Посчитай, сколько выпито яда за раз,
Сколько вера в груди догорала,
Сколько брошенных мимо и вскользь острых фраз,
Чтоб надежда тебя не узнала.

Сколько выбито пробок и спущено фаз,
Сколько в коме сознанье лежало,
Сколько ты репетировал этот отказ,
Чтоб вонзить в меня ржавое жало.

Сколько вымерло смыслов, уйдя в метастаз,
Сколько горло обидой сжимало,
Сколько каждый из нас – воплощенный балласт,
Чьё нутро под замком истлевало.

Сколько вынес на плечи худой мой каркас,
Сколько в стену кулак выбивало,
Сколько судеб выставил ты напоказ,
Чтобы эго твоё не стонало.

Сколько выжжено нервов и спущено в газ,
Сколько комната пеплом дышала,
Сколько ты созидал этот мёртвый экстаз,
Где любви изначально не стало...

Посчитай, сколько было несбывшихся «нас»,
Сколько в душу тоски накидало.
Я скажу тебе честно, без лишних прикрас:
Как меня это все задолбало...

Железным словом по слюдяным надеждам,
Ржавчина лести въедается в тонкий шелк.
Ты верил в тепло, но под кожей, как прежде,
Скрывается холод – безжалостный серый волк.

Маски из воска стекают на грязный кафель,
Обнажая оскал под вуалью пустых молитв,
Я пил этот яд, смакуя до каждой капли,
Пока мой хребет под тяжестью лжи не вскрыт.

Вместо сердец – механизмы из медных шестерен,
Вместо признаний – сухой оловянный звон.
Мир человечности был так красиво измерен,
Но выцвел, как старый, забытый в пыли капрон.

Сколько в их клятвах было фальшивых уколов!
Бьёт напряжением ток ледяной руки.
Я вырвал бы веру, но память стальными болтами
Прибита к вискам, разрывая их на куски.

Свинцовые тени ложатся на впалые щёки,
В глазах-витражах отражается только тьма.
Мы все одиноки, фатально и зло одиноки,
И эта свобода – тончайшая в мире тюрьма.

Разорваны в клочья атласные ленты доверия,
За ними лишь вакуум, выжженный до белизны,
Я больше не верю в открытые настежь двери,
Пока вы за ними точите свои ножи.

Осколки фарфора впиваются прямо в горло,
Мешая дышать и шептать о каком-то «мы».
Человечность из сердца бесследно и грубо стерли,
Оставив лишь контуры вечной, глухой зимы.

Мои часы застыли. Но пульс всё бьётся в горле,
Мешая сделать вдох в пустом, холодном зале.
Я так хотел, чтоб декорации сгорели,
Но сцена уцелела. На ней меня узнали.

Я вновь стою.
Моя рапира затупилась, став просто лишним грузом.
А нить из тонкой грусти превратилась в полотно.
Я не ищу сочувствия. Я стал себе обузой.

И в этом сером фильме мне не выключить кино.
Мне страшно засыпать.
Ведь каждый сон – попытка выйти за пределы.
Но пробужденье бьёт наотмашь, как судья.

Невыносимо не то тело, что давно оледенело.
Невыносимо то, что в этом теле – я.

Мой сценарий написан размашистой тушью,
Где за каждой главой – неизбежный провал.
Я хотел бы сбежать, стать вторым, непослушным,
Но я тот, кто сюжет до конца не читал.

За окном бесконечно меняются титры,
Мир застыл в серой гамме немых кинолент.
У небес для меня не осталось палитры,
Чтобы выкрасить в яркость текущий момент.

Этот автор безжалостным почерком тонким
Вновь выводит абзацы про боль и покой.
Я стою в тишине на холодном обломке
Той мечты, что была недописана мной.

Между строк – тишина, под ногами – пустоты,
Каждый вздох, как цитата в тяжелой тоске.
И неясно, на чьих же крутых поворотах
Моё «завтра» застыло пером на листке.

Мне бы вырвать страницу, прервать эту повесть,
Или бросить чернильницу в блеклый рассвет...
Но талантливый автор, забыв про жестокость,
Просто курит в окне, не давая ответ.