Притчи

В песках веков, где свадьба шла рекой,
Обычай древний был скреплён судьбой.
Гостям дарили мясо в складках лаваша,
И щедростью полна была душа.
Но если пир богатый иссякал,
Хозяин близким хлеб пустой вручал.

Пустая лепёшка — безмолвный знак,
Поймёт свой, но не разгадает враг.
Кто съест её, не проронив ни слова,
Тот верностью тебе служить готовый.
Но в наши дни смотри и выбирай,
Кому ты этот хлеб свой доверяй.

Но гость один, кому достался хлеб пустой,
Нарушил криком свадебный покой:
«Хозяин, обделил меня едой!»
Ответ пронзил звенящей тишиной:
«Прости, мой друг, я виноват лишь в том,
Что брата видел за своим столом».

Не о голоде хлеб, а о чести он был,
Знак молчания тех, кто тебя не забыл.
Когда горечь потерь ранит душу до слёз,
Ты поймёшь, кто и вправду ту дружбу пронёс.

Так в наши дни, средь вечной суеты,
Мы верим тем, кто с нами был «на ты».
Мы ждём поддержки, ищем в них опору,
Но получаем хлеб пустой — к укору.
И сердце режет холодней ножа
Обида вскрикнувшего вдруг ханжа.

Вечер спускался, даря свой покой,
Поле после покоса пахло травой.
Но в душе у хозяина рушился мир,
Словно сбился часов ориентир.

Старый фермер метался, забыв про закат,
Потерялась не просто безделка из меди,
А подарок любви, что дороже стократ,
Символ счастья, укрытый от бед и трагедий.
Он взбивал это сено, как волны в шторма,
Но в ответ – только пыль, только шорох сухой.
Поглотила пропажу густая трава,
Унося его память и в сердце покой.

Затерялся в соломе бесценный тот стук,
Словно в прошлое дверь затворилась.
Отголосок родных и любящих рук...
Лишь шуршание в поле, как будто приснилось.

Крикнул он мальчуганам, что в поле играли,
Обещая награду за помощь в беде.
И они, словно пчёлы, гурьбой налетали,
Поднимая фонтаны из пыли везде.
Кувыркались, смеялись, ныряли в стога,
И взлетала оттуда сенная дуга.
Но минуты бежали, сменяя свой ряд,
Не найдя ничего, сник весёлый отряд.

Затерялся в соломе бесценный тот стук,
Словно в прошлое дверь затворилась.
Отголосок родных и любящих рук...
Лишь шуршание в поле, как будто приснилось.

И когда уж погасла надежда в глазах,
Подошёл к нему мальчик, один, в стороне.
Он не прыгал, не рылся, он просто застыл,
Замолчал, словно сам превратился в сарай.
И пробился сквозь эту густую вуаль
Еле слышный, настойчивый, тоненький звук.
Тик... и так... Рассекая глухую печаль,
Он пошёл к нему тихо и взял его в круг детских рук.

Ведь стоит лишь замереть, прервав безумный век,
В тишине можно расслышать времени тихий бег.
Когда разум спокоен и в сердце покой,
Ты найдёшь свой ответ... он всегда был с тобой.

Есть притча, старая, как свет,
Простая мысль, но глубже не найти.
На главный в жизни дать ответ:
С кем рядом ты решаешься идти.

На столе четыре помидора,
Три — как с картинки, соком налиты.
А в четвертом — порча, хворь и ссоры,
Он позабыт был в царстве темноты.

И вот он в ящике с тремя другими,
Своей болезнью делясь по часам.
Проходит день — и стали все такими.
Не веришь? Можешь убедиться сам.

Так в жизни, если приглядеться строже,
Похожий случай видим мы не раз.
Один «гнилой» — и вот на душу тоже
Ложится тень и гаснет свет для нас.

И гаснет свет в компании хорошей,
И разговоры — с привкусом свинца.
Один «подпорченный» тягостной ношей
Меняет вектор твоего лица.

Зачем впускать в свой дом «овощ испорченный»?
Тащить в свой круг, кто тянет вниз, на дно?
Душа — не склад для рухляди подмоченной,
Ей нужно солнце, а не мрак в окно.

Твоё тепло, энергия и время —
Бесценный дар, не раздавай зазря.
Неси своё незыблемое знамя,
Своим огнём, а не чужим горя.

Ведь те, кто рядом, — это отраженье
Того, куда ведёт твоя тропа.
С кем держишь шаг, такое и движенье,
И может в топь зайти твоя толпа...

Там, где туман и вязкая трясина,
Где вместо неба — серая плита.
Простую, в общем видим мы, картину,
И выбор прост, как дважды два, всегда.

На рынке в Басре, средь шума и лжи,
К святому седому подходят мужи.
«О, Ибрахим, дай нам ясный ответ,
К Аллаху взываем мы множество лет.
Он обещал слышать, но где же ответ?
На наши молитвы ответа всё нет».

«Сердца очерствели», — промолвил мудрец,
«И в этом причина, и в этом конец.
Есть десять замков на душе у людей,
Что делают голос молитвы слабей».

Вы знаете Бога, но долг позабыт,
Любовь на словах, а заветы — гранит.
Коран вы читаете, но мудрость его
Не стала основой для дел никого.
Берёте дары, что дарует Аллах,
Но благодарности нет на устах.

Твердите, что враг ваш — коварный шайтан,
Но сами идёте в его же капкан.
Про Рай говорите, но к Раю не шли,
Боитесь Ада, но грех не сожгли.
Вы знаете — смерть постучится в ваш дом,
Но к ней не готовы ни ночью, ни днём.

Вы судите ближних, забыв о себе,
Живых поучая в извечной борьбе.
Усопших хороните, но главный урок
Не взяли с собой на последний порог.

«Сердца очерствели», — промолвил мудрец,
«И в этом причина, и в этом конец.
Есть десять замков на душе у людей,
Что делают голос молитвы слабей».

По реке судьбы, где мутный поток,
Две воли сошлись на один глоток.
В одной — спасение, наивный свет,
В другой — отточенный веками вред.

И Скорпион к той Черепахе приник:
«Перенеси на другой материк».
Она в ответ: «Твой яд — как печать,
Я не могу тебе доверять».

Но клятва летела, как дым над рекой,
Манила на берег, дарила покой.
Поверила в слово на краткий лишь миг,
И страх в её сердце доверчивом сник.

Спокойная гладь, до цели — пустяк,
Растаял в доверии призрачный страх.
Но в шаге от суши, у самой земли,
Клыки предательства в спину вошли.
«Но ты же клялся!» — лишь выдохнуть смогла,
В его глазах лишь холодная мгла.

Он прошипел, идя ко дну:
«Я выбрал суть, а не вину.
Твоя природа — довериться и спасти,
Моя природа — жало нести.
Не верь словам, если в сердце тьма,
У этой ошибки высока цена».

Так стоит ли верить фальшивым слезам?
И душу вверять ледяным глазам?
Они не изменят своей натуры, нет,
Оставят лишь боль и кровавый след.

Однажды впустишь — и отравят всё,
Великий океан доверия.
Природу их не сменит ничего,
Не открывай им в душу двери.

Солнце тонуло в багрянце заката,
Вечерний прибой целовал берега.
И шёл человек, утомлённый когда-то,
А рядом мальчишка, босая нога.
И тысячи звёзд, что упали из моря,
Лежали на влажном, прохладном песке.

Ладонь зачеpкнёт ускользающий свет,
И в тёмную воду летит он в ответ.
Бессмысленный танец на грани времён,
Зачем этот бой, если ты обречён?

И крикнул мудрец: "Эй, мальчишка, постой!
Твой труд бесполезен, твой подвиг пустой!
Их здесь миллионы, их всех не спасти,
Зачем тратить силы на этом пути?"

Ладонь зачеpкнёт ускользающий свет,
И в тёмную воду летит он в ответ.
Бессмысленный танец на грани времён,
Зачем этот бой, если ты обречён?

Но мальчик поднял лишь звезду с песка,
В глазах его не было слова "тоска".
С улыбкой он бросил её в океан,
И шёпот его был лекарством от ран:

"Быть может, ты прав, в том, что всех не спасти,
И тысячам звёзд свой конец не пройти...
Но той, что сейчас по волнам летит,
Я дал ей возможность свой путь обрести."

За первой улыбкой, за трепетным словом,
Их взгляд был укрытием, домом, покровом.
Мы выросли, стали серьёзней и строже,
Но разве есть что-то той ласки дороже?
Мы в вечной погоне, мы в вихре сует,
И редко шлём близким ответный привет.

На старом диване отец с сединою,
И сын, поглощённый своей тишиною.
За окнами вечер разлил акварели,
И тени по дому неслышно летели.
Вдруг птица на ветку вспорхнула крылато,
И голос отца прозвучал виновато:
«Сынок, что за птица? Скажи мне, не знаю».
«Ворона, отец», — сын ответил, вздыхая.

«Что это, что это?..» — летит в тишину,
А сын свою сдерживал злую волну.
Терпенья последняя ниточка рвётся,
Раздраженье как яд в его голосе льётся.
Но где-то в тетради, за давностью лет,
Хранится на тот же вопрос свой ответ.

И снова вопрос, как забытая гамма,
Звучит из упрямых глубин килограмма
Отцовских морщин, его памяти, боли...
И сын не сдержался, лишившись вдруг воли.
«Да сколько же можно?! Ты слышишь, отец?!
Терпенью моему настал же конец!
Ворона! Простая! И хватит об этом!»
Отец лишь поник под холодным ответом.

Отец поднялся, молчалив и сутул,
И в сумрак комнаты неслышно шагнул.
Вернулся с потёртой тетрадкой в руках,
Где время оставило трепетный знак.
«Прочти…», — голос дрогнул. И сын прочитал,
Как будто в иную реальность попал:
«Сегодня мой мальчик, трёхлетний малыш,
Смотрел на ворону, нарушив всю тишь.
И двадцать три раза спросил: "Что же это?"
И двадцать три раза дождался ответа.
И я обнимал его, счастья не пряча,
Ведь это любовь, а не просто задача».

И строчки, как иглы, пронзили до слез,
Стыда горький ветер по сердцу пронёс.
Он поднял на папу с виною глаза,
«Прости…» — прошептал, и скатилась слеза.
Цените родных, пока рядом они,
Дарите им самые светлые дни.
Ведь в старости хрупкой, за медленным словом,
Вся та же любовь, что была вашим кровом.

Один ценитель, пресыщенный взором,
Жаждал найти на холсте тишину.
Он обещал золотые горы
За ту, что в душу прогонит войну.
И полетели со всех континентов
Полотна к замку его на утёс,
Ища средь сотен слепых моментов
Ответ на самый извечный вопрос.

Что есть покой? Где его чертоги?
В блеске лазури иль в сердце тревоги?
Кисти и краски лежат на весах,
Истина скрыта в простых чудесах.

Вот первый холст – безмятежная заводь,
Зеркало вод, где застыл небосвод.
Белые лебеди плавно скользят,
Склонились ивы, что дремлют и спят.
Вдаль убегает тропинка средь луга,
Всё дышит негой, не зная испуга.

Холст номер два – непокорная сила,
Море ревёт, небо мгла поглотила.
Молнии-стрелы пронзают гранит,
Ветер безумствует, стонет, кричит.
Кажется, в этом бушующем танце
Нет ни надежде, ни радости шанса.

Он выбрал шторм. Все застыли в смятеньи:
«Как в этом хаосе есть утешенье?»
Но на скале, средь грозы и ветров,
Птица хранила покой для птенцов.
В маленьком гнёздышке, буре назло,
Царило лишь хрупкое в мире тепло.

И он сказал: «Вот покой настоящий.
Не в тихой заводи, мирно блестящей.
А в сердце, что верит и бьётся ровно,
Когда снаружи – темно и неровно».

Мечтал один чудак о жизни за морями,
Продал свой старый дом с пустыми кошельками.
Собрал в мешки всё то, чем жил и дорожил,
И на большой корабль билет себе купил.
На пристани ему матросы говорят:
«Давай поможем, друг, тут целый трюм для клада».
А он в ответ рукой: «Не нужно мне, ребята».

И сам таскал узлы, сгибаясь под поклажей,
В каюту, что была тюрьмы унылой гаже.
А палуба жила, смеялась и шумела,
Там музыка плыла, и солнце тело грело.
Смотрели вдаль, ловя дельфинов за бортом...
А он грыз свой сухарь, всё оставлял «на потом»,
И слушал в полумраке лишь скрип прогнивших досок,
Не чувствуя солёных и ласковых полосок.

А за бортом шумит и пенится вода,
И качка бьёт в виски, и тянутся года.
Он сам себе тюрьма, он сам себе судья,
За дальний берег тащит бремя бытия.

Сошёл на трап седым, измученным и старым,
И снова груз понёс, считая это карой.
И капитан седой, взглянув ему в глаза,
Спросил: «Зачем же путь твой — горькая слеза?
Ты отказался сам от палубных огней,
От помощи в порту, от общества людей…»
Шепнул чудак: «Прости, на это денег нет…»

Расслышав тихий стон, сказал мудрец-моряк:
«Ты прожил этот путь совсем, совсем не так.
Ведь всё включено в билет, что выдан нам судьбою:
И помощь на пути, и небо голубое.
И шёпот волн, и смех, и на столе обед…
А ты грыз чёрствый свой сухарь, не видя белый свет.
Живём, боясь принять небесные подарки,
Хотя уже за всё давно оплачены все марки».

Сжимал в ладони медяки,
На них — последний хлеб семьи.
Он шёл на рынок, хмуря бровь,
А в сердце — горечь и любовь.
Детишки ждут, изба пуста,
И тяжелеет мысль одна:
Что им сегодня принесёт
Холодный, нищенский расчёт?

Но у стены, едва дыша,
Где жизнь от голода почти ушла,
Стояла дряхлая душа,
И в ней — последняя мольба.
И он застыл. В душе — борьба,
Семья иль горькая судьба?
И протянул ей всё, что нёс,
Не видя ничего, сквозь слёз.

Бывает так — один лишь миг
Меняет всё, что ты постиг.
Не зная, где добро, где зло,
Ты просто делаешь добро.
И этот выбор, тихий свет,
Оставит в вечности свой след.

Домой он брёл, пустой, как тень,
Прокляв тот миг и этот день.
«Что я наделал? Как я мог?» —
Себя терзал немой упрёк.
Но на пороге свет горит,
Жена навстречу семенит,
В её глазах не боль, не страх:
«К нам друг отца зашёл сейчас!»

И друг принёс отцовский вклад —
Теперь он сказочно богат.
Судьба крутой дала вираж,
Ушёл нужды слепой мираж.

Летела жизнь, текли года,
Менялись смех и города.
Он жил, как все: любил, грешил,
То падал вниз, то ввысь спешил.
Но пробил час, и пред Творцом
Стоял с поникнувшим лицом.

На площади огромной, в Судный час,
Вершился беспристрастный тот указ.
И чаша Зла, собрав греховный вес,
Тянула вниз, глумясь из-под небес.
Но с неба голос, будто вешний гром,
Разрушил, что царило в мире том:
«Постойте! Жемчуг принесите Мой!»
И Ангел озарил всё пред собой.
Жемчужина, чистейшая, как свет,
На чашу Добра легла, как ответ.
И та взметнулась к небу, выше грёз,
Развеяв чашу Зла, пустую, без слёз.
«Что это?» — он сумел лишь прошептать.
И Ангел начал тихо отвечать:
«Ты помнишь ту слезу, тот тихий стон
Старушки, чей покой тобой был спасён?
Она на небе стала Жемчугом,
Твоим спасеньем в промысле святом.
Теперь иди. Открыт твой в Райский дом».

«Трава-то синяя!» — осёл сказал упрямо,
«Она зелёная!» — рычал на это тигр прямо.
Разжёгся спор на ровном месте, до крика и до ссор,
И вот пошли они ко льву, чтоб тот решил их глупый спор.

Зачем слова бросать на ветер, где их не суждено понять?
Порой молчание на свете способно больше рассказать.
Пустая правота — награда для недалёких лишь умов,
И мудрый знает, спорить надо не с каждым, кто кричать готов.

Осёл кричал: «Великий царь наш! Трава ведь синяя, как гладь!»
И лев спокойно подтвердил: «Ты прав, о чём ещё кричать?»
«Так накажи вот этого тигра!» — осёл был яростью объят,
И лев молчание назначил на долгих пять годов подряд.

Зачем слова бросать на ветер, где их не суждено понять?
Порой молчание на свете способно больше рассказать.
Пустая правота — награда для недалёких лишь умов,
И мудрый знает, спорить надо не с каждым, кто кричать готов.

Ушёл осёл, своей победой гордясь на весь лесной народ,
А тигр спросил: «Но почему? Ведь всё наоборот!
Я правду этому созданью пытался просто доказать...»
Ответил лев: «Ты стал с ним вровень, пытаясь что-то объяснять.

Наказан ты не за ошибку, не в том, что был неправ в словах,
А в том, что тигр — мудрец и воин — унизился в пустых боях.
Есть вещи выше правоты, и это мудрость, честь и стать.
Их невозможно в споре с глупым ни доказать, ни отстоять».

Никогда не спорь с ослами, не трать напрасно слов,
Им правда не важна, лишь правота пустых умов.
Когда невежество кричит, твой разум пусть молчит,
Ведь мудрость — это тишина, она ценней обид.

Из гнезда, что выше скал, смотрел орлёнок вниз,
Где птицы вьются стайками, вплетаясь в лёгкий бриз.
Он мать спросил: «Кто там кружит, поймав воздушный ток?»
«Всё верно, это ведь друзья, запомни, мой сынок».

Настоящий друг не тот, кто силой взял почёт,
А тот, кто в час нужды кусок последний отдаёт.
Ведь уваженье не добыть ударом свысока,
Его приносит щедрая и добрая рука.

Но вдруг орлёнок вскрикнул, вперив в небо гневный взор:
«Смотри, они у нас еду украли! Вот позор!»
Орлица мудро говорит, в её глазах покой:
«Я поделилась с ними, сын. Запомни, дорогой».

Настоящий друг не тот, кто силой взял почёт,
А тот, кто в час нужды кусок последний отдаёт.
Ведь уваженье не добыть ударом свысока,
Его приносит щедрая и добрая рука.

«Здесь, на такой большой и голой высоте,
Им не найти еды в звенящей пустоте.
И если хочешь верность ты вокруг себя собрать,
Учись не только брать, но и с душой всё отдавать».

Настоящий друг не тот, кто силой взял почёт,
А тот, кто в час нужды кусок последний отдаёт.
Ведь уваженье не добыть ударом свысока,
Его приносит щедрая и добрая рука.

Учись отдавать, а не только лишь брать...
И сможешь ты верных друзей собирать.
Не силой, а сердцем... не властью, а добром.

Дрожащей рукой он ложку держал,
Старик, что к сыну приехал дожить.
Обед за столом он всё чаще ронял,
И супом одежду себе мог залить.
Сын с невесткой, нахмурившись, молвили так:
«Терпеть это больше не можем ни дня!»
И деда, как будто он злейший их враг,
Отправили в угол, семью заслоня.

А маленький мальчик смотрел на всё молча,
Как деда сажают за столик пустой.
Душа его чистая, волком не волчья,
Вбирала урок этот, очень простой.
Мы то, что мы делаем старшим своим,
И завтра вернётся всё нам самим.

Разбил он тарелку и слышал в ответ
Лишь колкость и злобу невестки и сына.
И вот деревянный ему дан предмет,
А внук наблюдал эту молча картину.
Он в суп свои слёзы украдкой ронял
Под взглядами, полными злого укора.
А внук наблюдал и в руках своих мял
Кусочек древесный без лишнего спора.

А маленький мальчик всё в память вписал,
Как деда сажают за столик пустой.
Он будущий мир для себя создавал,
И в нём был урок этот, очень простой:
Какой мы даём им сегодня урок,
Такой же получим, когда выйдет срок.

«Что делаешь, сын?» — раз отец увидал,
А тот, отрываясь от щепки своей:
«Я миску строгаю, — сынишка сказал, —
Для вас, на закате оставшихся дней».
Слова эти камнем ударили в грудь,
И слезы по лицам, и нечем дышать.
Они поняли главный жизненный путь,
Который нельзя никому нарушать.

И в тот же вечер, седой человек
Вернулся за стол, где семья вся была.
И больше не злился никто целый век,
Когда разливалась еда со стола.

В диком племени, средь жаркой саванны,
Есть закон один, немного странный.
Выбирают раз в году лентяя,
Власть ему безмерную вручая.
Он не пашет, не охотится, не строит,
Может взять что хочет, всех беспокоя.
Может влезть в любую хижину и съесть
Всю еду, и это не дурная весть.

Но официальный лентяй, мудрый лентяй,
Думает вперёд, ты так и знай.
Год пройдёт, и власть его — ту-ту,
И вчерашний друг взойдёт на высоту.
Что посеешь, то пожнёшь — закон простой,
Даже если ты сегодня рулевой.

И вот ходит он, тихий и скромный,
Этот повелитель почти бездомный.
Не плюёт в котёл с общей едой,
Не грозит соседу кулаком и бедой.
Все вокруг друг друга уважают,
Злых слов за спиной не сажают.
Ведь любой из них, и млад, и стар,
Может получить назавтра этот дар.

Но официальный лентяй, мудрый лентяй,
Смотрит в день грядущий, ты так и знай.
Год пройдёт, и власть его — ту-ту,
И вчерашний друг взойдёт на высоту.
Прилетит в ответ твой бумеранг шальной,
Даже если ты сегодня рулевой.

Им не нужен свод законов и бумаг,
Им не нужен прокурор и адвокат.
Каждый помнит: самый страшный в мире враг —
Тот, пред кем ты сам вчера был виноват.
Эта мудрость, что прочнее, чем гранит,
Их хранит от глупых ссор и от войны.
Совесть — главный страж, что племя их хранит,
И поступки все заранее взвешены.

А в больших городах, где блеск и сила,
Совесть часто власть с собой носила?
Судьи, тюрьмы, строгий аппарат,
А порядку здесь не каждый будет рад.
Вот и думай, где тут дикари на вид,
Может, мудрость в сердце Африки сидит?

Официальный лентяй… думает о завтра.
Вот такая, брат, африканская правда.

У парня был сосед-старик,
Он к доброте его привык.
Тот заменял в те дни отца,
И дружбе не было конца.
Но время — быстрый ручеёк,
Мир новых дел его увлёк,
И в суете мелькавших дней
Он реже вспоминал о ней.

А жизнь измеряется не вдохом,
А светом, что ты отдал одиноким.
Вниманием, теплом души своей,
Что золота на свете всех ценней.
И каждая секунда на часах —
О том, что нужно жить «сейчас».

Звонок внезапный, как гроза:
«Сосед твой умер». И слеза
Вины и горечи немой…
Он попрощаться мчит домой.
Зашёл он в тихий, пустой дом,
Всё так же, как и было в нём.
Лишь со стола пропала вдруг
Та вещь, что так ценил тот друг.

А жизнь измеряется не вдохом,
А светом, что ты отдал одиноким.
Вниманием, теплом души своей,
Что золота на свете всех ценней.
И лишь теперь секунда на часах
Кричит о том, как чей-то свет погас.

Прошло недели две, и вот
В дверь постучал посыльный тот.
На свёртке имя... парень сам
Не верил собственным глазам.
Внутри шкатулка, в ней — часы,
Прозрачней утренней росы,
И гравировка в паре строк:
«Спасибо за время, паренёк».

И стрелок ход, как сердца стук,
Отсчитывал не боль разлук,
А замыкал бесценный круг
Тепла, что создавал им друг.

И он старается с тех пор
Дарить тепло, вести свой спор
С минутной стрелкой… каждый час
Ценить родных, что здесь сейчас.

Шли два друга сквозь пустыню, споря ни о чём,
И один в порыве гнева вспыхнул, как огнём.
И ладонь его взлетела, резкая, как плеть...
А другой молчал, не в силах боль преодолеть.
На песке, дрожащим пальцем, он нарисовал:
«Лучший друг сегодня больно мне пощёчину дал».

Научись обиды на песке писать,
Чтоб пустынный ветер мог их все забрать.
Напиши, и пусть развеются следы,
Словно не было ни боли, ни беды.

Дальше шли они и вскоре к оазису пришли,
В свежей заводи прохладу для себя нашли.
Но один из них, тонув, терял остатки сил,
А второй, про всё забыв, его из вод схватил.
И когда пришёл в себя, он высек свой рассказ:
«Лучший друг сегодня жизнь мою от смерти спас!»

А добро гравируй в камне навсегда,
Чтоб не стёрли его годы и вода.
Каждый штрих в граните сердца сохрани,
Пусть сияют светом в памяти они.

И спросил его спаситель: «Объясни свой выбор мне,
Почему одно на камне, а другое — на песке?»
Тот ответил: «Чтоб обиды ветер уносил,
А добро чтоб в сердце вечность камень сохранил».

Пиши обиды на песке, пусть ветер унесёт…
Гравируй радость в камне, пусть вечно в нём живёт.

На скале у края неба, где ветра снуют,
Фермер-скалолаз нашел орлиный приют.
И гнездо, а в нём — дар диких высот,
Он одно яйцо тайком в рюкзак кладёт.
А внизу, в курятнике, в тепле и тишине,
Наседка согревала дар, чужой по судьбе.

И он верил, что он просто цыплёнок,
Что его мир — лишь забор и зерно.
Не зная неба с самых пелёнок,
Крылья сложив, он смотрел лишь на дно.

Рос птенец, не зная правды, средь своих «друзей»,
Кудахтал, клевал зёрна, искал червей.
И крыльями махая, взлетал на чуть-чуть,
Чтоб в пыль во дворе завершить этот путь.
Он думал, как все, и он жил, как они,
Проводя в курятнике серые дни.

Так он верил, что он — лишь цыплёнок,
Что его крылья — ошибка небес.
И гордый рокот с самых пелёнок
В шуме курятника просто исчез.

Но однажды, на закате, к небу вскинул взгляд,
Видя, как в потоках ветра крылья говорят.
«Что за чудо? Сколько грации, огня!» —
Он спросил соседку, — «Кто он? Он пленил меня!»
«То орёл, король небесный», — та дала ответ, —
«Он — дитя простора. Мы — земли. Нам в небо хода нет».

И он жил, и он умер, покинув свой двор,
Так и не сломав свой внутренний забор.
Верил, что цыпленок — вот его удел,
Хоть рождён был править небом, хоть царём летел.

Жил юноша, был вспыльчив и упрям,
И в гневе не жалел обидных слов.
Отец, устав от бесконечных драм,
Урок для сына приготовил, был суров.
Он дал ему мешок тугих гвоздей,
Сказав: «Когда в тебе проснётся зверь,
Ты гвоздь в ворота сада вбей скорей».
И в первый день, суров был счёт потерь:
Он вбил гвоздей аж тридцать семь в ту дверь.

Слова как гвозди, остры и легки,
Вонзаешь в душу, не щадя руки.
И в гневе слеп, не видя ничего,
Ты ранишь сердце друга своего.
И каждый гвоздь — глубокая печать,
Которую так просто не убрать.

Недели шли, и юноша постиг,
Что проще гнев сдержать в короткий миг,
Чем молотком стучать до синевы,
И счёт гвоздям вести среди травы.
И вот настал тот день, когда с утра
Не вбил ни одного, душа светла.
Пришёл к отцу, гордясь своей победой,
И тот кивнул, внимая той беседе.

Слова как гвозди, вынуть их трудней,
Чем было вбить в порыве злобных дней.
Ты просишь о прощеньи, но пока
Дыра на сердце так же глубока.
Ты вынул гвоздь, но след его живёт,
И время рану эту не сотрёт.

«Теперь, — сказал отец, — твой новый труд:
День без обид — и гвоздь отсюда уберут».
Когда последний вынул он с трудом,
Отец подвёл его к воротам в старый дом.
«Смотри, мой сын. Они как прежде, скажешь?
Ты раны в душах так же не замажешь».

Слова как гвозди... видишь этот след?
Ему уже назад дороги нет.
Ты вынул гвоздь, а в сердце — навсегда
Останется дыра, как та беда.
И сколько б ни просил потом прощенья,
На ране не наступит исцеленья.

Правитель мудрый некогда, оставив трон и флаг,
Искал ответы вечные, свой ускоряя шаг.
Нашел в горах отшельника, что грядку тихо рыл,
И первый свой вопрос такой с поклоном огласил:
«Скажи, кто самый главный из живущих на земле?»
Но старец молча лишь копал, как будто не у дел.

Самый главный человек — кто сейчас перед тобой,
Кто нуждается в участии и в помощи простой.
Не ищи героев в далях, где сияет славы свет,
Главный тот, кому ты нужен в этот самый же момент.

Увидев, как устал старик, правитель взялся сам
За заступ, что был тяжек старческим плечам.
Но вдруг из чащи вышел к ним оборванный чужак,
И кровь на ранах свежих — беды недобрый знак.
Правитель раны путнику заботливо промыл
И так ответ на свой второй вопрос он получил.

Самое важное дело — то, что даришь ты сейчас,
Доброта, что безвозмездно льётся из открытых глаз.
Не великие свершенья, что останутся в веках,
А простое состраданье в твоих собственных руках.

Едва рассвет забрезжил, правитель вновь спросил:
«Какой же день важнейший?» — он старца попросил.
Отшельник улыбнулся: «Весь смысл в твоих руках,
Когда вчера покой ты нёс в страдающих глазах.
Ты понял, мудрость скрыта не в прошлом, не потом,
Она живёт вот здесь, сейчас, в мгновении простом».

Самый главный в жизни день — не «вчера» и не «потом»,
А «сегодня», где мы дышим и где строим мы свой дом.
Каждый миг, что нам подарен, он один важнее всех,
В нём и радость, и прощенье, и твой самый главный смех.

Саляба, известный как «голубь мечети»,
Чей лоб был в мозолях от веры в завете.
Он днём и в ночи в ней Аллаха молил,
Но был очень беден, измучен, без сил.
Одна на двоих с женой рубаха,
И он попросил, не зная страха:
«О, Посланник, моли, чтоб богатство пришло!»,
В ответ же Пророк наш вздохнул тяжело.

«О, Саляба, зачем тебе горы из злата?
Ведь вера дороже любого уклада.
За малое благодарить – вот награда,
Чем в роскоши сгинуть, не зная пощады».

«Не хочешь, Саляба, быть схожим со мной?
Я отказался владеть горой золотой.
Богатство земное — как гибельный сон».
Но он был молитвою той ослеплён:
«Клянусь тебе, Посланник, клятвой святой!»
Пророк уступил, покачал головой.
Молитва взлетела над бренной землёй,
Навеки связав его с горькой судьбой.

Его поголовье росло, умножаясь,
С молитвой и с домом Аллаха прощаясь.
Забыл он намазы, и пятничный сбор,
В душе разжигая стяжательства сор.
Стада заняли долины, он дальше ушёл,
Пока о закяте аят не сошёл.
Пришли к нему сборщики с Божьим указом,
Но он им ответил надменным отказом.

И понял Саляба свой гибельный грех,
Принёс свой закят, надеясь на успех.
Но тихим был голос Пророка, как стон:
«Закят твой, Аллахом, теперь запрещён».

«О, Саляба, зачем тебе горы из злата?
Ведь вера дороже любого уклада.
За малое благодарить – вот награда,
Чем в роскоши сгинуть, не зная пощады».

Когда ж наш Пророк с этим миром простился,
Саляба с закятом к халифам явился.
Но преемники, помня завет дорогой,
Отвергли тот дар, покачав головой.
Так голубь мечети, что к свету стремился,
В богатстве своём заблудился, разбился...
Остались лишь горы ненужного злата,
Как вечная плата за алчность когда-то.

Во сне за ним гнался рычащий лев,
Искал спасенья он, оцепенев.
Забрался на дерево, сел на ветвях,
Внизу его ждал первобытный страх.

На тонкой ветке он укрылся от беды,
Но хищник ждал, не замедлял ходы.
Один неверный шаг, один лишь только взмах –
И жизнь его развеется как прах.

Он бросил взгляд на ветку под собой,
И был нарушен призрачный покой.
Две мыши — белая и чёрная — грызут,
Минуты жизни медленно текут.
А там, внизу, разверзнув свою пасть,
Змея ждала, чтоб он мог вниз упасть.

И чёрный цвет сменяет белый свет,
Считай счет вдаль уходящих лет.
Неслышный скрежет, но тонка уже кора,
И близится последняя пора.

Но вдруг он видит: капает с ветвей
Густая сладость, что всех страхов злей.
И он забыл про хищника и пасть,
Вкушая мёда липкую напасть.
На языке чарующий нектар,
Как будто это самый ценный дар.

Проснувшись, он к учёному пошёл,
И тот в его видении смысл нашёл:
«Лев — это смерть, что дышит нам в лицо,
А мыши — день и ночь, времён кольцо.
Змея — могила, наш последний дом...

А мёд — обманчивая в жизни сласть,
Чтоб мы забыли, как легко упасть.
Минутный вкус, утехи на губах,
А жизнь истлеет, превратится в прах.

О, Милостивый, пробуди сердца,
Чтоб помнили о близости конца.
В земной беспечности не потеряли путь,
И вечный обрели в Тебе приют. Аминь.

Вез лодочник путника сквозь туман,
По глади реки, где покой и обман.
И путник заметил на вёслах слова,
Резьбою легла на них старой молва:
На правом — «Думай», на левом — «Делай».
«Скажи, в чём их смысл?» — спросил он несмело.

И лодочник, молча, чтоб всё доказать,
Взял весло «Думай» и начал вращать.
Закружилась лодка на месте своём:
«Так в мыслях я жил, не согретый огнём».

Одно лишь весло с надписью «Думай» —
И вот ты стоишь под луною угрюмой.
Лишь мысли в тумане, но берег далёк,
Не выучен главный житейский урок.

Затем взялся он за другое весло,
И судно опять вбок кружить понесло.
«А так я без дум тратил силу свою,
И тоже стоял, как сейчас, на краю».

Одно лишь весло с надписью «Делай» —
И ты безрассудный, но вовсе не смелый.
Без толка и цели все силы уйдут,
И годы труда никуда не ведут.

Но вот он взялся за оба весла,
И лодка стрелою вперёд понеслась.
Навстречу к высокому берегу шла,
Где новая жизнь для него началась.
«Смотри, — он сказал, — видишь дом над рекой?
Его я построил, найдя свой покой...»

Два весла — «Думай» и «Делай» —
Ведут твою лодку по жизни умело.
Лишь вместе они обретают всю власть,
Чтоб в штиль и в туманы тебе не пропасть.

Запомни, путник, этот мой урок:
Чтоб к цели ты добраться в жизни смог.
Есть «Думай», есть «Делай» — два верных крыла,
Чтоб жизнь тебя к берегу смыслов несла.

У входа в магазин табличка у дверей:
«Продаются котята, спешите скорей».
Зашёл мальчик робко, блестели глаза.
«Позвольте взглянуть?» — он чуть слышно сказал.
Продавец улыбнулся: «Конечно, смотри!»
И мальчик от счастья застыл на пари.
Но, видя их резвость, он грустно вздохнул:
«Наверно, я зря к вам сюда заглянул».

Я выбираю тебя, пусть ты не такой, как все.
Нам с тобой по одной идти полосе.
В этом мире большом, где так холодно быть одному,
Я буду рядом, я тебя обниму.

Продавец улыбнулся: «Взгляни, не беда».
Котята гурьбой побежали сюда.
Лишь один позади, припадая на лапку,
Смотрел он на мир так по-детски и сладко.
«А что с ним такое?» — раздался вопрос.
«Дефект от рожденья, надолго, всерьёз».
«Вот его я хочу, — мальчик твёрдо решил, —
Я его забираю, мне хватит всех сил».

Ведь я выбираю тебя, пусть ты не такой, как все.
Что-то в сердце моём говорит о тебе.
В этом мире большом, где так холодно быть одному,
Твою тихую боль я, поверь, пойму.

«Ты что, мальчик, шутишь? — продавец удивился, —
Зачем он тебе? Он же слабым родился».
«Нет, — мальчик ответил, — он ценен, как все.
Не нужно мне даром». И в звенящей росе
Блеснула слеза на глазах продавца,
Когда мальчик штанину поднял у крыльца.
Под тканью — металл. «Я ведь тоже такой.
Ему нужен тот, кто поймёт его боль».

И я выбираю тебя, ведь ты такой же, как я.
Нам с тобой по пути, мы с тобою — семья.
В этом мире большом, где так холодно быть одному,
Я буду рядом, я тебя обниму.

Не важно, какой ты и что говорят.
А важно, кто верит в тебя, кто так рад
Идти с тобой рядом, любовь свою дать.
Настоящего друга нельзя потерять.

У мудреца-отца четыре было сына.
И для урока важного была своя причина.
Чтоб не судили в спешке, не рубили сгоряча,
Чтоб в жизни их горела мудрости свеча.
Он каждого отправил в долгий-долгий путь,
На грушу, что вдали, всего разок взглянуть.
Один ушёл зимой, второй спешил весной,
А третий — летним днём, четвёртый — в час иной.

За дальней-дальней рощей, где неба синева,
Одно и то же дерево, но разные слова.
Один увидел стужу, другой — весны рассвет,
И каждый в своей правде искал на всё ответ.

Когда вернулись все под свой родимый кров,
Отец собрал семью, не находя всех слов.
И старший сын сказал: «Ствол голый и кривой».
Второй ему в ответ: «Нет, он покрыт листвой!»
А третий возразил: «Вы оба не правы!
Дерево в цвету, пьянящей слаще пахлавы!»
А младший сын сказал: «Там груши до земли!
Мы разное с тобой увидеть не могли?»

За дальней-дальней рощей, где неба синева,
Одно и то же дерево, но разные слова.
Один увидел стужу, другой — весны рассвет,
И каждый в своей правде искал на всё ответ.

Отец обнял детей: «Сыны, вы правы все.
Вы видели лишь миг в извечной полосе.
Один сезон — не жизнь, а лишь её глава.
И в этом, верьте мне, вся мудрость та жива.
Не опускайте рук назло седым ветрам,
Не верьте бедам и холодным всем словам».

Не суди о жизни по зиме,
Когда метель в душе и на земле.
Ты просто верь, что за тяжёлым сном
Весна придёт, и лето постучится в дом,
А осень принесёт плоды.

А осень принесёт плоды...
Ты только верь.
Ты только жди...