Снова город огнями подсвечен,
Каждый встречный тобою помечен.
Этот холод в груди – он навечен.

Я в себе, как в бреду, засекречен.
Мир за скобками. Путь искалечен.
Смысл жизни тобою развенчан.

Пустота обнимает за плечи,
Этот шёпот – он вовсе не лечит.
Я – изъян, что тобой не замечен.

Наш исход был в веках предречен.
Я тобою навек изувечен.

Бесконечно.
И...
Бесчеловечно.

Вы пытались вскрыть память мою, как чужие конверты,
И искали изъяны, чтоб выставить их на показ.
Но я – не мишень, я – за гранью системы,
И ваш приговор не имеет веса для нас.

Ты хотел стать судьёй? Так смотри же и слушай,
Разбивая о правду свои ледяные черты:
Ты повернул глаза зрачками в душу,
А там повсюду – пятна черноты.

Это копоть от сплетен, что ты выпускал методично,
Это гниль самомненья под маской святого лица.
Тебе в этом сумраке тесно, мерзко и непривычно –
Встречать без цензуры себя, а не роль беглеца.

Вам не вытравить свет мой – он выжжен на коже рубцами,
Я свободен от догм и от ваших пустых «почему».
Вы остались внизу со своими цветными грехами,
Я ж выбрал свою, но прозрачную, честную тьму.

Не пытайся спастись, задыхаясь в собственном иле,
Твой анализ – лишь способ сбежать от своей пустоты.
Мы с тобою в одном, несомненно, похожими были:
Я видел свой ад. Теперь его видишь и ты.

Он меняет палитру на уголь и выцветший мел,
Разливает чернила по венам пустых этажей.
Этот мир предсказуемо сдался и весь обесцвел,
Не оставив для памяти даже случайных теней.

Всё застыло в набросках: ни ярких огней, ни тепла,
Только серые контуры в мареве пыльных дорог.
И какая бы вязкая мгла на ладонь ни легла –
Я узнаю в ней каждую букву и каждый порог.

Мне твердят, что вокруг не осталось иных скоростей,
Что закат стал свинцовым, а небо – как старый гранит.
Но в привычном отсутствии добрых и светлых вестей
Моё сердце давно ничего не ждёт, не хранит.

В сценографии этой нет ни сюрпризов, ни тайн,
Каждый кадр до боли знаком в своей блеклой тоске.
Жизнь течёт монотонно за гранью невидимых тайн,
Словно запись пером на холодном и мокром песке.

Здесь не будет открытий. Лишь старый знакомый финал,
Где отсутствие красок – не повод для новых тревог.
Если автор однажды все яркие сны променял,
Значит, этот бесцветный покой и есть мой итог.

Мой разум заносит арктической солью.
Под кожей – застывшие реки и льдины.
Я болен не стужей, а собственной болью,
Вросшей в хребет монолитом единым.

Гортань обжигает арктическим гулом,
В груди разрастается мёртвая зона.
Я стал беспощадным себе караулом,
Где мысли – снежинки без веса и тона.

Зима выжигает во мне все пароли,
Рассудок – как тонкая кромка над бездной.
Я – пленник своей же карающей роли,
Скованный цепью зимы бесполезной.

Всё тише и тише... Смиренье настало.
Фантомный мороз подбирается к сердцу.
Я – только обрывок сплошного обвала,
В котором нельзя ни дышать, ни согреться.

Под куполом, где блеск софитов злой
Стирает грань меж правдой и игрой,
Здесь каждый жест – отточенный расчёт,
А в тишине – победный гул растёт.

Стрелой калёной акробат летит,
Его полёт – над пропастью кредит.
На лезвии, где в бездну шаг один,
Он мига краткий, хрупкий властелин.

Печальный клоун, пряча скорбный взгляд,
Вливает в смех свой сокровенный яд.
Улыбка – маска, скрывшая черту,
За коей жизнь уходит в пустоту.

А в клетке зверь – в глазах застыл пожар,
Он ловит кожей зрительский кошмар.
Чуть вздрогнет сталь – и обнажится клык,
В безумном рыке оборвётся крик.

Закон арены – чёткость и предел,
Здесь слабый духом вовсе не у дел.
Искусство платит кровью за огни,
Где каждый выход – как финал войны.

Бессонной ночью, в тишине постылой,
Вперив свой взор в пустынный потолок,
Он в бездну дум нырнул со страшной силой,
Но вынырнуть на берег и не смог.

Как он пришёл к зияющему краю,
Где бытие бессмысленно и мгло?
Где всё, что мы реальностью считаем –
Лишь марево, что время замело.

Хватило ж дерзости коснуться тайн немых,
Ступить на путь вопросов нерешимых!
Жизнь – лишь зачёт, где средь страниц пустых
Пестрят ответы строчкой слов фальшивых.

Смикая веки, он бежит от терний,
От тех идей, что разум жгут огнём.
Но шепчет ироничный рок и скверный:
«Ну где же смысл? Поведай нам о нём!»

Разгадки нет. В висках – глухая медь.
Вздохнув, он на бок перелёг устало.
Пять на часах. Пора в бреду неметь,
Укрывшись сном, как ватным одеялом.

Это вовсе не астма сжимает мне горло,
Не цветочный налёт, не тугой воротник.
Просто ты моё чистое небо истёрла,
Превратив каждый выдох в приглушенный крик.

Бесполезно искать в ингаляторах выход,
И таблетки в ладонях – пустая затея.
С каждым жестом твоим я теряю свой выдох,
В этой близости странной подспудно немея.

Я травлюсь не угарным губительным газом
И не пылью дорог в безнадёжной неволе.
Это ты – мой диагноз, убивший не сразу,
Ставший ядом в моей затянувшейся роли.

Пусть врачи изучают и хрипы, и ткани,
И твердят о нехватке земного эфира.
Я задохся тобой в этой тесной гортани,
Где ты стала стеной моего микромира.

Мы впаяны в такт, в монолитную прочность движений,
Где пульс на двоих – как один нескончаемый бег.
В узлах сухожилий и в шрамах былых поражений
Сплелись воедино животное и человек.

Но правила строги: когда ипподром остывает
И кто-то один покидает песчаный круг,
Второй за черту добровольно и молча ступает,
Роняя поводья из ослабевающих рук.

Говорят, это финиш. Что связь износилась и стёрлась,
Что время диктует закон: «уходи и забудь».
Но в горле моём застревает упрямая гордость,
Мешая ладоням на гребне чужом отдохнуть.

Я верю в наш шанс. Пусть трибуны давно опустели,
И ветер уносит копытами взбитую пыль,
Мы вырвем победу у самой конечной мишени,
Сбивая запретов и страхов сухую ковыль.

Позволь нам остаться. Пускай эта близость фатальна,
И если ты выйдешь из круга – я выйду вослед.
Но в нашем тандеме любая деталь – уникальна,
И жизни одной без другой в этом спорте нет.

Я буду бороться. Сквозь шёпот «не мучай, довольно»,
Я чувствую кожей твой трепет и сбитый аллюр.
Нам порознь – нельзя. Это слишком пронзительно больно –
Рвать тонкие нити сплетённых навек партитур.

Мой каждый новый вдох – как вскрытие пластов свинца.
Я сам себе и тесный склеп, и строгий надзиратель.
В зеркальном отраженье – очерк мертвого лица,
В своей же собственной судьбе – лишь опытный предатель.

Я пуст внутри.
Вокруг меня кружит рой слов – пустая суета,
И время тянется, как жгут на сломанном крыле.
Пугает не итог и не финальная черта,
А то, что я топчусь на ней в кромешной серой мгле.

Я перестал искать.
Мой мир теперь – лишь стены этой душной клетки.
И совесть больше не грызет – она легла в анабиоз.
Мы – лишь осевшая зола на этом странном свете,
Где каждый звук – как ржавый гвоздь, а каждый жест – наркоз.

Страшит не холод пустоты и не молчанье «за».
Страшит изношенность души, которой нет замены.
Смотреть в упор своим теням в бескровные глаза
И знать: ты жив лишь потому, что не вскрывал систему.

Не лечит. Ни время, ни терпкий настой из надломленной стужи.
(Ты – мой единственный свет. Тот, который сегодня потушен.)
Ртуть замерла. Я в бреду. Потолок под ногами закружен.
(В каждой аптечке ищу тебя, зная – ты больше не нужен.)

Окна в узорах. Зима вяжет белое, мёртвое кружево.
(Сердце моё под прицелом. Ты – самое злое оружие.)
Кашель дерёт. Я разбит. Я до края тоской отутюжен.
(Помнишь, как грели ладони? Теперь я тобою разбужен

В самый холодный из снов.) Голос сорван, до шёпота сужен.
(Я – твой заброшенный храм. Я твой город, что был отчуждён и разрушен.)
Память – петля. Я всё глубже ныряю в коварную лужу
Прошлых надежд. Ты – мой воздух. Который остался снаружи.

Мой пепел не греет – он сор под твоей пятой.
Я – выкидыш смыслов, разъеденный пустотой.
В анамнезе – пепел, в зрачках – ледяной застой.
Архангел без крыльев, запятнанный чешуёй.

Я – сгусток рефлексии, вскрытый твоей рукой.
Диагноз: фатальность. Прогноз: не ищи покой.
Под кожей – не кровь, а густой сенсорный перегной.
Я сам себе деспот, палач и немой конвой.

Ты смотришь сквозь шрамы, как смотрят на неживой,
Остывший реактор, придавленный мерзлотой.
Мой выстрел – осечка. Мой щит – проржавевший строй.
Я вечно на грани, распятый своей чертой.

Бери мою правду. Корми её немотой.
Разменивай вечность на мелочь и быт пустой.
Я сдамся без боя, укрывшись твоей полой,
Ведь даже мертвец может бредить одной тобой.

Я крошил свой алтарь, собирая обломки,
Прибивая ладони к холодной стене.
И мольбы затихали – нелепы и тонки –
Я топил их в безмолвной, густой тишине.

Пусть обуглены нервы и выжжено имя,
Я привык замерзать на открытых ветрах.
Стало небо над нами свинцово-чужим и
Рассыпалось пылью в остывших руках.

Эту жажду погибели выкупил кровью,
Улыбаясь в лицо неизбежной тьме.
То, что мир по ошибке зовет «любовью»,
Стало вечным распятием в этой тюрьме.

Разливается утро холодным и едким свинцом,
Я бреду сквозь туман в этой гулкой, чужой тишине.
Смерть застыла в груди неразъятым тяжёлым кольцом,
Растворяя мой страх в ледяном, затянувшемся сне.

Пустота прорастает сквозь рёбра калёным штыком,
Я дышу через силу, привыкнув к отсутствию прав.
Эта память лежит на гортани сухим кувырком,
Лишь фантомную боль, словно яд, в сухожилья впитав.

Не осталось ни слов, ни обид – только матовый свет,
За порогом – финал и отсутствие всяких причин.
Я искал в тебе жизнь, но нашёл лишь бесцветный ответ,
Рассыпая свой прах среди тысячи мёртвых витрин.

Я привык задыхаться в заученном гриме,
В тесном коконе фраз, что сухи и бесплодны.
Стать для близких чужим, для чужих – анонимным,
Оставаясь внутри бесконечно холодным.

Мои дни – это марш по изломанным плитам,
Где за каждым углом только пепел и тени.
Я кажусь себе кем-то навеки забытым,
Припавшим во тьме на крутые ступени.

Не ищу состраданья, не жду исцеленья,
Эта горечь в крови стала пищей и кровом.
Я творю из руин ритуал отреченья,
Запивая тоску ядовитым уловом.

И пускай пустота прорастает сквозь рёбра,
Замещая собой вековую усталость.
Я не злой, не плохой, не больной и не добрый –
Я лишь тень от того, что когда-то осталось.

За окном серый лёд, в чашке – чёрная муть,
Время тянется, словно смола.
Я пытался забыть, я пытался уснуть,
Но надежда сгорела дотла.

Пуст театр теней, декорации – в хлам,
Тишина режет слух, как ножом.
Мы привыкли бродить по разбитым мечтам,
Забывая о том, где наш дом.

И не нужно молитв, и не нужно звонков –
В этом круге не видно конца.
Если ад – это тяжесть незримых оков,
То у боли – нет больше лица.

Мне страшно лгать, послушно в такт кивать,
Когда внутри – лишь выжженное поле.
Я так устал из пепла создавать
Свою любовь, застывшую в неволе.

Твоя рука в моей – как тяжкий гнёт,
Твоё «люблю» – как выстрел в подреберье.
Пускай никто из нас не признаёт,
Что в этом доме властвует безверье.

Ты ищешь свет в моих пустых зрачках,
Пытаясь оживить былое пламя,
Но нежность рассыпается в руках,
Ложась между телами, как надгробный камень.

Прости за то, что я ещё молчу,
За каждый жест, исполненный обманом.
Я выгорел. Я больше не хочу
Быть солью на твоих глубоких ранах.

Пускай мой холод – честный приговор,
Чем эта жизнь в искусственном покое.
Мы начинаем тихий разговор,
Где я – один, хоть нас всё так же двое.

Сценарий вымок под дождем из пепла,
И роли спутались, как нитки у слепца.
Моя душа в твоих руках ослепла,
Не видя ни начала, ни конца.

Ты говоришь: «Живи». Но это лишь команда,
Прописанная в коде старых стен.
Мы – лишь массовка, сорванная банда,
Сдающаяся добровольно в плен.

Тот, кто нас выдумал – безумный архитектор,
Он строил башни из костей и хрусталя.
И наш рассудок – лишь побочный сектор,
Где в дефиците совесть и земля.

Под кожей я ищу не вены, а шарниры,
Пытаясь все нащупать, где кончаюсь «я».
В залах пустой и оглушительной квартиры
Эхо смеется: «Ты – просто ничья».

А мир снаружи – госпиталь без окон,
Где санитары сами бьются в кровь.
И чей-то голос, горький и далекий,
Все препарирует любовь.

Ты – мой палач, мой зритель, мой спаситель,
В твоей комедии я – самый тихий труп.
Ты разрушал мосты, я – твой единственный ценитель,
Ловивший яд с твоих холодных губ.

Пусть все горит, ведь пустоте не больно.
Внутри пустыни не бывает гроз.
Я отыграл свою частицу вольно,
Но так и не ответил на вопрос:

Кто заводил часы, что бьют по нервам?
Кто маски клеил к бледным лицам слуг?
В безумном мире быть не страшно первым,
Страшней – замкнуть собою этот круг.

Я замолчал, и тишина для вас страшнее крика.
В моем спокойствии вы тщетно ищете следы надлома, блика.
Но там лишь сталь, что закалялась вашим едким ядом, –
Мне больше не зазорно быть для вас «чужим» и «гадом».

Вам нужен повод, чтоб свою стагнацию прикрыть красиво,
Каждый мой шаг для вас – как вызов, брошенный спесиво.
Вы ждете драмы, слез, паденья вниз,
Но мой успех для ваших нервов – персональный криз.

Смешно смотреть, как же усердно шлифуете вы маски,
В чужой тетради зачеркнуть пытаетесь все краски.
Моя «гордыня» – это лишь ваш обнаженный комплекс,
И в этот цирк я, к счастью, аннулировал свой пропуск.

Не тратьте яд – он не впитается в мою одежду,
Я не оставлю вам на «примирение» надежду.
Живите в гуле сплетен, строя липовый уют,
Пока такие же, как вы, вам в спину молча попросту плюют.

Я шагнул за порог, где рассвет обескровлен,
Где дома, как конвой, замирают по струнке.
Мой бессмысленный путь был тобой обусловлен,
Словно шрам, что застыл на истёртом рисунке.

Мне едва ли теперь станет небо спасеньем,
Если компас внутри безнадёжно расколот.
Я лечу в пустоту по своим воскресеньям,
Ощущая лишь кожей грызущийся холод.

Пусть оскалится мир ледяною витриной –
Я не стану просить ни тепла, ни прощенья.
Эта боль проросла во мне чёрной полынью,
Завершая финал моего превращенья.

Мне едва без тебя хватит воздуха в лёгких,
Но едва ли я сдамся на милость агоний.
Среди тысяч дорог, безнадёжных и далёких,
Я – лишь тень, что ушла от твоих ладоней.

На столе – слой пыли, а на дате – провал,
Город тонет в густом серебре.
Я не тот, кем я был, я себя потерял
В этом долгом и злом январе.

Каждый вздох – как наждак, каждый звук – словно крик,
Память – острый обломок стекла.
Я к отсутствию света до боли привык,
И душа под золой замерла.

Выхожу на карниз, под ногами – толпа,
Миллионы искусственных лиц.
Моя роль коротка, моя вера слепа,
Я – лишь тень запылённых страниц.

Говорили: «Пройдёт». Говорили: «Лечи».
Только время не лечит, а рвёт.
Мы в аду не одни, мы в аду – палачи,
И у каждого – собственный счёт.

Вместо сердца – гранит, вместо мыслей – конвой,
Запредельная тянется нить...
Это страшно – остаться навеки живым,
Если некого больше любить.

И когда дочитаю последний псалом,
Там, где точка – как чёрный провал,
Я пойму: этот ад был моим же углом,
Где я сам себя в цепи сковал.

Одиночество часто является не стечением обстоятельств, а сознательным выбором гордыни, которая убеждает нас, что никто не способен разделить нашу ношу. Мы воздвигаем стены из собственных обид, полагая, что эта изоляция – признак силы, хотя, на самом деле, это лишь медленное угасание в пустоте.

Рациональный анализ своих страхов – это первый шаг к тому, чтобы перестать быть заложником собственного прошлого. важно признать: твои тени – это твои порождения, но они не должны становиться твоими хозяевами. Нельзя вечно бежать от реальности в лабиринты самокопания.

Остановись и посмотри на свои руки: они даны тебе не для того, чтобы сжиматься в бессилии, а для того, чтобы созидать и касаться жизни. Позволь себе быть уязвимым, ведь именно через трещины в нашей броне пробивается свет. Спасение начинается не с внешних чудес, а с готовности сделать шаг навстречу другому, отбросив тяжелые доспехи своего «я».


Сквозняк в пустых коридорах, пыль на забытых полках,
Спрячь свой страх под тяжелым железным ключом.
Ты снова ищешь во мне только злые осколки,
Оставляя надежду на чье-то другое плечо.
Дыши со мной,
Дыши ещё,
Пока холод сомнений не заставил забыть,
Как сердце твое горячо.

Разрываешь письма в своей запертой комнате,
Чернила пачкают твои дрожащие руки,
Ты ищешь истину в том, что давно уже сломано,
Обрекая себя на эти немые муки.

Украденный шепот, стёртые даты,
Ты снова падаешь в бездну своих оправданий,
Разве важны теперь все твои прежние клятвы,
Если ты сам стал источником собственных страданий.

Кричи. Кричи. Зови так громко, чтоб рухнули стены.
Не дай своей тишине стать могилой для веры,
Единственное, что важно – это жизнь в твоих венах,
Вспомни, как ты твердил, что искренность – высшая мера.

Оставь в покое свои бесконечные «если»,
Оставь эту горечь в складках усталых век,
В словах, что застыли на месте в фальшивой песне,
Оставь свой гнев, ты – просто живой человек.

Посмотри на ладони. Видишь эту дрожь?
Успокой их, стань выше своей гордой тени,
Забудь ту ложь, что ты за правду берешь,
Никогда не склоняй перед горем свои колени.

Держись за меня, держись крепко и честно,
Не прячь от меня темноту своих трудных дорог,
Дыши, не сдавайся, пока в этом мире есть место,
Пока ты еще не переступил свой последний порог.

Собери себя заново, выйди из этой мглы,
В твоём одиночестве больше нет оправдания,
Ты можешь построить мосты там, где были узлы,
Я помогу тебе выдержать все испытания.

Возьми мою руку, почувствуй живое тепло,
Просто доверься, отбросив все старые смыслы,
Помнишь, «искренность – мера всего»?
Я здесь. Я рядом. В этом и кроется истина.

Я знаю, в прошлом был я глуп и бессердечен,
И шрамы слов моих видны в душе твоей.
Но этот путь к тебе, что был так бесконечен,
Мне показал: ты – ma seule destinée.

Я больше не клянусь, не требую, не лгу,
Мне дорого молчанье ваших милых уст.
Я жизнь свою отныне берегу pour vous,
Хоть мир без ваших глаз мне кажется так пуст.

Пусть тени прошлых лет растают в тишине,
Пусть ветер унесёт обиды, боль и страх.
И если вновь скажете «oui» приди ко мне,
Сгорю дотла в ваших пылающих глазах.

Я вновь стою у сердца вашего порога,
Принёс мечты, надежды и свою любовь.
О, дай мне шанс пройти сей путь без ложного предлога,
Toujours à vous, вверяю я вам свою кровь.

Посчитай, сколько выпито яда за раз,
Сколько вера в груди догорала,
Сколько брошенных мимо и вскользь острых фраз,
Чтоб надежда тебя не узнала.

Сколько выбито пробок и спущено фаз,
Сколько в коме сознанье лежало,
Сколько ты репетировал этот отказ,
Чтоб вонзить в меня ржавое жало.

Сколько вымерло смыслов, уйдя в метастаз,
Сколько горло обидой сжимало,
Сколько каждый из нас – воплощенный балласт,
Чьё нутро под замком истлевало.

Сколько вынес на плечи худой мой каркас,
Сколько в стену кулак выбивало,
Сколько судеб выставил ты напоказ,
Чтобы эго твоё не стонало.

Сколько выжжено нервов и спущено в газ,
Сколько комната пеплом дышала,
Сколько ты созидал этот мёртвый экстаз,
Где любви изначально не стало...

Посчитай, сколько было несбывшихся «нас»,
Сколько в душу тоски накидало.
Я скажу тебе честно, без лишних прикрас:
Как меня это все задолбало...

Железным словом по слюдяным надеждам,
Ржавчина лести въедается в тонкий шелк.
Ты верил в тепло, но под кожей, как прежде,
Скрывается холод – безжалостный серый волк.

Маски из воска стекают на грязный кафель,
Обнажая оскал под вуалью пустых молитв,
Я пил этот яд, смакуя до каждой капли,
Пока мой хребет под тяжестью лжи не вскрыт.

Вместо сердец – механизмы из медных шестерен,
Вместо признаний – сухой оловянный звон.
Мир человечности был так красиво измерен,
Но выцвел, как старый, забытый в пыли капрон.

Сколько в их клятвах было фальшивых уколов!
Бьёт напряжением ток ледяной руки.
Я вырвал бы веру, но память стальными болтами
Прибита к вискам, разрывая их на куски.

Свинцовые тени ложатся на впалые щёки,
В глазах-витражах отражается только тьма.
Мы все одиноки, фатально и зло одиноки,
И эта свобода – тончайшая в мире тюрьма.

Разорваны в клочья атласные ленты доверия,
За ними лишь вакуум, выжженный до белизны,
Я больше не верю в открытые настежь двери,
Пока вы за ними точите свои ножи.

Осколки фарфора впиваются прямо в горло,
Мешая дышать и шептать о каком-то «мы».
Человечность из сердца бесследно и грубо стерли,
Оставив лишь контуры вечной, глухой зимы.

Мои часы застыли. Но пульс всё бьётся в горле,
Мешая сделать вдох в пустом, холодном зале.
Я так хотел, чтоб декорации сгорели,
Но сцена уцелела. На ней меня узнали.

Я вновь стою.
Моя рапира затупилась, став просто лишним грузом.
А нить из тонкой грусти превратилась в полотно.
Я не ищу сочувствия. Я стал себе обузой.

И в этом сером фильме мне не выключить кино.
Мне страшно засыпать.
Ведь каждый сон – попытка выйти за пределы.
Но пробужденье бьёт наотмашь, как судья.

Невыносимо не то тело, что давно оледенело.
Невыносимо то, что в этом теле – я.

Мой сценарий написан размашистой тушью,
Где за каждой главой – неизбежный провал.
Я хотел бы сбежать, стать вторым, непослушным,
Но я тот, кто сюжет до конца не читал.

За окном бесконечно меняются титры,
Мир застыл в серой гамме немых кинолент.
У небес для меня не осталось палитры,
Чтобы выкрасить в яркость текущий момент.

Этот автор безжалостным почерком тонким
Вновь выводит абзацы про боль и покой.
Я стою в тишине на холодном обломке
Той мечты, что была недописана мной.

Между строк – тишина, под ногами – пустоты,
Каждый вздох, как цитата в тяжелой тоске.
И неясно, на чьих же крутых поворотах
Моё «завтра» застыло пером на листке.

Мне бы вырвать страницу, прервать эту повесть,
Или бросить чернильницу в блеклый рассвет...
Но талантливый автор, забыв про жестокость,
Просто курит в окне, не давая ответ.