Я будто серый волк, я волк-подранок.
Бегу, бегу не ведомо куда.
Я будто серый волк не вижу рамок.
Вот так вот и идут мои года.
Убить хотите — что же вы стреляйте.
Но только, братцы, знайте: наперёд
убейте сразу, за спиной не лайте,
иначе вас самих пущу в расход

В меня стреляйте, не жалейте пули.
Но только знайте, знайте наперёд.
Глаза волчицы — лучшие пилюли.
Мне раны лечат уж который год

Давайте окружайте, бейте в спину,
ломайте рёбра и пускайте кровь.
Но только знайте, знайте — я не сгину.
Ведь в сердце волка навсегда любовь.
Давайте, ну же, просьба: не тяните.
В меня стреляйте сразу наповал.
И да ещё прошу я вас любите.
Поверьте, в жизни я любовь познал

В меня стреляйте, не жалейте пули.
Но только знайте, знайте наперёд.
Глаза волчицы — лучшие пилюли.
Мне раны лечат уж который год

В меня стреляйте, не жалейте пули.
Но только знайте, знайте наперёд.
Глаза волчицы — лучшие пилюли.
Мне раны лечат уж который год

Ну что же не стреляете, молчите.
Волк знает с детства, что такое кровь.
И только вы в прицел ружья глядите.
И вспомнили, что дома ждёт любовь.
Коль не хотите, что же не стреляйте.
Но только знайте, знайте наперёд.
Коль не убьёте, за спиной не лайте.
Иначе вас самих пущу в расход.

В меня стреляйте, не жалейте пули.
Но только знайте, знайте наперёд.
Глаза волчицы — лучшие пилюли.
Мне раны лечат уж который год

В меня стреляйте, не жалейте пули.
Но только знайте, знайте наперёд.
Глаза волчицы — лучшие пилюли.
Мне раны лечат уж который год

Столыпинский вагончик его увозит в даль.
Вот так и жизнь проходит, но жизни той не жаль.
Опять чифирь заварит затяжкой серый дым.
Эх, Господи, прости ты грехи нам молодым.
Шманали по карманам такое, брат, кино.
А вечером девчонки кабацкий дым вино.
За риск в бокал хрустальный шампанское нальёт.
А утром на работу опять в карман нырнёт

Эх, ветер, друг, бродяга, куда тебя несёт?
Вся жизнь — хмельная брага, дрожжами в ноздри бьёт.
Собаки вслед торопят, заставят вновь бежать.
Эх, как же всё коробит, а дома плачет мать

Столыпинский вагончик опять везёт в тайгу.
Вот так и жизнь проходит, ой, мама, не могу.
Повсюду снова вышки, подъём и сапоги.
Ой, Господи Всевышний, прошу, ты помоги.
Прошу, скажи, начальник, зачем нам то кино?
Зачем в карман ныряли, кабацкий дым, вино?
Но только на свободе шампанское нальют,
и снова на работу в чужой карман нырнут

Эх, ветер, друг бродяга, куда тебя несёт?
Вся жизнь — хмельная брага, дрожжами в ноздри бьёт.
Собаки вслед торопят, заставят вновь бежать.
Эх, как же всё коробит, а дома плачет мать

Эх, ветер, друг бродяга, куда тебя несёт?
Вся жизнь — хмельная брага, дрожжами в ноздри бьёт.
Собаки вслед торопят, заставят вновь бежать.
Эх, как же всё коробит, а дома плачет мать

Столыпинский вагончик его увозит в даль,
И мать в платочке старом примчится на вокзал.
А он чифирь заварит затяжкой серый дым.
Эх, Господи, прости ты грехи им молодым.
Во сне опять он будет карманчики шманать.
А дома пред иконой седая плачет мать.
Ну что сказать, начальник, такое вот кино.
А на свободе снова кабацкий дым, вино

Эх, ветер, друг бродяга, куда тебя несёт?
Вся жизнь — хмельная брага, дрожжами в ноздри бьёт.
Собаки вслед торопят, заставят вновь бежать.
Эх, как же всё коробит, а дома плачет мать

Эх, ветер, друг бродяга, куда тебя несёт?
Вся жизнь — хмельная брага, дрожжами в ноздри бьёт.
Собаки вслед торопят, заставят вновь бежать.
Эх, как же всё коробит, а дома плачет мать

Эй, таксист, вези меня до центра.
Расскажу, где был уже не раз.
Только извини, не дам ни цента.
Вышел от хозяина сейчас.
Расскажу, какие там метели.
Как охрана топчет сапоги.
Как я там оставил дни недели.
Как молил Всевышний, помоги!

Дядя Коля, ты крути, крути баранку.
Здесь для каждого ты человека свой.
Выверну я душу наизнанку,
как я видел нары и конвой

Помню, как влюбился дядя Коля,
начал по карманчикам шманать.
И со мной моя простилась воля,
и со мной моя простилась мать.
Помню, как судьба меня ломала.
Как в шизо сбивал я руки в кровь,
только лишь луна на небе знала,
что на воле ждёт меня любовь

Дядя Коля, ты крути, крути баранку.
Здесь для каждого ты человека свой.
Выверну я душу наизнанку,
Как я видел нары и конвой

Дядя Коля, ты крути, крути баранку.
Здесь для каждого ты человека свой.
Выверну я душу наизнанку,
Как я видел нары и конвой

Вижу, видел тоже ты немало.
Пассажиры — очень странный люд.
Колея не раз тебя ломала.
Да, бывает, в душу наплюют.
Крутишь колесо своей фортуны.
Фарой ты судьбы осветишь путь.
Пролетают дни, как будто фуры.
На дороге аккуратней будь

Дядя Коля, ты крути, крути баранку.
Здесь для каждого ты человека свой.
Выверну я душу наизнанку,
Как я видел нары и конвой

Дядя Коля, ты крути, крути баранку.
Здесь для каждого ты человека свой.
Выверну я душу наизнанку,
Как я видел нары и конвой

Ей мама говорила: «Ну куда ты?»
За ним собаки бегают давно.
И не помогут божьи адвокаты.
Вся жизнь его — бандитское кино.
Она в ответ шутила, улыбалась.
Эх, мамочка, люблю его до слёз.
Эх, дочка, как хочу, чтоб ты смеялась,
Чтоб ты не знала в жизни серых гроз.

А он опять в чужой карман ныряет,
Чтобы вечером купить букетик роз.
Вот так судьбина подлая гоняет,
Тайгу пророчит лагерь и мороз.

Ей говорили лучшие подруги,
Кричали, что бродяга он и вор,
Что вскоре уж ему закрутят руки,
И жизнь предскажет строгий прокурор.
Она в ответ шутила, улыбалась.
Эх, девочки, люблю его до слёз.
Хотим, подруга, чтоб всю жизнь
Смеялась,
Чтоб ты не знала в жизни серых гроз.

А он опять в чужой карман ныряет,
Чтобы вечером купить букетик роз.
Вот так судьбина подлая гоняет,
Тайгу пророчит лагерь и мороз.

Ей папа говорил: «Эх, дочь, куда ты?»
В ориентировках город весь давно.
Я понимаю, полюбила бы солдата,
А тут вся жизнь — бандитское кино.
Она в ответ шутила, улыбалась.
Его посадят, буду защищать.
Сама Фемида где-то там смеялась,
Не в силах эти чувства разорвать.

А он опять в чужой карман ныряет,
Чтобы вечером купить букетик роз.
Вот так судьбина подлая гоняет,
Тайгу пророчит лагерь и мороз.

В кабинете на допросе задавали мне вопросы,
Как давно я стал карманчики шманать.
В кабинете на допросе серый дым от папиросы,
В коридоре плачет старенькая мать.
Снова плачет, молит Бога, не стелилась чтоб дорога,
Не стелилась чтоб дорога в лагеря.
Не рыдай, мать, ради Бога, не рыдай, мать, ради Бога.
Пред законом и тобой отвечу я.

Вновь начальник смотрит строго,
В лагерь стелится дорога.
Вновь вагон столыпинский стучит.
Много лет в режиме строгом, много лет в режиме строгом.
А за решкой для кого-то жизнь кипит.

В кабинете на допросе серый дым от папиросы,
И начальник хмурит свой серьезный взгляд.
В кабинете на допросе, в кабинете на допросе.
Не верну уже свою я жизнь назад.
В коридоре мать рыдает, и конвой уж ожидает.
Не рыдай, прошу тебя, родная мать.
Только Бог, наверно знает, и начальник тоже знает,
Для чего я стал карманчики шманать.

Вновь начальник смотрит строго,
В лагерь стелится дорога.
Вновь вагон столыпинский стучит.
Много лет в режиме строгом, много лет в режиме строгом.
А за решкой для кого-то жизнь кипит.

Вновь начальник смотрит строго,
В лагерь стелится дорога.
Вновь вагон столыпинский стучит.
Много лет в режиме строгом, много лет в режиме строгом.
А за решкой для кого-то жизнь кипит.

В этом мире лишь похоть и злоба,
здесь забыли давно, как любить.
До мурашек по коже, озноба,
каждый миг о любви говорить.

В этом мире лишь серость, усталость,
просто так не нальют тёплый чай.
А порою лишь хочется малость.
Фразу милой« по мне не скучай».

В этом мире лишь грубость и слякоть.
Нежность напрочь утрачена тут,
от того часто хочется плакать,
что людьми управляет лишь блуд.

В этом мире забыли о ласке.
Повседневность лишь красится в кровь.
Так возьмите цветные краски,
те, что в мир нам приносит любовь

Что ж вы снова беснуетесь, бесы?
Что ж мою вы волнуете кровь?
Да не знал я заморской принцессы,
Но познал, что такое любовь.

Та любовь, что дороже алмазов,
Та любовь, что согреет лучом.
Не из ваших поганых рассказов,
А касаясь в ночи плечом.

Та любовь, что как плед согреет,
Что от сердца сошьёт лоскуты,
Что рукою своею лелеет,
Вновь снимая с души хомуты.

Да узнал, как в плечо уткнувшись,
Будоражится сердце и кровь,
Как от нежности жить, захлебнувшись,
В доме том, где царит любовь

Порою наша жизнь как будто уголь,
Порою чёрная, как будто смоль.
И ищем мы в квартире пятый угол.
Чтоб спрятать в нём обиды, злость и боль.

Порою утопая в никотине,
как будто в сказке ищем мы любовь.
И в мыслях пишем, будто на картине.
Того, кто взбудоражить сможет кровь.

Мы в ванной смоем тяжесть наших будней.
Ну вот скажите, души как отмыть.
По ним топтались стервы, девы-блудни,
которых просто хочется забыть.

Порою утопая в алкоголе,
пытаемся мы сердце излечить.
Которое так просится на волю,
которое вновь хочет полюбить.

Порою наша жизнь как будто уголь,
Порою чёрная, как будто смоль.
И ищем мы в квартире пятый угол.
Чтоб спрятать в нём обиды, злость и боль.

Вы посмотрите, ну же посмотрите.
Свою любовь я отдаю за так.
Её вы всей душою берегите.
Не думайте, не плут я, не чудак.

Не думайте, с ума я не сошедший.
Мне за неё давали четвертак.
Но буду я в историю вошедший,
как парень, что отдал её за так,

что попрошу взамен совсем немного.
Неважно днём иль, может, при луне.
Куда бы ни вела судьбы дорога,
прошу с теплом ты помни обо мне

Вы посмотрите, ну же посмотрите.
Свою любовь я отдаю за так.
Её вы всей душою берегите.
Не думайте, не плут я, не чудак.

Я внесу обиды в чёрный список.
Пусть не пишут, больше не звонят.
Не хочу я с ними переписок.
Разговоры с ними не бодрят.

Не хочу я слышать их насмешки.
Ночью просыпаться от звонка.
Снова собираться в дикой спешке
туда, где по щеке вновь бьёт рука.

Надоели с ними разговоры.
Слушать, что каким-то грубым стал.
Не хочу вступать я больше в споры.
От обид от этих я устал.

Лучше позвоню средь ночи счастью.
Лучше для него согрею чай.
Отгоню невзгоды и ненастье.
За слова «любимый, не скучай»

Без тебя нет места в мире грешном.
Без тебя не знал, что есть покой.
Жил я как-то скучно, как-то спешно.
Пил, гулял, влюблялся под луной.

Но любовь была та мимолётной,
лишь под утро смятая кровать.
Как патрон из ленты пулемётной.
От себя потом хотел бежать.

В кабаках свои сжигая годы.
Лярве новой я читал стихи.
Ожидая солнечной погоды.
В предвкушеньи сладостных стихий.

И она меня ласкала ночью.
Вновь в вино плеская сладкий яд.
В темноте твои я видел очи.
Чувствуя твой тёплый нежный взгляд.

Понимая, нет тебя дороже.
С ней делил я мятую кровать.
До мурашек, до ожогов кожи.
Мог тебя во снах любимой звать.

Без тебя нет места в мире грешном.
Лишь с тобой узнал, что есть покой.
Лишь тебя хочу любить не спешно.
Лишь в тебе теперь тону одной

Быть может, я в любви твоей прохожий.
Быть может, я обычный серый гость.
На идеал совсем я не похожий.
Скорей на брошенную старой псине кость.

Меня лобзали темными ночами,
Пытаясь страстью жаркой обуздать.
Но пьян я в хлам твоими лишь очами.
Живу, боясь признаться, опоздать.

Быть может, не откроешь больше двери.
И в спирте с никотином захлебнусь.
Но я ведь как ребёнок знаю, верю.
К тебе я в новой жизни обернусь.

Любимая, давай гулять ночами.
Под снегом или плачущим дождём.
И знай, твоими пьян навек очами.
Прохожий или гость, но твой Артём

Обними мою душу, слышишь.
Как умеешь, лишь только ты.
Я хочу слышать, как ты дышишь.
Воплотить в жизнь хочу мечты.

Просыпаться с тобой на рассвете.
Позабыть о заботах, делах.
Разорвать одиночества сети,
утонув в твоих ясных глазах.

Обними, как умеешь, сердце.
Растопи, словно Герда, лёд.
Я в объятьях хочу согреться.
Прикоснуться к губам, как мёд.

Прикоснись ты к руке скорее.
Подари мне своё тепло.
Не живу о любви, жалея,
потому что с тобой повезло

Ну давайте скажите, как там,
где мы с вами не встретим рассвет.
Где любовь мы разбили о факты.
Где ни вас, ни меня больше нет.

Говорите, во всём виновен,
и кричите, что сам дурак.
Что упёрся я, будто Овен.
В моих мыслях лишь смрад бардак.

Что способен лишь пить, резвиться.
В голове лишь моей стихи.
Что готов я за них разбиться.
Что живу лишь ха-ха, хи-хи.

Но а вам ведь мужчина нужен.
Тот, что твёрдо на ноги встал.
Что не стыдно назвать и мужем.
Что вложил в вас весь свой капитал.

Что ж, живите теперь богато.
Буду также плевать в потолок,
только знайте, что вам когда-то
свою душу отдал в залог

Я не буду молчать, не ждите.
Пусть слова мои режут слух.
Хоть стреляйте меня, хоть жгите.
Не сломать вам поэта дух.

Коль хотите, тащите на плаху.
Или вовсе зашейте рот.
Буду рвать на себе рубаху,
Чтоб стихи воспевал народ.

Брошу пьянки и драки, брошу.
Синяки променяю на слог.
Чтобы каждый мимо прохожий
Насладиться рифмою смог.

Коль хотите ломайте руки.
Отберите перо на век.
Буду кровью писать не от скуки.
Лишь бы слышал меня человек

Я не буду молчать, не ждите.
Пусть слова мои режут слух.
Хоть стреляйте меня, хоть жгите.
Не сломать вам поэта дух.

Где же ты, царевна Несмеяна,
расскажи, куда держать мне путь.
Я отброшу все свои изъяны,
только ты со мною рядом будь.

Я тебя, как спящую принцессу,
буду поцелуями будить.
Чтоб очей открыла занавесу.
О любви чтоб нам поговорить.

Буду я вдыхать, как незабудку,
и неважно, август иль апрель.
Твоё сердце спрячу я под куртку.
Чтоб не били ливень и метель.

Где же ты, прошу, ответь зазноба,
не устану ноги я сбивать.
Сердце покорила до озноба,
жаждут руки нежно обнимать.

Ну и пусть в пути не раз устану,
загоню пусть стадо лошадей.
Повторять, клянусь, не перестану,
в мире нет любимей и милей

Скажи, зачем выпрашивать любовь.
И в ожидании не засыпать ночами.
Зачем мне будоражить сердце вновь.
Красивыми ненужными речами.

Да если бы как прежде юным был,
Наверное бы этим восхищался.
Но к этому давным-давно остыл.
Не раз об эти речи обжигался.

Давно разбились нежности о быт.
Какая страсть, скажи, какие ласки.
Порой бываю я тобой забыт.
Порой какие-то реакции, отмазки.

Как душу склеить, словно вазу мне.
Которую годами разрушали.
Как солнце луч почувствовать в окне,
который мы с тобою ощущали.

Скажи, зачем выпрашивать любовь.
Зачем на лица одевать нам маски.
Но будем будоражить сердце вновь,
Разбитой нежностью, сожжённой в пепел лаской

Да не надо, не жду я встречи.
Не хожу на дорогу ту,
где я вас обнимал за плечи,
воспевая очей красоту.

Вы смеялись: «Эх, плут, гуляка».
Ну зачем же я вам нужна?
Вам по масти борзая собака.
Ну а я ведь в душе княжна.

И читал я стихи бродягам.
Папиросный пуская дым.
Запивая обиду брагой.
Пока вы восхищались другим.

То в Париже вы с ним, то в Ницце,
то в театре вы с ним то в кино.
Я же вольной летаю птицей,
жить мне так по судьбе суждено.

Может быть, я в душе гуляка.
Может быть, я по жизни плут.
Больше вас я люблю собаку.
Ведь собаки нас не предадут.

Мы выше, любимая, слышишь, мы выше.
Выше разлук, одиночества, слёз,
выше обид, что гуляют по крыше.
Выше тех фраз, от которых мороз.

Мы выше, любимая, той серой злости.
Выше молчания, криков навзрыд.
Пусть в этом мире мы только лишь гости,
но будет для нас как цветок он открыт.

Мы выше холодного серого неба.
Выше с тобою больших ярких звёзд.
И знаешь, родная, где бы я ни был,
твой я пока не свезут на погост

Мы выше, любимая, слышишь, мы выше.
Выше разлук, одиночества, слёз,
выше обид, что гуляют по крыше.
Выше тех фраз, от которых мороз.

Прости, любимая, прошу тебя, прости.
За то, что праздники у нас с тобой не вместе,
за то, что грусть приходится нести.
Что не назвал пока своей невестой.

Прости, что засыпаешь без меня.
И без меня встречаешь ты рассветы.
Что по ночам тоскуешь у огня,
который издалека пошлют кометы.

Прости меня за моросящий дождь.
Что так уныло постучит в оконце.
Прости меня по нежной коже дрожь.
Меня ты редко видишь чаще, солнце.

Прости меня за редкость наших встреч.
За то, что вдаль несут меня дороги.
За то что впопыхах касаюсь плеч.
Что от порога вновь отводят ноги.

Прости любимая, я каюсь пред тобой
в своих стихах и в жизни приклоняюсь.
Во снах спешу к тебе я лишь одной.
Во снах одной тобой лишь наслаждаюсь

Великие уходят впопыхах,
порою даже свет не выключая.
Порою в тапках на босых ногах,
Порою не допив из кружки чая.

Великие торопятся творить,
поют нам песни, сочиняют строки,
им некогда порою докурить,
ведь жизнь свои отмерила им сроки.

Великие болеют из-за нас,
стихами, песней души разрывая.
Осколки слёз из мокрых наших глаз
посыпятся о них напоминая.

Великие идут на небеса,
неважно, то певцы, поэты, барды,
ты в небо подними свои глаза,
услышишь голоса, что бьют талантом.

А знаешь, милая, а ты моя аптека.
Лекарство ты от горести и слёз.
О Господи, ты дай еще полвека.
Чтоб каждый день дарил букеты роз,

Не важно в декабре или июле.
Касанием ты лечишь от простуд.
Ты самая любимая пилюля,
которую мне ангелы дают.

А знаешь, милая, ты будто бинт на раны.
Объятьями умеешь исцелить.
Ты из души всё выкинешь капканы.
Научишь сердце вновь моё любить.

А знаешь, милая ты солнце в тёмном мраке.
Твоя улыбка — самый тёплый луч,
И за тебя готов я сгинуть в драке.
Средь полчища врагов, метелей,туч

А знаешь, милая, а ты моя аптека.
Лекарство ты от горести и слёз.
О Господи, ты дай еще полвека.
Чтоб каждый день дарил букеты роз,

Не гони ты кнутом меня, слышишь.
Не хлещи меня плетью вновь.
Я хочу слышать, как ты дышишь.
Лишь тебе даровать любовь.

Пусть душа моя чёрный уголь.
В сердце пусть не заделана брешь.
Я от страсти ищу пятый угол,
когда ты меня взглядом ешь.

Не гони ты, любимая, слышишь.
Я готов воспевать в стихах,
как живёшь в моём сердце и дышишь,
превращая мне сердце в прах.

Ты позволь целовать мне губы.
Обнимать, словно поясом стан.
Ты прости, коль кажусь тебе грубым,
Будто пьяница и хулиган

Не гони ты кнутом меня, слышишь.
Не хлещи меня плетью вновь.
Я хочу слышать, как ты дышишь.
Лишь тебе даровать любовь.

Я нырну в объятья, словно в плед.
Вместо чая заварю я ласки.
Знаю, что у нас запретов нет.
Мы любви берём любые краски.

Красным мы с тобой закрасим страсть.
Жёлтым, словно солнышко улыбки.
Нежным синим поцелуев сласть,
От которых сердце бьётся зыбко.

В верность мы добавим белый цвет.
Чтобы непорочна, не наивна.
Подтверди, у нас запретов нет.
Нет, прошепчешь сладко и заливно.

И нырнем в объятья, словно в плед,
Вместо чая мы заварим ласки.
Как же здорово, когда запретов нет,
Можно взять любви любые краски

Вы не забыли, знаю, не забыли.
Обида по ночам вас гложет вновь.
Меня тогда вы искренне любили,
А я другой дарил свою любовь.

Вы мне кричали, что я лжец, предатель.
И что меня фальшивей в мире нет.
А я шептал ночами: «О, создатель».
Прошу, верни мне ту, что дарит свет.

И знаете, несу я то проклятье,
Что прошептали вы тогда вослед.
Я знаю, не поможет мне распятье,
Хоть тысячу молиться буду лет.

Я виноват, ну что теперь об этом?
Такое прошлое, конечно, не стереть.
Но с вами я хочу зимой и летом.
Хочу лишь с вами жить и умереть

Вы не забыли, знаю, не забыли.
Обида по ночам вас гложет вновь.
Меня тогда вы искренне любили,
А я другой дарил свою любовь.

Быть может, уйду однажды.
И не буду уже писать.
И не будет той страстной жажды.
Чтобы снова марать тетрадь.

И не будут уж мной восхищаться.
Был такой, да вот вышел весь.
Может, буду хмельной валяться
Под чужую лихую песнь.

Может вовсе меня забудут.
Все стихи вдруг сожгут на костре.
И смеяться, смеяться будут.
Пока в муках я на одре.

Но пока не случилось это,
И пока что я жив и здоров.
Буду вам я писать про лето.
Про любовь и про ширь дворов.

Буду вам я писать про ласки.
Буду нежностью души лечить.
И в стихах моих будто в сказке.
Будут люди друг друга любить.

Да, конечно, уйду однажды,
но пока что я буду писать,
ведь охвачен я страстной жаждой,
чтобы рифмой тетрадь марать

Она пришла ко мне в вечернем платье.
Шептала что-то нежно о любви.
В её словах я слышал лишь проклятье.
В глаза смотрела, стоя визави.

Кричала мне про то, что ей я нужен.
Объятьями пытаясь опьянить.
И что лишь я хорошим буду мужем.
Не сможет что другого полюбить.

Бросалась к стенке, уходила в угол.
Слезами душу мне пыталась размочить.
Но только в сердце у меня потухший уголь.
Не нужно предо мною так ходить.

То нежно целовать меня пыталась.
То гладить, то ножом меня убить.
Царапалась в ногах, потом валялась.
И умоляла снова полюбить.

Я тихим голосом шепнул: «Меня не трожь».
Не буду оскорблять тебя и бить.
В вечернем платье предо мной стояла ложь,
которую не хочется любить

Вы налейте мне белой водки.
Я от чёрного цвета устал.
Надоела судьбы чечётка.
Средь поэтов я лишь нелегал.

Мои рифмы разрежут уши,
мои связки разорваны в хлам.
Как же больно, упорно душат
сплетни, что я повеса и хам.

Да пишу я про серые будни.
И порой в текст врывается мат.
Окружают бродяги и блудни.
Ну а кто же средь нас здесь свят?

Вы налейте стакан гранёный,
сигареты вдыхну я дым,
не напьюсь, рифмой ведь опьянённый.
Ну а знать не уйду молодым.

Вы налейте, налейте люди.
Умоляю, прошу глоток.
Я стихи вам подам на блюде.
Просто видно судьбы такой рок.

Вы налейте мне белой водки.
Я от чёрного цвета устал.
Надоела судьбы чечётка.
Средь поэтов я лишь нелегал.

Я во сне к родным зашёл на чай.
Там живые бабушки и деды.
Что же ты, внучок наш, не скучай.
Вот бери пирог, бери конфеты,

Испечём сейчас тебе блины.
Расскажи, внучок, какие планы.
Видим, стало больше седины,
знаем про судьбы твоей барханы.

Видим мы, внучок, как строишь быт.
Не напрасно мы любили внука.
Знай, родной, ты нами не забыт,
и поможем, если станет туго.

Вот блины поспели, на возьми,
соберём тебе мы их в дорогу.
Нас, внучок, ты ими помяни.
Не суди, внучок, людей ты строго.

Я проснулся лишь в окне рассвет,
в ночь ушли и бабушки, и деды.
Знаю, коль с небес мне шлют привет.
Значит, ждут в судьбе меня победы

Ты ведьма та, что мне запала в душу.
Не знаю, приворот иль просто так.
Но без тебя мгновение так душит.
И в жизни без тебя такой бардак.

Коль глаз твоих не вижу на рассвете,
то можно просто вычеркнуть тот день.
Ты самая прекрасная на свете.
И без тебя смеяться даже лень.

Мне лень услышать музыку во круге.
Мне лень писать и с рифмой не лады.
Мой каждый час лишь крутится по кругу.
Ты для меня глоток живой воды.

Но стоит мне твою улыбку встретить,
увидеть блеск твоих прекрасных глаз.
Я снова начинаю жизнью бредить.
Лететь по ней, как сказочный пегас

Ты ведьма та, что мне запала в душу.
Не знаю, приворот иль просто так.
Но без тебя мгновение так душит.
И в жизни без тебя такой бардак.

Вновь осколки моей мечты,
как окурки, о землю бьются,
средь холодной дневной суеты,
о любви песни уж не поются.

Вместо чая — холодный спирт,
вместо кофе — туман сигареты.
Я закончу с удачей флирт,
ведь не раз были с ней раздеты.

Я не буду с любовью играть,
ведь не раз с ней играли в рулетку.
Буду музу свою догонять,
чтобы снова закрыть её в клетку.

Нежность я свою спрячу в чулан,
с шифоньера оскал достану.
Вы несли мне по жизни обман,
и добрей я уже не стану.

Сами вы наточили ножи,
и по полной их в спину вонзили.
Буду бить вас осколком души.
Сами так меня жить научили

А знаешь, мам, твой сын слегка устал.
Но ты не бойся, встану — не сломаюсь.
Наверное, я просто старше стал,
по пустякам уже не улыбаюсь.

Всё чаще вместо смеха мама мат,
и вместо чая согревает стопка.
И знаешь, мам, я словно в детстве рад, что солнышко в окно стучится робко.

Мне никотин роднее всех друзей.
Всё чаще коротаем вместе время.
И в память загляну я, как в музей.
Продолжив жить, не сбрасывая бремя.

А знаешь, мам, твой сын слегка устал,
Но ты не бойся точно не сломаюсь,
И пусть намного мама старше стал.
На зло врагам и бедам улыбаюсь

Я не знаю, что ждёт нас дальше.
В моей комнате мрачной ночь.
Не хочу в отношениях фальши.
Хочу домик в деревне и дочь.

Просыпаться с тобой на рассвете.
Пить с вареньем на травах чай.
Видеть солнце, что нам лишь светит,
и с тобою построить рай.

Я не знаю, что будет завтра.
В моей комнате черной мрак.
Я хочу поцелуй на завтрак,
отгоняя любой пустяк.

Знаю точно, что буду рядом.
Знаю точно, что будет дом,
и дочурка согреет взглядом.
Мы построим рай, но потом.

Мы построим счастливое завтра.
Поцелуями встретим рассвет.
И объятия будут на завтрак,
и счастливее нас в мире нет

Любимая, ну что же вы молчите?
Ну что же вновь отводите глаза?
Вы по-кошачьи больше не мурчите.
И взгляд ваш бьёт, как будто бы гроза.

Любимая, как много в этом слове,
которое вам редко говорю,
я измеряю жизнь свою в «улове»,
но знайте, вас по-прежнему люблю.

Скитался, как бродячая собака,
мне поцелуй кидали словно кость,
и с девками хлебал хмельную брагу,
чтоб ласки получить хотя бы горсть.

Любимая, прошу, ответьте ну же.
Быть может, зря пред вами здесь стою,
быть может, растворились в новом муже,
а я вам серенады здесь пою.

Любимая, смеются в небе боги,
вот он дурак, не видели таких,
меня лишь к вам всегда вели дороги,
но под ногами я не видел их.

Любимая, как много в этом слове,
которое вам редко говорю,
не буду измерять я жизнь в «улове».
Ведь вас, любимая, всем сердцем я люблю

Улов-Выгода

А кто для тебя настоящий мужчина?
Тот, кто подарит колье и айфон,
Кто тысячу роз принесёт без причины,
Кто в портмоне носит свой миллион.

Он не приедет, когда ты болеешь,
Ведь снова проблемы, заботы, дела.
О жизни такой ты немного жалеешь,
Но после подарит тебе кодилак.

Кто для тебя настоящий мужчина?
Тот, кто с ромашками в грязных руках,
Кто позвонит просто так без причины,
Тот, у которого жизнь в синяках.

Пусть в портмоне будет денег немного,
Нету машины, хотя тридцать пять,
Но мчится к тебе он бегом по дороге.
Коль заболела, то просто обнять.

Кто для тебя настоящий мужчина?
Кто верен, как будто бы старенький пёс,
Кто будет скучать по тебе без причины
И укрывать, коль метель и мороз.

Конечно же, каждая делает выбор:
Кто в пользу ромашек, кто в сторону роз,
И здесь либо золото, счастье здесь либо...
Такой интересный назрел вдруг вопрос.

Их не вылечит даже пуля.
От фашизма таблеток нет.
И смеются детей, атакуя
в уши, вновь заливая бред.

И кричат,то что мы оккупанты,
то что русским нужна земля.
Да, фашисты, вы — врать таланты,
умоляю, не врите, тля.

Ведь не наши детей стреляют,
не стирают с земли, как пыль.
Нет, не наши людей сжигают,
обернитесь, поверьте в быль.

Вы кричите, что мы тираны,
мол, прогнали мы счастье прочь,
Но у нас под землёй ветераны,
что не вырастят сына и дочь.

Нет, не мы ведь целуем Европу,
сами знаете вы куда,
Всё туда вы тараните тропы,
позабыв про войны года.

Я скажу: не сломать вам русских,
закалялся веками дух.
Вы стремитесь к штанишкам узким,
нацепив побыстрее пух.

Вас не вылечит даже пуля,
от фашизма таблеток нет.
Хоть смеётесь детей, атакуя,
Вам за это держать ответ.

В повседневности цвета картона,
Где поёт в проводах старый ток,
Средь полей серых армогедона
Выживает прекрасный цветок.

По утру тянет к солнцу ладошки,
Умываясь холодной росой.
Из друзей только пчёлы да мошки,
Да и ветер заходит босой.

И влюбился цветок тот однажды,
Полюбил даже серый свой быт,
Позабыл, как рыдал от жажды
И как в серости всеми забыт.

Не страшны ему дождь и ветер,
Не страшны ураганы и пыль.
На закат он глядел каждый вечер
И не верил в счастливую быль.

Лепестком он пчелу баюкал,
С ней делился холодной росой.
Её прятал, коль ветер аукал,
Когда к ним заходил босой.

В повседневности цвета картона,
Где поёт в проводах старый ток,
Средь полей серых армогедона
Выживает прекрасный цветок.

Мне раньше очень часто били в рожу.
Сейчас душа всё чаще рвётся в хлам.
Кого люблю, вовеки я не брошу,
Кто рядом, никогда я не предам.

Не буду изменять своим любимым,
Ко мне зазря не прыгайте в постель.
Иду по жизни принципом гонимый,
Он бьёт меня сильнее, чем метель.

Коль предали однажды, уходите,
Не смейте больше руку мне тянуть.
И от меня поклона вы не ждите,
Во лжи ведь надоело мне тонуть.

От ваших слов я залатаю душу,
От ваших действий сердце излечу.
Объятья близких пусть меня задушат.
Им улыбнусь, как летнему лучу.

Мне раньше очень часто били в рожу.
Сейчас душа всё чаще рвётся в хлам.
Кого люблю, вовеки я не брошу,
Кто рядом, никогда я не предам

Я корону свою переплавил на меч.
Ну теперь вы держитесь, гады.
Не коснётся теперь ваша плеть моих плеч,
От ударов не будете рады.

Переплавил обиды и зло в крепкий щит.
Из любви сшил себе кольчугу.
Ну и пусть надо мной черный ворон кружит,
И враги окружают по кругу.

Надоело страдать от предательских фраз,
Надоело латать мне душу.
Я достану свой меч для сердечных прекрас,
Разрубив то, что нежность душит.

Я корону свою переплавил на меч.
Ну теперь вы держитесь, гады.
Не коснётся теперь ваша плеть моих плеч,
От ударов не будете рады

Напиши мне письмо о любви,
Как Татьяна писала для Жени.
Ты представь, будто я визави,
До мурашек по коже, до жжений.

Каждой строчкой танцуй, как Дункан,
Танцевала когда-то Серёже,
И растает душой хулиган,
Покрасневшей от нежности кожей.

Каждой буквой дари поцелуй,
Что до тла меня снова сжигает.
Словно Влади, Володю волнуй,
Показав, как любовь опьяняет.

Напиши мне хоть парочку строк,
Буду их я беречь у сердца.
И когда уходить будет срок,
Ими лишь я смогу согреться.

Как много вас, желающих сидеть на троне.
Уничтожать приказами других.
И надевая головы в короны.
Забыть своих любимых и родных.

Вы по ночам всё бредите о власти,
Мечтаете, что вы великий князь.
Свои вы раскрываете всё пасти.
Других при этом втаптывая в грязь.

Не важно вам, что близкие, родные.
Не важно вам соседи иль друзья.
Эх, люди, ну какие ж вы дурные.
Угробив души, метите в князья.

Как много вас мечтающих о троне,
Желающих других зажать в тиски.
Вы не забудьте, что в своей короне.
Загнётесь от предательств и тоски.

Бывают люди, словно корабли.
Они порой уходят молча в гавань.
Во сне их легким бризом позови.
Не закрывай от них на сердце ставень.

Бывают люди, словно облака.
Они на нас глядят порою сверху.
И снова в небо тянется рука,
Чтоб приоткрыть заветную ту дверку.

Бывают люди будто бы лучи.
Они уйдут, и тьма накроет сердце.
Ты с ними говори, а не молчи.
Пока они с тобой, успей согреться.

Бывают люди будто бы вода.
Они уйдут, следы оставив в сердце.
Вопьются они в память навсегда.
Прошу, не закрывай от них ты дверцу.

А знаешь, мам, да, в общем, всё отлично.
Работа, дом, ремонты, суета.
И вроде бы стараюсь жить прилично,
Но знаешь, мама, есть одна мечта.

Да, знаешь, нет, ни море, ни машина
Хочу на миг вернуться в дивный край,
Где бабушки лицо слегка в морщинах,
И голос её " Долго не гуляй".

Там с дедом посидеть, дымя у печки,
Весит там чудотворец на стене.
И вроде бы стояли даже свечки.
Всё это помню в белой пелене.

Я помню чайный гриб, цветы, малину.
Я помню, как готовила горох.
Я помню в палисаднике рябину.
И знай, мамуля, помню каждый вздох.

А знаешь, папа, в общем, всё отлично.
Работа, дом, проблемы и друзья.
Стараюсь каждый день я жить прилично.
И знай, что деда с бабой помню я.

Я помню, как спешил скорей со школы.
Там бабушка ждала и свежий хлеб.
Его я молоком запью, не колой,
Поэтому, наверное, и окреп.

Я помню, за грибами в лес ходили.
Порой по дому деду помогал.
Я знаю, что они меня любили
И заступались, если кто ругал.

И знаете, да, в общем, всё отлично.
Работа, дом, ремонты, суета.
И как они стараюсь жить прилично.
Но знайте, всё же есть одна мечта.

Эта тьма за мной следит всегда.
Когда я ем, когда я сплю, скучаю.
Всё это происходит уж года,
Когда я кофе пью иль с кружкой чая.

Она порой сидит в моих ногах,
Порою к изголовью подходит.
Порой сидит на тапках, сапогах.
И взгляд та тьма с меня не сводит.

Она со мною любит говорить.
Не бойтесь, люди, не схожу с ума я,
Но эта тьма умеет так любить.
От осени до солнечного мая.

Она порою просит покормить,
Порою спит, порой глядит в окошко.
Мечтая мир и сердце покорить.
Моя лохматая, родная моя кошка.

Она во мне убила всех,
С кем был когда-то до неё.
Кто любит золото и мех.
Кто любит Францию,Нью-Йорк.

Она во мне убила всех.
С кем я когда-то засыпал.
Кто мне дарил фальшивый смех.
И кто любимым называл.

Она во мне убила всех,
С кем я встречал рассвет, закат.
С кем видел самый первый снег.
Кто мне дарил лукавый взгляд.

Она мне подарила рай.
В котором солнце и любовь,
В котором чувства через край.
Что мне тревожат сон и кровь.

Она мне в душу вселит свет.
Улыбкой, нежностью, теплом.
Её дороже в жизни нет.
Она мой мир, мой рай, фантом.

Она во мне убила всех,
Кто был когда до неё.
Я встречу с ней пушистый снег.
Увижу Францию,Нью-Йорк

Посидим сегодня, помолчим.
За парней, что мы уже не встретим.
Санька, Колька, Витька и Вадим.
Имена, что мы ночами бредим.
Кто ушёл в Чечню, а кто в Афган.
Кто-то под Авдеевкой остался.
Там когда-то бывший хулиган.
За просторы родины сражался.

Давай, братан, налей стакан.
Не надо песен да и танцев.
Мы вспомним в небе караван.
Где журавли как наши братцы.

Давайте просто помолчим.
Стаканы ведь наполнят слёзы.
Спасибо мы прошепчем им.
За то, что видим мир и грозы.
За то, что носит дочка бант.
За то, что весело хохочет.
Спасибо скажем тихо, брат.
За то, что враг наш быт не топчет

Посидим сегодня, помолчим.
За парней, что мы уже не встретим.
Санька, Колька, Витька, и Вадим.
Имена, что мы ночами бредим.
Кто ушёл в Чечню, а кто в Афган.
Кто-то под Авдеевкой остался.
Там когда-то бывший хулиган.
За просторы родины сражался,

Давай, братан, налей стакан,
Не надо песен да и танцев,
Мы вспомним в небе караван,
Где журавли как наши братцы

Брат июль, ну давай загуляем.
Нам с тобою не нужен кабак.
По полям мы с тобой погуляем,
Солнце луч зажимая в кулак.

Соберём мы ромашек охапки
Их мы будем девчонкам дарить,
Тем, что в платьице ситцевом, шляпке,
Тем, что нас обещали любить.

Наедимся смородины вдоволь,
В речке свой успокоим пыл.
Пухом белым накроет тополь,
Мне напомнив, как раньше жил.

Брат июль, ты такой же повеса.
Я прошу, ты останься на век.
Погуляем с тобою по лесу,
Полюбуемся обликом рек.

Брат июль, ну давай загуляем.
Нам не нужен с тобой ресторан.
Ведь мы стоимость воли знаем,
Ведь ты тоже, как я, хулиган.

Сегодня, люди, я вам расскажу.
На что способна дева ради счастья.
Немного рифмы в свой рассказ вложу.
А вы послушайте, приняв слегка участья.
В одном из городов большой страны,
Где князь великий Пётр восидает.
Повадился с душою сатаны.
Змей страшный тот, что деву покоряет.

Про это дело наш герой узнал.
Недолго думал, голову срубает.
Ведь сильный меч он в храме отыскал.
Но вот беда, наш князь заболевает.
Собрал он лекарей, чтоб вылечить недуг.
Но вот дела бессильна здесь наука.
Лечений замыкался только круг.
Болезнь — сильна такая, братцы, штука.

Узнал наш князь про девушку одну.
Про ту, что лечит словом и отваром.
И к ней помчался, жизнь ведь на кону.
Недаром про неё твердят, не даром.
Он прискакал: «Феврония, спасай».
Проси, что хочешь, излечи увечье.
—Тебя спасу, но ты мне обещай.
Хочу любви и жизни человечьей.

–Я обещаю, князь пообещал.
Давай лечи, женюсь я, коль желаешь.
Но только вот он слово не сдержал.
Прости, соврал, но ты ведь понимаешь.
Но только вот болезнь та не ушла.
Феврония его недолечила.
Конечно, сразу ведь помочь могла.
Но князя ведь в лукавстве улечила.

И через время он вернулся к ней.
Теперь уж до конца его спасая.
Женился всё же наш герой на ней.
Судьба — такая штука непростая.
И жили просто, правили вдвоём.
Постились и молились перед богом.
Но вот однажды летним знойным днём.
По разным храмам развела судьбы дорога.

Он ей писал: «Давай уйдём вдвоём.
Покинем этот мир с тобой навеки.
Давай с тобой в один мы день умрём.
Давай закончим путь в судьбы забеге».
Так и ушли, оставив этот мир.
На разных их погостах схоронили.
Но видно, чтоб любви окончить пир.
В одном гробу потом их находили.

Такая вот история, друзья.
Не мне судить здесь, выгода иль чувства.
Но пожелать хочу сегодня я.
Чтоб испытали вы по жизни страсти буйство

Я изгоем шагаю по миру.
Об меня вы ломаете плеть.
Не нужны мне трибуны, кумиры.
Я за правду готов умереть.

Я иду сквозь леса и болота.
Я в полях умываюсь росой.
Мне за правду кричать охота.
За неё по стеклу босой.

Я свой путь по степи построю.
Моя правда пусть радует слух.
Я стихами вам пыл настрою.
Подниму боевой ваш дух.

Не гоните, не бейте плетью.
И прочтите, что я пишу.
Не пугайте изгнанием, смертью.
Только рифмой ведь я дышу.

Не страшны мне болото и дали.
Не страшны мне ни пыль, ни грязь.
Я хочу, чтобы вы узнали,
Что не каждый ведь в жизни князь.

Я изгоем шагаю по миру,
Об меня вы ломаете плеть,
Пусть не стану я вашим кумиром.
Но не дайте стихам умереть.

Ты мне скажи, а кто я без тебя?
Обычный хулиган с душой гуляки.
Который жил свободу лишь любя,
С разбитым сердцем брошенной собаки.

Не доверяя в жизни никому,
На мир озлоблен, будто волк-подранок.
И часто жизнь стояла на кону.
Не замечал её прекрасных рамок.

Кутил, гулял и очень много пил,
И ночи напролёт сгорали в пабе.
В тех кабаках любовь свою дарил
Очередной продажной грязной бабе.

Всё изменилось, август, милый брат.
Ты подарил надежду мне и ласку.
Ты мне поверь, я этой деве рад,
Что дарит мне покой, уют и сказку.

Прошу, скажи, любимая, кем стал.
Ручной котёнок с шелковистой шерстью.
Я о тебе всю жизнь свою мечтал.
Спасибо, милая, что вот такой вот есть я.

А знаешь, пап, я только ей дышу.
Как ты не мог когда-то мамой надышаться.
Про это я в стихах своих пишу.
И знаешь ведь, не смею ошибаться.

Да так воспитан мамой и тобой.
И буду биться, коли мир захочет.
Пусть не богат. Но таю с головой
В той девушке, что весело хохочет.

Да знаю, пап, что я не идеал.
И очень много в жизни не умею.
Но рад тому, что я не опоздал.
И встретил девочку, которую лелею.

Да знаю, пап что я бываю груб
И никотином на пролёт сжигаю ночи.
Но я тону в прикосновеньи губ.
Девчонки, что любить уполномочен.

А знаешь, пап ты скажешь, это бред.
Но с ней хочу забыть про боль и слякоть.
И коль любви на этом свете нет,
Я просто не позволю милой плакать.

А знаешь, пап я только ей дышу.
И знаю, не сумею надышаться,
Лишь про неё писал я и пишу.
И только ей умею наслаждаться

Как же много песен о любви.
Книг о ней написано немало.
Мало тех, с кем в жизни визави.
Мы к концу идём слегка устало.

Мало тех, с кем хочется уснуть.
Просто так делить одну подушку.
И губами ласково прильнуть.
Я люблю тебя, шепнуть на ушко.

Мало тех, с кем хочется гулять.
Босиком по лужам пробежаться.
Просто так, без повода, обнять.
И лучам проснувшись улыбаться.

Мало их, с кем хочешь просто петь.
Танцевать, смеяться под луною.
Хочется лишь им в глаза смотреть.
Растворяясь в ласке с головою.

Как же много песен о любви.
Книг о ней написано немало.
Мало тех, с кем в жизни визави.
Мы к концу идём слегка устало

Нас жизнь порой ломает, словно спички.
По ней горим мы, будто бы свеча.
Порою изменяем мы привычке
И говорим мы часто с горяча.

Порою разбиваются сердечки,
И очень часто бьются руки в кровь.
Но свой характер мы берём в уздечки,
Чтоб с нами продолжала жить любовь.

Своих любимых часто обижаем,
Не смотрим в их прекрасные глаза.
И молча, очень часто уезжаем
Туда, где не знакомый ждёт вокзал.

Родителей порой не понимаем,
Порою жизнь сжигаем, словно лист.
Обиды не водою запиваем,
Своей судьбы ты сам ведь сценарист.

Нас жизнь порой не золотом омоет,
Порой для скорости она нам даст пинка.
Порой воспоминанием накроет,
Где рядом чья-то теплая рука.

Снова в даль глядят её глаза.
Смотрит в приоткрытое окошко.
И блестят они, как бирюза.
На полу сопит тихонько кошка.

Ты кипи, кипи! Волшебный чан.
И вари мне зелье. И отвары.
Пусть над милым не кружит орлан.
Пусть обходит Горе и кошмары.

Воск она расплавит на воде.
Прочь прогонит беды и ненастья.
Пусть мой лик увидит он в дожде.
Пусть подарит мне покой и счастье.

Ты кипи, кипи! Волшебный чан.
И вари мне зелье. И отвары.
Пусть над милым не кружит орлан.
Пусть обходит Горе и кошмары.

Задымит её трава. Дурман.
Воск её расплавится на блюде.
Над деревней пролетел туман.
Вышли из своих избушек люди.

Ты кипи, кипи! Волшебный чан.
И вари мне зелье. И отвары.
Пусть над милым не кружит орлан.
Пусть обходит Горе и кошмары.

Перед ней явился вдруг жених.
Уберегла колдунья от ненастья.
И весь мир смотрел на свадьбу их.
И весь мир глядел на много счастья.

На двоих. Она накрыла ужин.
На столе свечи. Печальный свет.
Для неё он словно воздух нужен.
Время девять. Мужа дома нет.

Уложила маленькую дочку,
Рассказав ей сказку о любви.
Не хотела в отношениях ставить точку.
Где же ты? Хотя бы позвони.

У него опять роман. Заботы.
Надоели дом и суета.
Он спешит быстрей посля работы
В дом, где ждёт его другая та.

Дарит ей букетики, серёжки.
Жизнь его как будто шоколад.
Пусть жена там варит макарошки.
Жизни я такой совсем не рад.

На двоих. Она накрыла ужин.
На столе свечи. Печальный свет.
Для неё когда-то был он нужен.
Время жить. Хоть дома мужа нет.

Как же быстро летят деньки.
Всё быстрее сменяясь на ночи.
И стареют быстрей старики.
И взрослеют дочки, сыночки.

Пролетают быстро года.
Сединой нам виски засыпая.
Их уже не вернём никогда.
Вспомним лишь свои фото, листая.

Пролетают минуты, часы.
Словно порох в костре сгорая.
Поседели у папы усы.
И у мамы уж прядь седая.

Пролетают быстро года.
Сединой нам виски засыпая.
Их уже не вернём никогда.
Вспомним лишь свои фото, листая.

Сколько дней? Где-то там позади.
Их с улыбкой порой вспоминаем.
Жизнь моя! Ты ещё погоди.
Есть дела. И не всё успеваем.

Пролетают быстро года.
Сединой нам виски засыпая.
Их уже не вернём никогда.
Вспомним лишь свои фото, листая.

Мы не знаем, как звучит Война. Артём Попков и Дмитрий Пищальников

Куплет:
Нет, мы не знаем, как звучит Война.
О ней мы знаем только по рассказам.
Нам говорят, Там ходит Сатана.
С каким то неизведанным приказом.

Куплет:
Сжигает он. Деревни, города.
Не важно, кто там - старики иль дети.
У пацанов проходят там года.
Быстрее, чем обычно. На планете.

Припев:
Война звучит ударом сапога,
Что пыль с земли отважно выбивает.
Звучит когда холодная рука.
От пули вражеской Россию закрывает.

Куплет:
Нет, мы не знаем, как звучит Арта.
Нам говорят, что это очень страшно.
И говорят, бывает, что Когда.
Ужасно Слышен голос рукопашной.

Куплет:
Не слышали, Как громко смерть кричит.
Она завоет пулей иль снарядом.
Бывает. Голосом товарища хрипит!
Что шёл с тобой в строю недавно рядом.

Припев:
Война звучит ударом сапога,
Что пыль с земли отважно выбивает.
Звучит когда холодная рука.
От пули вражеской Россию закрывает.

Бридж:
Нет, мы не знаем, как звучит Война.
О ней мы знаем только по рассказам.
Нам говорят, Там ходит Сатана.
С каким-то неизведанным приказом.

Припев:
Война звучит ударом сапога,
Что пыль с земли отважно выбивает.
Звучит когда холодная рука.
От пули вражеской Россию закрывает.

Деревенька моя, ты русская.
Не приеду к тебе уж теперь.
Не пройду я тропинкою узкою.
Не открою скрипучую дверь.

Не споёт мне петух. Громким голосом.
Не увижу я прыть коня.
И поля, что манили колосом.
Не дурманят больше меня.

Деревенька моя ты старая.
Где когда то я бегал юнцом.
С деревянными рамами, ставнями.
Покасившимся старым крыльцом.

Деревенька моя, ты великая.
Сам Есенин. тебя воспивал.
Ты теперь будто дева безликая.
Как я мог? Как тебя потерял!

Деревенька моя, ты русская.
Не приеду к тебе уж теперь.
Не пройду я тропинкою узкою.
Не открою скрипучую дверь.

-Кончаются патроны. Прикрывайте.
В рации раздался хриплый крик.
-Скорее Вы вертушку вызывайте!
Эй, старшина! Чего же ты поник?

Да ладно, отобьёмся. Мы ведь с миром.
И не поднимем Точно белый флаг.
Бандеру пусть считают здесь кумиром.
Ребята, прикрывайте левый фланг.

Смотрите! Враг уж тащит миномёты.
Готов сравнять с землицею сырой.
Эх, братцы! Прилетели б самолёты.
Чтоб поскорей Вернулись мы домой.

А дайте табачку на самокрутку.
Коль выживу, то вам сполна отдам.
Эх, что то вспомнил Батину я куртку.
И как ходил за ним я по пятам.

Вы уходите! Есть одна идея.
Оставьте мне гранату И табак.
Как жаль. До отпуска осталась лишь неделя.
Эх, как мечтал сходить в родной кабак.

Они ушли. Остался только ротный.
Он закурил последний табачок.
Остался он за свой народ свободный.
За свой родной, любимый кабачок.

Его потом представили к награде.
Жене вручили китель и медаль.
Но не пройдёт уже Он на параде.
Накрыли миномёты Как вуаль.

Старый, заброшенный дом.
Что ей достался от бабки.
Двери открыла с трудом.
Пес на цепи сжал лапки.

Холодный обдал её пот.
Когда она двери открыла.
Серый, замученный кот.
Высунул в двери те рыло.

Раздался жалобный крик.
Вороны над домом кружили.
Старый соседский мужик.
Пальцы скрестил что есть силы.

Ведьма! Раздался вдруг ор.
Бабы тайком причетали.
В церквях Пили залпом кагор.
Дружно молитвы читали.

Она улыбалась в ответ.
Глаза, словно пламя, горели.
-Проклятье Я брошу на свет.
Чтоб языки онемели.

Так и жила в доме том.
Порой говорила с духом.
Порой засыпала с котом.
Мурлыкал ей песни над ухом.

В деревне Народ ворчал.
Что Бабкино дело ожило.
Много кто Дух встречал.
И гнали кто солью, кто мылом.

Много кто голос слыхал.
Забыли мужья за брагу.
А бабки той Дух гулял.
Сарай то сожжёт, то корягу.

А внучка лечила народ.
Не все ведь её боялись.
Просили, чтоб цвёл огород.
Чтоб в доме детишки смеялись.

Так и прошли года.
Девчонка Уж та постарела.
Уехала вдруг в города.
Ведь передать нужно дело.

И снова заброшенный дом.
Ждёт, когда кто-то приедет.
Пёс с тем же серым котом.
О ведьме молоденькой. бредит.