Давно заучен текст и выбрана всем роль,
Слова твержу, как будто по приказу.
Но в глубине, сквозь весь заученный пароль,
Живёт сюжет, что бьётся в ритме джаза.

На сцену вышла в антракте тишины,
В слепых софитах, без музыки и слов.
Здесь все актёры до безумия пьяны,
Не счесть грехов, что им прощает Бог.

Сценарий рвётся, словно старая тетрадь,
Где чей-то карандаш чертил мой путь.
Я не хочу по чьей-то воле умирать,
И не хочу в чужом сюжете утонуть.

Есть только шаг — пусть нервный, но живой,
Есть только вздох, свободный от указок.
Теперь на сцене я — и автор, и герой,
А мой финал исписан тысячами сказок.

Пусть зал молчит, не зная нужных слов,
Пусть режиссёр кричит, хрипя от злости.
Я не вернусь туда, где сотни игроков
Играют в жизнь поломанной игральной костью.

Я сбрасываю груз чужих мне фраз,
Я разрываю нить чужих решений.
И в этот миг, звучит лишь для меня приказ...
Я слышу только собственный свой гений.

Пусть занавес падёт, но не для нас —
И я сама решаю, где моя граница.
Я не актриса, я — та, кто в этот час
Раздаст всем роли, не боясь разбиться.

Я — грех небесный и отвратный,
Я — падший узник тишины,
Где каждый вздох, как приговор печальный,
Где даже тени мрака лишены.

Во мне клубятся сумерки былого,
Осколки света, сгинувшего в прах,
И тишина не говорит ни слова,
Лишь множит отражение в слезах.

Я тот, кто пал, но помнил о полёте,
Кто вечность нёс в разорванной груди.
Меня вы не ищите на излёте —
Я там, куда вы не посмеете войти.

Моё дыханье — пепел и прохлада,
Мой голос — шёпот треснувших зеркал.
Я — та душа, которой верить рады,
Но Бог с небес моё лицо стирал.

И всё же в этой гибельной пустыне,
В глубоком сердце чёрной пустоты,
Живёт любовь — упрямая поныне,
Как луч, упавший с горной высоты.

Она горит, не знает оправданья,
Она мой грех в объятьях бережёт.
Я — грех небесный, чуждый покаянья,
Но даже ад, любви во мне не сжёг.

********

Он тонул. И волна, как могила,
Над его головою росла.
Но она его в пене схватила
И на отмель, моряка, принесла.

Он очнулся от кашля и соли.
Над водою — светлый девичий лик.
То ли бред, то ли свет в тёмной доле,
Но он сердцем к ней сразу проник.

Он не помнил ни боли, ни страха,
Только бледность чужого лица.
И с тех пор в нём росла, не стихая,
Тяга к той, что спасла моряка.

День и ночь он сидел у прибоя,
Звал безмолвно, не зная имён.
И она откликалась с любовью,
Терзая душу сребристым хвостом.

Он - говорил. Она умела слушать,
Припав щекой к нагретому песку.
Он клал ей в мокрые ладони
Не золото — а тёплую тоску.

Она любила голос, смех, дыханье,
Тепло ладоней, запах табака.
В нём было всё, чего она не знала:
Земная дрожь и нежность мотылька.

Он не взял ни сетей, ни азарта,
Не принёс ей ни зла, ни цепей.
И хотел встречать с ней каждое завтра,
Чтоб изведать глубины морей.

Но суша и море — два разных проклятья,
Два берега, где не бывает моста.
Их боль с каждым днём нарастала,
Чувства сжигали влюблённых до тла.

Он всё сильней страдал по глубинам,
Она — по солнцу в его волосах.
И эта боль, что вечная лавина,
Держала их на разных берегах.

И вот однажды, в тишине безмолвной,
Когда луна чертила блики по воде,
Он подошёл — и стал покорным,
Сказав: «Как быть нам в этой пустоте?»

Она молчала. Море чуть дышало,
Катая гальку в тёмной глубине.
Потом, подняв глаза, едва сказала:
«Ты должен стать нетленным на земле,
Стать морем, солью, пеною и ветром,
Простором, где не держат якоря.
Уйти не в смерть — а в вечную бескрайность,
Где ты — вода, а я — твоя игривая волна.
Ты должен сам, без страха и без крика,
Отдать земле тепло, а морю — плоть.
Лишь тот, кто добровольно станет морем
Сможет эту бесконечность побороть.. ».

Он встал у кромки. Ночь была немая,
И звёзды отражались в чёрной мгле.
Он обернулся к ней — такой живой,
Единственной родной на всей земле.

Он улыбнулся. Просто, без печали,
Как будто знал, на что сейчас пойдёт.
И волны под ногами замолчали,
И море прошептало последний их живой аккорд.

Он сделал шаг. Второй - вода по пояс.
Дыханье спутано и сжалось все внутри.
Но он не падал — шёл всё дальше…
И становилось легче на груди.

Она смотрела. Губы чуть дрожали,
Но слёз не знали мокрые глаза.
Он уходил всё дальше — и в финале
Его накрыла тёмная вода.

Не дрогнул шаг. Он в пену наступил,
Срывая цепь земного притяженья.
Он добровольно душу растворил
В бескрайнем царстве вечного теченья.

Теперь он сам — солёный, вечный дом,
Его дыханьем дышат шторм и штили.
Он бережёт её в себе самом
На сотни бесконечных милей.

Она скользит в его живой груди,
Целует воды с трепетным восторгом:
Они слились, и вечность впереди
Звенит для них бессмертным, чистым стоном.

Минули годы — море всё вздыхает,
Поднимая свои волны до луны.
Это он - русалку к небу поднимает
Из своей океанской страны.

И поют они старую сагу
В переливах солёных вод:
«Кто любил, тот не ведает блага —
Он становится всем, чего трепетно ждёт».

Прошу тебя: не снись мне больше,
Не приходи в ночной покой.
Твой образ стал намного тоньше,
Как лёд, растаявший весной.

Душа устала от видений,
От горькой этой пустоты,
От сновидений-наваждений,
Где рядом был уже не ты.

Мне день приносит облегченье,
Он лечит раны без следа.
А ночь — сплошное возвращенье
Того, что сгинуло тогда.

Не тронь меня своим дыханьем,
Не оживай в моей тиши.
Я это горькое прощанье
Кладу на клавиши души.

Она звучит простым мотивом
Без слёз, без крика, без угроз.
И ты проходишь молча мимо,
Как невзначай незаданный вопрос.

В голове моей — рой, многоголосый звон,
Мысли пляшут фокстрот, превращаясь в циклон. Обещаю себе: «Я всё сделаю в срок»,
Но усталость садится, как пуля в висок.

Прокрастинация мягкой, душной волной
Накрывает с головкой, нарушая покой.
И растет, и растет беспричинная дрожь,
Словно загнанный зверь, ты пощады не ждешь.

Белый круглый мелок — не спасает давно,
Лишь мутнеет в глазах, словно в луже пятно.
Только глубже провал, только гуще туман,
Добирает остатки душевных он ран.

Это тянется нитью из детства, с пелёнок,
Из разбитых коленок и криков вдогонок.
Там снежинка упала — обида одна,
А теперь — снежный ком, ледяная стена.

Все проблемы копились, срастались в пласты, Разрывая до хруста незримые швы.
И теперь на руинах, где выжжено всё,
Только ломкая психика робко грызёт.

Ни опоры, ни почвы — зыбучий песок.
Я — надтреснутый, тонкой работы, свисток. Крикнешь в сердце моё — засвистит пустота,
И ответит из детства немая беда.

Может, завтра я выйду из этого рва,
Сниму с плеч ледяные, сухие слова.
Разрешу себе плакать, молчать и не лгать,
И увидеть в себе то, что можно обнять.

Я построю свой дом из обломков и слёз,
Где не будет ни фальши, ни поз, ни угроз.
Где усталость — не пыль, а живая вода,
Что омоет мне душу и снимет года.

Мы носим маски день за днём,
Скрывая боль, тая печали.
Под нарисованным огнём
Глаза давно уж не пылали.

И смех звучит, как хрупкий лёд,
Готовый треснуть от тепла.
Никто руки не подаёт —
И человек сгорел до тла.

Молчанье давит на виски,
В чужих глазах немой укор.
Осколком острой, злой тоски
Застыл в груди дым Беломор.

Улыбка, спрятанная в боль,
Одета в саван января.
Сыграть бы радостную роль,
В немом театре бытия.

Нас учат с детства: "Будь сильней,
Не плачь, не покажи обиду".
И мы растим внутри теней,
Что плачут чувствам панихиду.

Сними же маску, человек.
Позволь слезам скатиться вольно,
Ведь это не позор навек ...
Признать, что сердцу очень больно.

О, если б смог ты этот панцирь снять,
В лицо себе взглянуть без сожаленья,
Принять себя, простить, благословить,
Дышать без фальши каждое мгновенье!

В усталости, в морщинах лет,
Без блеска, без притворной славы-
Твой настоящий, тихий свет
Прожить без страха жизни главы.

Я твой личный дьявол, я твой личный бог,
Устои мира не рушимы,
И я меняю каждый твой ход,
Стирая прошлого картины.

Я та, кто в полночь позовёт,
Когда ломаются секреты,
Я — жар, что в жилах сладостно течёт,
И страх, что шепчет нам куплеты.

Во мне — молитва и соблазн,
Я — шёпот на плече у Бога,
Я твой навеки сладкий спазм,
Твоя незримая тревога.

Я не судья, не проводник,
Я просто тень у изголовья,
В ночи — я потаённый крик,
Разлитый трепетной истомой.

Не жди совета от меня,
Не жди суда и оправданья,
Я лишь свечение огня
В ночи, без капли упованья.

Но в этой близости простой,
Где нет ни дьявола, ни бога,
Я остаюсь твоей бедой,
Что в сердце спрятана глубоко.

Я — боль твоя и воскрешенье,
В глазах моих ночной покой.
Я стану светом, тенью и пророком
Лишь для того, чтоб быть с тобой.

Я выпью шёпот твой и стон,
Вдохну надежду в твои раны,
И пусть расколот небосвод,
Я затяну твои изъяны.

Во мне ни правды, ни стыда,
Ни обещания, ни фальши,
Я только тлею иногда,
Как уголёк, горевший раньше.

Прости меня за власть такую,
За тишину страшнее сна, —
Я твоя верность и награда,
Вино, что сводит чарами с ума.

И если ты в ночи пустой
Увидишь слабое мерцанье —
То знай: я всё ещё с тобой,
Как боль, как воздух, как молчанье.

В хрустальной чаше плещется беда,
Горчит на дне невысказанным словом.
О, этот яд для сердца, как всегда?
В напитке терпком, призрачно-лиловом.

Смотрю в твои холодные глаза,
Где нежность тлеет пеплом на ресницах,
И замирает горькая слеза,
Боясь признаньем страшным просочиться.

Притворюсь, что я не вижу яд,
Что в жесте ласки, нет смертельной боли,
Приму с улыбкой гибельный обряд,
Сгорая от невыносимой скорби.

Я поднесу бокал к своим губам,
Благословляя сладкую расправу.
Всю душу бросив к ледяным стопам,
Я до конца испью твою отраву.

Твой взгляд - как светлый изумруд в ночи,
Горящий где-то за морями.
А я — осенние лучи,
Что тихо гаснут под ногами.

Ты — летний ливень, тёплый май,
Я — темнота январской вьюги.
Выходит очень странно, да?
Зачем мы тянемся друг к другу?

В твоих глазах — зелёный свет,
Во мне — застывшая тревога.
Ты — утро, я — ночной сюжет.
Две слишком разные дороги.

Я так хочу в тебя узнать,
Понять, что прячешь за улыбкой,
Какие мысли хочешь ты прогнать -
Считая их пустой ошибкой.

Поведай мне свои грехи,
Открой шкатулку из секретов,
Где дремлют неживые сны,
И пыль несбывшихся сюжетов.

Я бы могла к тебе прильнуть,
Узнать, чем дышишь ты ночами,
Какой проходишь в жизни путь,
Какими грезишь ты мечтами.

Я не отпряну от беды,
Приму и мрак, и холод стали.
Ты для меня — глоток воды
Среди безжизненной печали.

И что нас ждёт — тепло руки
Или тягучее молчанье?
Мы так близки и далеки,
Мы — ожиданье и прощанье.

Пусть ты мираж, но я ждала,
Пусть ты лишь сон — я не жалею.
Всю нежность в сердце не тая,
Одним тобой теперь болею.

В краю, где сказки перебиты,
Где смыслы таинств спутаны и свиты
В клубок колючей проволоки снов,
Я слышу хрип забытых голосов.

Здесь Змей Горыныч обезглавлен,
Лежит смолою окровавлен
И смрадный запах там стоит,
И чёрный коршун в небе спит.

Здесь Бабка-ёжка не колдует,
В избушке ветхой не воюет
С закатом, с ветром, с тишиной —
Застыла каменной стеной.

И Леший, пьяный и бездомный,
Бредет тропою вероломной,
Где корни плачут под землей
О жизни прежней и былой.

Где Костяная ломит поясницу,
Не в силах больше в танце закружиться.
В стране поломанных чудес
Иссяк последний к жизни интерес.

Сюжеты стерты, высохла река,
Что опоила дурака.
И я брела сквозь этот тихий ад,
Где даже тени не шумят.

Где каждый шаг — как по стеклу босой,
Где ветер пахнет лишь золой,
И небо — серый выцветший лоскут,
В котором птицы не поют.

Я помню, как звенела здесь вода,
Как плыли в ней мои года,
Как дураку шептала в полусне
О нерожденной тишине.

И поняла я, сердце распахнув в тоске:
Мы сами держим сказку в кулаке.
Мы те, кто раздавил ее в ладони,
Кто правду превратил в пустые стоны.
Кто волшебство на прибыль разменял
И просто верить в чудо перестал.

Где лики святые когда-то сияли
В серебряных заплатах лет,
Там где драконы пировали,
Вгоняя в ужас последний рассвет.

Когтистой чешуёй круша иконы,
Срывая позолоту с мощей,
И каждый был пьян до предсмертного стона,
Сливался весь ужас в гул дрожащих церквей.

Глаза, как провалы залитые медом,
Из пасти тянется смрадный угар.
Разбитый нимб, расколовшийся сводом,
Упал на морду, как божий удар.

Драконы пьют святую огненную воду,
Хвостами сшибают лампадный покой.
Тело взмывает к церковному своду,
И рык разливается горькой тоской.

И прихожане в ужасе молчат,
Дыханье затаив у алтаря,
Где вместо свеч — драконьи очи тлят,
Словно святыни пару столетий назад.

Ломает клирос чешуя хвостов,
Грызут кадила, пьют кагор до дна,
И нет на них ни псалмов, ни крестов,
Лишь пьяная безбрежная вина.

Один дракон, качая головой,
Взглянул на лик, что в серебре дрожал,
И вдруг застыл, пронзенный тишиной,
Как будто сам себя не узнавал.

Затем взревел — и рухнула стена,
Открыв дорогу к спящим деревням.
А там заря, тиха и холодна,
Уже несла погибель их умам.

И все, кто выжил, тут же вышли прочь —
Босые, в саже и пыли золотой,
Им колокол, увы, не в силах был помочь,
Разбитый наземь пьяною пятой.

И черный юмор в том нашел,
Кто уцелел от их пиров:
Что в храме дышится тогда лишь хорошо,
Пока похмельно спят цари миров.

Я не помню последнего шага,
Момента, где расколот был мир.
Не случалось ни грома, ни знака -
Так исчез из судьбы ориентир.

Я стоял — ещё целый, крылатый,
А в груди уже пустошь росла,
И душа, как кто-то незримый и смятый
Расплескалась остатком былого тепла.

Просто помню — с утра было небо,
Бесконечная ясность внутри.
А потом — только вкус этот терпкий,
Словно пепел осевший в полночной тиши.

Горизонт мой упал и разбился,
Я стою на осколках былого стыда.
Тот, кто падал — навеки простился
С высотой, что манила тогда.

Мир теперь наблюдаю не с башен,
Не с вершины горячей мечты —
Я смотрю, как он жалок и страшен,
С той сырой, непроглядной черты.

Чувства уснули, словно зверь утомлённый,
Ложь и грязь стали воздухом мне.
Я бреду по земле, прокажённый,
Принимая судьбу в тишине.

Не скажу, будто свет ненавижу, —
Я любить разучился его.
Я скольжу и падаю ниже,
Словно тень - для чего?

Знаешь, странная штука — паденье:
Ты не падаешь в пике крутом.
Просто тают значения, тени,
Что горели нетленным огнём.

Слово «правда» стирается плавно,
Слово «вера» скользит из руки.
Ты не выбрал ни подлость, ни славу —
Ты устал, ты ослаб от тоски.

Я ни бесом, ни стражем не сделан,
Ничего не прошу и не жду.
Просто тенью, размытой и серой,
Я по миру устало брожу.

Не горжусь этим падшим уделом,
Не кляну ни Отца, ни судьбу —
Просто стал я рассыпчато-белым,
Словно пепел в остывшем гробу..

Не ищу я прощенья в святыне,
Не прошу возвращенья назад.
Лишь смотрю, как в вечерней пустыне
Угасает последний закат.

Венцом греха, в огне рождённый,
Я свет носил, но выбрал тьму.
Мне вечность — трон, но отречённый,
Я отдал бесу всю печаль свою.

Я — враг небес, их ужас тайный,
Я — зло природы, дикий стон.
Мой гордый путь был так случаен,
И нет мне в небесах знамён.

Но час настал — и я, мятежный,
Увидел свет в твоих глазах.
Мой дух, что плыл во тьме безбрежной,
Затрепетал в твоих руках.

И я, кто звал себя проклятьем,
Припал к ладоням, как к огню.
Твоё тепло моим объятьям
Вернуло душу мне мою.

Не воскресить мне прежней силы,
Не смыть с крыла клеймо огня.
И если ты — моя могила,
То смерть — блаженна западня.

Прими же в дар — ни свет, ни вечность,
Ни зов зари, ни горный свет,
Прими мою ночную бесконечность,
Что я носил в груди сей век.

Она тиха, она бездонна,
В ней нет ни звёзд, ни дней, ни стен.
И в этой мгле, как в час безмолвный,
Я жду тебя — мой тихий плен.

Прими же мрак — моё молчанье,
Как дар последний, горький мой.
В нём нет молитв, ни слёз, ни покаянья,
Лишь тишина — и я с тобой.

©Yasmina Flint