Я спичка, что чиркнула о небо
и выжгла в нём дыру величиной в ночь.
В той дыре Бог, но он ещё неведом,
он только замысел, которому невмочь
вместиться в череп, бедный и горящий.
Я раздаю себя, как серебро,
но серебро моё из воска. Спящий
проснётся пеплом. Я сгорю в метро,
в такси, в постели, в луже алкоголя.
Я вспышка, для которой нету роли.

Мир разломился, как сухарь в руке,
и крошки сыплются в глаза и уши.
Я слышу птиц, поющих на песке
о том, что я нарушил, струсил, струсил.
Предметы смотрят пристально и зло.
Вода в стакане помнит мои тайны.
Я путаю добро и ремесло,
я путаю сигнал и случайный
скрип половиц. Я страх. Я код. Я нож,
воткнутый в сон, из которого не вынешь.
Я шёпот, превращающийся в дрожь.
Я мир, который ты уже не примешь.

Оставь мне дом, где времени отвес
Не выровнял покатые пороги,
Где половиц певучие эклоги
Скрипят в ответ на поступь из-за лес,
Где стрелки встали, и оконный крест
Лежит на книге пыльной и убогой,
Где пахнет мятой, яблоком, тревогой
И будущим, которому воскрес
Не нужен, ибо нет ему могилы.
Оставь мне дом, где вещи смотрят с тыла
На нас, живущих только полчаса.
Я в нём забытою свечой истаю,
Услышав, как по самому по краю
Ступают чьи-то вечные глаза.

Подними глаза, там нет больше крови,
Только неба льняная гладь,
Только облака, словно тихие повести,
Что не страшно перелистать.

Подними глаза, на ресницах высохли
Следы от вчерашних гроз.
Видишь, звезды белые, чистые выросли
Из пепла пролитых слёз.

Здесь, внизу, ещё тени мечутся,
Здесь ещё не погасли угли,
Но подними глаза, легче дышится,
Если свет над собой нашли.

Там, в зените, бездонно-синее,
Ни кровинки, ни ржавых рек.
Это небо тебя не покинет, и
Я с тобой. Опусти. Навек.

Если б я знала, где края моей раны
Там, где кончаюсь я и начинается боль,
Я бы заштопала край золотой канвой,
Вышила б молча речную гладь и туманы.

Я бы иглу, как луч, сквозь себя продела,
Стягивая края, но не рвётся, а гнётся.
Только моя беда в том, что не имеет тела
Эта дыра, и она изнутри смеётся.

Спасибо, что во мне молчит война,
не рвётся в речь осколочная злоба,
что не разит без повода она,
не предаёт под видом высшей пробы.
Спасибо, что животные мои
не те, кого я глажу по привычке,
а те, с кем мы на равных у земли
снимаем с лап колючки-невелички.

За то, что тротуар под каблуком
не превращаю в свалку и насмешку,
не делаю из сплетни колыбель,
не вытираю ноги о чужую спешку.
Я не сужу, не меряю на глаз
чужое сердце мерою своею,
и благодарна, что не в первый раз
я слабого прикрыть собой умею.

1.

Ни свечи, ни креста, ни порога
Только полночь, чернее угля.
Я шепчу тебе вместо пролога:
"Отпускаю тебя".
Отпускаю по ржавым протокам,
Где кувшинки мертвы и желты,
Где ни ангелам, ни пророкам
Не растят уже больше цветы.

2.

Помню руки твои ледяные,
Словно корни продрогшей сосны.
Помню очи твои смоляные
Две продольные раны-канавы
На лице у продрогшей страны.
Мы делились последнею коркой,
Запивали горчайшей водой,
А теперь ты уходишь, и горько,
Что никто не кричит: "Постой!"

3.

Этот ветер не воет, он стонет,
Пробираясь сквозь прутья оград.
Это время, как загнанный коник,
Тащит вдаль погребальный снаряд.
Оловянные слёзы на жести,
Да вороны над чёрной рекой…
Мы с тобою уже не воскреснем,
Даже если воскреснет другой.

4.

Я не буду просить у распятья
Ни тепла, ни глотка, ни огня.
Я сложил твоё белое платье
В чемодан, где не стало меня.
Я сложил твои письма и косы
В чёрный ящик без дна и без крыш,
И теперь даже в самые росы
Ничего, кроме тлена, не зришь.

5.

А назавтра земля без ответа,
Без молитвы, без труб, без знамён.
Отгорело багровое лето,
Догорает лазурный аммон.
Кто там помнит тебя? Кто оплачет?
Кто затянет "Со святыми упокой"?
Только дождик по-нищенски плачет
Над твоей неродной конурой.

6.

Спи спокойно. Ни света, ни лада,
Ни престола, ни чаши, ни риз.
Только чёрная-чёрная Лета
Льётся вниз.
Не прощаюсь, я сам не воскресну,
Я не в силах прощать и просить.
Только будет бездонная бездна
Нас носить.

Я тишина, что прячется в звуке,
Я отраженье луны на воде.
Мягкие, тёплые, добрые руки
Мира касаются сердца везде.

Всё, что мне нужно, уже существует
Воздух, дыхание, этот рассвет.
Вечность во мне тихо-тихо ликует,
Шепчет: "Ты есть, и тебя больше нет"

Я отпускаю. Я просто сияю.
Я наполняюсь и льюсь через край.
Я ничего уже не понимаю,
Кроме того, что внутри меня рай.

Вдох благодарность. Выдох свобода.
В ритме прибоя танцует душа.
Я принимаю любую погоду,
Я никуда не спешу, не спеша.

Всё, что случится, случится красиво.
Всё, что уйдёт, улыбнётся вослед.
Я это свет, что течёт терпеливо
Тысячи, тысячи, тысячи лет.

Я девочка, что носит в сердце птицу,
Но не поющую, а рвущуюся вон.
Когда рассвет стучится в ресницы,
Мне кажется, что это страшный сон
Сейчас начнётся в явь… и я не справлюсь.
Но тихо прошепчу, сжимая пальцы:
"Ты здесь, ты дышишь. Выдох. Тишина.
Ты можешь просто быть. Ты не одна".

Осыпался сентябрь во мгле,
Гниют под окнами цветы.
Ничьих следов на мокрой земле,
И в доме только я и ты.
Точнее, я и пустота,
Где раньше был твой силуэт.
Смотрю, как гаснет темнота,
Которой через много лет
Меня укроют с головой.
Пока же я ещё дышу
Считаю капли за стеной
И память, как свечу, тушу.

Ты не вернёшься. Это факт,
Такой же твёрдый, как гранит.
И сердце, словно старый тракт,
По которому больше не звенит
Ничья телега, ничья речь.
Лишь ветер гонит сухостой.
Я не могу тебя сберечь
Ни в мыслях, ни в земле сырой.
И страшно то, что день за днём
Я привыкаю к тишине,
Гнию, как яблоко живьём,
В своём уютном, тёплом дне.

Прости, что я ещё живу,
Что пью и ем, что вижу свет.
Я словно вмёрзшая в траву
Слепая птица. Смысла нет,
Но инстинкт требует тепла.
И я тянусь к чужой руке,
Хотя душа уже сгнила
Вот тут, на левой стороне.
А ты лежи. А дождь идёт.
И ничего не исправить нам.
Так замыкается в кольцо
Любовь, приравненная к льдам.

Давай посидим на крыльце.
Смотри, как догорает вечер.
Совсем по-домашнему, в клетчатой
рубашке,
Он гладит нам плечи.

В ладонях горячий чай,
В траве засыпают пчёлы.
И мир никакая не тайна,
А просто большой и весёлый.

И я не прошу у неба
Ни звёзд, ни большой дороги.
Мне нужно совсем немного:
Чтоб ты улыбался,
чтобы
Вот так, без причин и мыслей,
Смотреть, как густеют тени,
И чувствовать возле локтя
Тепло твоих прикосновений.

Когда спускается с вершин
закат, пропитанный огнём,
Армения не спит в тиши
она поёт о всём былом.

Поёт о том, как в толще лет,
в объятьях глины и жары,
рождался букв священный свет,
как прорастали хачкары.

Здесь каждый камень не гранит,
а сон, застывший на века,
и абрикосовый зенит
стекает соком в облака.

На склонах, где ласкает взор
Севан в оправе синевы,
танцует ветер до сих пор
среди нагретой муравы.

И пахнет мёдом, и вином,
и свежей сдобой из печи,
и кажется, что каждый дом
тебе лучами поручи

сберечь тепло, принять как весть
от тех, кто жил и кто любил,
кому хватило сил расцвесть
на стыке каменных ветрил.

Здесь старцы помнят вкус земли,
а дети знают цвет добра,
и гранатовые корабли
плывут по руслам серебра.

Дудук поёт и тает грусть,
как воск от вечного огня,
и я к груди твоей прижмусь,
Армения, прими меня.

Пусть мир жесток, пусть путь тернист
пока горит в тебе очаг,
пока струится чистый лист
сквозь пальцы, превращаясь в шаг,

ты будешь жить, и цвесть, и петь,
и обнимать своих сирот,
и абрикосовую медь
дарить тому, кто здесь уснёт.

И я усну в твоих садах,
где время мёд, а свет туфов,
и пронесу в своих годах
твой тихий зов, твой вечный кров.

Я по нитке луны вышиваю твой след
Он теряется в белой золе.
Ты ушла в тишину, ты растаяла в свет,
Растворилась в холодной земле.

Ты прости мне слова, я их бросила в ночь,
Словно камни в глухую воду.
Я ведь просто хотела тебе помочь,
Просто жаждала дать свободу.
А теперь, когда ветер стихает к утру,
И туман обнимает сад,
Я с надеждою светлой тебе прошепчу
В невесомый небесный плат:

– Прости меня, мама, за горечь и страх,
За непрожитый вместе рассвет.
Я прощаю тебя на семи ветрах,
Где обиды растаял след.
И когда надо мной заскрипят журавли,
Унося это небо к краю,
Я скажу, растворяясь в дыханье земли:
– Прости… И я тебя прощаю.

В твоём имени острый дым,
В моём имени только пепел.
Мы горели с тобой одним,
Я горел, а ты просто светишь.

Ты уходишь, и я зима,
Ты приходишь, и я взрываюсь.
Ты святая, пока сама,
Я святой, пока притворяюсь.

Научи меня не любить,
Я не выучил этот навык.
Научи меня просто быть,
А не падать в тебя, как в пропасть.

Твои губы обет и яд,
Твои руки петля и милость.
Я не знаю дороги назад,
Ты забыла, куда стремилась.

Так стоим на краю весны,
Два надломленных, злых созданья.
Ты мой воздух, мой шрам, мои сны.
Я твоё навсегда молчанье.

Безмолвия купель, где тонут все слова,
Единственная, кому не лгу.
Зрачками вниз, в твои черновики,
Душа летит, распавшись на куски.
На амальгаме чёрного огня
А я шепчу: "Испей, испей меня".

Не в вышине, а здесь, в зелёной крови листа,
В дрожании зари на мокром срезе лета,
В молчании камней, где спит морская даль,
Где корни пьют росу и не ждут ответа.

Не в храме, а в пыльце, осевшей на плече,
В изгибе тропки, что уводит в чащу,
В глазах звериных, светлых, как во тьме свеча,
И в облаках, плывущих, словно в чаше.

Я различаю пульс, один на всех и вся,
Он бьётся в жилах рек и в тонком стебле дрока.
То, что зовут "Творцом", не смотрит с высоты
Оно глядит моими же глазами.

И умирая, я не выйду из игры
Вернусь в неё дождём, корнями, звоном птицы.
Вдох, и во мне звучат все сосны и миры,
Выдох, и я во всём, чему лишь предстоит родиться.

Ни заповеди нет, ни ада, ни греха,
Лишь этот вечный круг.. дыши, покуда дышишь.
И если ты прильнёшь щекой к коре ольхи,
То, может быть, себя нечаянно услышишь.

Моя госпожа, моя вечная мука,
Ты смотришь с улыбкой, как гибнут сады.
В руке твоей острая, злая наука,
На лезвии блики вечерней звезды.

Ты учишь меня не бояться разлуки,
Ты шепчешь: "Всё тленно, лишь боль навсегда",
И в сердце кинжал из твоих рук я поцелую,
Как верный вассал, госпожи города.

И падая ниц на холодные плиты,
Я чувствую губы немеют в крови,
Но даже во тьме, бездыханный, убитый,
Я славлю тебя, повторяя "живи".

У судьбы не глаза, а пустые глазницы,
И уста её стёрты, и лживы страницы.
Я не верил, а верил, молился огню
И рассыпался пеплом навстречу дождю.

В опустелых аллеях, где листья горели,
Доцветали последние трели свирели.
Кто-то звал меня тихо с того берега,
Но ступени вели только в пропасть оврага.

И лежит на столе позабытый платок,
И клубится в стакане остывший глоток.
Всё, что прожито, стало прочитанной книгой,
Где любовь оказалась последним мигом.

Только странно.. сквозь марлю глухого забвенья
Проступают черты, словно тень от растенья.
То ли память жива, то ли стала судьбой
Неизбывная нежность, что спорит с бедой.

Я не жду ни письма, ни случайного слова,
Всё равно не вернётся былое тепло.
Эта комната стала чужой и суровой,
Словно время здесь тихо и зло истекло.

На столе засохший цветок в узком стакане,
Тень ложится углом на холодный паркет.
Мы с тобою остались в чужом, странном стане,
Где на каждый вопрос  только эхо в ответ.

Не кляни ни себя, ни меня, ни дорогу,
Всё сложилось, как вышло  и нечего ждать.
Я приму эту стылую, злую тревогу,
Как последнюю правду, чтоб больше не лгать.

Тихо вечер ложится на крыши,
Город шепчет огнями вдали.
И в дыхании ветра чуть слышно
Растворяются мысли твои.

Звёзды в небе, как крошки света,
Рассыпают холодный след.
И в молчании тёплого лета
Ты находишь на всё ответ.

Всё, что казалось единственно важным,
теряет свой прежний вес.
Не сразу, не резко, почти осторожно,
как свет, уходящий в лес.

И память уже не болит, она светится
тихим, чужим теплом.
Как будто не жизнь это в нас отразилась,
а только её излом.

Мы не исчезаем, мы просто смещаемся
в точки, где нас не ждут.
И там, где когда-то друг в друге спасались,
теперь друг без друга живут.

И память уже не цепляется остро
она, как вода по стеклу:
скользит, не пытаясь вернуть себе доступ
к тому, что ушло в глубину.

В этой комнате всё на своих местах:
пыль, как архив, аккуратно лежит по углам.
Ничего не сломано, просто не так,
как задумывалось когда-то нам.

Город за окнами варится в сером дне,
люди спешат, не считая потерь.
Я научилась не думать о том, что во мне
до сих пор не закрыта одна из дверей.

Город гудит, как уставший, больной механизм,
люди текут, не касаясь чужих орбит.
Я в этом шуме держу свой упрямый эскиз
жить так, как будто внутри ещё что-то горит.

Я не жду, что что-то вернётся,
время не делает круг.
Оно просто дальше несётся,
вычитая из рук.

Я не ищу в этом мире ответа,
он не обязан мне что-то вернуть.
Всё, что казалось началом сюжета,
просто продолжило путь.

И если когда-то покажется странным
то, что не больно уже..
это не холод, это нормальный
сбой в уставшей душе.

Я прячу ночь в холодный переплёт,
Где память плесень на глухих страницах,
Мой страх по венам медленно течёт
И учит сердце биться в темных лицах.

Зеркальный зал глотает мой портрет,
В нём я стою без имени и тени,
Мой собственный, и всё же не ответ,
Как эхо, застрявшее в чужих стенах.

Во мне живёт незримый часовой,
Он сторожит провалы между мыслями,
И каждый вдох становится войной
С собой, с собой разорванной и истинной.

Я выхожу к себе в последний раз,
Где страх давно назначен мне судьбою,
И в темноте я вижу без прикрас:
Мой самый страшный враг –
он носит моё имя.

В подвалах неба капает смола,
И ночь гниёт в прокуренном кармане,
По венам улиц тянется зола,
Как память о сожжённом океане.

Дома ползут, ломая позвонки,
Им снятся крики в ржавых колыбелях,
И тени вяжут чёрные узлы
На горлах окон в выжженных тоннелях.

Луна как шрам на мёртвом полотне,
Её грызёт беззубый холод страха,
А время тонет в собственном вине
И пьёт себя из треснувшего праха.

Я шёл сквозь сон, где мёртвые не спят,
Где каждый вдох как шаг по тонкой кромке,
И понял вдруг: здесь нет пути назад
Здесь мир внутри меня,
а я в его воронке.

Судьба раздает свои карты нам вслепую,
И в танце случайных и резких перемен
Любовь обжигает,оставив рану живую,
А ветер развеивает надежду,как пепел и тлен.

У жизни самые больные сценаристы
Так пусть же их пьесы идут без антракта,
Мы сыграем свои роли,сверх всяких норм.
И может, финал, не прописанный в скрипте,
Окажется тем самым счастливым концом

Закат алый, как рана, пронзил тишину.
Я вышел на арену,но нету трибун. Лишь ветер свистит,как гиены, одну
И ту же насмешку в пустыне безумной.

Песок горит, обжигает босые ноги,
В руке зажата последняя сталь.
Нет ни врага,ни друзей,ни тревоги Лишь этот миг,что подарил мне печаль

И пусть никто не увидит победу,
Не кинет цветов на кровавый песок.
Я здесь останусь.
И пусть след за следом
Ветер заносит. Я выдержать смог.

Смог не сломаться, когда нету цели,
Смог не кричать,когда больно молчать.
И в этой пустыне,на раскалённой постели,
Я научился себя прощать.

Осень в городе это не листва,
Не багрянец,разбросанный по рвам.
Это шорох страниц в пустоте метро,
Где заученные слова давно Облетели,как краска со стен.
Это свет фонарей, что насквозь Пробивает туман,словно гвоздь,
И в прохожем,забывшем своё лицо, Оставляет на сердце холодное кольцо.

Мы скрипучие скобки в чужом дневнике,
Мы архивная пыль на июльском стихе.
Мы ищем тепло в розоватых плитах, Но экраны лишь отсветы дальних орбит.
И за окном,в колодцах дворов, Тишина собирает осколки слов, Чтобы выстроить новую осень.
Без нас.
Чтоб дышал универсальный,безликий час.

А душа?..А душа проводник.
Между строк. Где ещё не иссяк
Тот раствор тишины и огня,
Что зовут и поныне душа.
Не смотрите же в небо с мольбой Оно стынет стеклянной слезой.

Ты мой свет в подвалах боли,
Ты мой дом в чужой войне.
Я ушёл не по неволе,
Просто тьма шепнула мне.

Но, когда срывался с крыш я,
На губах была одна:
Ты моя живая тишь,
Беспощадная весна.

Я не бог, и не герой,
Кровь не розы на ладони…
Но всю жизнь хотел быть твой,
Даже если весь в погоне.

Если всё уйдёт в закат
Я останусь между строк.
Ты мой свет, мой звон, мой ад,
Что меня с собой зовёт.

Мы между вспышкой и тенью,
Между вопросом и сном.
Вечно бредём в отраженье
Мира, что стал нам ничьим домом.

Мы — не начало и не конец,
Не бог, не бездна, не бунт.
Мы — отражение чьих-то сердец,
Слепки из мыслей и лун.

Что есть «я»?
Пепел на коже?
Или дыхание в никуда?
Если всё в этом мире похоже,
Значит, и смерть как вода?

Смысл ускользает, как ветер,
Становится дымом, строкой.
Может, мы лишь ошибки в свете,
Что думает, будто он — Бог.

Но в каждом из нас есть искра,
Что тлеет, но не сгорает.
Мы — не ответы, мы — письма
Которых никто не читает.

Она стояла на уступе
Из тишины и мёртвых фраз.
В глазах не боль,
А будто пусто,
Как будто кто-то выключил рассказ.

Внутри огонь, но он без звука,
Как будто плакал не всерьёз.
И каждый день
Новая мука,
Что нарисована без слёз.

Её не видно в чьих-то списках.
Она не в моде, не в цене.
Она — как выстрел без пролога,
Она — как тень при лунном дне.

Её не носят, как медали,
Не вспоминают, ни при чём.
Но если ты взглянешь под маску
Ты вдруг замрёшь: в ней свет с мечом.

Она не просит. Не прощает.
Она идёт сквозь грязь и лед.
Она мечтала умирая.
И не сдаётся. И живёт.

Я шагаю по улицам,
которые не знают меня,
хотя я здесь,
как будто слепой среди света.

Мои руки пусты,
как воздух между звездами,
и даже тени
не хотят оставаться со мной.

Я говорю,
но голос мой тонет
в безмолвии множества лиц.

Взгляд мой ищет что-то,
что давно исчезло,
как забытый сон,
который не хочется вспоминать.

Время проходит сквозь меня,
как ветер сквозь ветви,
оставляя холод и пустоту.

И я — всего лишь отблеск,
что забыл своё имя,
и перестал ждать
света на рассвете.

Меж светом и бездной, в туманной мгле,
Где время сплело свою паутину,
Сошлись в поединке, на самом краю,
Две Вечности — Жизнь и Смерть наяву.

Жизнь — пламенем алым, цветущим огнём,
Ей страстно и нежно душа желанна.
Она рассыпает росинки на лоб,
Травой шелестит, обнимает, как друг.
Зовёт в переулки, где смех и вино,
Где солнце целует открытое окно.
Она ароматом цветущих ветвей
Твердит: «Оглянись! Ты так молод, поверь!»
Услышь соловья! Распахни небеса!
Вкуси этот миг! Ведь продлится едва...»

Но Смерть — тень беззвучна, прохладна, легка,
Она — тишина за опущенным веком,
Покров ледяной на горячем навесе,
Ей близко бормотанье вечной воды,
Песчинки паденье, конец суеты.
Она шепчет: «Слушай... как тихо кругом...
Забудь суету. Отдохни. Отдохни.
Пройди за черту, где покой лишь один,
Где вечность — лишь тень от погасших былин...»

Они рвут душу, то жар, то лед.
То буйство цветов, то сухой поворот.
То смех, обжигающий сердце до дна,
То мгла, что в себя без остатка втянет.
В душе поле битвы: там вьюга, струна,
Там семя надежды и пепел семян.

И Человек в центре, меж двух этих сил,
Колеблется, мучится, сердцем поник.
Кому он достанется? В чьи же владенья?
В сады ли цветущие? В лоно забвенья?
Он тянется к Солнцу... Но Тень так близка...
Покуда дышит — длится эа война.

Ветер воет, не просто ветер,
А как голос забытой души.
Лес молчит, но в его ответе
Скрыты древние виражи.

Старый мох на коре как раны,
Кто их тронет узнает страх.
Здесь растут не цветы, а тайны,
Что шепчут прямо в сердцах.

Ты ступаешь, трещит под ногами
Не трава, а дыханье земли.
Что-то спит между корнями,
И во сне повторяет: «Иди».

Но куда? За тобой туманы,
Впереди череда зеркал.
Каждое шепчет: «Ты — не то самое»,
Но кто ты, никто не сказал.

Ты, наверное, спишь, как ребёнок — в земле,
Без забот, без тревог, без утрат и обмана.
А я до сих пор всё живу — на игле
Из обид, что звучали случайно и рано.

Я хотела прийти — всё никак не могла,
То дела, то слова — всё мешало проститься.
Я всё думала: «Время ещё...». А ушла
Ты внезапно. Как птица, что рвётся разбиться.

Ты прощала мне капризы, молчанье, грозу,
И смеялась, когда я бросалась в безумство.
А теперь мне с тобой — не найти слов внизу,
Хоть я выучила до слёз это чувство.

Я мечтала сказать, что горжусь, что люблю.
Что прощаю. Что помню. Что всё же — живая.
Но ты где-то там. И я в этом письме
Только шепчущим сердцем тебя обнимаю.

Она не ждёт любви под солнцем знойным,
Ей не нужны объятья человечьи,
Её душа – сосуд с тоской спокойной –
Влюблена в свет, что льётся с высоты предтечи.

О, лунный луч! Холодный жених ночи,
Ты не обманешь, не предашь напрасно.
Твои уста – сиянье в злой упроче,
Твоя любовь – как рана влажно-ясная.

Она идёт — как штиль перед бедою,
Несёт в глазах заброшенные храмы,
Ты для неё — бог, отвергший святое,
А ночь глядит серебряными снами.

Ты льешься на ладонь – она дрожит,
Ты гладишь щёку – словно иней вечный.
Ты сердце колдовское охладишь,
Но разве это боль? Нет, миг беспечный.

Она ловит тебя в стеклянный фиал,
Чтоб пить в полночь, как зелье одиночества.
Твой свет – её единственный проклятый идеал,
Её безумье, боль и тень пророчества.

Она поёт тебе – не голосом, а тишей,
Травой сухой, ветрами в трубах башен.
Ты озаряешь путь её нелиший,
Где тени шепчут: "Верь! Не стань же прахом..!

Она сплетёт из нитей твоего сиянья
Плащ невидимый от глаз дня ядовитых.
Ты – щит её от солнечного зла горенья,
От криков петухов, лучей обидчивых.

Но знает ведьма: эта страсть на грани,
Ты не согреешь, не ответишь взглядом.
Ты – призрак, лик на влажном полотняном,
Путь в никуда с холодным серафимным гадом

И всё ж... Когда туман съедает дали
Она готова в серебре сгореть безгласно,
Чтоб только раз твои уста прильнули
К её устам – так больно, так прекрасно!
Чтоб стать одной из тысяч лунных трещин,
Исчезнуть в нём – навек, бесследно, властно

Ты снилась мне — тихо, в изгибах теней,
Ты пела мне шёпотом звёзд.
Ты шла сквозь потери, сквозь призраков дней,
Несла свой невидимый мост.

Ты не была в списке. Ни в книге, ни в карте.
Ты — тайна, забытая в лунной расплате.
Ты — небо без дна, ты — безликая дверца,
Ты — то самое-самое, в самое сердце.

— Кто ты, шепчущий в полутьме,
Когда огонь мой почти угас?
— Я — тень, что бродит в тишине,
Я знал тебя… в какой-то раз.

— Но как ты знал? Мы не встречались.
Ты — голос, призрак, дым и лёд…
— Мы в снах с тобой пересекались,
Ты звал меня… когда-то, вброд.

— Я звал?.. Зачем? Зачем ты рядом?
Ты не из мира, где живу.
— Я — эхо зова, страх под взглядом,
Ты впустишь — я тебе скажу.

— Скажи мне! Что за путь и тайна,
Которой жертвой стал я вдруг?
— Твоя душа — тропа случайна,
А я — твой зеркальный друг.

Ты слышишь, Господи? — я тихо говорю,
Стою в тени — и всё ещё горю.
Не для святого вида, не по праву —
Я просто здесь. Я всё ещё живу.

Ты видишь, Господи? — я грею пустоту,
Несу не крест, а боль на высоту.
Во мне ни зла, ни веры по уставу —
Одна душа. И та — напополам.

Ты знаешь, Господи? — я падала не раз,
Срывалась с слов, ломалась поперёк.
Я не просила чудо напоказ —
Я просто шла. И в небо — ни намёк.

Ты рядом, Господи? — а если нет, прости.
Я не святая, слабая внутри.
Я каждый день тону без берега в груди,
Но всё же жду, что ты шепнёшь: «Иди…»

И даже память устала держать тебя,
как тень — у стены, что обуглилась в прах.
Ты — голос, затёртый в заброшенных записях,
ты — пепел во снах, ты — лицо на часах.

Ты вёл меня словом, но сам — исчезал,
растворяясь в глазах, где не свет — а стекло.
Я держала тебя, как осколки зеркал,
но стекло не живёт. И гореть не могло.

Ты был — как ошибка, забытая былью,
без вкуса, без цвета, без слова "зачем".
И страшно не то, что теперь не с тобою —
а то, что не чувствую. Даже совсем.

Я встаю у стекла, но не вижу себя —
там стоит кто-то с лицом, как у боли.
Он похож на меня, но внутри — тишина,
словно выжжен в сомненьях из соли.

Он не плачет, не смотрит, не рвётся на крик,
только шепчет глазами: «Ты — маска».
Я касаюсь стекла — он мне машет в ответ,
но рука его — тоньше, чем связка.

Я — герой для чужих, для себя — пустота,
в этом зеркале нет ни прощенья.
Так скажи мне, молчаливый двойник:
кто из нас — отраженье?

Ты помнишь вечер. Сквозь стекло мороз
Рисовал ветви,
Будто сад чужой.
Ты говорила:
«Ты опять не взрос,
И всё живёшь
С нелепою мечтой».

Я помолчал.
Что мог — лишь улыбнуться.
Слова — как пыль,
Летели в никуда.
Ты знала суть,
А я пытался гнуться,
Меняя совесть
На глоток стыда.

Ты жаждала — я рушил. Без причины.
Ты — тишину,
А я — ночной пожар.
Ты говорила: «Сердце — не витрина»,
А я срывал
Последний календарь.

Ты шла на свет,
А я терял дорогу,
Считая боль
Привычной, как табак.
И в каждой встречной
Выискивал строго
Твою печаль,
Твой неотпущенный знак.

Теперь ты где-то. Там, где нет упрёка,
Где ровный дом
И запах чистых стен.
А я всё плут,
Судьбы непонятая строка —
В тетради лет,
Где всё давно без сцен.

Прости за всё —
За страх, за бег, за глупость,
За мой разлом
Меж разумом и сном.
Ты не была мне болью — ты мне суть,
Но я шагнул — и не нашёл свой путь.

Он строил свой разум, как замок теней,
Из криков, из мыслей, из прожитых дней.
Без окон, без дверей, без следов на полу
Где страх — это пища, а боль — на балу.

Я слышал, как шепчет за стенами мрак,
Как тень его детства скользит просто так.
Он прятал секреты в бездонный конверт...
В его коридорах бродил и ослеп.

Там время шагало, как зверь на цепи,
Он путал меня с отраженьем в воде.
И каждый мой шаг отзывался в висках,
Как будто я сам был в его голосах.

Я вышел, но тьма не ушла с моих глаз —
Он выжил во мне, он смеётся сейчас.
И замок стоит — только больше, чем был...
А я — лишь узник его чернил.

Во мраке, где звёзды боятся дышать,
Где вечность срывает одежды с заката,
Ты — как обет, что нельзя нарушать,
Я — твоя тень, твой огонь, твоя плата.

В алтарь из могильных крестов и дождя
Мы вступим без страха, без права на милость,
Нас ночь повенчает — без слов, без вранья,
Где клятвы — шептали, а крики — молились.

Ты в чёрном, как вечность, в ресницах — туман,
Я в белом, но сердце чернее проклятий.
И если нас свяжет старинный обман —
То в нём будет кровь, но не будет распятий.

Мы — странники без лица и времён,
Нас держит друг в друге немая отрава.
Где все потеряли, мы — обречены,
Но в этой утрате и спрятана слава.

Мы — пепел и ветер, рассыпаны в прах,
Слова — лишь осколки в разбитых сердцах.
Ты — боль моя сладкая, кровь на перстах,
Я — шёпот твой в сумерках, смерть на устах.

В потерянном мире, где всё — тишина,
Мы — крик под землёй, где растёт седина.
Нас боль породила, нас мрак повенчал,
И если паденье — то в звёздный финал.

Не подходи. Не кричи.
Слишком устали. Молчи.
Всё, что хотела — отдам.
Ты мне чужой. Ты мне — хлам.

Всё, что казалось — сгорело.
Где было “вечно” — там тлело.
Ты — недосказанный стих,
смыслом не ставший для них.

Было бы — ладно. Не суть.
Вышло, как вышло. Забудь.
Я бы прощала. Но зря.
Ты — только тень. Невозможно. Нельзя.

И — не вернёшь. Не простишь.
Просто в глазах — пустота.
Ты же меня не любил.
Просто играл. Красота.

Хочешь — уедем? Прямо отсюда.
В ночь, на обрыв, под шум городов.
К чёрту приличия, к чёрту простуду —
Будем одни. Будем — без слов.

Ты ведь умеешь гореть, как спичка.
Я — как бумага, горю до конца.
Смех твой ломает чужие привычки,
Падает мир с твоего лица.

Слышишь, не поздно, сорвёмся — будем
Падать и падать, ловить в груди.
Глупо, красиво, опасно, трудно.
Жить не умеем — так хоть люби.

Воздуха! Больше! Падает небо.
Бьётся в ладонях. И ты — в глазах.
Слышишь? Сейчас или никогда.
Или в любви, или — в прах.

Опять висишь — немая, белая,
Как недосказанное «да».
Опять глядишь, как жизнь потертая
Идёт по кругу — в никуда.

Ты — для витрин, ты — для поэтов,
Ты — для бессонных городов.
Но я стою, и пусть без света —
Зато без лжи, зато готов.

Я говорю, а ты не двинешь.
Я верю — слышишь, но молчишь.
А может быть, ты тоже — мимо?
А может — просто не простишь?

Скажи, Луна, ты хочешь падать?
Ты хочешь просто стать землёй?
А может — надо не быть рядом,
А быть собой? Хоть раз. Собой.

И ты плывёшь. Немного ниже.
И я стою. Ещё живой.
И, может быть, ты даже слышишь —
Как я молчу. С тобой. Одной.

На берег выбросило утро
Бутылку — старая, как грусть.
Внутри — письмо. Почерк как будто
Знаком. Я пальцем прикоснусь.

И дрогнет время. Буквы — рвано,
Чернила вытекли дождём.
«Привет… ещё пылает рана?
Ты помнишь, кем мечтала днём?

Я — ты. Но раньше. Мир огромный,
И страх сжимает грудь порой.
Но если станет слишком томно —
Иди за светом. За собой.

Ты будешь падать. Это верно.
Ты будешь злиться. И прощать.
Но только — помни непременно:
Ты создана мечтать. Летать.

И если вдруг вокруг обломки —
Ты — море. Не забудь доплыть.
Ты будешь счастлива. Немного.
И это — стоит дальше жить».

Я улыбнулась — глупо, тонко,
Сквозь соль морскую и года.
Письмо себе… в бутылке времени.
Как хорошо, что шло сюда.

И стало страшно — это честно.
Но я не прячусь. Я стою.
В руке дрожит письмо как детство —
Забытое… Но я — пою.

Пою сквозь шторм, сквозь крик прибоя,
Пусть голос тонет в пустоте —
Но я жива. Я — это море.
Я — та, что пишет вновь себе.

И пусть забыты все страницы,
И пусть полынью пахнет даль, —
Письмо себе… И в этой зыбкости
Моя последняя медаль.

И вот стою. Босая. С болью.
Но море шепчет мне в ответ:
Ты будешь счастлива. С собою.
И это — главное из всех побед.

Гниёт горизонт,
как забытая свалка.
Мир —
это зонтик
без спиц
и без палки.

Сквозит.
Протекает.
Ломает хребты.
А мы,
как солдатики,
впали в бинты.

Вчера —
идеалы.
Сегодня —
обрывки.
Жизнь —
как плакат,
порванный урывком.

И все говорят:
"Ты живи, не зови,
не тревожь это небо,
не бейся в крови".

А я —
не согласен.
Я — нож для врага.
Я — кость, что застрянет
меж слов — навсегда.

Я видел:
мечты —
как собаки бездомные.
Лают.
Но кто их
пускает домой?

И жизнь —
не загадка,
не комнатный рай.
Жизнь — это площадь.
И сам выбирай.


Скажи, человек,
что оставишь ты в мире?
Пустую бутылку?
Следы на квартире?

А я оставляю
пылающий стих —
как крик умирающих
в стенах домов пустых.

Пускай я один,
как фонарь на окраине,
но слово моё —
как костёр на развалинах.

И если умру —
не под флаг,
не в венце —
я выжгу финал
на чужом
лице.

Сожалею —
не о боли,
Не о времени —
о доле,
Что сжигал
как сухостой,
Выбор сделанный —
пустой.

Сожалею —
не о встречах,
А о фразах,
брошенных не кстати.
О молчании,
когда, между прочим,
Можно было
миром стать.

Все ошибки —
как шрамы на коже,
И не сотрёшь,
и жить — не можешь.
Каждый поступок —
гвоздь в доске,
Каждое «поздно»
жжёт в виске.

Сожалею —
не о ссорах,
И не о судьбе глухой.
А о днях,
что в спешке, скоро
Отпустил,
не взяв с собой.

Жизнь проходит —
как кино:
Стоп-кадр,
и снова темно.
И все ошибки,
все решения —
Оставляют
раны сожалений.

Сожги меня — медленно, зря не спеши,
Дойди до основы, до самой души.
До пепла, до корня, до белых костей,
До праха былых — и до новых вестей.

До тла — это значит: не будет возвратов,
Ни писем, ни встреч, ни дешёвых раскладов.
Все связи — обуглить, все мысли — в труху,
Чтоб снова собрать себя заново — в строку.

До тла — это чисто, без права на завтра,
Ты был — и исчез, как случайная травма.
Как шрам, что остался, но больше не режет,
Как пламя, что холодом памятью скрежет.

До тла — это честно. Не сносит полслова.
Ты строишь и рушишь. И всё по-новому.
До тла — не наполовину, не с краю,
А так, чтоб и тени назад не бросали.

Любовь? До тла. Доверие? В дым.
И дружба твоя — обернулась другим.
И сам себе врёшь, что спасётся хоть что-то,
Но всё превращается в вечную охоту.


До тла — это выбор. Не месть, а решение.
Оставить внутри лишь пустое движенье.
И знаешь, что страшно? Не боль, не война.
А то, что потом — тишина.

Так что — до конца. Чтобы с пеплом во рту.
Чтоб заново встать, а не встать — ну и пусть.
До тла — это выбор. Не крик, не вина.
Сожги всё вокруг. И сожги имена.

Ветра шуршат в опустевших аллеях,
И город, как старый палач, немеет.
Здесь пыль собирается в форме идей,
И каждый поклон — как петля для людей.

Там, за стеклом, где не слышно шагов,
Идёт бесконечный бал медленных слов.
Все лица похожи — черты, как скелеты,
А губы целуют лишь звук этикета.

Они пьют из бокалов прозрачную ложь,
Не морщатся даже, вкус лжи хорош.
И кажется, стены под золото гнутся,
Но это не стены — экран и отмазка,
За ними — тряпьё, а не царская сказка.

Их речи, как дым — разлетаются зря,
Но дым этот медленно входит в тебя.
И ты уже сам повторяешь их тосты,
Не чувствуя, как превращаешься в гостя.

А рядом стоят — те, кто больше не спит,
Кто слышит сквозь музыку: всё это — скрип.
И пусть на балу разливают шампанское —
Мы выйдем на улицу — в чёрный рассвет,
И каждый шаг будет их приговором.

И дождь будет падать на их хрусталь,
Смывая с бокалов февральскую сталь.
И трещины лягут на золото рам,
И первый удар — будет вовсе не нам.

Я шёл за вами — шаг в шаг, без права,
Не требуя клятв, не прося наград.
Вы ж строили стены, растили травмы,
И делали вид, что не виден взгляд.

Я был вам предан — до боли, до соли,
До зноя под кожей, до ломки внутри.
Вы предали тонко, почти что без воли,
Как ветер — не злой, но идущий с горы.

Не ложью, не криком — молчаньем, как плетью,
Не пуля — так трещина в старом стекле.
Вы выбрали медленно, будто бы ветер
Сдувал меня — просто… как пыль на земле.

И страшно не то, что порвали мне жилы,
И даже не то, что забыли лицо.
Страшней, что вы точно меня ведь любили
И этим замолнили сердце свинцом.

И шёл один, меж корней и обрыва,
Туда, где ночь сгущалась, как смола.
За каждым шагом — тайна тороплива,
А впереди — ни звёзд, ни света силы.

Он знал: там ждёт разгадка или бездна,
Иль древний страх, забытый всеми век.
Тьма обнимала холодом железным,
И каждый звук казался — человек.

«Назад иди!» — шипели тени злобно.
«Там пустота, там гибель, там обман!»
Но шёл вперёд он — медленно, бессловно,
Не ведом был ему обратный план.

И вдруг — глаза. Не демоны, не звери,
А он — сам он, но старше, злей, мертвей.
В глазах — печать всех несбывшихся верий,
И тысячи забытых им смертей.

«Ты ждал меня?» — сказал. — «Я здесь, я рядом.
Я — та беда, которой ты хотел.
Я — твой порок, сокрытый чёрным взглядом,
Я — путь, что ты внутри себя прогрел»

И тьма вокруг рассыпалась, как плесень,
Остался только он — и этот лик.
И понял он: загадка — не во внешнем,
А мистика — в себе. И он велик.

Смысла нет. И никто не найдёт.
Не придёт за тобой, не спасёт.
Все ответы — дешёвый обман.
Все пророки ушли в ресторан.

Ты рождён — чтобы сам выбирать.
Хочешь — падать. Хочешь — летать.
Можно жизнь разменять на еду,
Можно — выжечь собой пустоту.

Всё вокруг — из обмана и пыли.
Все кого-то когда-то любили.
Все когда-то чего-то хотели,
А потом — просто сдались и сели.

И поэтому — нету пути.
Ты должна это всё обойти.
Ты должна — из себя, из угла
Вырезать: "Я сама. Я смогла."

Придумай себе этот свет.
Придумай ответ на ответ.
Придумай огонь из внутри,
Даже если — одни фонари.

Мир молчит. И всегда будет нем.
Не бывает побед без проблем.
Но когда ты стоишь и горишь —
Это значит, что всё — победишь.

Город устал. Город спит.
Город мёртв, но ещё не знает.
Скоро начнётся отсчёт.
Нас здесь никто не прощает.

Тусклое небо гудит,
Словно огромная пуля.
Кто-то внутри говорит:
"Больше не будет июля."

Время — как чёрная ткань.
Рвётся. Тлеет по краю.
Хочешь — забудь. Хочешь — встань.
Хочешь — молчи, умирая.

Скоро пройдут по мостам
Чьи-то тяжёлые лица.
Город поднимет глаза —
И больше не сможет защититься.

Город устал. Город лжёт.
Город забыл, как дышать.
Ночь его больше не ждёт.
Утро — не станет прощать.

Сквозь лёгкий туман просыпается утро,
И солнце целует листву на ветвях.
В груди зажигается пламя как будто,
И мир отражается в наших глазах.

Шуршание трав, шелестение моря —
Всё в музыке этой звучит неспроста.
В нас спрятаны звёзды, мечты и истории,
И каждая — как небосклон, как мечта.

И пусть пролетает минут бесконечность,
Мы будем идти, не боясь высоты.
В душе остаётся одна только вечность —
Любовь, что сильнее любой суеты.

Ветер воет, ночь сырая,
Лунный свет как лёд во мгле.
Тишина — почти живая,
Ходит следом по земле.

Дом заброшен. Стёкла — раны,
Сквозь трещины — чуждый взгляд.
Сердце бьётся слишком странно,
Будто знает — не простят.

В каждом шорохе — чужое,
В каждом эхе — чей-то крик.
Ждёт за дверью волком воет,
Ждёт последний — странный — миг.

Нет никого.
И не было.
И не будет.
Только ветер по стенам бежит,
только память —
как старые люди:
сидит
и молчит.

Нет никого.
И тени —
не люди.
И лица —
не те.
И даже голоса —
как будто
в воде.

Я всё искал
какой-то смысл,
хоть каплю тепла.
Но мир — это замкнутая спираль.
Вышел —
и снова с начала.

Нет никого.
И тишина —
как голод,
как ломка,
как дым.
И сам себе я,
наверно, холод,
и сам себе я
стал чужим.

Пусть бы хоть кто-то
сказал: «Стой.
Не надо.
Ты жив.
Ты свой».
Но нет никого.
И ветер
пустой.
И только голос —
мой.