
В первозданный, очищающий шаг.

Слетает с веток мёртвая листва,
Едва коснувшись стылого сугроба.
Природа, как усталая вдова,
Готовится к последнему доносу гроба.
В пруду застыла чёрная вода,
Подёрнутая плёнкой ледяной.
И в серых небесах — немой приказ:
«Усни. Забудься вечною зимой».
Последний зверь спешит к своей норе,
Чтоб переждать грядущую беду.
И только ветер воет на заре,
Провидя смерть в холодном ноябре.

Ушла густая зелень лета,
Растаял красок плотный слой.
Открылась синяя планета
Своей хрустальною красой.
Стоят нагие перелески,
Их ветви вычерчены так,
Как будто созданы из фрески
Или нанесены на лак.
Здесь воздух виден на просвет,
Он звоном полон ледяным.
Осенний мир, лишенный лет,
Стоит перед тобой нагим.

Монотонный шёпот за карнизом,
Колыбельная для городских огней.
Город стал задумчивым и сизым
В этой пелене ночных теней.
Фонари дробятся в мокром асфальте,
Капли бьют по крышам, как по клавишам органа.
Мысли растворились в этом мареве,
Став спокойны, медленны и странны.
Воздух чист, промытый и студёный,
Смыв дневную пыль и суету.
Сон земли глубок и умиротворён,
Он впитал небесную мечту.

Запах скошенной, сладкой горечи,
Тяжесть пота на волглой рубахе.
Этот мир, что раскрашен по-сорочьи,
Стало меньше в просторном размахе.
Спелым золотом травы повержены,
Лязг косы — как победная песня.
Дни июльские были безмерными,
А теперь они стали известны.
И лежит под закатным пожаром
Утомленная солнцем страна.
Это запах былого, он даром
Нам от предков достался сполна.

Гудит земля от ветра-странника,
Что сдувает облака.
Он — вечный зодчий, он — избранник,
Чья власть над миром велика.
Он гнет стволы до стона сосен,
Взметает пыль из-под копыт,
И гонит тучи стадом грозным,
Пока их ливень не прошиб.
Он пахнет солью океана,
Свободой дальних берегов,
И нет для этого тирана
Ни запертых, ни тайных слов.

Не алый свет и не багрянец,
А серый сумрак на холсте.
Сквозит в окне сырой румянец
На побледневшей высоте.
Мир, как в туманной паутине,
Застыл, лишенный теней и черт.
И солнце, словно бы в кручине,
Своих не посылает верт.
Лишь контуры домов и сквера
Проявятся через час-другой,
Когда промчится химик-серый
По небу кистью рябой.

Проснулась мощь. Разбив свои оковы,
Вода несётся, пенясь и шумя.
Она сильна, стремительна, сурова,
Природою обиженное *дитя*.
Она ломает лёд, с корнями рвёт осины,
Несёт деревья, словно поплавки.
И нет преград для этой буйной силы,
Что вышла из-под ледяной руки.
Но вот она уйдёт, оставив ил богатый,
И зазвенит ручья живая нить.
Так после гнева следует расплата,
Чтобы опять цвести и снова жить.

Погас последний отблеск алый,
И небо выстлало холсты.
Мир стал бездонным, чёрным, старым,
Для созерцанья красоты.
Звезда к звезде сложила строки
Небесных, призрачных поэм.
И Млечный Путь течёт широкий,
Не зная наших теорем.
Он льётся светлой пылью вечной
Над спящей сонною землёй,
Даря покой быстротечный
Своей космической тоской.

Сгущаются густые краски туши,
Стирая очертания земли.
Мы стали жить гораздо суше
В плену у этой снежной мглы.
Огни в домах горят неярко,
Как маяки в густой ночи.
И снег ложится нам на парка
Плечо холодной горечью.
А дома ждёт тепло камина,
Чай с ароматом зимних трав,
Где заоконная картина —
Всего лишь тихий, старый нрав.

Туман, как молоко парное,
Стекает медленно с лугов.
И солнце, робкое, больное,
Касается седых голов
Осоки, дремлющей у плёса.
Река ещё хранит свой сон,
Едва-едва дрожит завеса
Меж явью сказочной и тем,
Что было до начала света.
Вот первый проблеск золотой
Разрезал сумрак до рассвета,
Омытый влажною росой.

Здесь пахнет прелью и покоем,
Грибами в тёмной тишине.
Под золочёным листопадом
Земля уснула в мягком сне.
Сквозь кружево ветвей сквозных
Прощальный луч скользит косой,
И паутина на рябинах
Горит серебряной слезой.
Ни звука, кроме шороха шагов
По разноцветному ковру.
Лес — мудрый автор старых снов,
Хранящий летнюю игру.

Воздух звенит от избытка озона,
Каждой травинкой, корой напитавшись.
Вымыто всё: мостовые, фасады,
Будто природа умылась уставшая.
Капли на листьях сверкают алмазами,
Солнце прорвало свинцовый засов.
Радуга встала воздушным каркасом,
Связав мир небесный и грешный земной.
Запах полыни и мокрого камня...
Мир после бури так чист и глубок.
Эта минута — немое признанье
В том, что покой наступает лишь после тревог.

Асфальт иссечён косыми струями,
Рябит вода в фонарных кругах.
Дома за мокрыми витринами
Стоят, как в мутных старческих очках.
Прохожие под зонтами-черепахами
Ползут сквозь серую густую мглу.
И город, что казался вечной драмою,
Спешит укрыться в каменном углу.
А дождь смывает пыль и суету,
Глушит моторы и людскую речь.
И в этом влажном, пасмурном плену
Приятно просто молча постоять и течь.

Серебро расплескалось по плёсу,
Заструилось живым серебром.
Отражённый осколок белёсый
Пролегает ночным маяком.
Чёрный лес по краям затаился,
Словно зритель, лишённый речей.
Над водой ветерок не кружился —
Боялся порвать эту нить мелочей.
Только сосны глядят в это чудо,
Наклоняя со скрипом стволы.
Эту призрачную тишину
Нарушать до рассвета нельзя.

Снеговая слепящая рана,
Талый дым над землёй седока.
Оживает, гремит неустанно
В ледяном коридоре река.
Голосит, вырывается с силой,
Размывая последний уют.
И прозрачные синие жилы
По оврагам безудержно бьют.
Он несёт в себе солнце и хаос
Первобытной, живой суеты.
Этот шум — самый радостный пафос
Обновленья и новой мечты.

Опрокинут купол надо мной,
Весь прошит млечным серебром.
Мир затих перед иной,
Непонятной нам чертой.
Персеиды чертят небосвод,
Оставляя светлый след.
Длится этот древний хоровод
Миллиарды долгих лет.
Мы стоим, задравши нос,
Два песчинки средь пустот.
И Вселенная без слов
Нам свой задаёт вопрос.

Уходит в море полоса,
Отрезанная от прибоя.
Здесь ветра рвут паруса,
Играя влагою морскою.
След чайки на сыром песке
Исчезнет с первою волною.
Ты замираешь вдалеке,
Омытый вечностью одною.
И горизонт так чист и прост,
Что кажется пределом мира.
И слышен только моря рост
Да чаек вечная сатира.

Здесь время вязнет, как сапог,
В густой трясине торфяника.
Над ржавым зеркалом полёг
Осоки колкий ежик-лик.
Царит безмолвие болот,
Где каждый шаг — неверный вызов.
И клюквы рубиновый лёд
Хранит в себе осенних мыслей вызов.
А сизый вереск до колен
Стоит стеной, храня туманы.
Здесь мир от суеты отвык
И прячет древние изъяны.

Горит рябина на ветру
Рубиновым холодным светом.
К последнему костру
Зовёт прощальным летом.
Сквозь поредевшую листву
Прощупывает ветер слякоть,
И я в тебе ещё живу,
Чтоб эту прелесть жизни впитать.
Пусть день короче и темней,
Но эта ягода на ветке —
Как доказательство огней,
Что не остыли в прошлом лете.

Спустилась бархатная мгла,
Рассыпав звёзды по поляне.
В реке, как в чёрном зеркале,
Они застыли в сонной раме.
Лишь изредка плеснёт лещом
Сверкнувший в заводи охотник,
Да дальний поезд за холмом
Вздохнёт протяжно и утробно.
И пахнет мятой и травой,
И тишина стоит такая,
Что слышно, как над головой
Вселенная живёт большая.

Не скрипнет ветка, птица не взлетит.
Вся жизнь ушла под белую перину.
Природа затаилась и молчит,
Придавленная тяжестью к низине.
В лесу недвижен воздух, словно лёд.
Сосна стоит, как тёмная статуя.
И время будто медленней течёт
В стеклянных сферах этого заклятия.

Душисто пахнет мокрою землёю,
Пар поднимается над чёрной бороздой.
Гроза прошла стороною,
Оставив небо светлою слезой.
Промыта зелень до последней жилки,
И каждый лист дрожит, храня росу.
А там, вдали, у выцветшей развилки,
Радуга дугой согнула полосу.

Он падал не спеша, как паутина,
Ложился невесомым полотном.
И город, как нахмуренный мужчина,
Стал тихим, безмятежным детским сном.
Исчез асфальт, и гул машин умолк.
Всё стало белым, чистым, незнакомым.
И самый старый, грязный наш квартал
Предстал пред нами светлым, новым домом.

Здесь ветер — господин, а мы — прохожие.
Он бьёт наотмашь солью и песком.
Внизу, где волны яростно рогожат
Свой вечный спор с изломанным куском
Земли, что стойко держит оборону,
Стою один. И дух мой так же чист,
Как эта даль, где синяя корона
Небес венчает грозный мыс.

Река исчезла. Берега пропали.
Мир стал бесформен, глух и молчалив.
Мы в молоко густое нынче вплыли,
Пространство к горизонту сократив.
Лишь влажный шелест, да капели звоны,
И солнца мутный, матовый пятак,
Что силится сквозь дымные короны
Пробить свой одинокий, робкий знак.

Он грянул внезапно, срывая жару,
Смывая усталость и пыль.
По листьям ударил, рванулся ко дну,
Заполнив собою всю быль.

Запахло георгином, землёй,
Умытой травой на лугу.
И радуга встала живой дугой,
Связав берега на берегу.

Земля утопает в пуховой белизне,
Всё сковано мёртвой хваткой мороза.
Луна в ледяной плывёт вышине,
Глядит сквозь морозные слёзы.

Ни звука. Лишь звёзд ледяная крупа
Да скрип полозьев вдали у селенья.
Спит мир под покровом седого холста,
Храня свои тайные тени.

Здесь время застыло в последнем огне,
На аллеях лежит тишина.
Листва на сыром холодеющем дне —
Позолоченная пелена.

И воздух звенит, он прозрачен и чист,
Напоён ароматом грибным.
Сквозь кружево чёрных полунагих ветвей
Небесная просинь видна за ним.

Спелое море под ветром поёт,
Золото плавится в знойном теченье.
Колос к колосу — вечный оплот,
Вызревший в долгом, томительном бденье.

Каждая капля янтарного дня
В нём растворилась, ушла без остатка.
Волнами ходит, дыханьем маня,
Эта живая, горячая складка.

Едва уловим, как шёпот во сне,
В ущелье рождается свет.
На самой высокой и голой стене
Пунцовый пылает браслет.
Вершина, пронзившая синий покров,
Снимает ночную парчу.
И мир, пробудившись от тяжких оков,
Приветствует эту свечу.

Оно таится в чаще вековой,
Как тёмный глаз, не знающий покоя.
В нём небо опрокинуто листвой
И плавает покой воды стоячей.

Здесь ели стерегут свои секреты,
Склоняясь к самой кромке берегов,
Где их корявые, узловатые скелеты
Цепляют тени призрачных врагов.

На дне лежит безмолвная зима,
Слоистый ил и ледяные глыбы,
А сверху — летняя, густая кутерьма
Шептала сказки из зелёной ситцы.

Спустись к воде по мху, сырому склону,
Коснись ладонью зеркала стекла —
Ты не увидишь своего поклона,
Лишь пустоту, где птица не жила.

Но стоит солнцу выйти на дозор,
Прорвав зелёный полог над водой,
Как вспыхнет бездна, оживёт узор,
И мир покажется совсем иной.

В ней отразятся синь и высота,
Весь этот мир, прекрасный и суровый,
И дрогнет гладь. И сбудется мечта
Увидеть дно вселенной бирюзовой.

Затихло всё. В недвижной чаще
Повисла душная жара.
Лишь сосен ствол косматый, спящий,
Едва колышет мошкара.

Воздух густой, как мёд, тягучий,
Наполнен запахом смолы.
И горизонт свинцовой тучей
Подёрнул дымные валы.

Вдали беззвучно и незримо
Ползёт по небу светлый змей —
То молнии неуловимой
Белеет гибельный трофей.

Вся даль — сплошное напряженье,
Громада воздуха и тьмы.
Природа замерла в движенье,
Как натянутая струна.

Ещё мгновенье... рухнет с неба
Огонь на выжженный простор,
Чтоб первым громом, словно хлебом,
Наполнить слух и ум раздор.

А после — свежесть и прохлада,
И мир умытый, молодой,
Где дышится легко, отрадно,
Наполнен влагой и грядой.

Не слышно птиц. Листва мертва.
В прозрачном, выстывшем пространстве
Застыла серая трава
В хрустальном инее убранстве.

И воздух чист, и ломок лёд,
И солнце — бледная монета.
Оно по небу не плывёт,
А скользит робко и бесцветно.

Здесь каждый выдох — белый дым,
Сомнений призрачное эхо.
И мир, оставшийся седым,
Почти не помнит о потехах.

Но в этой строгой наготе,
В холодной ясности предела
Есть красота. И в пустоте
Душа находит то, что пело.

Спокойный, графичный покой,
Где нет ни лжи, ни суесловья.
Природа говорит с собой
На языке простого сословья.

Стекает небо за кромку лесную,
Стирая последние блики дня.
Я в рощу берёзовую вступаю,
Где властвует тихий свет западня.

Здесь воздух звенит от вечерней прохлады,
И каждый листок — словно тёмный изумруд.
Сквозь купол ветвей, сквозь седые наряды
Лучи уходящие нити плетут.

Они на стволах замирают узором,
На белой коре зажигают пожар,
И кажется, мир затаился дозором,
Внимая струящейся музыке чар.

Ни шороха. Лишь паутинные сети
Мерцают в безветрии, как витражи.
И гуще становятся тени на свете,
Как будто рисует их кто-то для лжи.

Но это не ложь, а покой и отрада,
Преддверие ночи, её благодать.
Для этой минуты мне большего надо —
Стоять и молчать, и дыханье сдержать.

Над полем вянет свет усталый,
Плывёт, сгущаясь, синева.
И день, как мастер запоздалый,
Стирает с мира все слова.

Лишь сосен тёмные вершины
В огне пылают дотемна,
Да на зеркальные низины
Спускается из льда луна.

Она роняет свет холодный
На стёкла сонной тишины,
Где каждый звук — простой и вольный —
До звёздной вспаханной стены.

Здесь время вязнет в паутине,
Замедлен вечности полёт.
И только ветер на равнине
Травы задумчивой коснётся.

Душа, уставшая от шума,
Впивает этот древний лад,
Где нет ни будущего, ни хлама,
А есть лишь небо и закат.

Седой туман в овраге дремлет,
В нём тонет сонная река.
И первый луч несмело брезжит
На гранях хрупкого стекла.

Здесь утро пишет акварелью
На синем куполе небес,
И робкой, первою капелью
Звенит нерасторжимый лес.

Роса на паутинках тлеет,
Как нити чистого огня,
И ветер, что ещё не смеет
Коснуться сонного меня,

Уже колышет травы луга,
Где эхо прячется во мхах,
И тянет с дальнего оврага
Холодный запах на лугах.

Я здесь — случайный соглядатай,
В плену хрустальной тишины,
Где мир велик и необъятен,
И так понятны его сны.

Мы мчимся по жизни, считая года,
В ладонях сжимая обиды и злость.
Нам кажется важной любая беда
И то, что когда-то простить не пришлось.
Но время стирает пустые слова,
И ценность обид улетает, как дым.
Зачем же хранила весь хлам голова?
Зачем мы его оставляли своим?

Забыть про обиды, оставить во тьме,
Копить лишь добро, что дарили любя.
И помнить о тех, кто помог при грозе,
Кто грел добрым словом в морозы тебя.
В гармонии жить со Всевышним Творцом,
С Аллахом искать этот истинный свет.
Тогда доброта озарит твой приют,
И сердце найдёт на вопросы ответ.

Копите улыбки, тепло чьих-то глаз,
Протянутых рук бескорыстный порыв.
Всё то, что спасало во тьме нас не раз,
Плохие мгновенья навек отпустив.
Душа — не чулан для ненужных вещей,
Она для любви и добра создана.
Чем больше прощаешь ты разных людей,
Тем больше покоя подарит она.

Лишь в мыслях о Боге, в молитве простой,
Мы сможем найти этот вечный баланс.
Наполнятся души святой чистотой,
И небо подарит нам жизненный шанс.

Забыть про обиды, оставить во тьме,
Копить лишь добро, что дарили любя.
И помнить о тех, кто помог при грозе,
Кто грел добрым словом в морозы тебя.
В гармонии жить со Всевышним Творцом,
С Аллахом искать этот истинный свет.
Тогда доброта озарит твой приют,
И сердце найдёт на вопросы ответ.

Ветер не знает нот и партитур,
Но он поёт прекрасней всех симфоний.
Он — музыка невидимых натур,
Свободный дух без рамок и законов.
Мы учим гаммы, мучим инструмент,
Чтоб повторить ту песню эфемерну.
Но наш мотив — лишь жалкий документ
Попытки обуздать стихию верно.
Прислушайся к беззвучной тишине:
В ней слышен шёпот листьев и простора.
Лишь растворяясь в этой вышине,
Душа поёт без фальши и позора.

Кричишь с вершины: «Я!», «Моё!», «Опять!» —
И голос твой рождает сотни звуков:
Обвал камней, испуганное «Ах!»...
Ты стал причиной собственных же мук им?
Твой крик вернулся эхом по горам,
Ударом бумеранга по сознанью:
Всё то, что ты послал навстречу дням,
Вернётся к тебе зеркалом страданья?
Не голоси. Сойди с горы долой
В долину тихой мудрости глубокой.
Там слово лечит, а не рвёт на бой,
Там эхо спит под травами у тропки

В глазу у каждого есть мёртвая зона —
Кусочек тьмы на поле световом.
Туда проскальзывает монотонно
Весь мир, чтоб стать невидимым куском.
Так разум наш имеет свой изъян:
Он слеп к тому, что видеть не желает.
Он прячет правду в личный океан
И ложь за правду часто выставляет.
Найди своё слепое пятно сам,
Направь туда свой мысленный прожектор.
Лишь осветив свой собственный обман,
Ты выйдешь из иллюзий вековых на волю

Судьба нас мнёт безжалостной рукой,
Круша надежды хрупкие сосуды.
Нам глина мнится твердою скалой,
Пока мы не разбиты и не сдуты.
Но боль от рук невидимых гончара —
Лишь способ придать форму нашей сути.
Без этой муки глина — лишь гора
Бесформенной и бесполезной мути.
Позволь себя лепить. Терпи разлом.
Пусть руки Жизни создадут из праха
Не просто чашу с треснувшим стеклом,
А совершенный свет во тьме без страха.

Мы мерим жизнь движением секунд,
Считаем дни до призрачного «после».
Нам кажется: вот-вот наступит суд
Или награда за пустые кости.
А время — просто вечность без конца,
Песок в часах, где стрелки не нужны.
Нет «поздно» или «рано» у Творца,
Есть только вечность чистой тишины.
Останови свой бег. Замри сейчас.
Почувствуй тяжесть вечного мгновенья.
Лишь замерев, ты слышишь жизни глас
Без суеты и ложного горенья.

Ты хочешь видеть правду наяву?
Взгляни в глаза другому человеку.
В его зрачках ты встретишь ту молву,
Что сам о себе не скажешь ввек от века.
Там отразится твой забытый страх,
Твоя вина и скрытая гордыня.
То, что стираешь ты в своих мечтах,
Предстанет там без маски и личины.
Не отворачивайся. Смелый взгляд —
Единственный путь к истинному «знанью».
Другой для нас — божественный мандат
На встречу со своим вторым созданьем.

Мы прячемся в известковую тьму,
В свою броню, в спасительную клетку,
Чтоб мир не видел нашу боль ему
И не узнал про нашу слабость метку.
Но скорлупа становится тюрьмой,
Где воздух спёрт и свет давно не греет.
И мы живем с поникшей головой,
Пока наш дух от голода слабеет.
Разбей свой панцирь. Выберись на свет.
Пусть будет больно, пусть ты станешь ранимым.
Лишь тот свободен, кто оставил след
На берегу своим путём любимым.

Мы строим мост из хрупкого стекла
Над пропастью сомнений и печали.
Он так красив! Но стоит ветру дунуть —
И мы летим в бездонные скрижали.
Мы верим в прочность видимых опор,
В иллюзию надёжного союза.
Но самый крепкий, каменный затвор
Не стоит одного простого чувства — груза
Ответственности. Не за тот чертёж,
Что начертил чужой рукой когда-то.
А за свой шаг. И этот хрупкий лёд
Прочней гранита будет для собрата.

В пустой комнате нет ни добра, ни худа.
Стены хранят лишь гулкую немоту.
Она — сосуд для твоего рассудка,
Чистейший холст для твоего «хочу».
Мы так боимся этой пустоты,
Заполнив жизнь вещами и словами.
Мы гоним прочь безмолвные мечты,
Боясь столкнуться с собственными снами.
Войди в неё. Сядь в центре тишины.
Позволь ей стать твоим надёжным домом.
В ней нет ни правил, ни чужой вины —
Лишь ты один перед своим законом.

Мы сеем сорняки, считая их цветами,
И поливаем ложь живой водой.
Мы строим дом с картонными стенами
И называем это красотой.
Наш сад зарос колючками обиды,
Плоды его — лишь горечь и тоска.
Мы сами — и палачи, и судьи,
И жертва у разбитого горшка.
Но есть секатор. Острый, как прозренье.
Он отсечёт всё лишнее одним рывком.
И только после этого мгновенья
Расцветёт настоящий сад за окном.

Река не помнит капли дождевой,
Что стала частью общего теченья.
Она несёт лишь образ вековой
Своей судьбы и вечного движенья.
Так и душа, впитав чужой поток
Идей, страстей, чужого сожаленья,
Теряет свой единственный исток,
Свой код, своё простое назначенье.
Вернись к истоку. В чистую струю,
Где нет ни лжи, ни сложного узора.
Лишь там найдёшь мелодию свою
До первого чужого разговора.

Мы — тени на стене от фонаря,
Что пляшут в свете вечного сомненья.
Мы — отраженья чужого дня,
Его случайные, пустые мненья.
Мы верим в плотность собственных границ,
В реальность наших страхов и желаний.
Но наш творец, невидимый для лиц,
Смеётся над игрой наших стараний.
Шагни из круга света в темноту,
Найди источник этого сиянья.
И, может быть, иную высоту
Познаешь ты, отбросив оправданья.

Мы верим в твёрдость камня и стены,
В незыблемость гранитного закона.
Но капля точит скалу с вышины,
И время — самый лучший реставратор.
Любая форма — лишь застывший миг,
Окаменевшее на время сновиденье.
И самый крепкий, древний материк
Скрывает под собой слои крушенья.
Не бойся быть текучим, как вода.
Позволь себе меняться ежечасно.
Лишь тот, кто мягок, не сгорит дотла,
Когда придёт пожар, сметая всё напрасно.

Слово — это выстрел в тишине,
Трещина на зеркале покоя.
Эхо, что грохочет в вышине,
Разрывая вечность надвое рукою.
Но прежде чем родится этот звук,
Есть пауза. Мгновенье без названья.
Где мир, как птица, расправляет круг
Своих границ, готовясь к расставанью
С небытием. В той тишине святой
Зачат весь смысл, что будет позже сказан.
Не торопись. Побудь самим собой
В молчанье, что сильнее громких фраз.

Мы ищем ключ от всех дверей и тайн,
Блуждая в лабиринтах мирозданья,
Считая, что ответ неслучайно
Зарыт в песках чужих и дальних стран.
А он — в твоей руке. В простом замке,
Что отворяет сердце для дыханья.
Не в силе мышц, не в яростной борьбе,
А в тишине рождается признанье.
Ты — страж своих ворот. И твой порог
Хранит от бурь и лжи твои владенья.
И лишь тому, кто истину сберёг,
Дано войти без страха и сомненья.

Нить памяти сплетается с мечтой,
Основа — боль, а уток — наши надежды.
Мы ткем ковер узорчатый, простой,
Скрывая под узором шрамы прежде.
Картина жизни кажется цветной,
Но глянешь с изнанки — всё черно и серо.
Здесь узелок за каждый час земной,
За каждое неверное намеренье и веру.
Не распускай по глупости холсты!
Пусть будет он с прорехами и рваный.
Лишь завершив последнюю черту,
Поймёшь: узор был сложным и желанным.

На чашах бытия лежат всегда
«Хочу» и «должен», споря бесконечно.
Одна стремится вниз, туда-сюда,
Другая тянет вверх свой груз извечный.
Мы ищем точку хрупкого нуля,
Где стрелка замирает без движенья,
Чтоб обрести покой внутри себя
И выйти из мучительного тленья.
Но стоит жизни положить гирю —
Как равновесие нарушено навек.
Прими свой вес. Живи в своём аду и раю.
Ведь выбор сделан. Ты — живой человек.