Анатомия двух коридоров

Она :
Я сползаю по стенке спиной на холодный скрипучий паркет,
В тишине слышно только, как в трубах гудит запоздалый засор.
Занавеска колышется криво, на кухне не включен и свет,
И в прихожей темнеет сырой запылённый дверной коридор.
Никакого кофе. Лишь привкус железа и соли во рту,
Да остаток дорожной грязи на шершавых подмётках сапог.
Я сижу неподвижно, уставившись взглядом в глухую черту,
Где обои сползают лохмотьями прямо в запущенный угол.
Нет, не угол - в пустой и слепой потолок.

Как легко человек превращает себя в безупречный фасад,
За которым ни боли, ни чести, лишь сытый расчетливый жир!
Ты шагаешь в толпе, словно вышел на личный торжественный плац,
Полагая, что ради твоей пустоты и кружится весь мир.
Этот мелкий, трусливый, раздутый до тучи пустой эгоизм,
Где доверие - рабство, а нежность - каприз крепостных.
Ты питаешься слабостью тех, кто поверил в твою кривизну,
Оставляя взамен лишь огарки от чувств дорогих.
Растоптав всё святое во тьме мостовых.

Я ведь помню, как ты упивался покорностью тихих речей,
Как выискивал брешь, чтоб ударить больней под кокетливый смех.
Для тебя каждый встречный прохожий - копейка в кармане ничьей,
Что швыряют под ноги в осенний разъеденный снег.
Ты не знаешь, как дышит душа, не умеешь беречь и прощать,
Твоё сердце сухое, как старый заброшенный бинт.
Ты привык только требовать, рвать, пожирать и бездумно трепать,
Запирая любого, кто верил, в глухой лабиринт.
Где горит ядовитый и мёртвый гиацинт.

И зачем я рванулась тогда у трамвайных холодных путей?
Что за рабская тяга звала оглянуться на этот оскал?
Неужели во мне не зажили следы от жестоких когтей,
Неужели я мало хлебнула дешёвых похвал?
Нет, довольно. Сжимаю ладонь в кулачище до белых костей,
Выбивая наружу всю эту слепую хандру.
Пусть твой культ самого себя кормит таких же пустых фонарей,
Я в твой цирк самолюбования больше руки не разотру.
И остатки иллюзий с лица разотру.

Я сижу на полу, надевая привычную крепкую сталь,
Запечатав намертво каждый сосуд и остывшую грудь.
За окном моросит, устилая газоны в седую шаль,
Осень рубит концы, не давая назад повернуть.
Пусть твой сытый кумир сам с собою гниёт в зеркалах до утра.
Я захлопнула дверь, заглушила последний укол.
Этой мути конец. Начинается трезвая, злая пора,
Где никто не посмеет ступить на мой вымытый пол.
Где разбит в черепки твой фальшивый престол.

Он:
Я швырнул портмоне на трюмо и прижался спиной к косяку.
В тишине слышно только, как в трубах сопит ледяная струя.
За окном моросит, подгоняя ночную глухую тоску,
И по стенам ползёт эта сырость пустого жилья.
Никакого кофе. Лишь в кружке на донышке мутный осадок воды,
Да забытый чек на полу шелестит от сквозных сквозняков.
Я стою в темноте, не снимая пальто, посреди немоты,
И пытаюсь избавиться от затянувшихся душных оков.

Я увидел её на углу, у аптечных мигающих фар,
В этом старом берете, промокшем под серым косым октябрём.
Она шла сквозь толпу, опустив подбородок в шарф,
Одинокая, тонкая, словно забытая всеми живьём.
Я заметил, как вздрогнула кисть, как пополз её палец в карман,
Словно выхватить трубку хотела, нарушить наш долгий запрет.
Но застыла в шагу, посмотрела сквозь этот дождливый туман
И шагнула назад, растворяясь в потоке карет.

Почему я не крикнул? Зачем не окликнул, не сделал шага во тьму?
Почему до сих пор эта спесь зажимает мне горло тисками плит?
Я ведь выстроил культ, я внушил всем вокруг и себе самому,
Будто сытый успех от любых поражений меня защитит.
Я кормил своё эго признанием, блеском, фальшивой хвалой,
Окружил себя маской железной, где нет уязвимых пустот.
А сегодня стою перед треснувшим зеркалом, нищий и злой,
Понимая, что весь мой фасад, лишь трусливый и глупый расчёт.

Я смотрел на неё и внутри заныла забытая старая гарь,
Та, которую я заливал дорогим покупным барахлом.
Я сломал её веру, растоптал её тихое сердце, как тварь,
И оставил одну под осенним глухим колесом.
Она смогла уцелеть. Она выжила, вынесла эту метель,
А я запер себя в золочёный, холодный, стерильный карцер.
И теперь эта комната - просто пустая сырая щель,
Где не греет ни статус, ни лживый восторженный хор.

За окном хлещет дождь, омывая пустые гранитные плиты дорог.
Я сижу в темноте, уронив тяжелеющий лоб на ладонь.
Никогда и ничто не вернёт её шаг на потертый порог,
Потому что я сам до углей загасил тот спасительный тихий огонь.
Я остался один со своим непомерным раздутым нутром,
Средь пустых похвал и набитых вещами шкафов.
И октябрь за окном заколачивает этот брошенный дом
Под глухой перестук запоздалых и мёртвых часов.

Заэкранный финал:

В домах напротив выключают свет.
Два города, два запертых балкона.
В одной прихожей треснувший паркет,
В другой - глухая тишина бетона.
Она сползает по сырой стене,
Он лоб роняет на ладонь у шкафа.
И стрелки бьют по мёртвой тишине,
Не признавая ни слезы, ни штрафа.

Никто из них не наберёт звонок.
Ничья рука к замку не потянется.
Один расплатится за свой порок,
Другая с этой пустотой останется.
Чужой трамвай уходит в темноту,
Разрезав рельсы ледяным металлом.
Они перешагнули ту черту,
Где каждый стал оборванным финалом.

Дождь забивает трещины в стекле.
Асфальт остыл. Окончен разговор.
Два силуэта на сырой земле.
И между ними - вечный коридор.