Ты, блин, дымишься. Ты горишь. Открой глаза — протри же их и наконец увидь: ты умираешь, нет, уже — ты мёртв внутри. Выдохни, вдохни — ты видишь? Это дым. Послушай сердце — в нём бензин, не кровь и не эфир — не жизнь. Потрогай тело — пластилин, резина. Всего лишь кучка пластилина, всего лишь слепленный камнями. Ты падаешь. Сквозь пропасть, к магме. Ты развеваешься по ветру, волосы твои — как пепел, ногти крошатся углями. Твой язык иссох, в опилках подоженный рот, и стальные зубы липки — плавятся от жара. А летишь всё ниже — мало, угасает пламя, и ты подкидываешь угли. Но есть момент, когда из шутки всё превращается в золу — ты видишь это наяву, ты понимаешь.

Как жаль, что ночь — лишь пред восходом. Наутро же день зажигает очередной большой пожар. И, понимая всё сейчас, ты лишь смиряешься с исходом:

«Ночью видишь пламя дня,
Днём же — дым от прошлой ночи.
Дым — остаток от меня.
Огонь же — я, который хочет
Оставить дым после себя,
Хоть этот дым не распознать.
Но откуда можно знать?
В конце концов, на завтра я...

Возможно, я и сейчас "горю"?»

...Князь ответил старшине:
«Не задавай вопросов» —
Старшина сказал в ответ:
«Ну ладно, князь, коль хочешь»

Царь собрал всех близких слуг:
«Боюсь, весь двор наказан» —
Слуги сразу тут как тут:
«Ну ладно, Боже, царь наш»

Сейчас же всё исчезло:
Всё быстро стало, честно —
Партия сказала: «Надо» —
А народ ответил: «Ладно».

I
Стук часов —
На его фоне
Сыплется в часах песок.
Дальше же,
На фоне оных,
Шелестит собой глава.
Фрагмент, страница —
Кучка льна,
Папируса и целлюлозы.
Один пробел,
Из сотни сотен,
Пустого чистого листа.
В котором чёрное на белом,
В котором текст — не полоса.

Но стук часов —
Идут отсчёты
Чёрных букв, да белых строк:
Ты долго ждёшь,
Когда вернётся
Квадрат угля страничных сот.
И потому,
Читая это,
Не понимаешь смысла слов:
Ты повторяешь:
«Скоро белый
Станет лишь сплошным углём»

II
Вновь стук часов —
А ты не веришь:
Насколько автор был жесток —
Он вставил в книгу чёрных клеток
Один очищенный кусок,
Какой подобен кучке снега
В канаве пепельных дорог:
Ты пройдёшь и не заметишь,
Ведь за снегом, как везде,
Следует лишь куча пепла,
Куча пепла, а не снег.
Ты читаешь и не веришь,
Ты всего лишь ждёшь конца,
Ждешь конца всех отступлений;
Возвращения туда,
Где лишь пепел чёрным блещет,
Да зола рябит глаза.

Стучат часы, и снова с треском
Бежит в других часах песок,
Ты расстался с белым снегом,
Вновь глаза болят от слёз.
Уже пройдя, ты вспоминаешь:
«Какая всё-таки жара —
Мне бы снега, чтобы жажду
Утолить, испить сполна...» —
Обрываешься. Ты ясно
Понимаешь, что сейчас
Видел снег, здесь столь нечастый,
Но ушёл, забыв слова:

«Даже рамочное счастье
Лучше рамок из угля»

Твёрдый стан, прекрасный цвет волос.
Мраморного тона кожа.
Грация движений, речи, слов...
Описать всё... невозможно.

Голос, сладостно текучий,
Чистый и прелестный смех,
Славно всё: ресницы, уши —
Но глаза... всё ж лучше всех.

Этот взгляд, алмазный блеск,
Рябь полсотни океанов,
С лёгким тоном серый цвет,
Свет, что ярче звёзд-гигантов.
Искры злости, монотонность
При спокойном, скучном взгляде.
Яркость радужки, как поле
Из прозрачного топаза.
Всё же взгляд... Её глаза...
Чистый блеск аквамарина.
Красота их, синева
Есть мой свет во мраке мира.

Медленность её движений,
Аккуратность, нежность рук.
Спешность в череде волнений,
Сердца ровный, мерный стук.
Доброго, простого сердца,
Тихого в своём движении,
Воля коего есть честность,
Сжатая в одном мгновении.

В том мгновении, в котором
Чистой совести краса,
Воссияв искрою, кротко
Отлетает от костра,
Показав свой чистый блеск.
Показав, насколько яркий
Издаёт и и‌скра свет,
Если свет невероятный.

Милость губ, её улыбки;
Лучезарность у лица,
Ко‌е краской, как картина,
Вмиг зальётся, лишь когда
В сумке будет обнаружен
Неизвестный ей подарок,
И она отпрыгнет тут же,
Закрывая лик руками.
И тогда тот миг смущенья
Станет чудом для того,
Кто, быв зрителем мгновенья,
Был виновником его.

Этот миг, всё бывшее потом —
Также то, что было до него,
В грязный вечер злого марта
Вспомнились, как дым пожара,
В разуме секундной и‌скрой,
И когда потухли быстро,
Силой вычленил я пять тех слов:
«Я благодарю тебя за всё»

По ночам просыпаются:
Алкоголики,
Наркоманы,
Влюблённые.

Мерзость. Время. Действие.
Идёт, не проходит, не ушло.
Всё желаемое — не совершено.
Начинания, начало, бедствие.
Раз в год, в неделю
В равноденствие.
Повторяется всегда.
Бессилие, бессонница, конец.
Темнота, палитра, свет.
Незаметно, без следа.
Равнозначность, счёт —
Долг, кредит, коррупция.
Шансы, их презумпция.
Рапорт, правило, отчёт.

Стремление сквозь время.
Медленно, вторично, слабо.
Воля, изъявление —
Плацебо, лишь обманы.
Глубина второй обиды.
Место, роль, значение.
Первой не было в помине.
Память, слабость, истощение.

Наконец, оно прошло.

Она упала,
Без сознания уснула.
Как же глупо было думать,
Что всё не будет, как тогда.
Что не будет этой сцены,
Разговора,
Не будет этого конца.
«Давай расстанемся» —
И снова
Я слышу страшные слова:
«Давай закончим эту
Притворную любовь» —
Мои глаза вновь стекленеют,
К мозгу приливает кровь.

Она упала,
Плохо дышит,
Она всегда была слаба.
Кажется тебе, что слышишь,
Как сейчас кричит она,
Но это ложь, ведь из тебя
Исходит крик и эта дрожь;
И только ты кричишь сейчас,
И только ты сейчас умрёшь.

А она же никогда
Не погибнет от болезни —
Дочитаешь до конца,
И все равно ведь не поверишь.
Но пройдут лишь месяца,
Ты поймёшь, что это правда:

Не умирает персонаж —
Умирает только манга.

Я вырасту — и он умрёт.
Я умру — он обрастёт
Цветами.
И на могилы те придут,
Что погибнут после
Сами.
Их известен будет труд:
Увековечена их
Память.
«Мёртвые не плачут,
Не поют» — о них никто
Не знает.

Когда поэта убивают —
Это преступление.
Когда поэт в себя стреляет —
Это заявление.

Война идёт — лишь пропаганда.
Война прошла — кинематограф.
Война идёт — идут награды.
Война прошла — лишь приговоры

Ужас страшный поражает, когда ты понимаешь: нет. Сейчас нет слёз, а только боль. И выдавить их нету мочи. Как сволочь, сердце всё твоё не бьётся горю в унисон, не бьётся, не болит, не хочет. Но чувства есть: они стесняют дрожью тело, и лёгкие играют песнь из вздохов, выдохов, молчанья. И как же хочешь душу резать, да чтоб текла слезами кровь, бурлящая своим отчаяньем, слепящая своим огнём.

Издать бы горлом вопль, иль волосы порвать в психозе: лишь бы хоть слезу пустить от новой дозы яркой сильной боли, пьянящей сладостью и счастьем, что познал и прочитал ты новое творение. И что почувствовал мгновение, бывши словно его частью, полнимый в сердце столь прекрасным чувством истинного счастья. Но нету слёз, а только боль. Ведь хочется излиться в радость. На дне в том море затонуть, издав потом предсмертный вой, ставши к морю вновь причастным.

Но вот и мысли снова рвутся: им наскучила причина, по коей их созвали вновь. Эти мысли снова прутся, собираясь в мертвичину: кучу гнили, калл и кровь. И им плевать, что сердце рвётся, что хочет плакать вновь душа. Им всем плевать, ведь что не льётся, не засохнет никогда.

День рождения —
Восьмое, очередное сентября.
Не моё — моё не сто́ит,
Да и не сто́ит про меня.
Всё про тебя.

Лишь ты достойна
Наступающего дня.
И сколь легко и даже просто
Говорить сейчас, когда
Оно ещё не наступило.
Ведь у меня не будет силы
Даже вымолвить "привет"
В случае какой-то встречи
В столь прекрасный, светлый день.

И нет надежд тебя поздравить,
Тем более уж рассказать
Хоть э́тот стих, хоть "Благодарность",
Ни то, что я хочу сказать.
А потому возможно только
Марать биты, как лист бумаги:
В телефоне, как в тетрадке,
"День рождения" писать.

"Поздравляю.
Ты прекрасна" —
Э́то я хотел сказать.

Словно фитиля искра —
глава.
Поле с кратерами —
манга.

Ты читаешь, ожидая взрыва,
Тебя убившего тогда.
Протирая пальцем фреймы,
Опуская их картины вниз,
Ты ощущаешь: постепенно
Гладкость пропадает из
Летящих вниз изображений.
Они становятся острее,
Сильнее чувствуешь его:
Один момент, один щелчок,
Когда всё прояснится;
Того себя, что год назад
Умереть хотел, родиться,
После — умереть опять.
«О боже..» — и марает взгляд
Пепел прошлого прочтения,
Обломки, дым летят — пожар.
Бомба медленного действия,
Которая взорвётся скоро:
Через том и пару глав,
Может, даже через слово —
И тогда она взорвётся,
Поднимет в небо пыль и гарь,
Из красных глаз польются слёзы,
Увидишь зарево от бомбы,
Уже убившей год назад.

Но отвести не можешь глаз,
Ведь фаталически прекрасно:
Зная время, поджидать
Момента лучше, чтоб взорваться.

Завтра я забуду всё.
Но всё же ценно то «сейчас»,
Что я с гордостью и счастьем
Прожил.
И да не будет мне печально,
И да не будет мне тоскливо,
Что наутро моя память
После сна опустошится.

Так повторяй же эти строки
Каждый раз, ложась ко сну:
Помни их — и с ними вспомнишь
И цель, и чувство,
И мечту.

Будет время — будут главы:
Жизни, манги — или книг.
И как бы много мы ни ждали,
Нам всё покажется как миг,
Лишь достигнем мы
Финала.

Не желаешь видеть лИца,
Когда они сверлят глазами.
Не жалуешь свои награды
Если не с кем поделиться
Славой.

Данный сборник, вероятнее всего, не будет здесь публиковаться по некоторым причинам. Разве что, возможно, его малые части. О том, почему тогда данный сборник в принципе здесь существует, будет в конце.

Причин невозможности публикации несколько.

Во-первых, это причина возникновения этого сборника и переживания, на основе которого он построен:

«Плеоназмы. Цикл пароксизмов (см. «Сборники — Пароксизмы»), которые писались каждую ночь в течение I перечитывания (ревизита) «The Summer You Were There».
Плеоназм — избыточное повторение, дубликация одного значения или содержания при неоднородных выражениях»

Да, всё верно, данный цикл, являющийся моей безусловной личной гордостью и обладающий, как мне кажется, относительно значительной ценностью, посвящён манге. Незнание которой уже не позволяет понять данный сборник.

Но кроме данного условия (знания манги) имеет значение и ряд других условий, которые может и не обязательны для понимания поверхностного, но крайне рекомендованы для понимания полного. Каждый Плеоназм в данном сборнике посвящён каким-то из глав манги, и соотвественно должен читаться паралельно с ней. Более того, Плеоназмы писались во время «ревизита» (перечитывания), а потому и читать мангу паралельно с этим сборником нужно не в первый раз (хотя бы потому, что часть Плеоназмов состоит фактически из цитат).

Из всего этого может сложиться очень странная картина, будто данная работа стоит на каком-то невероятном и высоком уровне, что, безусловно, не так. Всё это лишь потому, что само переживание и его форма не позволяют записать его так, чтобы оно могло быть воспроизведено без вышеназванных условий. Исключительность здесь понимается лишь как сложность необходимого контекста, а не как свидетельство какой-либо особой ценности или возвышенности текста, хотя определённая возвышенность самого переживания, как мне кажется, всё же имела место.

Вкупе со всем вышесказанным может показаться очень странным само наличие сборника здесь. Я бы назвал это «Бутылкой с посланием». Вроде тех, что плавают в океане. Единственное отличие в том, что я, пуская это сообщение по воде, не надеюсь на то, что его найдут. Скорее, считаю справедливым, если никто его не найдёт. И всё же, если найдётся человек, знающий об этом произведении, ценящий и любящий его, готовый его перечитать, возможно, он найдёт эту бутылку и отправит весточку в ответ. Одно радует: на это новое сообщение ответ последует точно.

Так смешно, когда, пытаясь строки смыслом наделить в уме, ты стираешь и стираешь их на чёрном полотне, что в заметках телефона видишь. И ты всё пишешь, всё считая слоги, лишь бы те сошлись, не желая тратить сотни тех мгновений, лишь и лишь которые важны, но не дают себя запомнить. И хочется вскричать: «Да помолчи!» — всё равно ведь не опишешь. А ты всё строчишь две строки, всё без рифмы. Ну а после — слышишь? Уже минута, даже две, и мгновения уж нет. А ты лишь две строки впечатал в телефона монитор. И ты смотришь, не вникая, как же может это всё быть столь прекрасным и чудесным, не запоминающимся никак, хотя столь ясно и нечестно оно не вдохновляет — как?..


И что? Идёшь ведь спать и делать сон: утро ждёт тебя, хотя уж лучше бы ты сдох, ведь сдохнуть в счастье — лучше сна.

«Пароксизм — это внезапный, острый приступ или резкое усиление какого-либо болезненного состояния (боли, лихорадки, одышки, сердцебиения), который начинается неожиданно и часто так же внезапно заканчивается»

В духовном плане и в данном сборнике Пароксизм носит фактически то же значение, но ориентированное на духовную сферу переживания, боли и ощущения.

Пароксизм, как уже сказано, обозначает приступ, и в данном сборнике его значение так же переносится и на форму. Паркосизмы пишутся в момент духовного "приступа": они не образуют последовательного повествования в обычном смысле. Они возвращаются к одним и тем же словам, образам, вопросам и внутренним положениям; повторяют уже сказанное, иногда почти буквально, но всякий раз с некоторым смещением. «Счастье», «боль», «пустота», «стыд», невозможность описать пережитое, страх забыть его — всё это появляется снова и снова. Однако повтор здесь не является попыткой ещё раз сообщить ту же мысль. Само повторение составляет содержание цикла: переживание возвращается, и вместе с ним возвращается необходимость его записать.

Отчасти поэтому невозможна и полная публикация сборника.

Во-первых, как уже было сказано, Пароксизмы построены вокруг одного по своей сути переживания, имеющего единое ядро с небольшим рядом ответвлений (которые и являются наиболее интересными). Сама цель Пароксизмов в первую очередь — записать переживание наиболее точно. И хоть это априори невозможно, игнорировать эту цель нельзя, а неуспех в ней рождает повторение, которое вкупе с накалом переживания порождает не только исскуственность пафоса, но и его надоедливость.

Во-вторых, существует причинность, лежащая за этими текстами. Она достаточно проста в своём исходном виде, но чрезвычайно трудна для передачи человеку, не переживающему её непосредственно. Без неё некоторые записи могут показаться гипертрофированными, необоснованными или даже лишёнными связи с собственным содержанием. Между тем именно эта причинность объясняет происхождение того ощущения, которое в пароксизмах постоянно пытается выразиться: почему художесвтенное произведение способно породить не просто удовольствие или печаль, а состояние, в котором эти определения перестают различаться; почему краткое впечатление приобретает ценность, несоизмеримую с обычным ходом жизни; почему после исчезновения переживания возникает почти физическая необходимость вернуть его хотя бы посредством воспоминания и письма.

Более того, в сумме с тем, что эту причинность, её суть, сложно донести и передать, без попытки этой самой передачи она вводит в ступр своей относительной глупостью (ввиду чего и не называется). Причина Пароксизмов со стороны может показаться чем-то совершенно несерьёзным. Особенно если судить о ней только по внешнему предмету, вызвавшему переживание. Но сами Пароксизмы написаны так, словно речь идёт о событии колоссального значения: как о катастрофе, откровении, религиозном опыте или встрече с чем-то, превосходящим самого переживающего (что совершенно верно во всех отношениях). Это несоответствие не является ошибкой текста и не нуждается в устранении (хотя правильней сказать, что эта шибка намеренно игнорируется).

Относительно самого сборника. Здесь будет публиковаться его часть. Или та часть, которая наиболее отдалена от своего контекста, то есть самостоятельна; или та часть, в которой цель Пароксизмов (достижение максимальной точности передачи состояния) будет наиболее близкой к исполнению. С другой стороны, именно эта часть и достойна публикации.

Небольшое дополнение: Пароксизмы писались и продолжают писаться на протяжении относительно долгого времени. Ввиду этого некоторые формулировки могут быть спорными, как и выражения, но, вероятно, это не столь важно

Рыбы. Миллионы рыб: они как глыбы льда дрейфуют над пучиной океана, по водам рек, озёр, морей. Отражая блеск кораллов, ничего не говорят: пустое сердце, тело, взгляд. Им бы лишь скорей, скорей достичь их цели, сделать ряд, толпу на нерест. Расплодиться, чтобы съесть их было проще и приятней. И так другим невероятно наблюдать за их потоком, стоя вдалеке, смотря из окон на соседний водоём, в котором небо, солнце, дом представляются узором. И задаются все вопросом: "Куда плывут сквозь тонны вод все эти жабры с чешуёй? Зачем толкает сильный хвост их тело вдоль реки, под мост, за лес, за горы, в океан?" — произносит человек, и идёт поплавать сам. Смотрит он на солнце, небо, что как море в синеве. Идет к машине, что плывёт по трассе и дороге. На тротуаре пешеходы: стоят в толпе, а светофоры не решаются сказать, чтоб разошлись пред ними воды, и прошли они вперёд. На небе быстро самолёт промчал, разрезав море белой пеной. А тем временем сирены заиграли: радио машины разразилось звуком. По новостям, слегка с испугом, диктор произнёс, что сотни рыб из водных гнёзд все устремились к нам на сушу.

«Ах, простите эту шутку,
Осталось всё, как было прежде:
Рыбы, море, побережье,
Человечий океан»