Безликая луна возвышается в небе.
Передо мной раскрываются двери,
Ведущие в зал иллюзий судьбы,
Что храним нотами маэстро Сальери.

Ярко в глаза бросается блеск,
Что источает гранëный хрусталь.
И столы напитков манящих полны,
Но мне интересна ступеней спираль.

"Лестница в рай" называют еë
В богатых нарядах Фортуны жрецы.
Властные карты и костей грани —
Безэмоциональные счастья творцы.

Колесо судеб здесь являет дары,
Выводит чувства магией чисел.
И этот катарсиса вальсовый ритм
Станет гимном в Виктории криксе.

Я вновь погружаюсь в эти пучины —
В бездну, поющую слово "играй".
Всë ставлю на кон, жизнь как монета.
Много ли нужно для шага за край?

Но резко упал взгляд Немезиды!
Я аж свалился на гладкий пол.
В себя приходя, ощущаю грузило,
И в сердце мне вбит долговой кол.

И стало вокруг всë жутко блеклым,
Разошлась пред глазами сия пелена.
Скалятся, истекают слюной эти лица,
Объятые дымкой сладкого сна.

Возненавидел в миг эти залы,
Очень мне тошно, колет в груди.
Сальери сменился траурным маршем
По глупой надежде джекпот обрести.

Теперь должником надолго останусь,
Я буду гоним слугами Сатаны.
Но... Может Фортуна мне улыбнëтся?
Не проиграюсь, карманы будут полны?..

Снежный ком полетит в окно.
Всë вокруг лишь хрупкий лом.
И напролом вылетают искренне
Недосказанные с пристани важные слова...

Чëрные вороны в белых сугробах.
Гробовые точки на хладных узорах.
И мы с тобой лишь тень этого "нашего",
Такого родного, но в прошлом застрявшего.
Я грубый поэт, ты — снежный ангел,
Как чëрная клякса на белом платье.
Устал так марать, но не выводишь,
Что ты хранишь, зачем не уходишь?!

Меня поглощает...
Снежная буря лишь страшно гудит.
И что-то сжимает...
Твоë тепло только больше манит...
Но не могу я так больше, поверь.
Сердце рычит, словно бешенный зверь.
И что будет теперь?..

Снежный ком полетит в окно.
Всë вокруг лишь хрупкий лом.
И напролом вылетают искренне
Несказанные с пристани важные слова...

Станет ли нам легче после запятой?
Нет — мы не знаем — теряю контроль.
И всю эту боль уничтожаю,
Горьким эликсиром еë запиваю.

Снежный ком полетит в окно.
Всë вокруг лишь хрупкий лом.
И напролом вылетают искренне
Несказанные с пристани важные слова...

"Знай, что это не последние слова,
Но считай их за реквием.
Сыграю я на скрипке тяжкий мотив,
Уносящий всë с дуновением..."

Не стало мне откровеньем — ремарка,
То обречëнное острою гранью,
Но шаткое, как нога пред обрывом,
Чувство зыбкое, укрытое рванью.

Я уже без сил, но сминаю бумагу.
"Хватит слëз, дурно тебе станет!"
И тушь липнет к дрожащим пальцам.
Почему логос всë сильнее ранит?..

Опираюсь о стену, глубже вжимаюсь.
Каждая точка — меткий расстрел.
Тут я мученик, что громко стенает,
Пытаемый чувствами, — страшный удел.

Ты пишешь мне чëрным "Прости!"
Но я не прощаю, увы.
Ты просишь "На себя не бери",
А мысли-то остальные мертвы!

Ты знаешь! Дьявол, точно знаешь!
Что я ничего тут не могу...
Испытываешь меня на прочность?!
Шаг, остановка — уже кружит в мозгу.

Бумагу в клочки! И каждый в дыру!
Проткну колким честным пером...
Ты не одна — мало, реквием, да?!
И пошло всë ритуальным ковром!

* * *

Стоит пустая корзина в тëмном углу,
Слегка озаряема тусклою лампой.
Обрывки письма лежат строго вокруг,
Словно откинуты невидимой лапой...

Тихо стонет гитары мотив —
Обречëнная музыка сердца.
Наше отчаяние — аперитив,
Чувственно грустное скерцо.

Ритм отбивает безумный внутри
Циничный злой барабанщик.
Сцена светится словно кюрий,
А в углу жмëтся шарманщик.

Они смотрят прямо в глаза,
А зритель фальшиво дрожит.
Выходит вперëд, стекает слеза,
Вокалист каблуками стучит.

Пронзительный, ужасающий крик,
Развеявший музыки стон,
В мозг прилетел, как дробовик,
Сменяющий пульсовый тон.

Софиты выжгут зрительный зал,
Сцену искупают во мгле.
Возможно, всë это жуткий астрал,
А мозг застрял в кабале.

Вновь свет на сцене, и тишина.
Музыканты лицо опустили.
Что нет оваций — не их вина,
Кого надо они покорили...

Алло! Любимая, это ты?
Да, я помню про твои сны.
Вроде, там в тиши комнаты
Были в кошмар мы заточены.

И описывала ты мне монстра,
Что тихо распевал колыбельные,
Словно шептал магию Калиостро.
Но боли, увы, не поддельные.

Помню, как упоминала поэта.
Он пишет о своей лирике
И предаëт в ней волю эстета.
Его душу прокляли клирики.

Говорила, что видела нас,
Мы лежали на мягкой постели.
В итоге проникли в Парнас,
Где колибри нам чувственно пели.

Помню ли книги? Конечно.
И Маркса мысли и Вебера.
Их иллюзии гибли неспешно —
Чернильная точка без штекера.

И всë объединяло одно —
Манящее ветвистое древо.
Каждый лист его — полотно
Али бездонное урчащее чрево.

Неважно, в какой мы Вселенной,
Все слабы для фрустрации.
Древу Мара была имманентной,
А добрые сны — профанации.

Алло! Милая, ты всë ещё там?
Не отключайся, очень прошу.
Что у тебя звучит "пип-пам"?
Можно ещё вопросы спрошу:

Касалась ли листьев, ма бель?
Надеюсь, твоë молчание — нет.
Знаешь ли сказ про Колыбель,
Где вечно играет корнет?

Вздохнëшь: "Ты не поймëшь!"
Отнюдь, ведаю: древо — это эон.
Де-факто здесь не уснëшь,
Этот звонок — твой горестный сон...

А если мы видим с тобой только лишь сон?
И нет опасений, что будет конечен он?
Древо роковых судеб плетений нам не ответит,
Куда ведëт нас эпоха экзистенциальных похорон.

Много раз на это обращал внимание неба,
Но ответом мне был "Сон Пилата" Уэббера.
И да, я виновен, но виновен лишь в том,
Что купился на прекрасную колыбельную Вебера.

Но выбрал бы утопию Маркса? Нет, простите, увы.
История — это константа, реалии теперь таковы:
Если есть где-то там Бог — его будет жаль,
Он, подобно хирургу, накладывает миру кровоточащие швы.

Да, без конца всë спасает, а оно умирает,
Пока где-то что-то гремит и жутко стреляет.
И всë же дарит при этом чудесные яркие сны.
Однако, грустно по этой Вселенной шарманка играет.

И если видим мы не более сна для спасения,
То нужны ли нам всем в головах откровения?
Не предвещает ли финал этих протоиллюзий
Начало апокалипсиса или человека нового грехопадения?

Стало ли нам откровением это плетение арахнид?
Соединение снов, объятие сильфов и рунический лит?
Или предупреждением, коего не понял царь острова Крит?
Психопомпом чувств отклонения, образ которого — кит?!

Голова гудит как некстати, а я лежу в твоих объятиях на нашей кровати.
В трещинах сна каждый кратен, и любой там по истине ратен (перед кошмарами!).
Паттерном мышления они укажут нам вектор течения,
Что стал путëм разложения, которым является корня гниение.

И ты держи мою руку, поверь, проведу нас сквозь этот поток.
Чувствуешь, как каждый шаг твой, лëгким ударом фиксирует ток?
Отбивной молоток — проходится импульсом боль в голове,
Словно бы колдовство, как пьяная белиберда на злом торжестве.

Нас встречают кошмары, вестники зла, подчинëнные "Мары",
И рвутся в глазах капилляры, пока ладонью спасаю твои я от кары.
Раны... они, скорей, больнее на сердце, где это экслибрис.
Но вылечим всë это, нужно лишь обратиться нам к птице колибри.

Не отпускай мою руку, умоляю тебя, просто останься, прошу.
Ты не волнуйся, словно Арахна, этот делирий я порешу.
Ради нас согрешу, среди ветвей буду червëм, пожирающим сны.
И надеюсь, тогда! все твои страхи, любимая, будут побеждены...

Покуда Гипнос игру со мной играет,
Морфей нарративом этот сон наделяет.
Архитектура масштабного царства,
Где архаика мира стала лекарством.

Знаешь, как-то устал я от сладкого сна,
Иллюзорных картин, не имеющих дна,
Образов чëтких, законченных смыслов,
Этих забитых до нити клубков афоризмов.

То ли дело, любимая, вечная "Мара",
Невидимый глазу, но ощущаемый мрак.
Там ходит дымкой по болотам Марана,
В наши души вселяя первородный кошмар.

В этом ужасе я и рождаю поэзию.
Так нарушаю привычные нормы и ритм.
Мои строки — мне самому откровение,
Чего уж тут о других говорить...

Космология сна — рифма, размеры,
А в кошмаре рождается хаос и стон.
И в угаре, где камертон тихо дремлет.
Смею вам задавать собственный тон.

Но хаос — канон, необходимый порядку,
Как порядок не ценен без хаоса строк.
Так вписать ли поэзии строгую клятву,
Или впустить мне в себя морока рок?

Важно вопрос задавать не Вселенной,
И не тебе адресован, милая, он.
Пока Мара вкушает, а Морфей — собирает,
Всë остаëтся во власти Гипноса норм.

Быть противоречием — не менее ценно,
Чем строить жизнь свою по кирпичам.
Вам — царство Морфея, мне — марево в сердце,
Тëмный угол, кой скрывает снов храм.

Если писать лишь о счастье,
То грошь ему будет цена.
Счастье является счастьем,
Пока рядом есть боль и вина.

Мир не устанет нас ранить,
Да, жизнь не бывает проста.
Но в этих поисках счастья
И живëт вся его красота.

Мы знаем: будет им тяжко,
Но на ноги встанут они.
И ждëт их в жизни натяжка,
Иль в сердце загорятся огни.

Как дерево гнëтся от бури,
Не станут нам прямы пути.
(Ха) Не выбить вам этой дури,
Но можете крикнуть "Лети!"

Одна птичка станет поэтом —
Другая свой бизнес откроет,
Третья — лишь ярким моментом,
О котором кто-то завоет.

Вот этот малыш засмеëтся,
Но эта малышка взгрустнëт,
А счастье обоим найдëтся,
Был бы лишь, кто его ждëт.

И даже для тех, кого нет,
Найдëм это чувство мы в сердце.
Как я — лишь грустный поэт,
И счастье моë — это скерцо.

Мы в памяти ярко храним
То, что дарит нам ясность:
Счастье — тот, кто любим,
И счастье — любимого благость.

Так много держит ролей
Чувство-актëр, духа лечение,
Но любой герой без теней —
Глупое лишь заблуждение.

Дарите друг другу вы счастье,
Но цену его признавайте,
А иначе настанет ненастье...
Чувств смысл вы не теряйте.

"Баю-бай" из-за окошка напевай —
Отправляй меня в чудесный край.
Туда, где вечно правит твоя тьма,
В столь иллюзорный дивный рай.

С пустыми, как нутро, глазницами,
Ты за стеклом высмотришь меня.
И за бледными да худыми лицами
Сокроешь выход за границу сна.

Во сне нет чувства, нет тепла,
Лишь смутно бредит голова моя
О душе, но глухо она блекла...
Потянулась, засияла и померкла.

"Баю-бай" из-за окошка напевай —
Отправляй меня в чудесный край.
Туда, где всë внутри переломай
И улыбнись как будто невзначай.

Гнилыми ты пальцами скребясь,
Окно откроешь в комнату мою.
Я буду крепко спать, надеясь,
Что продолжишь песенку свою.

В раю твоëм увижу все ответы,
Они так манят, словно бездна...
Какие у Вселенной есть скелеты
В шкафах, что лишь дают засветы?

"Баю-бай" из-за окошка напевай —
Отправляй меня в чудесный край.
Туда, где за все тревоги покарай,
Которые принëс я в падший рай.

И вот дышишь мне в лицо упрямо,
В жуткой ты улыбке сведя рот.
Пока сознание держит моë яма,
Тебя не тронет ни один цейтнот.

Одинок я в этом сладком мире,
Что в дум тихих затянул поток.
Но добровольно остаюсь в эфире,
А ты поëшь и играешь мне на лире.

И "баю-бай" из-за окошка напевай.
Ах! Отправляй в чудесный край!
Не бойся ты и внутрь залезай
Да пир свой страшный начинай!

Лишь об одном тебя я попрошу:
Не прекращай колыбельную свою...

Я — вопрос, а ты — ответ.
Один одет, другой — раздет.
Во мне тепло, в тебе жара.
Я здесь холм, а ты — гора.

Стоит заяц пред волком.
Волк скулит под голодом.
Голод — мучает живущих,
Живущий будит во земле гниющих.

Тут крик рождает тишину.
Тишина — растит вину.
Вина толкает нас с обрыва.
Обрыв спасает нас от срыва.

Вот лист — гонимый ветром.
Ветер воет рядом с кедром.
Кедр сбросил на земь семя.
Семя просит взрасти время.

Время — будит рок судьбы.
Судьба сбивает нам гробы.
Гробы гниют в земле потом.
Земля дарует жизнь тайком.

Я — вопрос, а ты — ответ.
Один — начало, он же свет.
Другой — конец — не тьма,
Но — новое начало фатума.

Из глубины доносится молчание,
А берега совсем не вижу я.
И только слышно волн качание
Да ветер, изучающий моря.

Там путник немой со мной сидит
И глядит за борта край.
Так, неважно, что он там увидит —
Лодка держит путь на рай.

Не избежать нам мюзикла сирен,
Штормов до ужаса опасных.
Но ты не бойся этих перемен,
Проповедей дум напрасных.

Я доведу тебя до нашей цели,
Как то завещал Харона дух.
Так внимательно изучим щели,
Определим наш мир на слух.

За горизонт уже заходит солнце,
Луна ликует в небе бликом,
А мир так и поëт о незнакомце,
Проводнике с неясным ликом.

Путник тут сломает речи тишину,
Спросив ненужные вопросы.
Но проводник укажет в глубину,
Где вместо вëсел гребут косы.

Не могу я дать попутчику ответа —
Да, таков закон меня сковал.
Нет у хранителя нетленного завета
Права исполнить свой хорал.