В хрустальной чаше плещется беда,
Горчит на дне невысказанным словом.
О, этот яд для сердца, как всегда?
В напитке терпком, призрачно-лиловом.

Смотрю в твои холодные глаза,
Где нежность тлеет пеплом на ресницах,
И замирает горькая слеза,
Боясь признаньем страшным просочиться.

Притворюсь, что я не вижу яд,
Что в жесте ласки, нет смертельной боли,
Приму с улыбкой гибельный обряд,
Сгорая от невыносимой скорби.

Я поднесу бокал к своим губам,
Благословляя сладкую расправу.
Всю душу бросив к ледяным стопам,
Я до конца испью твою отраву.

Твой взгляд - как светлый изумруд в ночи,
Горящий где-то за морями.
А я — осенние лучи,
Что тихо гаснут под ногами.

Ты — летний ливень, тёплый май,
Я — темнота январской вьюги.
Выходит очень странно, да?
Зачем мы тянемся друг к другу?

В твоих глазах — зелёный свет,
Во мне — застывшая тревога.
Ты — утро, я — ночной сюжет.
Две слишком разные дороги.

Я так хочу в тебя узнать,
Понять, что прячешь за улыбкой,
Какие мысли хочешь ты прогнать -
Считая их пустой ошибкой.

Поведай мне свои грехи,
Открой шкатулку из секретов,
Где дремлют неживые сны,
И пыль несбывшихся сюжетов.

Я бы могла к тебе прильнуть,
Узнать, чем дышишь ты ночами,
Какой проходишь в жизни путь,
Какими грезишь ты мечтами.

Я не отпряну от беды,
Приму и мрак, и холод стали.
Ты для меня — глоток воды
Среди безжизненной печали.

И что нас ждёт — тепло руки
Или тягучее молчанье?
Мы так близки и далеки,
Мы — ожиданье и прощанье.

Пусть ты мираж, но я ждала,
Пусть ты лишь сон — я не жалею.
Всю нежность в сердце не тая,
Одним тобой теперь болею.

В краю, где сказки перебиты,
Где смыслы таинств спутаны и свиты
В клубок колючей проволоки снов,
Я слышу хрип забытых голосов.

Здесь Змей Горыныч обезглавлен,
Лежит смолою окровавлен
И смрадный запах там стоит,
И чёрный коршун в небе спит.

Здесь Бабка-ёжка не колдует,
В избушке ветхой не воюет
С закатом, с ветром, с тишиной —
Застыла каменной стеной.

И Леший, пьяный и бездомный,
Бредет тропою вероломной,
Где корни плачут под землей
О жизни прежней и былой.

Где Костяная ломит поясницу,
Не в силах больше в танце закружиться.
В стране поломанных чудес
Иссяк последний к жизни интерес.

Сюжеты стерты, высохла река,
Что опоила дурака.
И я брела сквозь этот тихий ад,
Где даже тени не шумят.

Где каждый шаг — как по стеклу босой,
Где ветер пахнет лишь золой,
И небо — серый выцветший лоскут,
В котором птицы не поют.

Я помню, как звенела здесь вода,
Как плыли в ней мои года,
Как дураку шептала в полусне
О нерожденной тишине.

И поняла я, сердце распахнув в тоске:
Мы сами держим сказку в кулаке.
Мы те, кто раздавил ее в ладони,
Кто правду превратил в пустые стоны.
Кто волшебство на прибыль разменял
И просто верить в чудо перестал.

Где лики святые когда-то сияли
В серебряных заплатах лет,
Там где драконы пировали,
Вгоняя в ужас последний рассвет.

Когтистой чешуёй круша иконы,
Срывая позолоту с мощей,
И каждый был пьян до предсмертного стона,
Сливался весь ужас в гул дрожащих церквей.

Глаза, как провалы залитые медом,
Из пасти тянется смрадный угар.
Разбитый нимб, расколовшийся сводом,
Упал на морду, как божий удар.

Драконы пьют святую огненную воду,
Хвостами сшибают лампадный покой.
Тело взмывает к церковному своду,
И рык разливается горькой тоской.

И прихожане в ужасе молчат,
Дыханье затаив у алтаря,
Где вместо свеч — драконьи очи тлят,
Словно святыни пару столетий назад.

Ломает клирос чешуя хвостов,
Грызут кадила, пьют кагор до дна,
И нет на них ни псалмов, ни крестов,
Лишь пьяная безбрежная вина.

Один дракон, качая головой,
Взглянул на лик, что в серебре дрожал,
И вдруг застыл, пронзенный тишиной,
Как будто сам себя не узнавал.

Затем взревел — и рухнула стена,
Открыв дорогу к спящим деревням.
А там заря, тиха и холодна,
Уже несла погибель их умам.

И все, кто выжил, тут же вышли прочь —
Босые, в саже и пыли золотой,
Им колокол, увы, не в силах был помочь,
Разбитый наземь пьяною пятой.

И черный юмор в том нашел,
Кто уцелел от их пиров:
Что в храме дышится тогда лишь хорошо,
Пока похмельно спят цари миров.

Я не помню последнего шага,
Момента, где расколот был мир.
Не случалось ни грома, ни знака -
Так исчез из судьбы ориентир.

Я стоял — ещё целый, крылатый,
А в груди уже пустошь росла,
И душа, как кто-то незримый и смятый
Расплескалась остатком былого тепла.

Просто помню — с утра было небо,
Бесконечная ясность внутри.
А потом — только вкус этот терпкий,
Словно пепел осевший в полночной тиши.

Горизонт мой упал и разбился,
Я стою на осколках былого стыда.
Тот, кто падал — навеки простился
С высотой, что манила тогда.

Мир теперь наблюдаю не с башен,
Не с вершины горячей мечты —
Я смотрю, как он жалок и страшен,
С той сырой, непроглядной черты.

Чувства уснули, словно зверь утомлённый,
Ложь и грязь стали воздухом мне.
Я бреду по земле, прокажённый,
Принимая судьбу в тишине.

Не скажу, будто свет ненавижу, —
Я любить разучился его.
Я скольжу и падаю ниже,
Словно тень - для чего?

Знаешь, странная штука — паденье:
Ты не падаешь в пике крутом.
Просто тают значения, тени,
Что горели нетленным огнём.

Слово «правда» стирается плавно,
Слово «вера» скользит из руки.
Ты не выбрал ни подлость, ни славу —
Ты устал, ты ослаб от тоски.

Я ни бесом, ни стражем не сделан,
Ничего не прошу и не жду.
Просто тенью, размытой и серой,
Я по миру устало брожу.

Не горжусь этим падшим уделом,
Не кляну ни Отца, ни судьбу —
Просто стал я рассыпчато-белым,
Словно пепел в остывшем гробу..

Не ищу я прощенья в святыне,
Не прошу возвращенья назад.
Лишь смотрю, как в вечерней пустыне
Угасает последний закат.

Венцом греха, в огне рождённый,
Я свет носил, но выбрал тьму.
Мне вечность — трон, но отречённый,
Я отдал бесу всю печаль свою.

Я — враг небес, их ужас тайный,
Я — зло природы, дикий стон.
Мой гордый путь был так случаен,
И нет мне в небесах знамён.

Но час настал — и я, мятежный,
Увидел свет в твоих глазах.
Мой дух, что плыл во тьме безбрежной,
Затрепетал в твоих руках.

И я, кто звал себя проклятьем,
Припал к ладоням, как к огню.
Твоё тепло моим объятьям
Вернуло душу мне мою.

Не воскресить мне прежней силы,
Не смыть с крыла клеймо огня.
И если ты — моя могила,
То смерть — блаженна западня.

Прими же в дар — ни свет, ни вечность,
Ни зов зари, ни горный свет,
Прими мою ночную бесконечность,
Что я носил в груди сей век.

Она тиха, она бездонна,
В ней нет ни звёзд, ни дней, ни стен.
И в этой мгле, как в час безмолвный,
Я жду тебя — мой тихий плен.

Прими же мрак — моё молчанье,
Как дар последний, горький мой.
В нём нет молитв, ни слёз, ни покаянья,
Лишь тишина — и я с тобой.

©Yasmina Flint