Древо снов

Алло! Любимая, это ты?
Да, я помню про твои сны.
Вроде, там в тиши комнаты
Были в кошмар мы заточены.

И описывала ты мне монстра,
Что тихо распевал колыбельные,
Словно шептал магию Калиостро.
Но боли, увы, не поддельные.

Помню, как упоминала поэта.
Он пишет о своей лирике
И предаëт в ней волю эстета.
Его душу прокляли клирики.

Говорила, что видела нас,
Мы лежали на мягкой постели.
В итоге проникли в Парнас,
Где колибри нам чувственно пели.

Помню ли книги? Конечно.
И Маркса мысли и Вебера.
Их иллюзии гибли неспешно —
Чернильная точка без штекера.

И всë объединяло одно —
Манящее ветвистое древо.
Каждый лист его — полотно
Али бездонное урчащее чрево.

Неважно, в какой мы Вселенной,
Все слабы для фрустрации.
Древу Мара была имманентной,
А добрые сны — профанации.

Алло! Милая, ты всë ещё там?
Не отключайся, очень прошу.
Что у тебя звучит "пип-пам"?
Можно ещё вопросы спрошу:

Касалась ли листьев, ма бель?
Надеюсь, твоë молчание — нет.
Знаешь ли сказ про Колыбель,
Где вечно играет корнет?

Вздохнëшь: "Ты не поймëшь!"
Отнюдь, ведаю: древо — это эон.
Де-факто здесь не уснëшь,
Этот звонок — твой горестный сон...

А если мы видим с тобой только лишь сон?
И нет опасений, что будет конечен он?
Древо роковых судеб плетений нам не ответит,
Куда ведëт нас эпоха экзистенциальных похорон.

Много раз на это обращал внимание неба,
Но ответом мне был "Сон Пилата" Уэббера.
И да, я виновен, но виновен лишь в том,
Что купился на прекрасную колыбельную Вебера.

Но выбрал бы утопию Маркса? Нет, простите, увы.
История — это константа, реалии теперь таковы:
Если есть где-то там Бог — его будет жаль,
Он, подобно хирургу, накладывает миру кровоточащие швы.

Да, без конца всë спасает, а оно умирает,
Пока где-то что-то гремит и жутко стреляет.
И всë же дарит при этом чудесные яркие сны.
Однако, грустно по этой Вселенной шарманка играет.

И если видим мы не более сна для спасения,
То нужны ли нам всем в головах откровения?
Не предвещает ли финал этих протоиллюзий
Начало апокалипсиса или человека нового грехопадения?

Стало ли нам откровением это плетение арахнид?
Соединение снов, объятие сильфов и рунический лит?
Или предупреждением, коего не понял царь острова Крит?
Психопомпом чувств отклонения, образ которого — кит?!

Голова гудит как некстати, а я лежу в твоих объятиях на нашей кровати.
В трещинах сна каждый кратен, и любой там по истине ратен (перед кошмарами!).
Паттерном мышления они укажут нам вектор течения,
Что стал путëм разложения, которым является корня гниение.

И ты держи мою руку, поверь, проведу нас сквозь этот поток.
Чувствуешь, как каждый шаг твой, лëгким ударом фиксирует ток?
Отбивной молоток — проходится импульсом боль в голове,
Словно бы колдовство, как пьяная белиберда на злом торжестве.

Нас встречают кошмары, вестники зла, подчинëнные "Мары",
И рвутся в глазах капилляры, пока ладонью спасаю твои я от кары.
Раны... они, скорей, больнее на сердце, где это экслибрис.
Но вылечим всë это, нужно лишь обратиться нам к птице колибри.

Не отпускай мою руку, умоляю тебя, просто останься, прошу.
Ты не волнуйся, словно Арахна, этот делирий я порешу.
Ради нас согрешу, среди ветвей буду червëм, пожирающим сны.
И надеюсь, тогда! все твои страхи, любимая, будут побеждены...

Покуда Гипнос игру со мной играет,
Морфей нарративом этот сон наделяет.
Архитектура масштабного царства,
Где архаика мира стала лекарством.

Знаешь, как-то устал я от сладкого сна,
Иллюзорных картин, не имеющих дна,
Образов чëтких, законченных смыслов,
Этих забитых до нити клубков афоризмов.

То ли дело, любимая, вечная "Мара",
Невидимый глазу, но ощущаемый мрак.
Там ходит дымкой по болотам Марана,
В наши души вселяя первородный кошмар.

В этом ужасе я и рождаю поэзию.
Так нарушаю привычные нормы и ритм.
Мои строки — мне самому откровение,
Чего уж тут о других говорить...

Космология сна — рифма, размеры,
А в кошмаре рождается хаос и стон.
И в угаре, где камертон тихо дремлет.
Смею вам задавать собственный тон.

Но хаос — канон, необходимый порядку,
Как порядок не ценен без хаоса строк.
Так вписать ли поэзии строгую клятву,
Или впустить мне в себя морока рок?

Важно вопрос задавать не Вселенной,
И не тебе адресован, милая, он.
Пока Мара вкушает, а Морфей — собирает,
Всë остаëтся во власти Гипноса норм.

Быть противоречием — не менее ценно,
Чем строить жизнь свою по кирпичам.
Вам — царство Морфея, мне — марево в сердце,
Тëмный угол, кой скрывает снов храм.

"Баю-бай" из-за окошка напевай —
Отправляй меня в чудесный край.
Туда, где вечно правит твоя тьма,
В столь иллюзорный дивный рай.

С пустыми, как нутро, глазницами,
Ты за стеклом высмотришь меня.
И за бледными да худыми лицами
Сокроешь выход за границу сна.

Во сне нет чувства, нет тепла,
Лишь смутно бредит голова моя
О душе, но глухо она блекла...
Потянулась, засияла и померкла.

"Баю-бай" из-за окошка напевай —
Отправляй меня в чудесный край.
Туда, где всë внутри переломай
И улыбнись как будто невзначай.

Гнилыми ты пальцами скребясь,
Окно откроешь в комнату мою.
Я буду крепко спать, надеясь,
Что продолжишь песенку свою.

В раю твоëм увижу все ответы,
Они так манят, словно бездна...
Какие у Вселенной есть скелеты
В шкафах, что лишь дают засветы?

"Баю-бай" из-за окошка напевай —
Отправляй меня в чудесный край.
Туда, где за все тревоги покарай,
Которые принëс я в падший рай.

И вот дышишь мне в лицо упрямо,
В жуткой ты улыбке сведя рот.
Пока сознание держит моë яма,
Тебя не тронет ни один цейтнот.

Одинок я в этом сладком мире,
Что в дум тихих затянул поток.
Но добровольно остаюсь в эфире,
А ты поëшь и играешь мне на лире.

И "баю-бай" из-за окошка напевай.
Ах! Отправляй в чудесный край!
Не бойся ты и внутрь залезай
Да пир свой страшный начинай!

Лишь об одном тебя я попрошу:
Не прекращай колыбельную свою...