Моих каракулей здесь было вам сполна,
И в них жила простая человечность:
Когда в любви находятся слова —
Тогда в душе и расцветает вечность.

Светлые речи твои и возвышенный слог
Сердце волнуют, как вешнего ветра дыханье,
Будто бы с неба спустился таинственный бог,
Смертным неся о любви золотое сказанье.
Слушаю я — и уносится ввысь голова,
К звёздам далёким, где ангелы тихо летают...
Только на грешной земле, где вздыхает трава,
Чудные дива такие нечасто бывают.
Смотришь порою в родные, любимые очи,
Видишь в них тайную грусть и небесный пожар,
Кажется: вечность шепнула пророчества ночи,
Сердцу даруя прозрения сладостный дар.
А приглядишься поближе — и тает туман:
Нет в тех глазах ни печали, ни вещего света —
Просто уставший от будничных тягот и ран
Близкий твой тихо мечтает о тёплом лете.
Иль в тишине, когда душа замирает от счастья,
Ждёшь ты, что ангел коснётся незримым крылом,
А человек, утомлённый житейским ненастьем,
Просто вздохнёт и попросит побыть вдвоём.
Милый мой друг, не ищи в небесах откровений,
Не призывай в эту гавань небесную рать:
В жизни земной, среди суетных, быстрых мгновений
Трудно без слов до конца человека понять.
Чудо не в том, чтобы тайны читать без ответа,
Ангелом рея над милой, родной головой —
Чудо в том, чтобы в сумерках зимнего света
Просто согреть человека душою живой.

Когда стихи твои сегодня зазвучат,
В них чудится небес высокое дыхание,
И кажется, что ангелы парят,
Любви читая тайное посланье.
Но ежели спуститься с облаков
На грешную, обыденную землю,
Где нет ни крыл, ни вещих голосов,
Я, право слово, и речам не внемлю.
Ведь в жизни нашей, как ни погляди,
Частенько и себя-то не поймёшь ты,
А что там у другого на груди —
Не разберёшь без слов, как ни вздохнёшь ты!
Порой глядишь в любимые глаза,
В них чудится и жар, и вдохновенье,
И будто бы сокрытая слеза,
И тайное души прикосновенье...
А приглядишься — батюшки мои! —
Не шёпот вечности в очах тех светится:
То просто думает предмет твоей любви,
Что нынче на обед бы съесть, чем встретиться!
Иль в тишине, когда душа поёт,
И сердце замирает в сладкой муке,
Вдруг близкий твой зевнёт и изречёт:
«А не пора ль нам руки вымыть к скуке?»
Нет, друг мой, дивный, тайный этот дар —
Удел поэтов, что сегодня слышим.
А на земле от лишних частых чар
Порой в потёмках бегают лишь крысы.
Коль хочешь ближнего по-настоящему понять,
Не жди прозренья ангельского свыше —
Спроси словами, чтоб не угадать,
А просто взять и друга да услышать!
Мораль сегодня стала такова:
Высокий слог, конечно, сердцу сладок,
Но без простых, понятных слов нельзя.
Так наведем, мой друг, порядок!

О, как постичь сей дивный, тайный дар —
В безмолвии души читать чужую повесть?
Ловить в очах невысказанный жар,
И внемлющей быть сердцу, словно совесть.
За близкого всем помыслом болеть,
Предчувствовать грядущей бури тени,
И тихим ангелом над ним лететь,
Храня покой от скорбных потрясений.
То не прозренье вещих, строгих сил —
То святость душ, соединённых свыше;
Кто раз кого-то искренне любил,
Тот даже шёпот вечности услышит.

Мы слышим друг друга без лишнего звука,
Читаем по сердцу, не глядя в глаза.
Когда замираем от холода, будто—
Мы знаем, что где-то сгустилась гроза.
Мы думаем за тех, кто дорог и хрупок,
Вплетая их боль в свой собственный вдох.
И молча, по краешку тихих поступков,
Спасаем от самых ненужных тревог.
Мы видим заранее каждую тучу,
Что только готовится к ним подойти,
И шепчем: «Я рядом, всё станет получше,
Я свет зажигаю на этом пути».
И бережно держим уставшие крылья,
Как самое ценное в мире тепло,
Чтоб всё, о чём вместе когда-то молили,
Укрыло от ветра, согрело, спасло.

Под тяжестью холодного металла
Застыло сердце в каменной груди,
В нём искра нежности давно пропала,
И пустота маячит впереди.
На старой двери ржавые засовы,
Замком тяжёлым заперта душа,
Чтоб не услышать ласкового слова
И не впустить кого-то не спеша.
В глазах — спокойствие и тень тумана,
Улыбка вежлива, но холодней зимы.
Никто не знает, как саднят те раны,
Что спрятаны в глубинах тихой тьмы.
Все чувства запечатаны навеки,
Ключ брошен в омут, где не видно дна.
Так проще жить простому человеку,
Когда в душе царит лишь тишина.
Но по ночам, когда уснут тревоги,
Замок тихонько звякнет в темноте —
То память бьётся о глухие стены,
Скучая по утраченной мечте.

У паперти, где тихий звон плывёт,
И пахнет воском, ладаном и хвоей,
Стоит старик у каменных ворот —
С ладонью, открывающейся Богу.
Она морщиниста, как старый переплёт,
В ней — прожитые вёрсты и тревоги,
Но сила духа в том, что он несёт
Свой тяжкий крест, не злясь на боль в дороге.
В его глазах — покой и кроткий свет,
Он не сломался под житейской вьюгой,
Ведь в сердце — вера, что спасает от бед,
И тихий мир, дарованный как чудо.
И вот прохожий, замедляя шаг,
С душою, полной светлой доброты,
Кладет в ладонь не просто медный знак —
А часть тепла, любви и чистоты.
В тот миг незримо сходит с высоты
На них двоих Господня благодать:
Один — умеет верить и прощать,
Другой — умеет с миром отдавать.
И в этой тихой, трепетной руке,
Раскрытой небу без стыда и страха,
Соединились в Божьем промысле
Любовь людей и сила высшей правды.

Когда в душе горит живой огонь,
И хочется добро посеять в мире,
Сжимает лепту тёплая ладонь,
Чтоб светлый храм стал краше и светлее.
Пусть кто-то внёс совсем немного средств,
А кто-то помог делом и трудами —
Из этих добрых и простых сердец
Встают святые стены перед нами.
Здесь каждый камень помнит чью-то боль,
Надежду, веру, тихую молитву.
Народный вклад, терпенье и любовь
Победу одержали в этой битве.
И вот сверкают в небе купола,
И колокол зовёт к себе округу.
Забыты все житейские дела,
И люди улыбаются друг другу.
Войдёшь под своды — и легко дышать,
В мерцанье свеч так тихо и уютно.
Здесь отдыхает утомлённая душа,
И благодать касается как будто.
Приятно знать, что в этой красоте
Есть скромная частица и твоя,
И в этой светлой, мирной тишине
Находит сердце тихий берег для меня.

В тумане дней, забыв про свет и стыд,
Бредут толпой, не ведая, что сеют.
Их сердце словно камень или щит —
Ни чужой болью, ни слезой не тлеет.
Здесь сильный топчет тех, кто слаб и мал,
И строит счастье на чужом несчастье.
Мир словно в тёмной бездне задрожал,
Отдавшись равнодушию и власти.
Одни кричат от боли в тишине,
Другие мимо проходят равнодушно,
И тонет правда в мутной глубине,
Где дышится так тяжело и душно.
Но даже в самой непроглядной мгле
Есть те, в ком не погасла искра чести.
Они стоят на выжженной земле,
Не зная страха, выгоды и лести.
Они идут наперекор толпе,
Чтоб защитить, подать в беде ладони.
И пусть нелегкий путь достался их судьбе —
Пока есть свет в душе, добро не тронуть.

Переступив высокий тихий свод,
Где пахнет ладаном и воском тёплых свеч,
Она забыла суету забот,
Сняв груз тревог с усталых хрупких плеч.
В глазах прозрачных — светлая мечта,
На сердце — мир и вера в перемены.
Встречает храм, где дышит чистота,
И льётся свет сквозь каменные стены.
Зажгла свечу, и огонёк живой
Взметнулся вверх, как вестник скорой встречи.
«Господь, укрой их бережной рукой, —
Прошепчут губы, — расправляя плечи.
Я верю, что рассеется туман,
Что все тревоги канут без возврата.
Пусть обойдут их горе и обман,
И станет светлым каждое их завтра.
Пошли им сил, здоровья и тепла,
Пусть в их домах поселится удача,
Чтоб жизнь легко и радостно текла,
А все мечты сбывались — не иначе!»
Улыбка тихо тронула уста,
И стало на душе светло и ясно:
Молитва эта искрення, чиста,
И всё у них теперь пройдёт прекрасно.
Она ушла навстречу новым дням,
Вдыхая воздух свежего рассвета,
Уверенная: счастье будет там,
Где сердце ждёт и верит в чудо света.

Под белой шалью взгляд скрывая,
Стоишь, где песнь от алтаря
Плывёт, как музыка святая,
О новом счастье говоря.
В руках дрожат цветы живые,
Волненье прячется в тиши,
И светят свечи восковые
В такт трепету твоей души.
Пусть этот миг благословенный
Откроет дверь в большую жизнь,
Где будет дом теплом согретый,
А рядом — тот, кто стал родным.

Не ждал он поблажек и легких дорог,
И с детства усвоил важнейший урок:
Чтоб в жизни чего-то суметь отстоять,
Не нужно у старших подмоги искать.
Пусть было непросто, пусть ветер в лицо,
Но волю свою он сжимал, как кольцо.
Упав, поднимался, стирая ладонь,
И в сердце берег свой упрямый огонь.
Пока кто-то плакал, сдаваясь судьбе,
Он молча растил эту силу в себе.
Трудился, учился, не ведая сна,
Ведь знал: за победу идут до конца.
И вот он стоит — не по гОдам большой,
С открытым лицом и стальною душой.
Он словом не хвастал, не бил себя в грудь,
Но сам проложил свой единственный путь.
Теперь на него с уваженьем глядят,
Ведь каждый поступок сильнее наград.
Он всем доказал, не ища похвалы,
Что вырасти могут и в камне орлы.

"Гоняет ветер листья",
А ты по ним идёшь,
А в это время письма
Ты кнопками мне шлёшь.
В них — тёплые словечки,
Про осень, про дела,
А за окном беспечно
Кружит листва дотла.
Пусть холодает вечер
И дождь стучит в стекло,
От этих строк при встрече
Становится тепло.
И пусть гуляет ветер,
Пусть осень за окном —
Приятней нет на свете,
Чем этот тихий звон.

Кружится золотая.
Осенняя метель,
И грусть моя немая
Стихает, как свирель.
Пусть вечер синевою
Окутал тихий сад,
Я в каждом тёплом слове
Ловлю твой нежный взгляд.
Не жаль мне увяданья
Берёзовых аллей —
От этих строк свиданья
На сердце мне теплей.
И пусть дождём заплачет
Холодный небосвод —
Твой огонёк горячий
Меня к тебе зовёт.

И время смирно никло у стола,
Пленённое капканом строгой рифмы.
Но вдруг тетрадь, что так черна была,
Разрушила пророчества и мифы —
Мои стихи сбылись, как наяву.
Рассветный луч, что я в ночи писала,
Вдруг вспыхнул золотом по школьным стенам.
И класс, который только мига ждал,
Ожил стихом, не подчинясь изменам.
Призвание вернулось в тот же час.
Вчерашний спор со временем и тьмой
Окончен в пользу букв и вдохновенья.
Все строчки стали жизнью и судьбой,
И каждое застывшее мгновенье
Вдруг обернулось счастьем для детей.

Проверяю стопки жёлтых сочинений,
Где в сотый раз Онегин и Печорин,
И средь чужих ошибок и сомнений
Мой личный мир метафорой узорен.
Я объясняю правила дефиса,
Пишу натужно: «жи» и «ши» — сквозь «и»,
А в голове — стихи растут из гипса,
И в ритме ямба бьются дни мои.
«Глагол, — твержу, — предлоги, запятые...»
Сама ищу безудержное слово.
В глазах детей — вопросы непростые,
Для них поэт — Есенин да Рубцов.
Они не знают: ночью, у окошка,
Когда затихнет школьный коридор,
Я испишу тетрадную обложку,
Ведя с луной полночный разговор.
Я им дарю чужие строки века,
Но верю втайне: среди этих стен
Я воспитаю Словом человека,
Сама останусь рифмою в дожде.

Тишайший вздох. Окраина души.
Вплетает осень в ноты позолоту.
Пожалуйста, ошибиться спеши,
Задев случайно родственную ноту.
Здесь нет судей. Педаль размоет край,
Смягчит аккорда резкое смещенье.
Ошибся? Что ж, не умолкай, играй,
В самой ошибке скрыто утешенье.
Так плачет воск. В неверности шагов,
В несмелом, зыбком полутоне ночи,
Сильнее чувств изысканных оков
Святая хрупкость сбившихся со строчек.
Не бойся фальши в кружеве секунд —
Шопен прощает этот робкий трепет.
Изломы линий красоту несут,
Когда их сердце, а не разум лепит.

Метель свистит, как синяя гармошка,
И за окном — огней весёлый рой…
Ты для меня — отрезанная стёжка,
Что заросла бурьяном да зимой.
Ты — Мона Лиза в новогодней маске,
Загадка губ — чужая, не моя.
Мне не вернуть твоей хмельной ласки,
И не вернуть шального сентября.
А платье красное, с глубоким вырезом,
Горит пожаром на чужом пиру!
Твой гибкий стан, как будто ветром вырезан,
Спиной кричит: «Забудь меня! Умру!»
Изгиб хребта — манящий и далёкий,
Не дотянуться, пальцев не обжечь.
Ты стала сказкой, звёздной и высокой,
Которую мне больше не сберечь.
Пускай метель целует твои плечи,
Я — лишь художник, чей утерян след.
В твоих глазах — чужие, дальние вече,
А для меня — лишь холст и этот бред.

Январь бушует. Окна — в белой пене,
И за окном — огней весёлый рой…
А я стою, согнув свои колени,
Перед твоей безумной красотой.
Ты — Мона Лиза в новогодней маске,
Загадка губ твоих меня манит.
Я так устал от этой зимней сказки,
Где сердце от тоски твоей звенит.
А платье красное, с глубоким вырезом,
Горит на теле, словно маков цвет!
Твой гибкий стан, как будто ветром вырезан,
Качает страсти роковой рассвет.
Пускай метель поёт и злится, дура,
Смывая след чужого каблука.
Твоя хмельная, гордая фигура
Под кистью просится в мои века.
Хулиган я, что ли? Ну и ладно!
Пей мою душу, пламенем дыша.
В рождественскую ночь, легко и жадно,
На этот холст уложится душа.

Снег! — За окном — лавиной. — Окна в лёд!
В окнах — огни. — Январская суета.
Маска — на лик! Карнавал не ждёт.
Но под маской — улыбки — немота.
Мона Лиза? — Гляди! Изломана бровь.
Взгляд — сквозь прорези — жжёт, как свинец.
Красное платье — как свежая кровь! —
Вспыхнуло резко в ночи, под венец.
Кровью — по белому! Праздник? — Пожар!
Вырез спины — до крестца! Сквозь метель —
Этот изгиб обнаженный, как дар,
Художник швыряет на холст, на постель!
Рвётся буран! За окном — Рождество.
Здесь — геометрия страсти и мук.
Маска. Улыбка. Твое колдовство.
Холст замерзает от судорог рук.
Зима.
Плен.
Красный шелк.
Тлен.

Вспышка! — Ожог! — Рука не крадёт — рвёт!
Кисть — как топор! Рубит наотмашь — холст!
Свет по бедру — молнией! Ловит — взлёт.
Взлёт! Прерывистый. Дыбом — мост.
Женщина? — Нет. Разлив. Самум. Кровь.
Свет на плече — как плеть! В кровь — лоск!
Выгиб спины — дугой! В бровь — скорбь.
Пальцы вжимаю — в краску! В воск!
Ты — огневица! Ты — смертный бой!
Свет — спотыкается. Тень — как нож.
Рву эту линию! Сухо. Навзрыд. Сбой.
Сердце — наружу! Ложь? Не ложь!
Вздох. Не вздохнуть. Задохнулся. Стой.
Белым по чёрному — чертит — крик.
Свет — захлебнулся твоей наготой!
Вечность — в секунду! В миг! В тупик!

Январь — ли, май — ли? — В комнатах сквозняк!
Рванулась кисть — как птица из ладони!
Ты — мой пожар. Ты — мой священный враг.
Мой белый холст в твоем огне утонет!
Ловлю! Ловлю! По рёбрам, по хребту —
Луча набег! (Так бьют раскаты грома!)
Я эту выгибающуюся крутизну
Черчу навзрыд! До хрипоты! До излома!
Ты — вся из лавы! Вся — из мятежа!
Свет — как клинок! Разит наотмашь, в темя!
В моих перстах — безумная душа,
А не сухая, краденая темя!
Не женщина — костер! Беги! Спасись! —
Кричит рассудок. Но рука — упрямей.
Вонзаю в холст безудержную кисть,
Чтоб заживо сгореть в твоем же хламе!
Возьми глаза! Возьми мою гортань!
За этот свет — на коже, на портьере…
Ты — плоть моя! Моя живая дань!
Мой вечный бог на выжженной потере!

Это небольшое стихотворение возникло после того, как я прочитала "Машина времени 145" Георгия Кима.
Спасибо за вдохновление!

Полотно оживает от чуткого взгляда,
Где ложится мазок, точно солнечный луч.
Там художнику лишних лавров не надо —
Он находит любовь среди пасмурных туч.
Этот свет на холсте — не законы науки,
Не простая игра светотени впотьмах.
Это нежные, теплые, верные руки,
Что качают весь мир на прозрачных волнах.
В золотистых разводах, в лазурном мерцаньи,
В том, как блик озаряет изгиб у плеча,
Проступает безмолвное сердца признанье,
Горит ровно и тихо, как будто свеча.
Кисть танцует легко, оставляя надежду,
Зажигая огонь в глубине чьих-то глаз.
И меняет картина былую одежду
На сияющий, чистый, венчальный алмаз.
В каждом малом штрихе, в каждом ярком сюжете,
Где струится тепло сквозь туманную взвесь,
Понимаешь: важнее нет тайны на свете,
Чем любовь, что художник оставил нам здесь.

Гляжу
в чужую судьбу —
колея пуста!
Человека
ломают,
как спичку,
надломленно.
Навалилась
обида
в сто тонн у рта,
Боль
гвоздями вбивает:
«Отрезан!
Сломан ты!»
А рядом —
бессилие
капкан захлопнуло.
Руки святы.
Не двинуть.
Не вытащить.
Сердце от жалости
вдребезги лопнуло,
Смотрит
сострадание
глазами-вытаращами!
За чужую жизнь
страшно до судорог!
Её
под корень
хотят
прервать!
Палачи-обиды
в безумном угаре
Вышли
последнюю нить
оборвать!
Я вижу!
Вбираю!
Но ужасом взвинчена:
Только б не я!
Только б не со мной!
Эй, архитектор,
чертеж мой выверен?
Строй вокруг дома
железобетонный слой!
Запоры —
в палец!
Замки —
пудовые!
Окна —
забить!
Залить цементом!
Чтоб эти драмы,
христопродавые,
В мою квартиру
не въехали с ветром!
Пусть сострадание
рвёт сухожилия —
Я на замок!
На засов!
Наглухо!
Чужая боль —
это зона бессилия.
Я
свою жизнь
не отдам
замертво!

Я слышу шёпот в полумраке комнат,
Где каждый звук сегодня стал врагом.
Они друг друга до крупицы помнят,
Но разрушают свой вчерашний дом.
Я лишь свидетель этой тихой драмы,
Смотрю из тени, затаив дыхание,
Как вместо слов они наносят раны,
Исполненные злобы и отчаяния.
Мне не понять, какими же путями
Святая нежность превратилась в яд,
И как любовь, что возвышала пламя,
Вдруг сожжена дотла, пускаясь в ад.
Всё началось так глупо и нелепо:
Упрёк случайный, колкая стрела.
Но эта искра разгорелась слепо,
И выжгла всё, чем эта жизнь цвела.
Они стреляют точно, без промашки,
В те самые открытые места,
Где раньше, распахнувшись нараспашку,
Хранилась их священная мечта.
Я сделать шаг хочу, разорвать их круг,
Сказать слова, чтоб укротить пожар,
Но застываю, опустив ладони рук,
Бессильный отвести судьбы удар.
Как им помочь? Каким воззвать богам,
Когда мосты разрушены дотла?
Я вижу боль, что бродит по углам,
Но против этой бури — как скала.
И каждый шаг теперь — удар по венам,
И каждый взгляд — холодный, как гранит.
Они зажаты в этих тесных стенах,
Где память их безжалостно казнит.
Зачем беречь былые обещанья,
Когда внутри вскипает эта кровь?
Я вижу слёзы, крики и проклятья,
И не пойму, куда ушла любовь.
Один уйдёт, дверями оглушая,
Другой останется в руинах темноты.
Так люди, от безумия сгорая,
Сжигают за собою все мосты.
Баллада их окончена до срока,
В ней больше нет ни света, ни тепла.
А я стою, растерянно и одиноко,
Не зная, как спасти их от этого зла.

В мире, где правде до боли не рады,
Где вместо слов — оглушительный гул,
Ищешь того, кто в обугленных далях
Веру твою и твой свет не предал.
Сводки кричат, и ломаются судьбы,
Лица стирает безликая ложь.
В этом тумане, безумном и мутном,
Кажется, больше уже не найдешь.
Трудно искать, когда рушатся стены,
Когда у людей вместо сердца — броня.
В мире измены, войны и подмены
Я умоляю: найдись для меня.
Я верю: ты жив. Сквозь снаряды и беды
Ты держишь свой пост, укрываясь во мгле.
И пусть безответны пока силуэты,
Ты самый живой для меня на земле.
Экран телефона молчит сиротливо,
Но сердце стучит: «Он напишет, он здесь».
И эта надежда упряма, строптива —
Я жду каждый час долгожданную весть.
И сквозь заслоны, сквозь дым и запреты,
Если горит этот крошечный свет,
Двое пройдут через черные лета,
Чтобы друг другу ответить: «Привет».

Мы строим замки из нетленных слов,
Храним в шкатулках бережно и немо
Свою чистейшую, великую любовь,
Как редкую, бесценную дилемму.
Мы помним каждый взгляд и каждый жест,
Сдуваем пыль с хрустальных комнат в прошлом,
Несем разлуку, как тяжелый крест,
Мечтая о несбывшемся, возможном.
Она для нас — икона, божество,
Ей не грозят ни быт, ни увяданье,
Ей не страшны седое вещество
И мелочных обид разочарованье.
Но парадокс: храня её в груди,
Мы выбираем разные дороги.
Мы говорим: «Прости и уходи»,
Встречая боль во взгляде строгом.
Любить — не значит вместе засыпать,
Делить по-братски утренний фарфор.
Порой беречь — то значит не марать
Земной рутиной этот разговор.
И люди могут сердцу врать про то,
Что чистый свет, что им судьба дала,
Но так и не решиться вместе встать
У одного семейного стола.

Целуя их, искал твои глаза —
В чужих губах, в изгибах плеч и линий,
Но в глубине зрачков сквозила пустота,
И на ресницах застывал лишь иней.
Они дарили нежность и тепло,
Пытались смыть его святую рану,
Но всё, что было с ними — утекало, шло,
Казалось лишь подделкою, обманом.
В объятьях дев я оставался пуст,
Ловил черты, знакомые до боли,
И, отрываясь от покорных уст,
Сбегал из плена этой мнимой воли.
Туда, в угрюмый, полутёмный зал,
Где на холсте, укутанная светом,
Жила Она. Как мастер замирал
Перед своим несбыточным ответом.
Она безмолвно на меня глядела,
Храня в глазах весь мир и неба высь.
И пусть чужие целовал я души, тела
Мои холсты сквозь вечность обнялись.

Однажды ночью, вспыхнув от бессилья,
Чужая женщина шагнула в полумрак.
Ревнивый гнев её расправил крылья,
И нож в руке зажался, как кулак.
Она нашла тот холст. Раздался скрежет,
И полотно рвалось на лоскуты.
Она кричала: «Пусть тебя не держит
Слепой призрак безумной красоты!»
И холст погиб. Рассыпался золою,
Когда в огне безумия сгорел.
Художник сник, охваченный тоскою,
Оставшись в одиночестве не у дел.
Я запер дверь. В тиши пустой палаты,
Где пахло краской, пеплом и бедой,
Я тайно, втайне от чужих расплаты,
Пытался воссоздать портрет святой.
Но холст молчал. Не слушались ладони,
Штрихи ложились криво, невпопад.
И я застыл, как в траурном законе,
Сходя с ума под этот тихий ад.
И вот во сне, когда иссякли силы,
Она явилась — соткана из тьмы.
Она стояла тихо у могилы
Моей разрушенной пожаром кутерьмы.
Я закричал, сквозь слёзы и проклятья:
«Я здесь один! Несчастлив без тебя!
Я так устал искать тебя в объятьях,
С ума сходя и заживо горя!
Зачем ты так жестока, мой кумир?
Зачем являешься, когда надежды нет?
Но я люблю тебя! Пойду на целый мир,
Чтоб отвоевать твой утренний рассвет!
Я жажду лишь тебя. Даю обет:
Изведаю все тайны, все пути.
Пусть холст погиб, но я найду твой след,
Смогу тебя из вечности спасти!»

Холсты дышали. В полумраке залы,
Где каждый штрих пронзительней живых,
Его рука бессмертие писала,
Вплетая душу в тонкий каждый штрих.
Искусство пело, спорило с судьбою —
Картины были ярче и честней,
Чем этот мир с его слепой тщетою,
Чем серость улиц и случайных дней.
Они ловили взгляды, замирали,
Ценители кричали о святом,
Но тайны мастера не разгадали:
Он весь послушен был одной — на том
Единственном, божественном холсте,
Где образ проступал из снов и света.
В её печали, в чистой красоте
Жила любовь — финал и цель поэта.
Любовь всеобъемлющая, как бог,
Что разлилась по линиям и краскам.
Он эту нежность удержать не мог
И отдавал её картинам-маскам.
Другие женщины к нему стучались в дом,
Дарили ласку, преданность и тело,
Но оставались только за бортом:
Их красота мгновенно ледянела,
Едва равнялась с Той, что на холсте.
Они бледнели, гасли, исчезали,
Проигрывая вечной чистоте
И глубине её святой печали.
Она звала со своего холста,
Его святыня, мука и отрада.
Она была несбыточна, чиста —
Та, что не стала с ним навеки рядом.
И, не коснувшись тонких этих рук,
Он до конца остался верен тени.
Вся жизнь его — лишь очерченный круг
Вокруг её божественных коленей.

Она шла вдоль рядов, где холсты тяжелели от красок,
Где портреты чужие смотрели сквозь глянец и тень.
Среди сотен сюжетов, пейзажей и выцветших сказок
Ей хотелось найти свой единственный, истинный день.
Но галерея была безразлична, просторна и пуста,
Лишь шаги раздавались в прохладной звенящей глуши.
И казалось, что в этом скоплении мёртвого чувства
Ей вовек не нащупать забытых осколков души.
Вдруг в углу, где стена уходила в глухой тупик,
Она дверь приоткрыла, которой не знала раней.
И застыл на губах неосознанный, тихий крик,
И в груди оборвался привычный мотив суеты.
В той каморке отдельной, укутанной тайной ночной,
Лился свет — не от ламп, а откуда-то из глубины.
Нереальный, неоновый, призрачный и неземной,
Разрезающий мягко прозрачную ткань тишины.
Там висел лишь один, до безумия странный холст,
Где она, улыбаясь, сидела в лучах серебра —
В том пространстве, где путь её не был проложен и прост,
Там, где в жизни реальной она никогда не была.
Её профиль сиял в ореоле загадочных масс,
И светилось лицо, отражая неведомый мир.
Она долго смотрела в сияние собственных глаз,
Понимая, что этот сюжет её внутрь заманил.
А из тени дверной, затаив и дыханье, и шаг,
Он смотрел, как она замирает у этой черты.
Как с лица её медленно сходит тревога и мрак,
И рождается с холстом единый поток красоты.
Он ведь сам этот свет кропотливо и долго искал,
Сам в каморке скрывал полотно от полуночных глаз.
И теперь он стоял и безмолвно во тьме наблюдал,
Как она среди мёртвых картин наконец-то нашлась.

Среди твоих картин в квартире как-то пусто,
Хотя холсты хранят рельеф и буйство красок.
Там затаилось уязвимое искусство,
Уставшее от рам, концепций и от масок.
Они молчат со стен в торжественном покое,
Но между ними — сквозняки и расстоянья.
Пространству нужно что-то теплое, живое,
Чтоб раздалось в ответ на холст дыханье.
Пусть между рам задышит сочная листва,
Ворвется луч луны сквозь шелковую шторку,
И тень от фикуса, понятна и проста,
Разбавит графики безжалостную зоркость.
Зажги торшер. Позволь объемам проступить.
Сближай холсты, меняй места и смыслы,
Чтоб эту пустоту уютом заменить,
Пока над ними сонные часы повисли.

Вы говорили о любви,
Шептали тихо мое имя,
И были коротки шаги
Меж нами — близкими, чужими.
Мелькали тени при письме.
Весь мир сузился, и от взгляда
Вы улыбались робко мне,
И больше ничего не надо.
Но время унесло рассвет,
Оставив лишь шагов те звуки.
Любви далекой тихий свет
И шёпот имени в разлуке.

Вы говорили о любви,
Слагали тихо мое имя.
И коротки были шаги,
Что стали мыслями чужими.
Что было — смыто то дождем,
Остыл тот шепот, стихли звуки.
Мы больше чуда не найдем
В случайном жесте иль разлуке.
Прошла пора пустых надежд,
Обиды тают, как туманы.
Меж нами нет родных одежд,
И шрамы скрыли всё с годами.
Всё смыто временем давно,
Осталась легкая прохлада.
Что было — прожито, прошло,
И возвращать его не надо.

Она стучит в груди неугомонно,
Ломает рёбра, просится назад.
Беречь любовь на расстоянии — больно,
Когда внутри — сплошной осенний сад.
Ты помнишь всё: улыбку, жест и слово,
И каждый шаг в толпе наперечёт.
Живёшь один, но мысленно ты снова
Туда бежишь, где эта жизнь течёт.
Терзать себя вопросом: «Как там? С кем ты?» —
И зажимать руками крик в ночи.
Внутри горят сгоревшие моменты,
И плавятся, как старые свечи.
Мы бережём её. Но это пламя
Не греет дом, а выжигает ум.
Она лежит, как выцветшее знамя,
Среди тяжёлых и холодных дум.
И каждый день — как выдох на пределе,
Как будто шаг по тонкому стеклу.
Мы сохранить любовь с тобой сумели,
Но до сих пор стоим в её пеплу.

Бывает так: любовь горит в груди,
Её хранят, как высшую святыню,
Но говорят друг другу: «Уходи»,
И превращают тёплый дом в пустыню.
Они беречь любовь умеют свято,
В шкатулке памяти качая каждый миг,
Но порознь встречают все закаты,
Смирив внутри глухой, упрямый крик.
Она живёт в полуслучайных мыслях,
В молитвах тихих посреди ночей,
В зашифрованных, далёких числах,
В сиянии чужих уже лучей.
Любить — не значит быть навеки рядом,
Делить один уют и общий быт.
Бывает, что любовь спасают взглядом,
Который навсегда для них закрыт.
Они не вместе. Так сложились судьбы.
С ней невозможно жить — закон суров.
Но если б только знали эти люди,
Как сильно их спасает эта кровь...
Они не вместе. Но любовь живая.
Она чиста, не тронута тоской.
Её хранят, от мира укрывая,
Пожертвовав и счастьем, и собой.

В прихожей тихо гаснут огоньки,
В руках зажат остывший телефон.
Мы были много лет как далеки,
И много дней — как будто это сон.
Я не жена тебе и не сестра,
Но каждый день молюсь за твой рассвет.
У нашего сгоревшего костра
Остался самый чистый в жизни свет.
Пусть говорят, что дружба — лишь слова,
Что на войне другие рубежи.
Но пока память о тебе жива,
Ты должен уцелеть и должен жить.
Вернись назад. Сквозь пули и туман,
В наш тихий двор, где юность нас ждала.
Я залечу любой сердечный шрам,
Была бы только жизнь твоя цела.

Когда ты ликовал, я содрогалась.
Когда ты говорил, то ты все врал.
Но в этой лжи безумной задыхалась
Я от любви, что ты во мне взорвал.

Впивались ногти в кожу, до предела,
Смешались стоны, шепот, дикий крик.
Твоё слепое, яростное тело
Ломало мой рассудок каждый миг.
Но вместо ласк теперь — разрывы стали,
Разрезала война наш грешный рай.
В дыму и копоти вокзалы замолчали,
Увёз тот поезд в леденящий край.
В окопах сыро, а в тылу — до боли пусто,
Нас разлучили взрывы и штыки.
И это сумасшедшее, порочное искусство —
Любить сквозь залпы, сжав отчаяньем тиски.
Тоска грызет, сильнее пули ранит,
Постель остыла, как в степи зола.
И только память в этой бездне манит
Туда, где я с ума тебя свела.

В тиши ночной, когда весь мир затих,
И сон вуалью нежной укрывает,
Рождается в тиши лиричный стих,
И мысли, словно птицы, улетают.

Усталость мягко падает на грудь,
Зовет туда, где грезятся дороги.
Ты разреши себе передохнуть,
Оставив за порогом все тревоги.

Пусть эта ночь подарит теплоту,
И колыбелью станет полумрак.
Лови мгновенья, веря в доброту,
И засыпай под тихий сердца шаг.

Сквозь сумерки, забыв про суету,
Мы смотрим на вторые половины —
На их дыханье, лица, красоту,
Любуясь тем, кто дорог и любим нам.

Я попросила у судьбы отчет о боли,
О той, что часто теребит сердца.
Боль от несбывшихся надежд, людей неволи,
От лжи и гнева, празднующих зря.
Судьба ответит тихо, без прикрас,
Разложит свиток пройденных дорог.
Она считала слёзы каждый раз,
Когда шагнул ты через свой порог.
Вот боль надежд, что не смогли сбыться —
Она лежит прозрачным серебром.
Как раненая, прерванная птица,
Что не взлетела над твоим костром.
А вот оковы тех, кто был неволен —
Чужой нелюбви, страха и долгов.
Их каждый вздох был горек и подсолен
Среди глухих, холодных берегов.
Лжи и гордыни шумные пиры,
Где гнев безумный праздновал триумф,
Сгорели как бумажные миры,
Оставив лишь золу и горький шум.
Судьба отдаст отчёт, но скажет вслед:
«Вся эта боль была твоим огнём.
Она сжигала то, в чём веры нет,
Чтоб ты воскрес и вспомнил об ином».

И в этой пустоте, лишенной страха,
Где старый мир разрушен до конца,
Я восставала, отвращая муки праха —
Без прежних рамок, маски и творца.
Теперь я сама выбираю дали,
Где пепел прошлых бед ложится ниц.
Меня века ломали и сжигали,
Но не нашли у крепости границ.
Моя броня крепка, но под доспехом,
Где шрамы затянулись навсегда,
Живет любовь — не слабость, не утеха,
А чистая, как горная вода.
Я не боюсь растратить эту силу,
Отдать всю душу, не прося взамен.
Любить сильнее тех, что жизнь скосила,
Не зная страха, выкупив свой плен.
Воскреснув из руин и пепелища,
Я научилась принимать рассвет.
Лишь сильный сердцем эту нежность ищет,
В которой рамок и гордыни нет.

Душа болит и кровоточит рана.
И нет лекарств, чтобы её не лить.
Всё кажется фальшивым и туманным,
И оборвалась тоненькая нить.
Но сквозь рассвет, сквозь ледяные стужи,
Когда иссякнет этот горький плач,
Ты вдруг поймёшь: свет изнутри наружу —
Твой самый главный и надёжный врач.

Ты карандаш свой заточил довольно остро.
Бумагу ты терзаешь даже зря.
Слова ложатся рваным, колким строем,
В безумном ритме серого дождя.
Ты ищешь смысл в обрывках и набросках,
Стирая грани, путая следы,
А на листе — лишь капли белым воском
И силуэт потушенной звезды
Ты режешь воздух грифелем упрямо,
Оставив на бумаге рваный след.
Из этой тихой, безответной драмы
Рождается измученный сюжет.
В углу дрожит огарок тусклой свечки,
Плывет на стол застывшая слеза.
В такую ночь сгорают человечки,
Которым больше нечего сказать.
И чертит тень на побеленной плоскости
Движенье рук и ломаный излом...
Ты заперт здесь, в плену своей жестокости,
Один на свете с раненым крылом.

Небо выжгло мне крылья своей пустотой,
Я устала быть просто рассветной игрой.
Быть свободной — не значит навек сиротой
Замерзать над безмолвной и утренней мглой.
Я бросаю наотмашь свободу оков,
И пускай мои крылья от боли кричат.
Среди этих далёких и злых облаков
Я ищу твой единственный, преданный взгляд.
Я вернусь. Не лучом, так пристрастным дождём,
Тёплым ветром, упавшим в твои ковыли.
Мы дороги свои непременно спасём,
Чтобы больше они никуда не вели.

Представь, что я исчезла ранним утром,
Когда тебе нужна была моя заря.
Ты оторвался от земли, и стало смутно,
Что эта встреча- не моя стезя.
Вокруг туман раскинул белые ладони,
И тишина сдавила грудь, как старый грех.
Ты звал меня по имени. В неволе
ТЫ вместо эха слышал свой далёкий смех.
Я унесла с собою утренние краски,
Оставив всем лишь пепел догоревших звёзд.
И мир, лишившись этой мимолётной ласки,
Вдруг стал чертовски сер, обманчив и непрост.
Я возвращусь на землю, но лететь не смею,.
Я твой рассвет теперь ищу в косых лучах.
Скажи, дороги наши что-нибудь да сеят,
Или растают дымкой в предрассветных снах?

Я не исчезла — я растаяла в тумане,
Чтобы остаться недоступной для оков.
Твоя заря не тонет в каверзном обмане,
Она жива среди далёких облаков.
Ты оторвался от земли, и это значит,
Что ты вкусил свободы подлинный глоток.
Пусть твои крылья от усталости не плачут —
Я просто ветром улетела на восток.
Не верь туману, что раскрасил небо серым,
И не ищи мой силуэт в чужих глазах.
Я стала силой, вдохновением и верой,
Чтоб ты остался птицей в этих небесах.
Мы встретились не зря, поверь, земной скиталец,
Но мой рассвет нельзя присвоить и обнять.
Я — лишь луча скользнувший по ладони палец,
Который ты вовек не сможешь удержать.

Что с тобой, лучезарное утро?
Где твой яркий и добрый призыв?
Твои краски полны перламутра,
Ну а ты присылаешь дожди.

Вновь туманом ты сеешь разлуку,
Шепчешь тихо: "Постой, подожди".
Положило мне на сердце руку,
Одолжило у гроз все дожди.

Проливай! Я тебя не ревную...
Пожалеет вновь искренний луч,
Что пробьет эту серую тучу,
Одинокий, но так же могуч.

Мы омоем былые печали,
Словно пыль со знакомых дорог.
Помнишь, где мы рассветы встречали?
А теперь — лишь дождливый порог.

Дождь утихнет, и сумерки станут
Просто частью забытого дня.
Пусть костры те уже не заглянут
В нашу память, былое храня.

Что есть любовь, скажи?
Что есть стихи в назидание?
Веришь ли ты в мою жизнь
Или томишь всё в изгнание?

Я же не жду ответ,
Как и не жду оправдания.
Этот короткий "нет"
Вторит ночное свидание.

Вновь ты ко мне придешь,
Свечи затушишь алые.
И по губам прочтешь
Вечное и тоже самое ...

Пустое молчание- непонимание,
А жизнь так коварна, поверь.
Мне воздуха нужен глоток в оправдание,
Но где ты, мой друг, теперь?

Томительно время, но миги затмения
Как будто со мной заодно.
Невидимым взглядом слежу я за тенями,
Что помню не так уж давно.

И что же теперь? И что есть доверие?
Но жизнь в этот миг такова,
Что требует с нас непременно решения,
Как сердце в тот миг, когда жаждет тепла.

Почему ты скучаешь, ответь мне?
Почему твое сердце болит?
Или, может быть, и не знаешь,
Что мой разум сегодня не спит?

Я тебя не всегда понимаю.
Я боюсь не тебя оправдать,
Я давно за тобой наблюдаю,
Я люблю для тебя здесь писать

Не смотри туда, где было страшно.
Я и сама боялась посмотреть,
Мне в каждых снах являлся ...,
И с ним хотелось мне лететь.

Но крыльев нет. Как нет билетов.
Не улететь нам в эту даль.
И, снисходящие рассветы,
Пришлось с годами пропускать.

Теперь и вовсе отпускаю...
И не смотрю куда-то вдаль.
Я каждый день себя ругаю,
Что день вчерашний было жаль.

Любовь всегда брела одна:
Её и били, и терзали...
Ей бы воды, но глубина
Там показала серый камень...
Колодец полон был кругов:
И в дни потерь, и в дни возврата,
Но в "Ада ты круги"- не верь,
Там не боролись брат за брата.
Любовь искала твердь и рай,
Искала в ближнем те утраты,
Чтоб сгинул в мраке лютый зверь,
Чтоб светлый день был краше злата.

Цена великих тех потерь-
Бесценна! В ликах свята!
Бредет любовь- открой ей дверь!
Поверь, она цвела когда-то...

Ты помнишь краски в запоздалом мае?
А помнишь неба синь,высокую волну?
Уже тогда мы знали -опоздали.
Лишь не хотелось обмануть судьбу.

А помнишь, как несмело улыбнулась
Природа нам в открытое окно?
Как маленькая искорка коснулась...
Но ты исчез. И в небе замело...

Я ощущаю осень в каждом проявлении,
Да только жизнь похожа на искру:
Ты, вроде, жив, но кончилось терпение,
И про тебя забыли на версту.

Со мной не так... окончились сомнения,
Я верю, слышишь? Хоть и не могу.
Прохлада веет. Мир в смятении...
А я иду, и в осень проведу.

Ты помнишь краски? Летние мгновения?
У осени всегда есть золота пора.
Я не хочу, чтоб ожидания-смятения...
О них и жизнь. Всё это неспроста.

Запомни, был у осени художник.
Он верил в жизнь, и в неба синеву,
Когда расцвел, средь трав как подорожник,
Помог он мне поведать красоту.

Не сочинишь её, лишь воздуха касаясь.
Не покоришь её, не зная страх и боль.
И ты убьёшь её, на нитях расшиваясь.
Любовь земная- запретная любовь.

Так почему нам это всё знакомо?
И почему твердим, что есть любовь?
Зачем нужны всем эти аксиомы?
Любовь земная помножена на ноль.

Да, я не верю. Сегодня понимаю,
Что у любви особенный мотив:
Себя доверив, медленно сгораем,
Как звезды в небе, искорку пустив.

Подскажи, за какие заслуги
Ты мой профиль листаешь,
Потом
Укажи, на что намекаешь,
Исчезая с вчерашним дождем.

Предложу тебе выменять строки,
С алых зорь отобрать миражи,
А потом мы опять одиноки...
Ничего не могу предложить.

Ты спишь, а я не смею.
Ты пьёшь, а я грущу.
И на кой черт мне чародеи,
Когда все нити отпущу?

Я всё забуду, постараюсь:
И боль, и слёзы, и любовь.
Уберегу всё то, что знаю,
А ты меня в ответ не тронь

Где только строки зарождались,
Там был и мир, и был покой.
Мы долго шли по мостовой,
Потом и вовсе повстречались.

Ты говорил тогда со мной,
А птицы в лужах так купались.
Запахло, помню, той весной,
Но не её тогда встречали.

Мы провожали весь земной покой

Ты оставишь меня без укрытия,
Обвиняя меня в вираже?
Мой хороший, хочу открыть я вам,
Что картины, и те в неглиже.

Обнимаю вас крепко за плечи
И целую в ваш миленький нос.
Не минуема радостей встреча.
Я надеюсь, что вещи привёз?!

Лед растаял, и лужи большие.
Нет, не бегу я под стук колес.
Просто мы под небом большие,
Просто кто-то одежды унес.

Кубань родная, край бескрайний,
В твоих полях — души покой.
И Краснодар, как символ главный,
Разлит по сердцу широтой.

Люблю твоих хлебов просторы,
И гомон рек, и блеск зари.
Куда ни бросишь взглядом взоры —
Везде признания в любви.

Ты — колыбель тепла и света,
Мой милый, щедрый, южный край.
Земля, что солнцем вся согрета,
Наш общий дом и наш цветущий рай.

И тихий вечер, и поют цикады,
И лето на закате - знаю я.
Так мимолетны были встречи,
Так жизнь прошла, а с нею-я.

Сегодня я смотрю в безмолвный вечер,
Смотрю в бескрайние поля.
Сегодня мне ничуть не легче-
Сегодня талый снег не от огня.

Сгорели быстрые мгновенья,
Растаял дней знакомый круг.
Осталось только отраженье
Твоих волос и теплых рук.

Куда ушло, зачем спешило
Всё то, чем сердце так жило?
Судьба за нас двоих решила,
И время снегом замело.

Но в тишине, пред самым краем,
Сквозь ускользающую нить,
Мы ту минуту вспоминаем,
Что не успели полюбить.

Я не скажу вам слова- я не знаю,
Смогу ли я вам что-то рассказать.
Не опишу, что каждый раз скучаю,
Что каждый раз приходится молчать

Ты- забытая мною правда
На страницах житейских книг.
Ты и истина, ты и награда-
Не умела что так я хранить.
Ты и точки мои-многоточия.
Ты и цвет этих пагубных глаз.
Ты-вино мое долговечия.
Ты - несказанность искренних фраз.

Я же вас не вижу- не умею.
Я не верю в то, что навсегда
Люди закрывают в сердце двери,
Будто не было меня, огня.
Я-любовь, наполненная чаша.
Мне знакома горечь и тоска.
Только жаль, что жизнь вся ваша-
Необузданна, жестока, нелегка.
Загляните вы в глубины сердца:
Как оно трепещет от любви!
Как же хочется ему согреться
Там, где пламя, нежность до зари.
Чтобы ему не обмануться,
Только бы ему не оплошать.
Больно-где однажды пошатнулся.
Сильно-где сумели подождать.
Сквозь шум дорог и суету вокзалов,
Сквозь сотни лиц, спешащих в темноту,
Мне одного мгновения хватало,
Чтобы узнать родную теплоту.
Любовь не в громких клятвах и парадах,
Не в обязательствах, закованных в гранит.
Она в простых, невысказанных взглядах,
В молитве тихой: «Пусть его хранит».
Пусть на пути ни бури, ни туманы
Не смогут это чувство погасить.
Чтобы в лицо не дули ветры океана,
И лишь бы в главном мы смогли любить.
Я проведу сквозь вьюги и ненастья,
Как компас верный, как маяк вдали, —
Простая хрупкая наука счастья,
Которую когда-то обрели.