Спешим. И ёлки в ноябре
Уже наряжены. И полки
Универмагов в мишуре.
И санта-клаусы в ермолках
Кривляются на всякий лад.
И те же рожи на открытках.
Народ усердно веселят
С настырностью, достойной пытки.
В рекламе — поздравлений хор.
Повсюду настигает праздник.
Так может торопиться вор,
Уже приговорённый к казни.
Спешим нарадоваться всласть.
Курантов мало нам и гимна.
Ну что же, ёлочка зажглась,
А радость вновь проходит мимо.

Ты выходишь утром рано.
Утром правила просты:
В синей бороде тумана
Дружно прячутся кусты.

Каждый спрячется, кто хочет, —
От сороки до ежа.
Но от боли, той, что точит,
Не укрыться, не сбежать.

Ты идёшь в тумане липком,
Под ногами пряча взгляд.
Бегство, как всегда, — ошибка,
Поворачивай назад!

Шёл не спеша на северо-восток
Усталый дождь, перебирая чётки,
Одной шуршаще-дребезжащей ноткой
Лениво наполняя водосток.

Я наблюдал за ним исподтишка,
Отдёрнув занавеску на окошке,
И видел, как скакали капли-блошки
По лупленным бокам грузовика.

И мне казалось: лучше под откос,
Чем умирать, ржавея постепенно.
Темнели доски ящика — замены
Куда-то разбежавшихся колёс.

Но, приглядевшись, я увидел пса.
Под кузовом сыскав сухое место,
Он кость глодал с завидным интересом,
Приветствуя жизнь бубликом хвоста.

Несущее хоть капельку тепла,
Благословенно будь существованье!
А дождик тихо плакал при прощанье,
И всё шептал: «не поминайте зла»...

Грибы поднимают шляпки —
Неужто рады знакомству?
Им бы бежать без оглядки,
Чтоб сохранить потомство.

Но убегать одноножкам,
Видно, не очень сподручно.
Запрыгивайте в лукошко —
Так будет кому-то лучше.

На суп и жаркое хватит.
Мы с вами, грибы, похожи.
Я, может, толще в обхвате,
Но тоже — с нежною кожей.

В красивой зелёной шляпе,
Но только с двумя ногами.
Еловой кланяюсь лапе.
Шуршу в траве сапогами.

Другого не слышно шума,
Разве что писк кровососа.
Я — гриб, и не надо мне думать.
В лукошке нет места вопросам

Больным и тяжёлым, как гири,
Что нет уже силы ворочать, —
Как жить в этом сбрендившем мире,
До крови слишком охочим,

Тёмном от лютой злобы,
Где каждый — духом калека.
Но я возвращаюсь, чтобы
Попробовать быть человеком.

Глазунью фонарей — ночной деликатес —
Пристало подавать с настойкой на тумане.
И я бы загулял, хоть в этом ресторане
Недёшево берут, — всё золотом на вес,
В коробках да мешках, — у дворников свой счёт.
На вытертом ковре разнузданная осень
Сама с собой кружит. На циферблате восемь,
А я — увяз в часах. И чувствую — течёт
За шиворот минут холодная струя.
Не нахожу зонта, и не ищу к тому же.
Всё серебро моё растеряно по лужам.
Рассеянность — мне в масть. Туманна суть моя.
Я — материал сырой, хоть в пору отжимать,
Но не пойму и сам, с чего такой счастливый.
С того ль, что осень вновь тряхнула рыжей гривой, —
Всё разлетелось прочь. Осталась благодать.

­­Гнездовье ненависти в бритой голове
Недостижимо слову или праву,
И не одну кровавую забаву
Нам обеспечит двадцать первый век.
Сначала Запад будет бить Восток,
Затем опять все вспомнят о евреях
(Хорошая идея не стареет)...
Найди врага. Он — клад. Какой восторг
Увидеть смерть того, кто виноват,
Что не тебе вокруг поют осанну.
Последнее припомнят христианам.
Хоть каменные храмы не горят,
Желающий найдёт, что запалить.
Горючего скопилось в мире много.
Мелькают кулаки, а метят — в Бога,
Который заповедал нам любить.

Все пути в один маршрут
Угораздили сложиться.
Возраст — это парашют,
Чтоб об вечность не разбиться.

Был я юн, летел стрелой,
И не думал, кто же лучник,
Что остался за спиной.
Знал, что дальше будет лучше.

Даль казалась так близка
И почти что достижима.
Видел замки из песка,
Проносящиеся мимо.

Попадались в сцепку рук
Добрые и злые люди.
И однажды понял вдруг —
Лучшего уже не будет.

Вместо праздничных одежд
Ждёт земли сыпучей холмик.
Надо сбросить груз надежд,
Чтобы попытаться вспомнить

Для чего был дан полёт,
Кто за времени завесой,
У огня меня всё ждёт,
Как заблудшего из леса.

Движением скупым
Переставляя лапы,
Головоног толпы
Штурмует эскалатор.

Инстинкт его влечёт
Наверх, где дождь и лужи.
А хоть бы что ещё
Там было и похуже...

Он видит тусклый свет
Сквозь дверь напротив кассы.
За нею больше нет
Единой биомассы.

Качнётся дверь, скрипя,
И — можно разделиться,
И обрести себя,
Вновь различая лица.

...Не надышаться всласть
Ни воздухом, ни смогом.
Но помни, ты — лишь часть
Того головонога.

­­­Огнём дышала оборона.
Бойцам казалось — свет померк.
Но встали два попа с иконой
И двинулись на Кёнигсберг.

Вдвоём туда — где немцев сила,
Где захлебнулось сто атак.
Дымило на ветру кадило,
Ходя словам молитвы в такт.

"Отцы, куда же вы? за смертью?"
Один помедлил, чтоб сказать:
"Сынки, не бойтесь, только верьте -
Идёт на приступ Божья Мать".

И поднялись бойцы из щели,
Услышав что сказал старик.
А немцы в этот миг узрели
На небе грозный женский лик.

И замолчали вражьи пушки,
Осёкся, сбился пулемёт.
Ура кричали ребятушки,
Зашевелился, ожил фронт.

...Был город взят. Легко, без боя,
Почти что с одного броска.
Так продвигала Божья воля
Святые русские войска.

Дружат люди, а не страны.
Почему мне это странно?
Что тебе и вправду нужно,
Другу дашь по зову дружбы.
Но когда твоя забота
Ради дальнего кого-то,
А свои ветшают стены —
Разве это не измена?
Где проложена граница,
Лишь одно вполне годится —
Интерес для государства,
А всё прочее — лукавство.
И выходит, дружба флагов —
Не прочнее, чем бумага —
Та бумага, на которой
Люди пишут договоры.
Быстро выцвели чернила,
Тёплых слов иссякла сила —
Дружба гибнет безвозвратно.
Всё мне ясно и понятно.
Отчего же в сердце рана,
Что дружить не могут страны?

Я повстречал её на склоне...
Осанка девичья и стать.
Как седина, в зелёной кроне
Струится золотая прядь.

Ночным туманом вкралась осень
В её серебряные сны.
И стихло птиц многоголосье —
Уже до будущей весны.

Как долго ждать тепла и песен...
И — до последнего листа —
Микстуру пить туманной взвеси...
Всё — увядать и облетать...

И всё ж, за тридевять метелей,
В краю наплаканных озёр,
Вернутся к ней и птичьи трели,
И молодой листвы убор.

И потому ей шёпот мая
За каждым слышится дождём...
А я стою и понимаю,
Что возрожденьем обойдён.

­Печь не горит. В поленнице дрова
Гниют. Земля забыла силу плуга
И зарастает. Сорная трава
Уже мешает видеть нам друг друга.

Пока кормились мы своим трудом
И от земли, не от хозяйской кассы,
Ценились мир, семья и отчий дом,
И мир был прост, а в простоте — прекрасен.

Теперь: бетон, босс, Pentium, Порше.
Работает теплоцентраль, однако
Здесь почему-то холодно душе...
...В холодном мире согревает драка.

Два века миновало, и нельзя
К Вам напроситься в дальние друзья…
А было б здорово, не разбирая века,
Ходить в друзьях такого человека.

У дочки — липкая ладошка,
И за щекой — конфетный ком.
А папа тает понемножку,
Как карамель под языком.

Так близко солнечное детство —
Бьёт по коленке кулачком.
Недели горькое наследство
Размыто детским молочком

Из опрокинутой бутылки.
Шалит дочурка-егоза.
Платочек сбился на затылке,
Зато — счастливые глаза.

Глазёнки — -онки, -енки, -ечки, —
Мирок вмещающий двоих.
Отец и дочь — два человечка
На тёплом коврике любви.

Хрупко
Земное счастье — скорлупка.
Тронешь — раздавишь,
Лежать оставишь —
Мышка столкнёт.

Серый мышонок —
Отродье потёмок —
Скрёбся под сердцем.
Скрипнула дверца:
Спрятался — ждёт.

Ладно.
Знаю: выходит накладно
Часто и просто жить.
А не тужить — дорожить
Прирученным детством?

Тянут ручонки...
Ниточкой тонкой
Связаны души:
Это разрушить —
Нет в мире средства.

Потеряли и не ищем
Красоту.
Ходим как по пепелищу,
На версту
Поднимая тучи пепла
Над собой,
Позабыв, что цвет у неба —
Голубой,
Что накрыт зеленой тканью
Дола стол,
Что заря цветет и манит —
Нам-то что?
Мы в убогих помещеньях
Ждём ночей,
Заглушая освещеньем
Свет очей.
А уродливые тени
На стене
Заменяют вдохновенье
Нам вполне.
И полно душою нищих
Там и тут,
Потому что мы не ищем
Красоту.

Развлечься... Расточить себя,
Позволить растащить по крохам,
Скормить по крошкам голубям,
Чертям на радость и солохам.

За сизокрылостью ночей
Не видеть, чем судьба богата,
Покуда время-казначей
Не подведёт итог растратам.

А вдруг как завтра ты — банкрот.
Представь: струсят тебя, как грушу,
А ты — усохший, жалкий плод,
Ведь кто-то выпил твою душу.

­Безвременья жиреющие слизни
Сожрали все листки календаря.
И есть ли что в твоей прошедшей жизни,
Чтоб помнили тебя, благодаря?

Здесь — час, там — два, блестящие, как смальта —
Достанет ли мозаику сложить,
Чтоб в буднях цвета мокрого асфальта
Возник рисунок, помогая жить?

Хотя надежда кажется нелепой
И нет тебя средь названных имён,
Твой лепет смысла станет малой лептой,
Предвозвещая полноту времён.

Тело одето в хорошие тряпки.
Тело ухожено. Тело в порядке.
Ванны. Массажи. Масло на тосте.
Каждую ночь — миллион удовольствий.
Что же душа? — И она не без дела, —
Вся в беспокойстве о радостях тела.
Быть на посылках всё время легко ли?
Отдохновенье — глоток алкоголя,
Малая смазка уставшего духа:
Тело взбодрить и развеять чернуху.
Мир переменчив, и где-то за тридцать
Первенство снова к душе возвратится.
Тело теперь у неё на посылках:
Стопка, стаканчик и — небо в бутылках...

Были мы из народа,
Стали — из плебса.
Нынче больше свободы,
Да меньше хлебца.

Роем кружит элита:
Полные соты
Мёда, и пчёлка сыта, —
Зря, что ль, заботы?

С ними не хочешь дела? —
Будешь без денег.
Мало в карман осело? —
Значит, бездельник.

Будешь напрасно охать
И бить в литавры.
Наша ушла эпоха,
Мы — динозавры.

(2004)

Ты ничего не вернёшь,
Всякий твой шаг отмечен,
Каждая глупая ложь.
Прошлое здесь навечно.

Вшито в сегодняшний день,
Камнем легло в фундамент.
Всякая дребедень
Здесь создаёт орнамент.

Память былой беды
В будущем давит ноги.
Не затереть следы,
Не обнулить итоги.

Мир только кажется прост,
Будучи очень сложным.
Чтоб он и дальше рос,
Надо быть осторожным.

Вышивала люрексом — крестом,
Для просфор мешочек вышивала,
И горела ткань победно-ало
Краски приглушающим постом...
Тень твоя склонялась на стене...
Как письмо зубрилы — без помарок —
Возникал из небытья подарок.
Я ворчал — подарок был не мне —
Про себя. А вечер тишиной
Был богат. И в тишине, как данность,
Проникала в сердце благодарность,
Что опять ты рядышком со мной —
Вышиваешь люрексом мешок,
Для просфор мешочек вышиваешь;
И не знаешь, — а наверно, знаешь,
Как мне дорог каждый твой стежок.

В благотворность разлуки я верить могу,
Но жалка эта вера.
Выбегай, моя радость, из тёмной пещеры —
Я тебя стерегу.

Я пойду за тобой. Хрустом сломанной ветки
Я свободу вспугну.
Не смотри по ночам из окна на луну —
Ты давно уже в клетке.

Так и быть, я готов научиться с тобою быть врозь, —
Да и то понарошку.
Ты — не кошка. Ты только мечтала быть кошкой,
Но — увы — не сбылось.

Не моргнув лукавым глазом
Здесь торопятся ковать
Замечательные фразы,
Льют хорошие слова,
Звонок бьют грехи публично.
Каждый в кузнице — герой,
А посмотришь, что за личность,
Человечек-то — гнилой...

Мотыльки на песке, где петляет река, —
За сиреневой дымкой не видно песка.
Золотистая пядь в изумрудной траве...
Малахитовый склон под углом к синеве...
В белых лёгких разводах высок небосвод...
Белой пеной играет поток бурых вод...
Слишком яростны краски — сужаю зрачки:
Вновь над донышком мира кружат мотыльки.

Пусть память изменяет мне...
Уходят имена и даты,
И тех, с кем близок был когда-то,
Теперь не встретишь и во сне.
Назначен временем в распыл,
Но жив пока — вот сердце ноет,
И то, что помню, — всё со мною.
...Я памяти не изменил.

Облака — как драпировка,
Что наброшена неловко,
Чтобы скрыть от нас основу
Свода неба голубого,
Ярость солнечного лика,
Око вечности. Гляди-ка,
Как завеса рвется в клочья, —
Небо землю видеть хочет.

­Запасу историю любви
В городском своём антипространстве, —
Пусть мобильники, зайдясь, как соловьи,
Вдруг продышат дырочку в балансе.

Ближе к сердцу то, что далеко.
Ткётся в шпалах полотно дороги.
Мысли-облака идут гуськом,
Унося к тебе мои тревоги.

И теперь ты мокнешь под дождём,
За водой спеша с ведром к колодцу.
Мы по-разному не разного ли ждём?
Ты — меня, а я — захода солнца...

Вот закат — как праздничный десерт —
В фантиках оранжевых окошек...
И трепещет племя непосед,
В землю городскую прочно вросших...

Выживший из реальности,
Маюсь и летом
Экстерриториальностью,
С вечным билетом
Взвывшего одиночества,
С волчьей сноровкой
Между "надо" и "хочется"
Втиснувшись ловко.

Тик — концентрат активности.
Тактика боя —
В том, чтобы до противности
Грезить покоем.
Сон — это панцирь. Спрятаться,
Скрыть мягкость тельца...
...Время поездом катится —
Везёт моё сердце.

Быть может, именно для нас
Природа держит, как в залоге,
Секреты новых технологий.
Неисчерпаем их запас.

Пытливым глазом подсмотри —
И упростится то, что сложно,
И будет многое возможно,
И толще станут словари.

Но, сколько мир ни потроши,
Такого нету аппарата,
Чтоб жар нагретого асфальта
Переводить в тепло души.

Забор упал. Двор разорён.
Кругом крапива да щебёнка.
Пригорком мусор, а в сторонке
Растёт американский клён.

Ему привольно на земле,
Забывшей труд простой мотыги.
Народ толпой рванул в барыги,
И стало пусто на селе.

И вот нам ветер наносил —
Свидетелем иных экспансий
Повсюду клён американский
Над средней полосой Руси.

"Первосвященники, взяв сребреники, сказали: непозволительно положить их в сокровищницу церковную, потому что это цена крови. Сделав же совещание, купили на них землю горшечника, для погребения странников; посему и называется земля та «землею крови» до сего дня. Тогда сбылось реченное через пророка Иеремию, который говорит: и взяли тридцать сребреников, цену Оцененного, Которого оценили сыны Израиля, и дали их за землю горшечника, как сказал мне Господь." (Мф 27: 6-10)



Горшечник рад. Он землю продал Храму. —
Не всякий может сотворить добро,
Заполучив при этом серебро. —
Святое дело! Сделка без обмана!
Вот тридцать ещё тёпленьких монет
(Огнеподобно торжища дыханье).
Чьи ими ранее оплачены страданья
Теперь уж никому и дела нет.

Будто косточка во фрукте,
Как в комке земли — кристалл,
Чудо спит в волшебной бухте,
Затаившейся меж скал
Бирюзовой тишиною,
Где не плещется волна,
Словно вскормлена Луною,
Серебром ее полна.
В глубине её — трепанги,
И по чаше чистоты
Облака плывут как замки —
Наши тихие мечты.
Млеет мир в покое сонном,
Штиль царит в моей судьбе.
И кажусь я незнакомым
Современному себе.

Что культура? — только пудра.
Дай пощёчину — стряхнёшь.
Голь кабацкая — премудра,
Эту мудрость — не пропьёшь:

Знает, где достать бутылку.
Что до прочего — аскет.
Жизнь — не более, чем жилка,
Что пульсирует в виске.

И она, и смерть — всё даром.
С дармового был ли толк?
Отдавая перегаром,
Как увидеть в этом долг?

Лучше — пей, что ждать от пьяни?
И — какая ерунда! —
Как жемчужина в стакане
Растворишься без следа.

Смочить бы веки сном,
С ресниц обрушить явь.
Реальность — кверху дном.
Зальёт? Ну что же — вплавь.

Добраться бы хоть как
Туда, где прячет ночь
Ушедшей жизни шлак —
Чуднейшую из почв.

Возьмёшь её чуток,
Добавишь пару слёз —
И прорастёт цветок
Того, что не сбылось.

Вплетая в свет Луны
Свой сладкий аромат,
Он навевает сны,
Что будут тешить взгляд.

И так захочешь спать,
Что явь стряхнёшь с ресниц.
Но если жизнь слепа —
Смерть смотрит из глазниц.

Дождёшься ли утра?
Глотнёшь, вдохнёшь — зола.
Душа — пустей ведра.
Реальность — истекла.

­­­Очередь скульптурна, —
Мнётся, меняя па.
Очередь культурна —
Это же не толпа.

Разве что слово скажет,
Но не затопчет в прах.
Навык культурный нажит
Прятать поглубже страх,

В гневе себя не тратить.
Тускл равнодушный взгляд.
Может быть, всем и хватит —
Даром, что ли стоят?

Но, возвращаясь к культуре,
Вечных очередей,
Сможем ли по фигуре
Распознавать людей?

­Вновь так болит, что — словно в забытьи...
А утешает вера, что однажды
За гранью боли, в чистом бытии
Мне истина предстанет и покажет
Все смыслы — и поступков и вещей.
И я боюсь, что смысла нет в здоровье,
Когда лишь то и будет не вотще,
Что стоит пота, боли или крови.

Не мрамор и паркет, а ковролин —
Подкладка скоротечной, как чахотка,
Той, что созвучно с именем коротким,
Вливает дух в замес библейских глин.
Сегодня — усечённое вчера —
По сглаженной и скользкой амплитуде —
Закон, известный каждому зануде, —
Всё с большей частотой за грань добра
Уходит — к вожделенному нулю.
И, трещиной ломаясь на коросте
Усохших чувств, растёт кривая злости.
Где хиромант вчера читал "люблю" —
Слова простым заборным языком.
Иксов избыток — старая загадка,
Отрыжка сфинкса. Словно свиноматка,
Нас время кормит свинским молоком.

«Да» и «нет» — как Сцилла и Харибда,
Ищешь между ними коридор.
Только жизнь жестока, как коррида:
Время — бык, а ты — тореадор.

Бейся, или ляжешь на манеже.
Ты попался в тупике судьбы.
И умрёшь. Или врага зарежешь.
Так или иначе — крови быть.

В стороне никак не отсидеться,
Не стряхнуть, как сон с ресниц, кошмар.
Выбирай: или ответишь сердцем,
Или печень разорвёт удар.

«Да» и «нет» горят вокруг, как метки.
Красный или белый носят бант.
Так зачем тебе ужасно редкий,
Невозможный третий вариант?

­Вновь комики схватились за насос.
И, накачавшись веселящим газом,
Всплывает улица с обшарпанным лабазом
И рюмочной, чьи окна — на погост.

Не колики терзают чрево — смех.
Хоть слёз полны глаза, здесь нету горя.
И кажется: затем так много дыр в заборе,
Чтоб облака ходили без помех.

Под нами — церковь. Солнце на кресте.
От шуток и затей эфир дымится.
Смех — способ жизнь продлить.
И та послушно длится —
Всё легче, всё воздушней, всё пустей…

Глаза, не знающие лжи,
Распахнуты навстречу чуду,
Которое пока — повсюду.
Диван и пол — как этажи —

Разнесены, и надо ждать
Всегдашней папиной подмоги.
Уютный лифт любви. В дороге
Подкинут к небу. Благодать!

Сквозь посеревший потолок
Они всё видят, эти глазки.
И небеса для них — не сказки.
Играю с дочкой. С нами Бог.

Туман крадётся улицей, как вор,
В мешок заплечный пряча, что найдётся.
Исчезли дом напротив и забор,
И лавочка у старого колодца.

Пропала яблоня. Смородины кусты
Растаяли, как призрачные тени.
Мой огород исполнен пустоты,
Предшествующей миросотворенью.

В ней — все значенья, тысячи имён.
Предметы прячут сущности и лица.
Мир для того в тумане растворён,
Чтобы потом как заново родиться.

И медлю я сойти в туман с крыльца,
Поскольку абсолютно мне понятно,
Что вряд ли я таким же до конца
Из недр тумана возвращусь обратно.

Покорённые силы дремлют,
Ждут, когда ты коснёшься клавиш.
Провода опутали землю,
И сегодня ты миром правишь.

Потеплеют экраны. Моторы
Оживут, подадут голос вещий:
"Человек — это тот, который
Вещество превращает в вещи.

Он — Пракситель, властитель формы,
Дрессировщик энергий буйных,
За пределами глупой нормы
Ищет счастья, лихой ушкуйник"...

Но зачем ты лицо своё прячешь?
И в глазах почему-то мокро.
Неужели, от счастья плачешь,
Жесткий клавиш впечатав в щёку?

Уйти под снег, чтоб прорасти весной,
И с белой тишиной сораствориться.
Набухнуть силой, сонно затаиться
И ждать луча, что спустится за мной…

Но вот природа сбросит с плеч тулуп,
Затренькают ручьи, синицы, души…
Ещё денёк, и солнце обнаружит
В одной из луж и мой смердящий труп.

Прозрачен воздух. Горизонт далёк.
Огромно небо. Облака игривы.
Неспешно разгорается денёк.
Ты тоже можешь жить неторопливо.

Размеренно трусит соседский пёс.
Торжественно качаются люпины.
Ты суету сюда с собой привёз,
С вещами второпях в рюкзак закинув.

Так много дел. Всё хочется успеть
К тобою же назначенному сроку.
Но нет такого дела — подсмотреть,
Как скачет по обочине сорока,

Подслушать, как гудит пчелой цветок,
Глядеть вослед пушинке-космонавту.
А дел своих ты сделаешь пяток —
И сто ещё останется на завтра.

В норку ночи мышка-день
Втягивает хвост.
На крутых небес плетень
Сели мушки звёзд.

По щеке погладит сна
Лёгкое крыло.
День был сер и ночь черна,
Но в душе светло.

Завтра в двери будет гость —
Белый паладин.
Что со мною не сбылось,
Сбудется с другим.

А потом черёд светить
Золотой луне.
Что со мною может быть,
Пусть приснится мне.

Окошко было приоткрыто —
Зима намёрзла на стекле.
А мы с тобой сидим в тепле
И щуримся на зиму сыто.

Сегодня держим эту мину —
Мол, что нам ветер, что мороз...
А завтра — высунем свой нос,
Коль календарь толкает в спину.

За батареей, как в траншее,
Все холода не просидишь.
А выйдешь — ветер скажет: «Ишь!
Ужель окопник? Гни-ка шею».

И, повернув ему навстречу,
Ты заплетателю знамён
Отвесишь всё ж полупоклон,
Вжав голову поглубже в плечи.

По выемке, где позвоночник,
Какой бы не был ты ходок,
Мороз пускает холодок,
Как будто ножичком щекочет.

Гляди — на теле будут меты.
И, оттирая бледность щёк,
Друг, устыдись — ну как ты мог
Быть не доволен жаром лета!

Ты теперь, батенька, — старая косточка,
А не надёжа земли.
Жизнь, как забор, разобрали по досочкам —
Что не трухляво, сожгли.

Завтра здесь будут другие обычаи,
Свежим железом блестя.
Вспомнит ли кто тебя для приличия
Лет эдак тридцать спустя?

Будет ли кто перекапывать прошлое —
Массу слежавшихся слов,
Чтобы, отбросив пустое и пошлое,
Сердцу доставить улов?

«Ну-ка, смотри — и присядут на корточки, —
Что тут такое у нас?»
Да ничего, просто — старая косточка,
А не бесценный алмаз.

Из лунного света
Мой выкован меч,
Чтоб вражьи наветы
И козни пресечь.

Забуду о солнце —
Заел его смог.
Но в чёрном колодце
Горит мой клинок.

Мрак давит и душит,
А я — не боюсь.
Ночь ставит ловушки,
Да я не ловлюсь.

В глаза мне ладошкой
Втирает сурьму,
А я на окрошку
Рублю эту тьму.

Мелькает-сверкает,
Играет клинок.
Никто не узнает,
Как я одинок.

Никто не заметит,
Как труден мой путь.
Да есть ли на свете
Ещё кто-нибудь?!

И вот уже стужа
Гнездится в груди.
Мой подвиг — не нужен,
Я в мире один.

И труд мой напрасен.
И тёмен восток.
И, сломанный, гаснет
Во мраке клинок.

Стихает мир. Его снедает сон.
Сегодня солнце умирает снова.
Тревога обметала горизонт,
Полоской узкой первый цвет — багровый.

А выше плещется оранжевый огонь,
И странной красотой его объята,
Душа томится так, что и ладонь
Под сердцем вдруг окажется прижата.

А поверху — громады облаков,
В цепь свитые ночного мрака звенья, —
И ты отпустишь этот день легко,
Испив от них лилового забвенья.

Из Цицеронов в чичероне —
Таков у времени масштаб.
А завтра небосвод уронит
Атлант, сбежав с дежурства в паб.

С землёй сомкнётся небо. Створки
Закроет мир. Ты наперёд
Под небо подведи подпорки,
Чтоб наблюдать, как их сомнёт.

И тяжесть бытия расплющит,
Как трактор — колос в борозде,
Полёгшие на землю души
Микроскопических людей.

Какая мерзость только ни в чести —
Себе предуготавливаем вечность.
В наш век на торжествующую нечисть
Осиновых колов не напасти.

И дух скорбит о днях былинных битв —
Простых решений яростна решимость.
Как в белый свет палил бы в бесовщину,
Всё серебро на пули перелив.

Однако мир давно привык к стрельбе,
Все метят в монстров, правда, гибнут люди.
Но как собраться и себя принудить
Хоть каплю мерзости убить в самом себе?

Как мудро господин высоколобый,
Восстав от размышления решит,
Нас умертвят во имя жизни, чтобы
Способствовать спасению души.

Вот только чьей? Едва ли господина,
Скорей, моей — нас, грешных, большинство.
И нашу коллективную кончину
Объявят всенародным торжеством.

Мы побежим, как лемминги к обрыву,
Чтоб броситься с уступа в водоём,
Нетерпеливо следуя призыву,
Давя друг друга в рвении своём.

Чужою жизнью дорожить не может,
Кто не увидел ценности в своей.
Его гнетёт, что век напрасно прожит,
И с каждым вздохом смерть ему милей.

Он думает, что смерть приносит благо,
И щедро раздаёт, ему не жаль
Добра такого, только кровь — не влага,
Чтоб лить на землю, чая урожай.

Высоким слогом прикрывать удобно
Фиаско злых и мелочных идей.
Мы говорим, что Богу так угодно,
Как будто Бог — подобный нам злодей.

Но Бог от нас не смерти нашей хочет,
А жизни — совершенной свыше мер,
Чтоб не было в ней тьмы, ни даже ночи,
А каждый полноту любви имел.

Так жить навыкнуть — трудно. И как больно! —
Душа должна раздаться меж костей.
И мы бежим, кто вольно, кто невольно,
Спеша погибнуть тысячью смертей.

В оплату — солнце, в сдачу — тень,
И, принимая сдачу,
Сижу в тени я целый день,
И этим солнце трачу.

Небесный огненный пятак
Грозит ожогом телу,
Да только вот нельзя никак
Из тени солнце сделать.

Одно такое есть на всех,
И, понимая это,
Деревья тянут ветви вверх —
Туда, где больше света.

Я рад. Пускай меня они
Лишают горизонта,
Мне света хватит и в тени —
Мы с ними симбионты.

Надеюсь, я — не паразит,
Им не несу обиды.
А осенью листва слетит,
И я под солнце выйду, —

Ловить последнее тепло,
И буду тенью ползать —
Ну что за тень? так, барахло,
В ней никакой нет пользы.

До рассвета — полдороги.
Полустанок — выхожу.
Дальше — поле. Дальше — ноги.
Полной тьмы сплошная жуть.

Грязь месить? А может, мешкать,
Сев на лавочке мешком,
Ждать, пока во тьме кромешной
Не поманят огоньком?

Светоч утлого уюта
Замаячит в стороне.
Или кто-то почему-то
Фонарём помашет мне.

Или спичку к сигарете
Чья-то поднесёт рука.
Тоже — свет. Но я во свете
Разуверился слегка.

Лучше прямо через поле,
Спотыкаясь через шаг,
На спине тащить раздолье,
Тишину нести в ушах.

Кто-то рядом. Зверь ли, птица?
В робком сердце — замятня.
Но страшней то, что случиться
Может ночью у огня.

Забыта скрипка, замолчал клавир.
Биенье синтетического пульса
Терзает тело залпами конвульсий.
...А женщина всё пишет о любви.

Глядит с экрана вечный визави.
Мелькают лица, имена и даты,
Но неизменна сущность супостата.
...А женщина всё пишет о любви.

Мир плавает по горлышко в крови,
Но к небу рук не тянет, тянет трубы.
Во сне приходят монстры, скаля зубы.
...А женщина всё пишет о любви.

И каждый день — всё с чистого листа,
Выстраивая призрачное счастье
Из жертвенности, верности и страсти.
Она глупа. А может быть, свята.

Листва аплодирует ветру.
На улицу как на сцену
Он вышел с апломбом мэтра,
Что знает всем жестам цену.

Деревья гнутся в поклоне,
Со страхом восторг мешая —
Сила, что тучи гонит,
Всё же слишком большая.

И хочется им полёта,
И знают, что держат корни.
Ветер такого сорта
Не признаёт покорных.

Предавшихся безответно
Губить — у него в привычке
Заломит им руки-ветви,
Сломает легко, как спичку.

И схлынет, умчится дальше
В угоду своей причуде.
А здесь уж не будет, как раньше,
Кого-то вообще не будет.

Не слишком сталь, не очень серебро...
Почерпнута полова вместо плова.
Когда язык дерьмо зовёт добром,
Что толка ждать от подмастерьев слова?

Льют олово и мыслят — на века
Снабдили мир надёжным инструментом.
Но и ребёнок знает — их строка
Податлива и вяжется, как лента.

И мнутся оловянные стихи,
Их пачками сдают на переплавку.
Не сделаешь поэта из блохи,
Хоть дай ей за заслуги камилавку.

Пёстрый шорох. Иду — шуршу.
В тишине генерирую шум.

Невзначай собираю контрасты, —
Не цветы, но цвета: жёлтый, красный;

Улетающий по ветру лес
И прощальную ясность небес.

Солнце греет, не согревая.
Мир застыл, словно сказка живая.

...Так иду я сквозь осень, шурша.
И дорогой теплеет душа.

Лето — коротко или жарко.
Или засуха, или дождь.
Чья-то кара тебе подарком
Обернётся. Так и живёшь.
Пух летучий щекочет ноздри.
В одуванчиках пёстр газон.
Что ни чудо, то строит козни,
И синонимом к «восхищён» —
«Поражён». До последней жилки
Поражён, так что аж убит.
Запах лета, то душный, мылкий,
То пьянящий вокруг разлит.
Красота может быть смертельной —
Если места в душе ей нет,
Разорвёт, и не буду цельным,
Доживая остаток лет.