Из лунного света
Мой выкован меч,
Чтоб вражьи наветы
И козни пресечь.

Забуду о солнце —
Заел его смог.
Но в чёрном колодце
Горит мой клинок.

Мрак давит и душит,
А я — не боюсь.
Ночь ставит ловушки,
Да я не ловлюсь.

В глаза мне ладошкой
Втирает сурьму,
А я на окрошку
Рублю эту тьму.

Мелькает-сверкает,
Играет клинок.
Никто не узнает,
Как я одинок.

Никто не заметит,
Как труден мой путь.
Да есть ли на свете
Ещё кто-нибудь?!

И вот уже стужа
Гнездится в груди.
Мой подвиг — не нужен,
Я в мире один.

И труд мой напрасен.
И тёмен восток.
И, сломанный, гаснет
Во мраке клинок.

Стихает мир. Его снедает сон.
Сегодня солнце умирает снова.
Тревога обметала горизонт,
Полоской узкой первый цвет — багровый.

А выше плещется оранжевый огонь,
И странной красотой его объята,
Душа томится так, что и ладонь
Под сердцем вдруг окажется прижата.

А поверху — громады облаков,
В цепь свитые ночного мрака звенья, —
И ты отпустишь этот день легко,
Испив от них лилового забвенья.

Из Цицеронов в чичероне —
Таков у времени масштаб.
А завтра небосвод уронит
Атлант, сбежав с дежурства в паб.

С землёй сомкнётся небо. Створки
Закроет мир. Ты наперёд
Под небо подведи подпорки,
Чтоб наблюдать, как их сомнёт.

И тяжесть бытия расплющит,
Как трактор — колос в борозде,
Полёгшие на землю души
Микроскопических людей.

Какая мерзость только ни в чести —
Себе предуготавливаем вечность.
В наш век на торжествующую нечисть
Осиновых колов не напасти.

И дух скорбит о днях былинных битв —
Простых решений яростна решимость.
Как в белый свет палил бы в бесовщину,
Всё серебро на пули перелив.

Однако мир давно привык к стрельбе,
Все метят в монстров, правда, гибнут люди.
Но как собраться и себя принудить
Хоть каплю мерзости убить в самом себе?

Как мудро господин высоколобый,
Восстав от размышления решит,
Нас умертвят во имя жизни, чтобы
Способствовать спасению души.

Вот только чьей? Едва ли господина,
Скорей, моей — нас, грешных, большинство.
И нашу коллективную кончину
Объявят всенародным торжеством.

Мы побежим, как лемминги к обрыву,
Чтоб броситься с уступа в водоём,
Нетерпеливо следуя призыву,
Давя друг друга в рвении своём.

Чужою жизнью дорожить не может,
Кто не увидел ценности в своей.
Его гнетёт, что век напрасно прожит,
И с каждым вздохом смерть ему милей.

Он думает, что смерть приносит благо,
И щедро раздаёт, ему не жаль
Добра такого, только кровь — не влага,
Чтоб лить на землю, чая урожай.

Высоким слогом прикрывать удобно
Фиаско злых и мелочных идей.
Мы говорим, что Богу так угодно,
Как будто Бог — подобный нам злодей.

Но Бог от нас не смерти нашей хочет,
А жизни — совершенной свыше мер,
Чтоб не было в ней тьмы, ни даже ночи,
А каждый полноту любви имел.

Так жить навыкнуть — трудно. И как больно! —
Душа должна раздаться меж костей.
И мы бежим, кто вольно, кто невольно,
Спеша погибнуть тысячью смертей.

В оплату — солнце, в сдачу — тень,
И, принимая сдачу,
Сижу в тени я целый день,
И этим солнце трачу.

Небесный огненный пятак
Грозит ожогом телу,
Да только вот нельзя никак
Из тени солнце сделать.

Одно такое есть на всех,
И, понимая это,
Деревья тянут ветви вверх —
Туда, где больше света.

Я рад. Пускай меня они
Лишают горизонта,
Мне света хватит и в тени —
Мы с ними симбионты.

Надеюсь, я — не паразит,
Им не несу обиды.
А осенью листва слетит,
И я под солнце выйду, —

Ловить последнее тепло,
И буду тенью ползать —
Ну что за тень? так, барахло,
В ней никакой нет пользы.

До рассвета — полдороги.
Полустанок — выхожу.
Дальше — поле. Дальше — ноги.
Полной тьмы сплошная жуть.

Грязь месить? А может, мешкать,
Сев на лавочке мешком,
Ждать, пока во тьме кромешной
Не поманят огоньком?

Светоч утлого уюта
Замаячит в стороне.
Или кто-то почему-то
Фонарём помашет мне.

Или спичку к сигарете
Чья-то поднесёт рука.
Тоже — свет. Но я во свете
Разуверился слегка.

Лучше прямо через поле,
Спотыкаясь через шаг,
На спине тащить раздолье,
Тишину нести в ушах.

Кто-то рядом. Зверь ли, птица?
В робком сердце — замятня.
Но страшней то, что случиться
Может ночью у огня.

Забыта скрипка, замолчал клавир.
Биенье синтетического пульса
Терзает тело залпами конвульсий.
...А женщина всё пишет о любви.

Глядит с экрана вечный визави.
Мелькают лица, имена и даты,
Но неизменна сущность супостата.
...А женщина всё пишет о любви.

Мир плавает по горлышко в крови,
Но к небу рук не тянет, тянет трубы.
Во сне приходят монстры, скаля зубы.
...А женщина всё пишет о любви.

И каждый день — всё с чистого листа,
Выстраивая призрачное счастье
Из жертвенности, верности и страсти.
Она глупа. А может быть, свята.

Листва аплодирует ветру.
На улицу как на сцену
Он вышел с апломбом мэтра,
Что знает всем жестам цену.

Деревья гнутся в поклоне,
Со страхом восторг мешая —
Сила, что тучи гонит,
Всё же слишком большая.

И хочется им полёта,
И знают, что держат корни.
Ветер такого сорта
Не признаёт покорных.

Предавшихся безответно
Губить — у него в привычке
Заломит им руки-ветви,
Сломает легко, как спичку.

И схлынет, умчится дальше
В угоду своей причуде.
А здесь уж не будет, как раньше,
Кого-то вообще не будет.

Не слишком сталь, не очень серебро...
Почерпнута полова вместо плова.
Когда язык дерьмо зовёт добром,
Что толка ждать от подмастерьев слова?

Льют олово и мыслят — на века
Снабдили мир надёжным инструментом.
Но и ребёнок знает — их строка
Податлива и вяжется, как лента.

И мнутся оловянные стихи,
Их пачками сдают на переплавку.
Не сделаешь поэта из блохи,
Хоть дай ей за заслуги камилавку.

Пёстрый шорох. Иду — шуршу.
В тишине генерирую шум.

Невзначай собираю контрасты, —
Не цветы, но цвета: жёлтый, красный;

Улетающий по ветру лес
И прощальную ясность небес.

Солнце греет, не согревая.
Мир застыл, словно сказка живая.

...Так иду я сквозь осень, шурша.
И дорогой теплеет душа.

Лето — коротко или жарко.
Или засуха, или дождь.
Чья-то кара тебе подарком
Обернётся. Так и живёшь.
Пух летучий щекочет ноздри.
В одуванчиках пёстр газон.
Что ни чудо, то строит козни,
И синонимом к «восхищён» —
«Поражён». До последней жилки
Поражён, так что аж убит.
Запах лета, то душный, мылкий,
То пьянящий вокруг разлит.
Красота может быть смертельной —
Если места в душе ей нет,
Разорвёт, и не буду цельным,
Доживая остаток лет.

­Одуванчик — жёлтая монетка,
Найденный под дверью октября,
Из кармана солнечного лета
Ускользнул, чтоб радовать тебя.

Он впитал живительные силы,
Треск кузнечиков в дремотный летний зной,
Чтобы душу в этот день унылый
Согревать яичной желтизной.

Вдруг оттаешь… Зря ярится ветер —
Выдавил слезу и сам смахнул.
Если вспомнить осенью о лете,
Проще сохранить в себе весну.

Виноватых — всегда немного,
Приглядишься — так нет совсем.
Все замешаны в гоголь-моголь,
Взбитый ложкой больших проблем.

Всем досталось не понарошку,
Чтоб болело и там, и тут.
Кто придумал вцепиться в ложку —
Первой пробой пойдёт на суд.

Пусть кричит, что бит он невинно, —
Жалость страхом убей в груди.
И зажмурься, так лучше видно:
Виноваты все как один.

Гасну от электричества...
Скажешь — что за чудачество?
От накопленья количества
Жду приращения качества.

Ждать — это дело не трудное, —
Зря ты, мой друг, недоверчива...
Есть же над крышами-трубами
Звёздочки в небе засвеченном.

Так и в обыденной бедности
Нашей житейской низости
Прячется в кокон бледности
Золото искренней близости.

Закрыли Рильке.
О, стрижки-космы,
Копытца-шпильки,
Читаем «Cosmo»,

А может, «Бурду».
Пустив по кругу
Дуду абсурда,
Сыграем фугу,

А может, техно, —
Пойми, что лучше...
Мне с вами тесно,
А может, скучно.

Вернее — горько.
Зря корчу рожу.
Закрою Лорку, —
Я сам такой же.

Лихо подползало тихо,
Чтобы взять нас в оборот.
У него в руках шутиха —
Смеха будет полон рот.

Небо всколыхнется громом,
Свет нахлынет, как вода,
Мир сгорит пучком соломы,
С ним и мы сгорим тогда.

Больше ни весны, ни лета,
Ни зверей, ни птиц, ни тли.
Лишь частицы — альфа, бета… —
Это новый лик Земли.

Если вёсен тебе жалко,
Нам с тобою — по пути.
Ты возьми большую палку —
Лихо надо извести.

­­Здесь ветер бьёт копытом по листве,
Как буйный конь, оправдывая норов.
Околицей лесной на бересте
Черты и резы связаны в узоры.
Я разбираю эти письмена.
В них — формула земного притяженья.
Припав к стволу, слежу, как вышина
Во мне рождает головокруженье,
Стекая меж мятущихся вершин
Коленцем соловьиной звонкой трели.
И если мне дан собственный аршин,
То им уже я свой удел отмерил.

По бриллиантовому снегу
Цепочкой маленьких шажков —
Следы вороньего забега
За светлой тенью облаков,
Скользящей, душ касаясь наших,
Как с неба брошенная сеть.
И я попался. Разбежавшись,
Хочу в конце тропы взлететь.
Пускай вороньи были б крылья,
Но есть лишь бесконечность троп...
И, опустившись, обессилев,
В цветущий стразами сугроб,
Я жду, когда вернутся мысли,
И, тяжко дух переводя,
Надеюсь: вдруг в небесной выси
Есть тень бегущая моя.

Последовательность — бич, принципиальность — иго.
Желая довести всё дело до конца,
Ты и придешь к концу, чтоб пропитаться мигом
Неисправимости разбитого яйца.

Дави в себе слезу — к чему рыдать над прахом,
Горсть мусора — весьма распространенный приз
Для тех, чья жизнь течёт, пропитанная страхом,
Что слабостью сочтут малейший компромисс.

В твоих глазах себя не узнаю.
Кто обманулся? Отраженье? Я ли?
Всё вроде так, но подвели детали, —
Они бликуют, пряча суть свою.

Мне кажется — напраслину терплю,
Тебе — что видишь оборот медали.
И кто тут прав, мы разберём едва ли…

В твоих глазах себя не узнаю…

Небо — то плоско, то глубоко, —
Словно кристалл, предъявляющий грани…
Вот и щербинка: маленький скол
Светится в выси звёздочкой ранней.

Не распознать в ней звезду Рождества, —
Холоден отблеск небесных чертогов.
Но почему-то всё ждёт волшебства
Мир, что не верит в рождение Бога.

Эпика эпитетов
Горе аллегорий
Сколько крови выпито,
Слёз пролито море.

Всё — ненастоящее,
Но зато — как мощно,
Словно битва с ящером
В соловьиной роще.

Разучившись радовать,
Но неся печали,
Жизнь шумит закадрово,
Что-то обещая.

Ей вернуть бы милого,
Только нет микстуры,
Чтоб во мне купировать
Яд литературы.

Стакан холодного ветра.
Прописано — натощак.
Отпущено — без рецепта.
Важен лишь первый шаг

Из теплоты подъезда
В утренних сумерек муть.
Был бы я из железа, —
Пела б под ветром грудь.

Рождалась бы песня силы
Осени вопреки.
А так — кровь да плоть, да жилы,
Да зонт, да глоток тоски.

Хлёбово стылого ветра,
Рваного неба хмурь.
Дорога дарует метры
Как способ измерить дурь.

Но разве она измерима?
Осталось брести, скорбя,
Дальше — всё прочь да мимо
Тех, кто так ждал тебя.

Ложится солнцем на газон
Тепла осадок, —
Остаток прожитых времён,
Чей привкус сладок.

Но не согреется листок
В траве газона.
Он помнит: ветер был жесток,
Развеяв крону.

Я знаю то же, что и он —
Тепла миг краток, —
Кленовой пятернёй клеймён
Промеж лопаток.

Не надо торопить плохое,
Оно и так к тебе спешит,
Грозя схватить и задушить
Своею длинною рукою.

Не стоит слишком суетиться,
Ища покоя на земле.
Поскольку мир лежит во зле,
Беда когда-нибудь случится.

Здесь, что ни день, то вновь проверка —
Готов ли к вывихам судьбы,
Когда однажды звук пальбы
Не обернётся фейерверком.

В аркадах снов блуждали до утра,
Но так и не достигли точки встречи.
Все наши дни растрачены беспечно
И руки вяжет ночи мишура.

Ищу коснуться твоего плеча,
Сорвать сон, льнущий змейкою атласной.
Мы — рядом. Мы — реальны. Но — напрасно:
Ты снишься мне без права отвечать.

Полон день под завязку:
Чуть-чуть — и пойдёт на дно.
Вечер — цемент и краска,
Ремонт, что назрел давно.

Коротки ночи летом —
Музыка, книга, сон, —
Выверен путь к рассвету
И не однажды пройдён.

Утро. Читаю письма.
Порчу бумагу "верже".
Где же все те, с кем по жизни
Я — в звательном падеже?..

Я хорошо с весной знаком —
Она и дразнит, и щекочет,
Грозит зелёным кулаком
Не до конца раскрытых почек.

В кустах с дроздами стрекоча,
Вплетая в ветер ароматы,
Она опять зовет начать
То, что оставил я когда-то.

Как будто сброшен прежний счёт
И можно всё переиначить.
Весны дыханье горячо,
Да только я — уже не мальчик.

Таскаю тяжесть — не балласт,
А опыт, собранный помалу,
И он шальной весне не даст
Снести меня внезапным шквалом.

­Жёлтые иглы света
Колют грузное тело.
Город — не лучшее ложе,
Ночь не смыкает глаз.
Здешний порядок сложен —
Город приставлен к делу:
Вертит меж пальцев монету
Множество множеств раз.

Эта забава пальцев
Кажется чем-то важным.
Коловращению денег
Не обозначен предел.
Ночь с разбавленной тенью,
День с фонарём бумажным —
Лишь череда декораций
В пьесе о тщетном труде.

Не хватает мне одиночества…
Не то, чтобы полной чашей,
А так — пригубить хочется
Украдкой, оно и слаще…

Даже время мной отгорожено
В установленье традиций —
Когда дети уже уложены,
А мне не очень-то спится.

Уж и ручку с тетрадкой выделил,
Спички вставил в глаза…
Но как, чтобы ты не обиделась,
Тебе об этом сказать?

Мы выше глупости, когда она чужая.
Мы все умны, и глупость нам смешна.
И, ожидая шуток урожая,
Повсюду глупости мы ищем семена,
Тем их разносим, глупость умножая,
И кажется: вокруг она одна.

Был бы я добрым — любил бы людей,
Да только не повезло.
Себя потерял неведомо где,
Там и нашло меня зло.

Вот и таскаю на хилых плечах
Гадостей целый мешок.
Согбен под ним. А мысли стучат —
В ступке толкут порошок.

Каждого встречного в ступку тяну,
Каждый мне чем-то не мил.
Перемолол и народ, и страну,
Тычу пестом в Божий мир.

От стука-скрежета ломит виски.
Пью анальгин, только зря.
Чтоб мир и люди вновь стали близки,
Зло бы в себе потерять.

Из тёмного колодца ночи
Пью светлый сумрак облаков.
Затих и сплетен треск сорочий,
И скрип чванливых каблуков.

Задуло жёлтых окон свечи.
Вдали оттарахтел мотор...
Так понимаешь, что ты — вечен,
Попав в преддверие ничто.

И кажется, что настоящим
Ты только в этот миг и стал,
И голос полночи звенящий
Тебя по имени назвал.

Больше не плачу о мертвых,
Плакать — так по живым.
Мёртвые — первого сорта,
Живые идут вторым.

Мёртвым — и честь, и память,
Живым — винегрет из бед.
Ты — там или вместе с нами,
Третьего в выдаче нет.

Пей же, глотая слёзы,
Покуда живой ещё,
Бедствий полную дозу,
В мире, что не прощён.

Дом, окнами горя, подобен пню,
Что сердцевиной светится гнилою, —
Здесь жизнь не та... Хотя б свечи огарок, —
Мне, кажется, хватило б и его...
Тоскую по открытому огню.
Костер, чадящий прелою листвою,
Мне греет душу. Сопла зажигалок
В душе не прибавляют ничего.

Но не сжигают палую листву, —
Из города в мешках вывозят осень,
Страшась, что будет слишком много чада...
И город обрастает пустотой.
И в пустоте я целый день живу,
И чувствую себя нездешним гостем.
И только ночью, запалив лампаду,
Вдруг понимаю, что и сам — пустой.

Наряжен в бижутерию дождя,
Явился ветер. Капельки и струи
Горя на солнце, в воздухе летят,
В меня вбивая истину простую,
Что красота повсюду и всегда
Нас окружает, словно в дождик лужи.
А мы её не видим, вот беда,
И потому становимся всё хуже.

Перетирают меж собой скворцы
Зерно московских свежих впечатлений.
На первый флёр берёзовой пыльцы
Растущая листва роняет тени.
Весна идёт как гений вдохновенья,
Чтобы задворки превратить в дворцы.

Я, подхватив её императив
Как вирус или форму аллергии,
Мурлыча незатейливый мотив,
Печаль свою вяжу в узлы тугие.
И солнце в небесах, как панагия,
Плывёт, меня с весной благословив.

На серебряной изнанке листа
Вычеканю я тебе письмо,
Чтобы звонким посвистом клеста
О любви моей сказало само.

Те слова порастерял голос мой.
Я б витийстовал, да в горле комок.
Вот и ветер — продувной и шальной —
В небо серое унёс мой листок.

Но не надо, дорогая, не плачь,
Пусть наги сегодня правда и лес…
По весне слова любви черный грач
Принесёт нам почтальоном небес.

Образу образина
Будет почти кузина.
Корень — один и тот же,
Только лицо не схоже.
Если ты носишь маску,
Действуй с большой опаской —
Ночью души, во мраке,
Спутать их может всякий.
Ходишь повсюду гордо,
А глянь-ка — какая морда!

Решили Бога разделить на всех,
И каждому раздали по кусочку.
Но многим не хватило. Знать, не точно
Расчёт осуществили. Чей же грех?

Что долго рассуждать — виновен Бог:
Он слишком рано умер при делёжке.
Снабженцы подобрали Божьи крошки
И под шумок закрыли под замок.

Так пишут в книгах. Врут ведь, как всегда!
Бог — умер, но воскрес. И слава Богу!
Не то беда, что Бога в нас немного,
Что мы согласны с этим — вот беда!

Бог — не для всех, он только для тебя!
Для каждого — во всей великой силе,
Вся бесконечность. Только бы вместили,
Не прячась за слова и не дробя.

Безгласен лес, зелёных языков
Не отрастивший к этому моменту.
Безгласен я. И мир у нас таков,
Что говорить большого смысла нету.

Но ближе к лету снова шепоток
По рощам побежит легко и споро,
Разговорюсь и я, вот только толк
Не возвратится в наши разговоры.

Ты сбитых бабочек (и рифм) искала,
А я не понимал, хоть рядом шёл,
Зачем тебе их крыльев нежный шёлк,
Чья красота быть жизнью перестала.

Тот день лежал обочиной шоссе,
Слепило солнце встречные машины.
Мой спящий ум довольного мужчины
Не мог вместить, что это ты, как все,

Устав в любви не преступать порога,
Томима поиском потерянной души,
Летишь, как бабочка, под шелест черных шин, —
Живой цветок над краешком дороги.

Пришлось работать палачом —
Работа как работа.
И ты как будто ни при чём,
Когда убил кого-то.

Всё — по решению суда,
С подачи прокурора,
А ты здесь — просто тот, кто дал
Свершиться приговору.

Казнённый мерзким типом был,
Бессовестным убийцей,
И то, что ты его убил,
Тебе не будет сниться.

Вот только в зеркало смотреть
Противно что-то стало —
На дне зрачков порою смерть
Поблёскивает ало.

­На влажных задворках тумана,
Где злится чужой пустобрёх
Доверю канавы и ямы
Слепому движению ног.

Смотреть — так уж вверх, где открыто
До завтрашних гроз (или грёз)
В небесный кусок антрацита
Оправлены искорки звёзд.

Мир с ними — велик и бесстрастен.
Но слышится ближний гудок.
Я к небу теперь непричастен,
К столичным суетам ездок.

В кузнице лета меня,
Словно коня, подковали.
Золото нового дня
Стоит ли прятать в подвале?

Здесь обращаются в прах
Пыли янтарные блёстки.
Вон паутина в углах,
Темный подтек на извёстке.

Я ускользну по лучу —
Конь истомился в берлоге.
Так и случилось: скачу,
Топот вбивая в дороги.

На заливные луга,
В небо немереной сини.
В небе висит пустельга.
Я — только тень на полыни.

Ты не увидишь мой след.
Разве за дальнею бровкой
Где-то на влажной земле
Я отпечатал подковку.

Солнце стоит, как слеза, —
Хочешь сморгнуть. Да не вышло.
Ты закрываешь глаза.
Что ж, теперь можно услышать...

Слышишь глухое "тук-тук".
Это — не поступь солдата.
Это я — старый битюг —
День доставляю к закату.

Солнечной радостью делится птица,
Перепадёт и тебе, не спеши.
Эту весну положи на страницу —
Там, где распахнута книга души.
Тёплую ласку весеннего утра
Вспомнишь добром ты однажды потом,
Пасмурной осенью. Будет минута —
Вынешь из шкафа слежавшийся том,
И, раскрывая как раз на закладке,
Посвист синицы услышишь, как вновь.
Солнце взойдёт, и всё будет в порядке —
Радость земная, совет да любовь.

Мы ждём. Кто — денег, кто — вождя,
Кто — дождичка в четверг.
Здесь каждый каждому — судья,
Разбойник и берсерк.

Казним словами целый свет,
Свой возвышая глас...
Однако нам и дела нет,
Что дело — только в нас.

­На книгу ложатся тени.
Усталость. Стеклярус в глазах.
День спущен на тормозах
По буераку мгновений.

Разве тебе еще горько?
В черный вечерний чай
Вброшена невзначай
Рыжего солнца долька.

Помнишь дорогу в сад?
После дневной запарки
Там тебя ждут подарки –
Яблоки. И закат.

Кажется: только стукни
Ветхой калиткой, как
Солнце сорвется с сучка
Спелым яблоком в руки.

— Величие моё
Возносится, как горы,
И проникает в поры,
Подобно мумиё,
Когтит врагов, как рысь,
Сверкает, словно сталь.
Ему доступна высь,
Ему открыта даль.
Я — дуб среди осин,
Я — в море материк.
— А чем ты так велик?
— Величием своим.

­­­Как просто счесть себя крылатым
И, ощущая за спиной
Ветров прирученных биенье,
Смотреть на прочих свысока;
Легко, как скрипка Сарасате,
Парить над пенною волной
Житейской суеты и тенью
Скользить в ущельях мрачных скал
Неизменимых обстоятельств,
Мечтая изменить и их.
(Кто наградил бы этой властью?)
Владея высшей из свобод –
Не знать преград, нигде не пятясь,
Не осчастливили б других,
Так хоть себе достали б счастье –
Цветок непорченых высот.
Но как-то всё не так, как надо –
Чуть потеряешь высоту,
Как плотность мира станет явней,
И первый встречный человек
Тебе покажется преградой.
Ломая крылышки, летун
Наставит синяков о камни,
А нет – cбежит, уже навек –
Назад, в надмирную обитель,
Чтоб и не думать о земле,
Где счастье умирает в вазе,
Теряя в день по лепестку.

Не знает гордый небожитель,
Что так бывает: и в золе
Сгоревших чувств, почти из грязи,
Дано проклюнуться ростку.
В пригоршнях поднимая воду
От родника последних слез,
От бури прикрывая телом
И согревая лаской рук,
Не променяешь на свободу,
Не испугаешься угроз,
А впустишь в мир осатанелый
Ценою ежедневных мук
Волшебную былинку счастья…

У райских врат встал херувим
Во исполненье Божьей воли,
И скрылось от людей за ним,
Чем были счастливы дотоле.

Иной удел отныне ждал:
Нести грехов по жизни бремя,
Растить детей, копить металл
И видеть счастье в том на время.

Но память предков жгла в веках,
Звала мечтой иного счастья.
Казалось: вот оно — в руках,
И сердце распирало страстью.

Адепта посрамлял адепт,
Играя тайнами Вселенной.
У каждого был свой рецепт,
Как осчастливить мир наш бренный.

Чтоб людям стало лучше жить,
Вершили казни, шли войною,
Как бы хотя приворожить
Такою страшною ценою

Былое беззаботных дней,
Век золотой, невинность духа,
Но лишь будили мир теней,
Посеяв ужас и разруху.

Печать на пасмурном челе
Адептов пахнет преисподней.
Не будет рая на земле
Вплоть до пришествия Господня.

Между тем, что снаружи, и тем, что внутри, —
Мёртвые клетки кожи.
Если хочешь быть чем-то, частью умри.
Чувствую, что обложен.
Сущность заперта в клетке.

Кожа слезает, сходят пласты, —
Значит, глубины мои не пусты.

Смерть — что-то вроде наседки.
Стало быть, я — скорлупа и желток,
Будущий душка-цыплёнок...
Только процесс что-то больно жесток.
Или слой мёртвого тонок...

Ты с умным не ходи лицом,
А то ославят мудрецом,
Посадят в таз, пошлют в грозу.
И разве пустит кто слезу!
Смеются только, подлецы,
Знать, не нужны им мудрецы.
Живём, валяя дурака,
Хоть жизнь куда как нелегка.
А вдруг нам тяжко потому,
Что глупость предпочли уму?

Курортный Крым. Катетер долгих зим.
Алчбы безделья деятельный выброс.
Тюмень на экспорт и Москва на вывоз.
Концерт динамиков и злой шашлычный дым.

Ты загорел до донца кожных пор.
Глаза устали от людского крапа.
Путь ветер унесет тебя, как шляпу, —
За виноградники, к отлогам тихих гор.

Найдя себя на выжженной траве,
Ты вдруг увидишь: солнце там огромно.
Волошин пустит шляпу вниз по склону,
И та взлетит навстречу синеве.

­Двор утру подставляет плешь.
Она опрятно безволоса.
И небо жидким купоросом
Стекает в брешь промеж домов,

Где дворник — тётушка с метлой —
С усердием сметает почву…
Сметёт и мусор, это точно…
Нет, я не злой. Я — бестолков.

Я не вмещаю красоту
Облагороженной пустыни.
Пройдет мерзавец, спичку кинет, —
И вновь метут… Как мир суров!

Весне неловко —
Без упаковки
К её подаркам
Ты не готов.
Весна недужит —
Повсюду лужи,
И слишком марко,
И нет цветов.

Но воздух свежий —
Сродни надежде,
Что нам осталась
От прежних дней,
Что помнят сказки
Цветов и ласки.
Прости же слабость
Своей весне.

Ещё случится —
Слетятся птицы,
И будет праздник
Для всех вокруг.
Весна поможет,
Ты верь ей тоже.
Бывает разной
Весна, мой друг.

­­Непрочен мир. Исписана бумага.
Изношена основа бытия.
Иссякла гренадерская отвага
Всё знать, всё мочь — легко, но не шутя.

Теперь мы шутим там, где плакать надо.
Дышать и то порою тяжело.
А мир никак не перестанет падать,
А падая всё бьётся, как стекло.

И в этом нескончаемом паденье,
Среди озоновых и чёрных дыр
Мы всё же живы. Всем на удивленье,
Стоит, плывёт — он прочен! — этот мир.

Ещё есть песня за душой.
Ещё душа не отлетела.
Ещё болит местами тело,
Зовут дела, страшит покой.

Но более меня страшит
Тупая ровность ощущений,
И реет призрак истощенья
Звенящей музыки души...

Надо смириться с тем,
Что правда нужна не всем.

Надо признать и то,
Что правды не знает никто.

Но правды не обороть —
За правду стоит Господь.