Мы вышли на снег. Ни свидетелей, кроме ворон.
Ты бросил мне вызов забытым, как детство, паролем.
Удар не клинком — тишиной, что повисла уклоном,
не пулей — взглядом, полным былого огня.

Мы целились в грудь, а попали в слова за гвоздями,
что держат портрет, где мы оба — до срока, до дня,
когда разошлись. А теперь этот выстрел без дыма.
Земля под ногой хрустит, будто первая льдина.

Дуэль не убить. Она сердце делает живым
настолько, что страшно вздохнуть, но молчать — ещё страше.
Я падаю первым. А ты поднимаешь. Мы — ничья.
На поле ни правил, ни пуль, ни секундантов — одна лишь

звезда над пустынным снегом. И главное — выжить,
но помнить, что оба — свои. Ты не враг. И не я.
Дуэль — это способ сказать то, что мы не сказали.
Вставай. До зари. Нам ещё добивать декабря.

«Мир без внутреннего судьи»

Он не пришёл сегодня. Не стучит.
Не разложил ошибки по коробкам.
Тот, кто всегда над левым плечом сидит
с лицом учительским и очень зорким.

А я встаю — и чайник сам поёт.
Носок лежит не с тем носком, но плевать.
Окно открыто. Кто-то птицей пьёт
мой страх из лужи. И не надо оправдать

себя за то, что в прошлом октябре
не дозвонилась. За обрывок фразы.
За скомканный билет. За «нет» к утру.
За то, что плакала без всякой проказу.

Прощение — это когда замок
отмычкой не вскрывают, а он сам
рассыпался. И ты идёшь в поток
простых вещей: вода, песок, часам

не надо врать, что время на поправку.
Внутри не судья — открытая тетрадь,
где белым по белому: «живи без правки».
И хочется петь, и нечего убавлять.

Самая редкая, светлая тема —
не громкий финал, не слеза на весу.
А так: оступился, упал, но без схемы
встал и сказал: «Ничего. Я себя не спасу,

я себя не исправлю. Я — это я».
И внутренний шепот стихает, как ветер в ночи.
И мир без судьи — словно выдох, когда у тебя
отвязали от спины кирпичи.

«Тень от дерева на стене»

Без красок, без подписи, без подрамника —
просто ветки и свет через стекло.
Тень крадётся по штукатурке давней,
и ей всё равно, что внутри прошло.

В десять утра — это горсть ольхи,
в полдень — спутанный ворох ворон.
В три часа — чей-то профиль, и ты в тиши
забываешь, где контур, а где узорен

мир за окнами. Сдвинешься чуть — и нет.
Ни художника, ни холста, ни замысла.
Только время скользит, как пустой билет,
по стене, что закатом выцвела.

Эта картина не для музея,
в ней нет ни намёка, ни скрытых драм.
Она просто дышит, взрослея и старея,
каждый час отвечая: «Я тут. Я там».

И когда ты в полночь погасишь свечи,
ляжет месяц на стену — совсем иной.
Это дерево пишет короткой речью
то, что будет с тобой, когда ты — не с собой.

«Первый снег на неубранных листьях»

Ещё не кончили листвяное море,
ещё костры не догорели в парках,
а он уже ложится — белый, скорый,
капризный гость в ещё не старой арке.

Под мокрым клёном жёлтое и рыжее,
и вдруг — зима на незакрытый люк.
Снежинки тают, падая всё ниже,
но первая не тает. Первый — звук.

Звук того, что время не подстраивает сроки.
Что ноябрь — не плавный переход.
Старость не убрала свои листки в пророки,
а новизна уже берёт заход.

Они лежат вразброд: сухая горстка
и мокрый пух, что держится на "честно".
И это столкновение без хруста
больнее, чем когда метут совместно.

Потому что первое — это обещанье,
а последнее — тихий, ржавый стон.
Снег на листьях. Как тёплое прощанье,
что не смогла пережить. Как недосмотр.

«Сон, в котором умерший родственник просто молчит»

Он не говорит: «Как вы там?» и «Здравствуй».
Не просит воды, не зовёт к окну.
Он просто сидит на продавленном кресле
и молча глядит на свою луну.

Ты ждёшь объяснений, прощений, фразы,
что всё неслучайно и боль пройдёт.
А он улыбается тихо, сразу
становится ясно — не тот полёт.

Не та интонация, не то небо.
Здесь слово — как трещина, как изъян.
Он держит на блюдце кусочек хлеба,
но ты понимаешь: не нужен стан.

Ни плач, ни объятья, ни крик: «Останься!»
Его тишина тяжелей свинца.
Но в этой немоте, как в детстве, в танце —
теплее, чем если б сказал: «Сын, я…»

Не кончил фразу. Да и не надо.
Он просто есть. Ни в раю, ни в аде.
И в этом молчанье — такая правда,
что бьётся под веками. И не надо гладить.

Рука, которую держишь в больнице»

Рука, которую держишь в больнице —
не вырвать, не зажать до хруста.
Тишина важнее слов. Последнее «я рядом»
вязнет в горле комком капельницы.

Белый свет не моргает, не лечит,
просто мнёт горизонт простыней.
Тёплая, жилка бьётся под кожей —
значит, ты ещё здесь, со мной.

За стеной кто-то плачет в приёмной,
дверь шуршит, как обугленный лист.
Я молчу. Я и есть это «рядом»:
бессловесный, ничтожный, чистый.

Ты не слышишь — но пальцы сжимаешь.
Значит, правда, не всё равно.
Если держат, когда отпускают —
это, наверное, и есть «добро».

Пусть врачи называют диагноз.
Мне не нужен чужой язык.
Рука, которую держишь в больнице —
это Бог, что в себя отвык.

Чужая свадьба

Ты за столом, где шампанское льётся
В чужие бокалы, а ты — только взгляд.
И радость вокруг, как река разольётся,
А берег твой — сух и немного не в лад.

Цветы и фата, и кружево танца,
И музыка давит на рёбра изнутри.
Ты здесь, чтобы видеть, но не дожидаться,
Когда эти двое уйдут до зари.

Ты тост произносишь — красиво и ровно,
Как будто бы всё, что болит, — ерунда.
Но самое верное чувство — виновный
Свидетель чужого земного суда.

Где правда проста: им — навек, тебе — дальше,
Где ты — не герой, а страница в тени.
И грусть без названья, похожая на фальшь,
Но это она, потому что внутри

Ни зависти нет, ни проклятий, ни злости —
Лишь в горле застрявший кусочек свечи.
И в чьей-то любви, как в непрошеном госте,
Ты видишь такое, о чём не кричат в ночи.

Красивая грусть со стороны — как искусство,
Которым владеешь, но сам не живой.
И хочется выйти, вздохнуть грудью пусто
И тихо сказать: «Повезло… не со мной».

Река, в которую нельзя войти дважды —
но всё равно заходишь по пояс,
пока вода не становится
твоим отражением.

Ты машешь себе на том берегу,
мальчишке, который ещё верит,
что реки не меняют русла,
а только несут к морю.

Один шаг — и ты уже мокрый,
другой — и река солёная,
третий — понимаешь:
это ты сам уходишь из берегов.

Недочитанная

Она лежит на тумбочке, заложив страницу
На том самом месте, где умерла любовь, —
Не сюжета, нет, — просто в комнате было пусто,
И читатель ушел, не узнав, что случится потом.

Середина абзаца, как будто кто-то вздохнул
И застыл на полуслове. Типографская краска
Высохла, а теперь превратилась в пыльцу
Неслучившихся смыслов. Какая-то странная ласка
Незаконченной фразы: «И тут он открыл дверь, и…»
Точки. Многоточия нет, как и сил у корешка
Быть дожим до конца. А теперь поверь:
Ты уже никогда не узнаешь, что там — на другом бережке.

В этой книге герои остались навек в пути.
Кто-то должен был выжить — и не довыжил.
Кто-то должен был дом построить — построил лишь скрип двери.
И читатель ушёл, оставив черновик души
Прилипать к пожелтевшей, немой странице.

Недочитанная книга — как комната без окна.
Как письмо, отправленное без обратного адреса.
В ней живёт тайна, которая не нужна,
Но от которой ломится сердце, как от поднебесного веса.

Что там было? Она умерла? Он вернулся? А дождь?
Почему на полях застыл вопросительный знак без ответа?
Эта книга не стынет, не ждёт — ты её не вернёшь.
Это жизнь, от которой отрезали край листа, и света
Не хватает, чтоб вычитать судьбу до конца.

Иногда я захожу в букинистический, в пыльный,
И нахожу такие — с надрывом корешка на ¾.
И мне кажется: это душа какого-то очень бывшего,
Очень живого человека. Который ушёл в метель

И не дочитал ничего. Ни прощальной записки,
Ни романа. И книга теперь — как зеркало, в котором не спросишь:
«Кто я?» Потому что зеркало — не до конца.
Оборвана жизнь. Осталась лишь тайна. И горсть пепла от воска.

Не дочитывай. Не надо. Пусть будет так:
Герои застряли в коридоре, где двери не открываются.
Лучше недосказанность, чем обидный брак
Финала, где все просто так умирают.

Закладка — пыльный персик. А может, платок.
Книга помнит тепло чужой неоконченной мысли.
Мы все — недочитанные строки. И кто бы мог
Знать конец? Никто. И от этого небо низко.

Хлеб из печи

Не просто еда — а гортань языка,
Что помнит огонь, не слова — а ладони.
Вкус хлеба из детства, из дыма, из мха,
Из тех, кто давно уже в чёрном погосте, но — дышит в ладони.

Печь дышит жаром, как древний зверь,
Что спит под камнем столетья подряд.
Ты разрываешь корку — и вдруг теперь
За плечами твой прадед, твой дед, твой брат.

В этом хлебе — не мука и вода.
В нём — мозоли, колосья, пот, заря.
Это то, что держало людей всегда,
Когда не было слов, чтоб держать себя.

Короста на пальцах у той, что месила тесто
В три ночи, пока все спали, при свете лучины.
Хлеб помнит всё: как земля была тесной,
Как кланялись ей до земли, как растили сыновей из глины.

Ты откусываешь — и слышишь: стук топора
Далеко, в самой мякоти, будто сердце стучит изнутри.
Это не просто выпечка к утру вторника.
Это алтарь. Открывай и смотри.

Святое — не там, где купола.
Святое — где руки сплели тепло с зерном.
Где хлеб достают из печи, а душа светла,
И никто не считает это чудом — но чудо в том,

Что, пока мы едим этот хлеб, не ушли никуда
Те, кто первый зерно перемолол на заре времен.
Так что жуй не спеша. В каждой крошке — вода
Из колодца, что вырыт задолго до всех имён.

Вкус — как дверь. Поверни — и ты дома.
Печь, полати, икона в углу, и лампада.
Хлеб не врет. Он — молчаливая дума,
Что держит, как якорь, и быть продолжением рада.

Попутчики

Ночной поезд. Полка. Стук колёс.
Два незнакомца — чай в пластиковых стаканах.
Один про город, где никто не ждал, понёс,
Второй — про дом в покинутых кварталах.

О чём говорят в три утра? Ни о чём.
О погоде. О том, что вокзалы — злые.
Потом — о боли, которую прячут с плечом,
О том, что у всех маршруты — кривые.

И тишина повисает на грязном стекле,
Где звёзды похожи на сбитые люстры.
Она говорит: «Я боюсь во мгле».
Он молча протягивает свои сухие губы? нет — платок бумажный? Нет, точнее: молча смотрит в окно, но чуть ближе.

Ни объятий. Ни клятв. Ни «приедешь — пиши».
Только фраза: «Смотри, рассветает уже...»
И в тамбуре запах чужой души,
Который потом ему снится на этаже.

Они не обменялись номерами. Зачем?
Ведь этот разговор — не про то, чтобы длиться.
Он — про то, как на миг оказаться совсем ничем,
А потом двадцать лет в темноте светиться.

Поезд тормозит. «Моя станция. Прощевай».
Она выходит — в пальто, с одним чемоданом.
Он смотрит вслед, понимая: теперь этот край
Будет пахнуть её забытым романом с незнакомцем.

А через год в переполненном зале метро
Он вдруг услышит: «Смотри, рассветает...» — голос тот, детский.
Обернётся. Толпа. Никого. И мокро
На ресницах. И это — навек. По-соседски.

Ничего не решили те три часа.
Не стали ближе, чем воздух до вздоха.
Но она теперь всюду — в дыханье дождя, в корпусах,
И он ищет её профиль в любом дымном лохе.

Вот так: незнакомцы, случайный разговор в ночи,
Где нет ни начала, ни нужного финиша.
Ты потом свою жизнь перекраивай — не перекроишь,
Потому что однажды в поезде кто-то лишний
Стал твоим навсегда. И неважно, что он молчал.
Важно — как вы смотрели на свет из-за шторки.
Ночной поезд — не транспорт. Он — временный зал
Для тех, кто запомнит чужие восторги
Как свои.

Упрямец

Другие сдались — по одному, без паники,
легли на промёрзшую плоть земли.
А он всё цепляется за ветку, как за перила лестницы,
ведущей в никуда. И не уходил.

Он жёлтый, в коричневую крапинку,
продрогший насквозь, но живой пока.
Ему говорят: «Уже в спальню завтрак подан на блюдечке?
Отпусти. Ничего не будет. Снег. Тишина. Строка».

А он: «Я помню апрельскую мякоть,
я помню, как сок поднимался ввысь.
Я не хочу в эту общую слякоть.
Вы улетайте, а я — задержусь.

Пусть ледяные иголки бьют,
пусть ветер срывает мой жёлтый флаг.
Я — не ошибка. Я — не маршрут.
Я — последний, кто не поверил, что мрак — это шаг.

Я видел тепло. И я буду держаться,
пока моя ножка не щёлкнет, как спичка, враз.
У смерти есть время — ей некуда торопиться.
А у меня есть право на лишний час».

Снег выпал в ночь. Сентябрь закончен.
Остался один — на вершине, назло.
И кто-то внизу, задрав ворот, бормочет:
«Смотрите — листок не упал. Повезло?»

Нет. Это не везение. Это упрямство бытия,
когда логика мира кричит: «Довольно», а ты молчишь.
Осенний лист — не про смерть. Он про то, что земля
держит лишь тех, кто ещё не решил: «Лечу. Лови. Кричишь».

«Как дела?»

Трубка ловит обрывки чужого эфира,
А потом — щелчок, гудок, и уже тишина.
И внезапно: «Алло?» — и от края до края мира
Пробивается голос, где держится вся страна.

«Как дела?» — просто два слова. Но в них — коридор
До квартиры на пятом, где пахнет укропом и супом.
В них — шарф, что связали, забыв про узор и размер.
В них — дверь, что никто не захлопнет перед твоим глупым лбом.

«Как дела?» — это целое небо над старой плитой.
Это штора, что мама задернет, чтоб солнце не било в глаза.
Это детство, прижатое к кухонной плите.
Это то, от чего не уйти ни за тысячу миль, ни назад.

Никаких «я скучаю». Никаких «приезжай поскорей».
Только пауза. Только дыхание в трубку чуть-чуть.
И огромное нечто, что больше любых новостей,
Умещается в «ну, у меня всё нормально. А ну?»

А в ответ — тишина с теплотой, как из форточки в май.
И понятно без слов: там заварен чай, там остыл пирог.
Голос матери — это единственный вечный трамвай,
Что везёт тебя в дом, где ты всё ещё смог.

«Как дела?» — и не надо ответа. Достаточно слушать,
Как в трёх слогах помещается жизнь целиком.
Этот голос — магнит, что не вырвать из самой глуби души.
Даже если ты взрослый. Даже если ты стал мудрецом.

Знай: пока в проводах теплится это «алло»,
Ты не сирота. Ты — чей-то ребёнок. Ты — дом.
И пока мама спросит «как дела?» — всё не зря прошло.
Даже если устал. Даже если молчишь о своём.

Та, что уже не горит

Она погасла тысячу лет назад.
Её уже нет — ни пыли, ни драмы.
Но свет, словно выдох зажатый в ладонь,
Всё длится и длится сквозь чёрные ямы.

Мы смотрим вверх и не знаем: там пустота
Или обещанье, что смерти не вечно?
А луч, как подшитая нитью звезда,
Летит, невзирая на то, что беспечно.

Так память живёт дольше тех, кого нет.
Так любовь продолжается в жесте и взгляде,
Хотя ни любви, ни тебя — уже след,
Застывший на вечной космической глади.

Надежда — не то, что сбылось. А сам свет,
Который в дорогу пустили, не зная,
Дойдёт ли. Но тысячу лет ему вслед
Другие смотрят, ладонь прилагая.

Погасни хоть раз — но сияй, как никто,
В том времени, где наблюдатель жил позже.
Мы все — отзвук взрыва. Мы все — свечи. То,
Что умерло раньше, нас держит, похоже.

Так значит, неважно, что центр остывал.
Важен свет, что успел улететь до финала.
И кто-то сквозь тысячелетний провал
Увидит: звезда, оказывается, знала.

Первая седина

Не усталость — а серебро у висков,
Не прощенье — а свет за чертою бурана.
Это мудрость без букв, без обид, без оков,
Что приходит сама, словно тихая рана.

Это карта, где стрелки сошлись в один компас,
Где ураганы уже не срывают листы.
Первая седина не зовётся «усталость»,
Это орден за то, что ты выжил и ты — ты.

Сколько бурь пронеслось, сколько писем сгорело,
Сколько «больше нельзя» превратилось в «опять» —
А теперь на виске заискрилось несмело
То, чему не пристало себя проклинать.

Это бисер на нити, что тянется к сердцу,
Это веха: «Дошла. Не сломалась. Жива».
Седина не велит торопиться к дверцам,
Она тихо кладёт на ладонь ордена.

Не прощание с юностью, нет — посвящение
В те, кто знает, что блеск не бывает без тьмы.
Первая седина — это голос терпения,
Первый иней на крыше, откуда видны все миры.

Старый сад

Он помнит шаги — те, чужие, чужие…
Как эхо, что ветром насквозь пронесло.
В траве утопают тропинки былые,
И яблонь ветвям тяжелеет бело.

Скамейка, где некто сидел на рассвете,
Прогнулась до самой сырой глубины.
Никто не приходит, и всё же, поверьте,
Здесь каждый листок ожидает весны.

Но сад ничего не забыл из былого:
Ни вздоха, ни клятвы, ни лжи, ни тепла.
Под яблоней — призрачный след, и другого
Не вытопчет больше ползучая мгла.

Шуршит тишина. Только ветка о стену
Стучит, как расспрос: где же вы, чей я кров?
А тропка уходит в никудную смену,
И прячется ключ от забытых часов.

И если присядешь на старую гнильцу —
Поймёшь, почему этот сад не про нас:
Он помнит чужие шаги, а не пыльцу,
И имя твоё прорастёт здесь лишь раз.

Письмо в будущее (о единой земле)

Опять над миром ветер злой и хлёсткий,
Пытаясь стены возвести из лжи,
Но есть закон, по-северному броский,
Что всяк живущий у реки — мужи,
И всяк живущий у горы — джигит,
И тот, кто в тундре ставит свой балок,
На разных языках одно твердит:
«Мой дом — большой, ему не вышел срок».

А срок ему не вышел оттого,
Что держится земля не на замках,
А на плечах соседа твоего,
Что хлеб несёт в мозолистых руках.
Когда в Дагестане куют кинжал,
В Якутии алмаз вгрызается в породу,
В Казани строят новый, светлый зал,
И русская печь греет непогоду.
Всё это — пульс единого ствола,
Где соки от корней бегут наверх,
Где кровь одна, хоть разная зола
От очагов, что обогрели всех.

Я видел, как башкирский мёд тягуч
Ложился в миску к чаю травяному,
И как калмыцкий, высохший колюч,
Верблюд глядел на зелень по-иному,
Но пил одну со всеми воду Дон
И Волгу-мать, что нас объединяет,
И слушал общий колокольный звон,
Когда страна невесты выбирает
Себе мужей — надёжных сыновей,
Не глядя в паспорт, в графу о рожденье,
А слушая, как песня всё слышней
Сплетает нити в общее владенье.

А песня та не знает берегов.
В ней горловое пенье алтайских гор
Вливается в напев чувашских слов,
И чукотский, похожий на узор,
Ритм ярара вливается в курай.
И нету «варягов» и нет «чужих»,
Когда вокруг — один безбрежный край,
Он на двоих, на сотню, на троих.
И если враг испытывал на клык
Не разорвать сплетенье этих рук:
В окопе делит свой сухой паёк
Дагестанец и вятский лесоруб.

Не потому, что кто-то приказал,
А потому, что в том заложен код:
Коль встали вместе — это не вокзал,
Где временный толпится пешеход.
Мы — нити ковра ручного, без прикрас.
Сотки меня — и поплывёт узор.
Попробуй вытянуть хотя бы раз
Одну — разрушишь общий приговор.
А приговор тот прост и нерушим:
На этой почве, где зима длинна,
Мы выживаем лишь тогда большим,
Когда сплошная за спиной стена.

И в той стене — и тувинский шаман,
И православный, скромный постный дух,
И тот, кто Корана несёт туман
Высоких истин, ласкающих слух,
И тот, кто в синагоге ждёт зари,
И тот, кто Будду зрит в пустом цветке.
Ты лишь в глаза соседу посмотри:
В них та же боль о близком старике,
В них та же радость первенца в семье,
И тот же страх за завтрашний рассвет.
Мы все стоим на общей колее,
И у Всевышнего различья нет.

Так пусть скрепляет не одна беда,
А труд совместный, смех и детский крик.
Пусть строятся в аулах города
Без злого «кто ты родом?» напрямик.
Ведь если ты лезгинку танцевал,
А после в хороводе русском плыл,
Ты главную науку постигал:
Единство — это не упадок сил,
А бесконечный, щедрый разворот
Народов, что друг друга сберегли.
И пусть завистник жалкий не поймёт,
Зачем нам столько солнца и земли.

А нам затем, чтоб яблоневый цвет
Над Балтикой встречался с сакурой у моря,
Чтоб на вопросы находить ответ
Не в распрях, а в уменьи слушать, споря.
Чтобы чеченский башенный гранит
Держал тепло карельского амбара,
И время пусть навек соединит
Огонь очага и свет от янычара
Не в битве, а в одном большом котле,
Где варится грядущее на всех.
И если мы едины на Земле,
То нашу песню ждёт большой успех.

Не разрывайте на куски канву!
Смотри: на ней уже сплелись навек
Мордовский орнамент и зов Невы,
И гордых осетин высокий брег.
Мы пишем летопись не на листе,
А на ладонях, сомкнутых в пожатье.
И нет народов малых в тесноте,
Когда в Отечестве — мы все, как братья.

Окно

Он держит свечу на подоконнике годами —
То веря, то нет уже в то, что за дверью — свет.
А город за стеклами стал его панорамой,
Где каждый прохожий — обещанный, но не тот.

Дождь пишет по лужам: «вернись», и смывает буквы.
Зима примеряет на рамы седой узор.
Бессмысленно? Может быть. Но когда-то любым
Был смысл — этот стул у окна и щемящий взор.

Он ждет не конкретного шага на лестнице хрупкой —
Он ждет, что пространство однажды сожмется в миг,
И время застынет на чашке с остывшей крупкой,
И кто-то войдет и скажет: «Я вижу твой свет. Я привык».

А свечи сгорают. Он ставит другие. Снова
То веря, что угол — не вечность, а просто причал,
То зная, что в этой игре нет другого слова,
Кроме того, что он сам себе тихо в ночи ворчал.

И если бессмысленность — долгий уход за огнем,
То вера — решимость не гасить его перед сном.

«Тишина после дождя»

Утихло всё. Ни грома, ни капели.
Лишь мокрый лист прилип к сырой скамье.
И небеса, как будто уцелели,
К себе прижали землю в полутьме.

Мир вымыт до хрустальной первородной
Прозрачности, где даже шорох — свят.
И кажется: вот-вот из травы мокрой
Родник заговорит, как в детстве, в лад.

Тиши не та, что давит тишиною,
А та, что слушает, как дышит каждый стебель.
Земля вздыхает влажною глиною,
И этот вздох — дождю на небе лебедь.

Ни птиц, ни фар, ни голоса из дома.
Одна вода, умывшая асфальт.
Благословенна тишина, что так знакома
Тому, кто вышел в мир, где дождь устал.

«Без имени»

Она не скажет: «я — любовь».
Она — когда чайник вскипает,
Когда поправят плед на плечах,
А за окном дождь засыпает.

Она — как взгляд через стол,
Без лишних фраз, без обещаний.
Когда вдвоём — и хорошо,
И не нужны слова прощаний.

Она — в ладони, что на миг
Коснулась пальцев неумело.
И в том, как кто-то тихо сник,
Поняв, что всё не пролетело.

Имени нет. Зачем давать
Тому, что дышит между нами?
Она не любит громко спать,
Она — под шумными ветрами.

Когда не просят, не зовут,
А просто рядом дышат в такт.
И плед поправят — неспроста.
И всё. И это — не пустяк.

«Мел, который не смылся»

Мне запретили мечтать. Вот так — прямо, без лишних фраз.
Сказали: «Ты вырастешь, это пройдёт, брось глупости, хватит дышать
В подушку рассказами про корабли, про сцену, про белый вальс».
А я ведь не просила алмазов — хотела всего лишь писать.

Они говорили: «Рисунки — не дело, забрось свою гуашь,
Музыка — шум, а стихи — для бездельников, станешь никем».
И я замирала, сжигала листы, на вопросы: «О чём ты всё врешь?»
Молчала. И только в ладони впивался запретный тот мел.

Но мечта не уходит на кухню, не плачет в углу, не умрёт.
Она вырастает из щели, где душно, где спрятан блокнот.
Она через восемь уроков, через «не смей», через «нет» и «убью»
Шептала: «Допишешь. Ты будешь. Я верю. Я жду. Потерплю».

И вот я большая. И вот разрешают мне всё — и любить, и уйти.
Но вместо «спасибо» я слышу внутри тот же детский запрет.
Потому что родители были неправы? Да нет.
Потому что мечта — это то, что сильнее, чем «не смей», чем «постой»,
Чем таблица умножения, вера в чужое «пустой».
Мечту запретить невозможно. Её можно спрятать на дно.
Но утром она всё равно попросит: «Окно… открой мне окно…»

И я открываю. И ветер сдувает остатки того мела.
Которым я в детстве на серой стене своё имя писала несмело.
Мечта, что не сбылась? Нет, мечта, что сбылась не для них,
А назло. И от этого вкуса во рту — свет и тихий, негромкий стих.

«Себастьян и Аврора»

Был граф Себастьян Ван Дорн, благороден и горд.
Ведьма Аврора — статью стройна, как рассветный аккорд.
Они полюбили — не на миг, не на век, а на всю бесконечность.
И эту любовь не убить, не залить, не умерить, не встретить иную.

Аврора родила ему дочек — огненных ведьм,
А сама угасла, как тихая свечка, под утро.
Остался граф с четырьмя девочками, что глядят в темноту,
И с горем, которое не залечить даже кровью из жертвенной урны.

Но жив Себастьян — сотни лет, сотни зим,
И в каждой из дочек — Аврорин взгляд, Аврорины плечи.
Он шепчет: «Любовь не кончается. Даже когда я сгорю,
Она останется здесь, в этом замке, и в каждой из встреч».

«Своя война»

Она не там, где сводки новостей,
Не на экране в рубрике «ЧП».
Она — в глазах испуганных детей,
В осколках, что впились в бетон и в стены.

Я говорю не про чужую даль,
Где есть «они», а есть «чужие» где-то.
Своя война — когда родная сталь
Ломает дом, где завтракали дети.

Когда не враг с границы — брат с ружьём,
Когда воронка вместо огорода,
И ты не веришь, что живёшь в былом,
Где слово «мир» не значило «похороны».

Плачут дети. Не в кино, не на картинке.
У них в глазах — вопрос без языка.
Их слёзы пахнут пылью и дымом…
Кто им ответит? Где та рука?

Нельзя быть бессердечным. Не позволено.
Не отвести глаза, сказав: «война везде».
Ведь детское заплаканное олово
Важнее всех победных звезд на звезде.

Ты можешь спорить о границах, долге, флагах,
Менять историю, как карты на столбе.
Но если ты не дрогнул в детских взглядах —
Ты потерял себя. И точка. Не по судьбе.

Война не кончится, пока в нас теплится железо,
Пока мы учим: «не жалей, иначе съедят».
А кто пожалеет тех, кто наземь с неба слезой?
Кто скажет детям: «больше не будут стрелять»?

Нельзя быть бессердечными. Мы это знаем,
Но забываем, как закроем дверь.
Война не там — она внутри бывает.
И плач детей — он не «обострение» теперь.

Это приговор. Не тем, кто в блиндажах,
А тем, кто дома мог — но не подал руки.
Послушайте, пока не поздно даже,
Как дети плачут на своей войне. В пыли. От скуки?
От ужаса? От боли? От того,
Что взрослый мир опять сломал всё обещанье?

Нельзя быть бессердечными. Снимите же с лица чужое выраженье:
«Моя харе с краю». Нет. Война — твоя.
И детский плач — он не фонограмма к раю.
Ответишь. Всё. Сквозь годы, сквозь себя.

Своя война не выбирает дат.
Она — в молчанье тех, кто мог бы слово
Сказать. Но не сказал. А рядом — детский сад,
Разрушенный. И пепел вместо крова.

Не будьте камнем. Камни не родят.
А дети — плачут. Им нужны не речи.
Им нужен взрослый, кто не предаст, убьёт в себе солдата злого,
И скажет: «мир». Пока не кончен вечер.

«Разные берега»

Не спорьте, люди, о богах, как о своих жилищах.
Они у каждого свои: в ладонях, в книгах, в тишине.
Один твердит: «Спасенье — в ризе, в строгих истинах,
В молитве, павшей на колени при луне».

Другой идёт по степи, кланяясь закату,
И говорит: «Аллах един, и нет богов, кроме».
А третий вовсе храма не построил из квадратов,
А держит камень на груди — тот, что был в кургане нем.

Для одного — корова свята, и огонь — язык пророка.
Для другого — тишина в субботу, хлеб и свечи.
А кто-то видит бога в том, как падает с востока
Свет на больничную койку — на скрещенные плечи.

И все они приходят к одному: к воде из крана,
К молитве, если замерзает сын в горах,
К тому, чтоб не остаться без обмана
В беде, в тоске, в последних новостях.

Я видел: шёл монах по городу с иконой,
А рядом мусульманин нёс свой коврик под плащом.
И разошлись — у каждого поклон свой,
И оба шли к чему-то горячо.

Но кто-то третий, без креста, без худа,
Смотрел на облака и думал: «Там — никто.
А может, всё? И просто нету чуда.
Но жалко — всё равно светло и теплота…»

Он тоже верил. В пустоту. В молчанье.
В то, что никто не смотрит, а любовь — есть.
И это, может быть, большое откровенье,
Что все слова — вода, а неба не известь.

Так не грызитесь, люди, за пороги!
У бога (или жизни, или пустоты)
Разные к дому ведут дороги.
Главней — не вероисповедный лист,
А то, как ты идёшь, кому подал с руки,
И смог ли в час последней темноты
Сказать: «Я жил не как враги».
Вот всё, что скажут разные боги.

«На обратной стороне детства»

Мы когда вырастем — потом. Не сейчас, не сегодня.
Когда за окном дожди сменит усталый снег,
Когда из большого и шумного станем мы взрослыми —
Вдруг дрогнет в груди что-то так, как не дрожало вовек.

Мы поймём, оглянувшись: их «нет» было тихим «да».
Их «ложись пораньше» — не скука, а просто тревога.
Их хлеб, что ломали надвое, пахнет не едой — бедой?
Нет, пахнет такой любовью, у которой нет диалога.

Она не кричала с трибун, не стояла на цыпочках.
Она уставала на кухне, гладила наши штаны.
Она в темноте прикрывала дверь в детской на форточку,
Чтоб мы не продрогли, пока смотрим самые лучшие сны.

А мы-то, глупцы, измеряли «любовь» на подарки,
На «пусти» и «не пусти», на нотации и скандалы.
А это была просто вена, что бьётся под кожей ярко,
Пока мы смеялись, ругались, взрослели и уезжали.

Потом — тишина. Или редкий гудок в телефоне.
«Как ты там? Поел? Не болей? Не мёрзнешь? Какие планы?»
А мы всё спешим. А у них — половинки иконы
Да старые снимки, где мы — ещё не обманы.

И только когда прижимаешь к груди собственное дитя,
И его «отстань» бьёт больнее, чем собственный вывих, —
Ты слышишь тот самый родительский голос, шутя
И плача: «Господь, только дай им проснуться живыми!»

Тогда и нагрянет. Ни с юга оно, ни с вокзала.
Ни словами взято, ни деньгами, ни орденами.
Любовь, что от первых шагов до седин продержала —
Не нами придумана. Просто была рядом. С нами.

И мы вырастаем. И вдруг (через силу, сквозь горло)
Выдыхаем: «Прости. Не услышал. Не понял. Не рядом».
А там, где начало — темнеет и мокрый утоптанный торт ли?
Нет. Там даже в молчании шепчут: «Ты — мой. Я не в укор. Это градом».

Мы когда вырастем… Но вырастаем уже. На перроне
Прощанья и вечного «ты позвони, как доедешь».
И главную фразу, что в детстве не слышали мы,
Понимаешь — когда ты её своему сыну скажешь: «Ну что ты, я рядом. Ты мой. Не режь.
Точно так же любил и меня кто-то. Только не помним… пока…
Вот и всё. Возвращайся. Там чайник. И в раме — твоя же рука».

«Земля без края»

Я не заученно, не по указке люблю.
Как дышат — так любят, и всё тут, без фальши.
В чужом перелеске мне снится: по русской тропе,
По грязи, по листьям — к тебе, как домой, всё дальше…

Любовь к ней — не громкое слово, не смотр, не парад.
Она в материнском платке, что в сундуке запылился.
Она в том, как пахнет окопная горькая мять,
Когда снег растает, и ров зановесенился.

Россия — не бронзовый всадник, не купол в злату,
Не лозунг с гранитной плиты на ветру. А простее:
Остановись на пригорке — и сердце невмоготу
От сини над рожью, от ивы над тихой затеей.

Любовь к ней — как к матери: ссоришься, плачешь, но чтишь.
Уйдёшь — возвратишься, обманешь — сама же и маешься.
Ты с ней, как с водой, — никуда от нее не уйдешь.
Ты ею болеешь, пока на чужбине остываешь.

Она не про «мощь» и не про «богатырский размах».
Она про березку у школы, про деда в больничной пижаме.
Про то, как в промозглом и темном, как в детстве, домах
Теплеет от взгляда, когда мы всё держимся сами.

Мне всё равно — что там скажут, какие моря
Волнуют надменных. А мне бы — России немногого:
Чтоб та же заря над опушкой горела, заря,
Да чтобы у каждого было своё, у порога.

Я не заученно, нет. Я устало, всерьёз,
Без крика, без флага. Степенно, как бабка с цевницей.
Россия — не сводка побед и не копоть колёс.
Россия — когда возвращаешься к ней, как к гостинице —
Только навек. И не надо другой.
Вот так — никуда. До последней звезды и до ветра.
И если любовь наливается в горле водой —
То это вода из колодца, где двор моего детства.

«Любовь как вода»

Любовь как вода — никуда не уйти,
Ни в щель не забиться, ни в горы уйти.
Она просочится сквозь камни и лёд,
В любую преграду себе путь найдёт.

В жару освежит, а в мороз обожжёт,
Уйдёшь от неё — она следом придёт.
В ладонях не держится, в клетку не взять —
Попробуй её по кусочкам сломать!

Но если исчезнет — умрёт всё вокруг:
Ни шёпота трав, ни доверчивых рук.
Она нам нужнее, чем воздух и хлеб,
Хотя иногда доводила до слеп.

Бушует, смывая былую вражду,
Иль тихо струится в домашнем пруду.
С водою одно у неё волшебство:
Ей жизнь начинать и крестить естество.

Не спрячешься. Выдохнешь: «Как же я пить
Хочу эту влагу — любить и быть любим!»
Любовь, ты повсюду: в дожде, в роднике,
В солёной слезе, что застыла в зрачке.

И пусть никуда от тебя не уйти,
Ты — самый короткий путь к свету с пути.

«А слезы всё так же солоны»

Я выучусь не ждать. И не звонить.
Зашью в себе дырявые карманы.
Но как мне эту комнату забыть,
Где на обоях — наши тайны, шрамы?

Ты пил рассвет из мятой кружки чай.
Я слушала, как за стеной скандалят.
Сейчас я знаю: счастье — неслучайно,
Но ты ушёл, случайно не прощая.

А слезы всё так же солоны.
Их прячу в подушку по ночам.
Твои обещания — чемоданы,
Что я волоку по чужим плечам.

Мы были как два обелиска в поле,
Ни ветра, ни птиц, ни единой были.
Теперь твоё имя — как крик от боли,
Который застыл у меня в гортани.

Я выменяла любовь на бессонницу,
На холодный пол в час, когда метели
Перебирают, как четки, оконницы.
А ты ничего мне, по сути, не верил.

И если однажды наступит «после» —
В трамвае, в толпе, в суете вокзала —
Я выучусь жить без твоего роста,
Без рук, что меня никогда не сжали.

Но помни: на каждой пустой дороге,
Где ветер играет с моим плащом, —
Останутся влажные эти строки
О том, как любовь отмывали с мясом,
Как мы убивали её вдвоём.

А слезы всё так же солоны.
И дождь за окном. И почти что ночь.
Мы оба — спектакль, что не доигран.
Занавес? Нет. Отодвинься. Прочь.

"Просто мама"

В старом доме скрипят половицы,
Пахнет хлебом и молоком.
Снится мне: ты идёшь из больницы,
Возвращаешься тихим шагом… Потом —

Я не плакал, когда провожали,
Я держался, как ты велела.
Только пальцы во сне задрожали,
Лишь рука твоя похолодела.

А наутро — твой старенький свитер
На плечах, и уже не согреть.
Я — мальчишка, но как же мне вытер-
Петь безмолвье и просто смотреть,

Как на окнах морозные пальмы
Распустились не мне, не тебе?
Ты шептала мне: «Сын, не печалься,
Слёзы горькие — только в судьбе».

Я держался… да только недолго —
Закричал, когда эхо ушло.
Просто мама из хлеба и шёлка,
Просто детство моё отошло.

«Психануть нормально?»

Я сегодня в ресурсе — мой абьюзер — будильник.
Чекнул ленту, стало кринжово и тоска.
Вайб такой, что хочется завернуться в плед-уют,
Но сосед сверлит перфоратором в виска.

Краши — в телефоне, франшизы — в кино,
Инфоцигане скажут: «Прими, отпусти».
Моя менталка — чёрно-белое домино,
Рассыпалось. И не собрать до пяти.

Но есть плюс: я могу написать этот стих
И отправить друзьям в Телеграм. А они
Ответят «ага» или скинут мем про старика
И напишут: «автор, ты чего? не кипишИ».

Невыдуманные»

Не по учебникам, не по указке,
А по ночным переходам метро,
В джинсах, в наушниках, в яркой закраске —
Время выводит нас на серебро.

Мы не сражаемся с ветряным мельницей,
Нам бы в сети доплести провода,
Чтобы страна под простуженной лестницей
Стала не «где-то там», а — еда.

Мы собираем её по заплаткам
В скверах, где вырубили тополя.
Улицы учат нас жестким распадкам,
Стынуть на митинге в каплях дождя.

Россия — не мама, Россия — работа.
Это — не «верю», а «буду делать».
Город за шторкой фонарного пота
Дышит, как мы, не умея пределов.

И в перекур на обшарпанной крыше,
Где вместо неба — рентген облаков,
Слышно, как Родина наша — не тише,
Чем в нас самих — сотня голосов.

Завтра мы выйдем в седые районы,
Вклеим в асфальт свой незапертый код.
Мы — не герои. Но мы — миллионы.
Россия — это не миф. Это — лёд,
Который мы встали топтать молодые,
Сбитые в стаю,
Построенные.

«Лента»

Снова залип в экран, как в болото,
Лайки — капли дождя по стеклу.
В телефоне — вся жизнь, а за что-то
Выхожу на неё — не могу.

Мы забыли, как пахнут рассветы,
Как троллейбус дребезжит в ночи.
Настоящее — где? Где ответы?
Только чёрные буквы, лучи

От уведомлений пустых, бесконечных:
«Посмотри, как я ем, как я сплю».
Я хочу в тишину. Но беспечно
Всё листаю и сам не люблю

Ни себя, ни других. Это лента
Жрёт минуты, как попкорн в кино.
Человек — не иконка, не тентакль.
Но мы выбрали странное дно.

«Турникет»

Ты ушла под запись «До свиданья» —
Бип-сигнал, и пропал человек.
Москва любит такие прощанья:
Многолюдно, а пусто навек.

Я стою с пересвеченным «Троком»,
А турникет холодней, чем зима.
Где-то поезд грохочет пороком,
А на сердце — одна кутерьма.

Не забрать тебя лайком обратно,
Не вернуть телефонным звонком.
Метростроевцы строят ненастно
Тоннели под каждым былым деньком.

И когда эскалатор вползает
В суету Садового кольца,
Понимаю: никто не спасает.
Я проехал влюблённость — до конца.