Сперва едва заметный звон,
Как будто струн коснулся сон.
То капля малая, шутя,
Сорвалась, в зеркало летя.

Прозрачный блеск речной волны
Принял привет из тишины.
И тонкий звук над ней поплыл,
И берег сонный пробудил.

Всё чаще, звонче перебор,
Вступает капель тайный хор.
Круги бегут по ней быстрей
От серебристых тех гостей.

То танец капель на воде!
Хрусталь и блеск звучат везде.
Тяжёлый дождь летит стеной,
Кипит поток над глубиной.

Гремит по речке барабан,
Прошив прибрежный наш туман.
И эхо в золотых кустах
Разносит гул в густых лесах.

Стихает звук... Лишь холодок
Хранит затерянный исток.

Луна запуталась в ветвях,
Сползает мгла по хвойным лапам.
В остывших, сумрачных путях
Лес дышит прелым, сладким сапом.

Там, под корягой вековой,
В рубахе влажной и дырявой,
Проснулся гриб — дух лесовой,
Укрытый палою отавой.

Лишь дождь идёт в немой тиши,
Серебром по коре рассыпаясь.
В этой чёрной, ночной глуши
Спит земля, в тёплый мох зарываясь.

Шёпот капель и запах грибной,
Прелых листьев густое дыханье...
Лес полночный сегодня иной,
Словно древней тайги заклинанье.

Сырая прель, гнилой пенёк,
Где мох разбух от сонной влаги.
Там рыжик — малый огонёк —
Мерцает в капельках в овраге.

Не слышен шаг, не виден взор,
Лишь дождь плетёт свои узоры,
И белый, призрачный туман
Ведёт с корнями разговоры.

Разгулялось в полях одиночество,
Заплелось в золотые стога.
Мне сегодня припомнить хочется
Те далёкие берега.
Там черёмуха белым цвела,
Там тропинка к реке извивалась,
Там душа, что не ведала зла,
В чистом свете надежды купалась.

Я иду по росе, неприкаянный,
Слышу шёпот родных ковылей,
И в груди, словно колокол каменный,
Бьётся память ушедших полей.
Всё пройдёт, отшумит и рассеется,
Словно дым над остывшей избой,
И душа ни на что не надеется,
Обретая извечный покой.

Только чудится в сумерках алых мне,
Будто мать у колодца стоит,
Но коснусь я рукою до дерева —
Лишь туман над рекою летит.
Сколько было в ту юность поверено,
А осталось — лишь пепел сухой.
Всё, что было — навеки потеряно,
Стало призрачной тишиной.

Всё, что было — лишь сон или марево,
Лишь мираж в предрассветной тиши...
Догорает вечернее зарево
В опустевшем колодце души.

В погожий день, когда сентябрь ласкает
Лучом тепла остывшие поля,
Свой тонкий холст умело расстилает
Ткач крохотный, дыханье затая.
Он ловит свет на тоненькие нити,
Плетёт узор из чистого стекла,
И в этой тихой, солнечной обители
Его работа дивно расцвела.

Прозрачный шёлк запутался в малине,
Блестит роса, как россыпь жемчугов.
В его живой, воздушной паутине —
Весь хрупкий мир и музыка лугов.
Трудись, малютка, в золоте покоя,
Пока горит небесная лазурь.
Твоё искусство, нежное, простое,
Не знает зла и подступающих бурь.

Слышишь, как флейта поёт в камышах?
Это дыхание ветра в горах.
Скрипка ручья по камням зазвенела,
Птица лесная в ответ ей запела.
Шёпот листвы — словно ласковый зов,
Тайна забытых и светлых миров.

Журчит река, течёт в туман,
Стирая горе и обман.
Сверчок заводит свой мотив,
Весь мир покоем осветив.
Здесь музыка в каждом листке,
В прозрачном, чистом роднике.

Тонкая нить золотого луча,
Песня сверчка у лесного ключа.
Вторят деревья, качаясь во сне,
Этой небесной и нежной струне.

Капля упала — и звук полетел,
Ветер в ветвях колыбельную спел.
Сердце стучит с этой песней в лад,
Словно вернулось в таинственный сад.

Тише... и тише... природа звучит...
Речка о чём-то своём говорит...

Заметает рыжая метелица
Все дорожки золотом в саду,
И душа, как облако, расстелется
На притихшем, ласковом пруду.

Клён притих у старого завалинка,
Словно дед, пришедший на покой,
И горит рябины гроздь, как аленький,
Самый яркий лоскуток земной.

В небесах, за рощею примятая,
Дремлет зорька в кроткой тишине,
И листва, прощанием объятая,
Золотится в призрачном огне.

Не грусти, что лето откудрявилось,
Что остыла синяя вода —
Эта осень в сердце так приправилась,
Что осталась с нами навсегда.

Небесный свод, как синий океан,
Рассыпал звёзды — мелкие алмазы.
Сквозь призрачный и ласковый туман
Мне слышатся полночные рассказы.

Луна застыла в зеркале пруда,
Дрожит туман над сонною опушкой.
И светит одинокая звезда
Над старой, покосившейся избушкой.

Отдам я душу этой тишине,
Пускай ветра в лицо целуют хмельно.
Гони, о небо, горести во сне,
Пока качаешь мир мой колыбельно.

Горят созвездья — божьи светляки,
Другой судьбы мне от небес не надо.
Достать бы вас касанием руки
Над тишиной заброшенного сада.

И вдруг — черта! Как огненный кинжал,
Прорезав небо, звёздочка упала!
Сам ангел, видно, искру удержал,
Чтоб я её ладонями поймала.

Она летела, плавясь на лету,
В траву скатилась огненной слезою...
Я верю в эту световую чистоту,
Я верю- счастье встретится со мною.

Опять листва рассыпалась узором,
Слетает медь с озябших тополей.
И в небесах, окидывая взором,
Мы слышим крик кочующих гусей.
Затихли избы, смотрят сиротливо
На пожелтевший и пустынный сад,
Где ветер, словно конь золотогривый,
Уносит вдаль багряный листопад.

Прощай, моё восторженное лето,
Твои костры в тумане догорели.
Душа моя, прохладою согрета,
Уже не ждёт весенней карусели.
Рябины кисть горит огнём неярким,
Стучится дождь в забытое окно.
И кажутся божественным подарком
Те дни, что промелькнули так давно.

Тихо ложится листок позолоченный...
Гаснет в тумане закатный свет.
Путь мой земной, до конца не оконченный,
Шлёт этой осени тихий привет.

Осень-судьба, золотая скиталица,
Листьями стелешь постель на лугу.
Всё, что уходит, — в сердце останется,
Словно костёр на крутом берегу.
Золото падает, в лужах качается,
Ветер уносит обрывки мечты.
Жизнь не проходит и не кончается,
Просто меняет свои черты.

Пусть холода постучатся в оконницу,
Пусть облетает нарядный убор.
Память моя, словно быстрая конница,
Мчится в широкий и вольный простор.

Осень-судьба, золотая скиталица,
Листьями стелешь постель на лугу.
Всё, что уходит, — в сердце останется,
Словно костёр на крутом берегу.

Жизнь не проходит и не кончается,
Просто меняет свои черты...

Пришла она в плаще багряном,
Смеясь, присела у огня.
И соком ягодным, медвяным
До дна наполнила меня.
В её глазах — костры и бездна,
В её руках — хмельная власть.
И спорить было бесполезно,
И страшно было в ней пропасть.

Она вошла, сорвав засовы,
Взглянула — выжгла всё внутри.
И вместо ласки или слова
Велела: «На меня смотри!»
Забродила ягода густая,
Вскипела в чаше, как прибой.
И осень, девка непростая,
Меня втянула в этот бой.

Пей со мной, гуляй, моя шальная,
Разбивай пустые зеркала!
Ты одна, законов не зная,
В эту ночь за мной пришла.
Ни стыда, ни страха, ни прощенья,
Только хмель и золотая пыль.
В этом диком, пьяном превращенье
Сказка превращается в утиль.

Напоила дерзостью и хмелем,
Смешала с кровью терпкий сок.
Мы по земле, как звери, стелем,
Сбивая пыль с пустых дорог.
Ладонь легла на эти плечи,
Как раскалённое клеймо.
И в этот пьяный, дикий вечер
Нам стало тесно и темно.

И впились в губы, жаждой смяты,
Зёрна ягод, горькие насквозь.
Напоила всклень, без меры, свято,
Разожгла в груди немую злость.

Лей вино, не прячь своей усмешки,
Завтра всё засыплет белый снег.
Мы сегодня — не рабы, не пешки,
А безумный, вольный наш набег.

Когда весь мир объят покоем,
И спит уставшая земля,
Я тайну дивную открою,
Уйдя в полночные поля.

Река тепла, как в летний полдень,
Словно парное молоко.
И дух, надеждами наполнен,
Взлетает в небо высоко.

Луна глядит с немой улыбкой,
Свой свет бросая на волну.
И в этой неге зыбкой, гибкой
Я обретаю тишину.

Вся тяжесть дня, все огорченья
Уносит сонная вода.
Дарует миг освобожденья,
Когда душа мечты полна.

Ну что ты, осень, рыжею лисой
Хвостом виляешь у того порога?
Зачем кропишь холодною росой
Туда, где вдаль уходит лишь дорога?
Ты в туч мешки запрятала закат,
Чтоб я не видела, как чернеют дали.
И каждый лист, летящий наугад,
Нам дарит лишь глоток твоей печали.

Не лги мне, осень, золотом своим,
Я вижу медь в твоём лукавом взоре.
Давай-ка мы с тобой поворожим
В холодном и пустом земном просторе.
Не лги мне, слышишь? Хватит этой лжи,
Что в увяданье — высшая отрада.
Ты правду мне, как рану, покажи
Средь голого и вымокшего сада.

Не лги мне, осень, в этой тишине,
Когда листва под каблуком засвищет.
Ты правду расскажи сегодня мне,
Пусть ветер её в голом поле ищет.

Дикая яблоня в поле стоит,
В пыли придорожной живёт.
О чём-то своём она тихо грустит,
И плод её горек, как мёд.

Никто не сорвёт её кислый налив,
Прохожий пройдёт стороной.
А ветер, кудрявые ветви склонив,
Целует её под луной.

Она не боится ни бурь, ни дождей,
Привыкла к суровой судьбе.
Среди бесконечных и шумных путей
Она верна только себе.

Заря погасла над лесной рекой,
Укрылся дол прохладой и травой.
Склонились ивы низко над водой,
Забыв про зной и шелест золотой.

Баю-бай, земля моя, засни,
В небе светят тихие огни.
Пусть укроет тёмный небосвод
Шёпот трав и бег прозрачных вод.

Умолкнул ветер в кронах старых лип,
Затих в лесу коряги старой скрип.
Луна плывёт в безмолвной вышине,
Как белый лебедь в синей глубине.

Всё застыло в неге до утра,
Отдыхать и нам уже пора.
Спи, цветок, и спи, лесной зверёк,
Пусть течёт времён живой поток.

Смолкли звуки, даль едва видна,
Всюду сон и только тишина.

Эх, луна! Ты, как рыжая кошка,
Забралась на небесный чердак.
Светит в самое наше окошко
Твой оранжевый, яркий маяк.

Словно корка от спелого плода,
Что наполнена южным теплом,
Над уснувшим изгибом затона
Брызжет сладким и терпким вином.

Этот запах, густой и душистый,
Разлился над зеркальной волной,
Словно сок золотой и лучистый
Дарит сердцу желанный покой.

Хорошо в этой звёздной лазури
Разделять сей полночный восторг,
Чтобы не было в памяти бури,
А сиял лишь янтарный простор.

Мир затих в апельсиновом хмеле,
Спит река под покровом из роз...
Мы в небесной своей колыбели
Видим сны из мерцающих звёзд.

— Скажи мне, Осень, почему так рано
Ты золотом засыпала порог?
Зачем туманом, словно мягкой тканью,
Укрыла перекрёстки всех дорог?

— Я не спешила, я ждала у входа,
Пока июль растратит свой запас.
Такая уж у времени порода —
Сжигать мосты, что радовали глаз.

— Но для чего ты гасишь это пламя?
Зачем листву бросаешь под каблук?
И машешь нам багряными ветвями,
Суля печаль и горести разлук?

— Я не гублю, я только усыпляю,
Чтоб жизнь могла немного отдохнуть.
Я тишиной усталость исцеляю,
Указывая звёздам верный путь.

— А мы? Нам что оставить на прощанье?
— Оставьте грусть и ворох лишних слов.
Я подарю вам веру в обещанье,
Что мир проснётся от моих оков.

Мир проснётся...
От моих оков...

Догорел этот день на пригорке,
За рекой притаилась теплынь.
Пахнет в поле и мягко, и горько —
Это дышит седая полынь.

Погляди: за ольхой, над водою,
Где закат расплескал кумачи,
Птица машет крылом над волною,
Растеряв золотые лучи.

Словно сказочный гость из тумана,
В алом пламени тонет она,
И от этого дивного стана
Вся округа покоя полна.

Пусть навалятся синие тени,
Пусть заглохнет в овраге трава —
Нет в душе ни тоски, ни сомнений,
Раз надежда покуда жива.

Верю я: из ночного покоя,
Как развеется хмурая мгла,
Снова выплывет солнце родное,
Разогнув золотые крыла.

Бродяга-дождь стучит в моё окно,
Он ищет кров в полночном переулке.
Ему, как мне, не спится всё равно,
И шаркают шаги его так гулко.
Он кутается в серый свой туман,
Дрожит от ветра в старом капюшоне.
Вся жизнь его — кочующий роман,
Записанный на мокром небосклоне.

Бродяга-дождь в потрёпанном пальто
Стучит в стекло небритой головою.
Ему сейчас не объяснит никто,
Зачем он бродит серой мостовою.
Он прислонился к мокрому столбу,
Глотая дым из сизого тумана,
И всё клянёт бродячую судьбу,
Достав ладонь из гулкого кармана.

Никто не ждёт его на огонёк,
Не даст тепла, ни чая, ни приюта.
Он в этом мире вечно одинок,
И дорога ему одна минута.
Ему бы в бар, согреться у огня,
Да только вместо денег — горсть капели.
Он ловит отблеск гаснущего дня
В ночной тоске, в осенней карусели.

Знакомы тайны всех пустых дворов,
Где прячутся забытые надежды.
Среди чужих и запертых миров
Всё те же носит рваные одежды.
Он подберёт окурок у крыльца,
Что брошен был случайным пешеходом,
И вдаль уйдёт, не пряча в тень лица,
Своим привычным, тихим переходом.

И, натянув пониже капюшон,
Он побредёт, сутулясь, мимо зданий,
Как будто видит бесконечный сон
Своих невысказанных покаяний...
Бродяга-дождь...

Небесное море лазурью плещется,
Купает в волнах своих облака.
И солнце сквозь них стрелою мечется,
Светло и привольно течёт река.

А птицы в лазури, как будто теряются,
Звенят их счастливые голоса.
И в штиле небесном мечты сбываются,
Когда открываются небеса.

Когда открываются небеса...

Стеной стоит пшеница спелая,
Под самым солнцем замерла.
Земля, от зноя порыжелая,
Свои богатства отдала.
Тяжёлый колос в пояс клонится,
Налитый мёдом и огнём.
И золотая эта конница
Плывёт в сиянии дневном.

Свет нестерпимый над равниною,
Россия — воля без конца!
Стал этот край судьбой единою,
Навек заполнил нам сердца.
Гори, зерно, под небом пламенным,
Звени в колосьях, наша жизнь!
В порыве этом, Богом явленном,
Душой к бессмертию прижмись.

Шумит волна, косой не тронута,
От края в край — один разлив.
И нет здесь дна, и нету омута,
Лишь этот солнечный прилив.
Гляжу — и очи застилаются,
Такая мощь, такая стать!
Здесь небеса с землёй венчаются,
Чтоб эту силу нам отдать.

Пусть август дышит жаром, золотом,
Пусть каждый стебель — как струна!
Мы этим светом, словно молотом,
Куём святые времена.

Моя земля...
Мои поля...
В зените солнце...
Свет в оконце...

Раскинулось море хлебное,
Конца и края не видать!
Горит оно, моё целебное,
Твоя, Россия, благодать!
Взметнулся колос в небо синее,
Налитый жарким сентябрём.
И нет земли на свете дивнее,
Где мы под солнышком живём!

Ты, рожь моя, золотая рожь!
От красы твоей — по сердцу дрожь!
Ты звени, звени, колос к колосу,
Дай простор моему голосу!
Распахнись, душа, над равниною,
Стань одной судьбой, неразрывною!
Слава солнцу и слава полюшку,
Что дало нам испить эту волюшку!

Шуми, зерно, волной качаяся,
Слепи глаза святым огнём!
Я пред тобой, не надышавшися,
Стою в бессмертии твоём.
Здесь каждый стебель — сила русская,
Здесь каждый вздох — как божий свет.
И пусть тропа пред нами узкая,
А шире этой доли — нет!

Гори, сияй, моё сокровище!
Пусть ветер гривы золотит!
Земли родной святое капище
Нас от любой беды хранит!

Россия! Свет!
Роднее нет!
Гори, мой колос...
Во весь голос!

В синем небе зажглись огоньки,
Словно искры в остывшей печи.
У заснувшей, притихшей реки
Слышен голос далёкий в ночи.
Там черёмуха в белом наряде,
Словно дымка, стоит у воды.
И в её затуманенном взгляде
Вижу свет одинокой звезды.

Этот край, это небо родное —
Золотая, хмельная тоска.
Всё здесь близкое, всё здесь живое,
В синем небе плывут облака.
Не найти мне на свете покоя,
Кроме этих берёз и полей.
Сердце бьётся, как птица лесная,
В тихом свете родных тополей.

Пропоёт соловей на рассвете,
Разольётся гармонь у ворот.
Ничего нет прекрасней на свете,
Чем земли этой вольный полёт.
Пусть года пролетают, как птицы,
Оставляя лишь память и грусть.
Буду вечно я небом поиться,
Прославляя любимую Русь.

Затихает гармонь за рекою,
Спит деревня в объятиях сна.
Над моею седой головою
Только звёзды и только луна.

Чего ты бесишься, бездомный озорник?
Зачем ты рвёшь рубаху на берёзе?
Я к твоему разгулу так привык,
Что не боюсь ни в буре, ни в морозе.

Ты — вечный странник, дерзкий и босой,
Тебе не писан ни закон, ни мера.
Ты косишь тишину своей косой,
Врываясь в окна хмуро и неверно.

В тебе — и хмель, и яростный порыв,
И запах прели, и сырой округи.
Ты скачешь, гриву облака схватив,
Не зная ни хозяина, ни друга.

Ворвись в меня! Дыханье перехвати!
Развей по свету мысли и тревоги.
Нам обоим теперь не по пути
С теми, кто топчет ровные дороги.

Свисти, шальной! Плюй в морду тишине!
Пусть стонет лес, под натиском склоняясь.
Твой дикий дух живёт во мне на дне,
В твоём безумстве я один теряюсь!

Закат сегодня пылает золотом,
Рассыпал в небе багряный цвет.
Над присмиревшим осенним холодом
Струится мягкий, прощальный свет.

Златая осень в платочке ситцевом
Присела тихо у сонных рек.
И кажется — в этом мире птицею
Забылся грешный наш человек.

Горят цветы в облаках невиданных,
Дрожит над полем туманный дым.
О крае милом, вовек не преданном,
Мы в этот вечер лишь помолчим.

Пускай поёт нам гармошка талая
Про ту любовь, что была хмельной.
Закат горит, как заря усталая,
Над всей моей стороной родной.

Заплясало багряное пламя
В сонной глади лесных берегов,
Словно осени ветхое знамя
Средь немых и пустых тростников.
А рябина, умывшись закатом,
Терпкий сок пролила на траву.
Осень гостьей в наряде богатом
Растревожила снов синеву.

Забродило янтарное лето,
Одурманив прохладный покой.
Я не жду ни тепла, ни ответа,
Зачерпнув эту горечь рукой.
Напоила ты сердце до дрожи,
Раскидала листву по плечам,
И на старой, обветренной коже
След оставила хладным ночам.

Пой, гуляй, моя гостья шальная,
Расточай золотую казну!
Ни конца и ни края не зная,
Ты в мою заглянула весну.
Пусть рябиновым хмелем по венам
Разольётся немая печаль,
Я привык к этим вечным изменам,
Уходя в бесконечную даль.

Допивай же, мой ангел, до капли
Эту светлую горечь полей.
Тени птиц над водою озябли,
Стало сердцу ещё тяжелей.

Ну, целуй меня, осень, в губы,
Раз не мил мне июльский зной.
Ветер северный, резкий, грубый,
Загулял над моей головой.
Отзвенели косою травы,
Спит в овраге седой туман.
Нет на эту тоску управы,
Лишь в груди — золотой обман.

Уходила любовь по стерне,
Не оглянулась, не позвала.
Только память горит в огне,
Где калина в саду расцвела.
А теперь — лишь пустые гнёзда,
Да вороний истошный крик.
В небе гаснут холодные звёзды,
Превращаясь в немой тупик.

Прощай, моё лето, прощай!
Рассыпалось бусами в рожь.
Ты больше меня не встречай,
В словах твоих — сладкая ложь.
Пусть ветер лохматит кудри,
Пусть холод кусает плечо.
Я выпью унылые будни,
Чтоб сердце не жгло горячо.

Запираю калитку накрепко,
Ухожу в ледяную синь.
На душе — ни светло, ни сладко,
Лишь сухая, как жизнь, полынь.
Не жалею, не зову, не плачу —
Всё сгорит в октябрьском костре.
Я свою золотую удачу
Прогулял на шальной заре.

Допивай моё лето, осень,
Горький сок из разбитых чаш.
Ветер пепел по полю разносит...
Мир — лишь призрачный, злой мираж.

Уж гаснет день за синею горой,
Туман ложится мягкой пеленой.
Уснул камыш, и замолчал родник,
К земле устало головой приник.
Затихли птицы в сумраке ветвей,
И не поёт в овраге соловей.

Спи, мать-природа, в золотых мечтах,
В густых лесах и в синих облаках.
Я колыбель твою качну рукой,
Пусть воцарится вечный твой покой.

Пусть океан замедлит свой прилив,
Уснёт в полях колосьев жёлтых нив.
Луна взошла, как лампа над столом,
Укрыла мир серебряным крылом.
Дыши легко, забудь про суету,
Храни в душе святую чистоту.

Разбейся, душа, о корявые кочки!
Пляши, моя осень, на мокром песке!
Я вырву из жизни пустые листочки
И брошу их по ветру в дикой тоске.

Ты, рыжая ведьма, с глазами из меди,
Стучишься ко мне каблуком в ворота.
В твоём беспощадном и ярком рассвете
Сгорает былая моя суета!

Хлещи по щекам ледяными ветрами,
Срывай с меня кожу, как с клёна кору.
Мы будем гореть золотыми кострами
На этом холодном и сером пиру.

Мне нравится эта шальная походка,
Твой медный оскал и пронзительный свист.
Гуляй же, моя дорогая находка,
Пока не упал твой последний лист!

Там, где речка бежит торопливо,
Где шумят тополя на ветру,
Мамалаевка смотрит счастливо
На рассветную солнца игру.
Здесь дома вдоль по берегу встали,
Словно воины в крепком строю.
Мы от дедов свой дух переняли
И храним честь в родимом краю.

Мамалаевка — корни казачьи,
Наша гордость и наша судьба!
Здесь сердца не умеют иначе,
Здесь и верность, и труд, и борьба.
Славься, вольная наша станица,
Над рекою в цветущих садах!
Будем вечно тобою гордиться,
Прославляя в веках и делах.

Расцветает черёмуха нежно,
Белым облаком в каждом дворе.
Дух казачий, как степь, безбрежный,
Закалялся в суровой поре.
Нам и поле, и лес — всё родное,
Каждый колос и каждый листок.
Небо мирное и голубое
Нам дарует надежды исток.

Вместе деды и внуки вставали,
Защищая родимый порог.
Мы заветы отцов сохраняли,
Чтобы край наш цвести дальше мог.

Мамалаевка — корни казачьи,
Наша гордость и наша судьба!
Здесь сердца не умеют иначе,
Здесь и верность, и труд, и борьба.
Славься, вольная наша станица,
Над рекою в цветущих садах!
Будем вечно тобою гордиться,
Прославляя в веках и делах.

Над рекою шумят тополя...
Это наша родная земля.
Мамалаевка... Слава тебе.

Тихий вечер синеет над садом,
Золотится в листве небосклон.
Наливаются яблоки хладом,
И колышется ласковый сон.
Уж отпели в полях перепёлки,
Дремлет хата в кудрявых кустах,
И заката багряные шёлки
Догорают у нас на устах.

Тяжелеют на ветках плоды,
Клонят яблони долу чело.
У зеркальной и тихой воды
Всё затихло и всё замерло.
Спелый плод упадёт — и не слышно,
Только сердце забьётся быстрей.
Словно в белом наряде, как вишня,
Русь стоит у открытых дверей.

Свет ты мой, радость златоглавая,
Сладкий запах и яблочный дух!
Спи, деревня моя величавая,
Под напевы ночных молодух.
Всё прощу, всё забуду невольное,
Лишь бы видеть сей кроткий рассвет,
Да вдыхать это небо раздольное,
Где печали и горести нет.

Тихий вечер... Плоды наливные...
Спи, мой край, под покровом небес.
Эти яблоки, словно родные,
Нам принёс из-за пазухи лес.

Наливаются яблоки хладом...
Золотится в листве небосклон...

Отзвенела весна соловьями,
Отцвела в моём сердце сирень.
Я делилась своими мечтами,
Отдавала вам каждый свой день.
Вы шептали: «Она не ответит,
Всё простит, ведь душа — как стекло».
Только холод теперь в груди светит,
Всё, что грело, давно утекло.

Вы за слабость моё милосердье
Принимали, смеясь за спиной.
Но сегодня в немом усердье
Я прощаюсь с былою собой.
Не забуду обиды и боли,
Что копились в полночной тиши.
Хватит этой навязанной доли
И смиренной, безгласной души!

Я не буду жалеть никого!
Я не стану покорно молчать!
Из былого тепла своего
Я велю лишь костру полыхать!
Вы не знали, как сердце горело,
Как топтали вы святость мою!
Всё, что раньше во мне оробело,
Я сегодня в огне предаю!

Пусть летят мои злые слова,
Словно вороны в синюю высь!
Я теперь пред собою права,
Ну-ка, прошлое, прочь отвяжись!

Я себя уважать научилась,
Сбросив цепи фальшивых надежд.
Та, что раньше пред вами клонилась,
Не наденет прощальных одежд.
Не ищите в глазах состраданья,
Я закрыла в ту горницу дверь.
За обманы и за ожиданья
Я другою предстану теперь!

Не прощу...
Не забуду...
Всех...
Прокляну!

Осыпаются рощи монеты
В придорожную серую грязь.
Отгуляло весёлое лето,
Золотою листвой открестясь.
За распахнутой рамой окна
Я вдыхаю рябиновый хмель.
Мне сегодня свобода дана,
Да холодная в сердце постель.

Знаю, осень, шальная торговка,
Растеряла своё серебро.
Ты в карманы залезла мне ловко,
Обобрав и на зло, и на добро.
Всё, что было богатством когда-то,
Под ногами чернеет теперь.
Лишь полоска гнилого заката
Постучалась в закрытую дверь.

Рассыпай, моя осень, гроши,
Всё равно не собрать их назад!
Для моей одинокой души
Этот медный поёт листопад.
Пусть летят они в синюю муть,
Где туман обнимает стога.
Мне бы только немного уснуть,
Пока в поле не встали снега.

Краски смыты дождём с полотна,
Ветер крутит пустой кошелёк.
И душа до предела ясна,
Только путь до дома далёк...

Я сегодня в золотой рубахе,
Распахнула ворот на ветру!
Нет во мне ни горести, ни страха,
Я коня за гриву заберу.
Мой сентябрь — рыжий, ясноглазый,
Бьёт копытом, искры из-под ног.
Мы с ним неразлучны и повязаны
Пылью всех исхоженных дорог!

Но-о-о, родимый! Мчи меня по свету!
Пусть за нами кружит листопад.
Мы в погоню бросились за летом,
Не желая повернуть назад.
Хей! Хей! Слышишь топот звонкий?
Это я лечу во весь опор!
В этой скачке, дерзкой и девчонкиной,
Начинаю с небом разговор!

Посмотри — в лесах пылают свечи,
Это я коснулась их рукой.
Обнимает ветер мои плечи,
Нарушая вековой покой.
Конь мой скачет, я смеюсь и плачу,
Пью дурманящий осенний сок.
Я поймала за узду удачу,
Завязала солнце в узелок!

И-и-их! Пошёл, милый!
Хей! Хей! Хей!
Заливайся, скрипка!

Пусть мониста на груди запляшут,
Пусть искрится медью каждый куст.
Нет сегодня доли в мире краше,
Чем сорвать улыбку с этих уст.
Я — сама хозяйка, я — царица,
Я — сентябрь, я — огонь и дым!
Нам с конём сегодня не сидится,
Мы по небу рыжему летим!

Хей! Но-о-о!
Скачи, мой золотой...
Скачи...
Хей!

Выводила осень из конюшни
Трёх коней, не знавших поводка.
Первый конь — сентябрь — непослушный,
Золотые в гриве облака.
Он копытом бьёт в сухие травы,
Рассыпая солнечную медь.
Мы летим с ним мимо всей дубравы,
Чтобы в этом золоте сгореть!

Кони, кони, осени гонцы!
На шеях ваших — ветра бубенцы.
Какая осень — такова и масть,
Нам в этой скачке суждено пропасть!
От золота до хрусткого ледка
Ведёт нас женская, надёжная рука.

А второй — октябрь — конь туманный,
Серый, словно пепел от костра.
Он ретивый, быстрый и обманный,
С ним гуляет ветер до утра.
Взгляд его — дождливое ненастье,
Вместо гривы — клочья серебра.
В этой бешеной и дикой власти
Нет ни зла, ни капли, ни добра.

Скачи, сестра! Хлещи коней по крупу!
Пусть в клочья рвётся летний календарь!
Мы мчимся по заброшенному лугу,
Где спит трава, поблёкшая, как старь.

Третий конь — ноябрь — кости в инее,
Чёрный, как остывшая зола.
Он летит по самой тонкой линии,
Где земля от стужи замерла.
Осень-женщина в седле не дрогнет,
Ледяную кутает вуаль.
Пусть от крика небосвод оглохнет —
Нам ушедших дней совсем не жаль!

Три коня... три масти... три судьбы...
Слышишь топот? Слышишь зов трубы?
Осень скачет...
Осень плачет...
Осень...

Ну, здравствуй, рыжая подруга,
Садись со мною у огня.
Мы две хозяйки, два испуга
Для догорающего дня.
Ты в золотом своём платке,
А я в холщовом сарафане,
Сжимаем крепко по узде
Коней, летящих в увяданье.

Не про любовь пою, не плачу,
Нам не к лицу девичья грусть.
Я за тобой, сестра, поскачу
В твою свободную, степную Русь.
Ты косы рыжие расправишь,
Я — плечи вольные свои.
Ты миром этим нынче правишь,
Сжигая летние ладьи.

Эх, осень-женщина, сестрица!
В твоих глазах — костров оскал.
Нам суждено в одно слиться,
Чтоб этот мир не засыпал.
Мы не рабыни, мы — царицы,
Нам не страшны холода.
Пусть улетают в небо птицы,
Мы остаёмся навсегда!

Лето ушло — и бог бы с ним,
Нам жатвы хватит до весны.
Мы вместе в поле постоим,
Свободны, горды и сильны.
Ты инеем покроешь дали,
Я песней выжгу тишину.
Мы то, что люди не видали —
Встречаем холод и луну.

Смотри в глаза мне, осень-мать,
Мы сшиты нитью золотой...
Нам не привыкнуть отступать,
Вставай же вровень ты со мной!

Заметался пожар в подлеске,
Я в избушке своей затих.
На холсте, как на тонкой леске,
Бьётся осени жёлтый штрих.
Я не кистью вожу — душою,
Разливаю по ткани медь.
Что ты сделала, жизнь, со мною?
Научила в костре гореть.

Вон луна, как коврига хлеба,
Золотится в моём окне.
Я рисую хмельное небо,
Что вчера присягнуло мне.
А на раме — рябины гроздья,
Словно капли живой крови.
Заходите, любые гостья,
Только чур — не просить любви.

Пусть летят золотые щепки,
Раздувая огонь стиха!
Улетают надежд зацепки
В синий омут, где нет греха.
Я художник, я вор, я странник,
Я целую туман в уста.
И души моей светлый пряник
Доедает зимы верста.

Краски сохнут, а сердце бьётся,
Слышу шёпот сухих берёз.
Всё, что прожито — не вернётся,
Всё, что выпито — не всерьёз.

Дорисую зарю несмело,
Опрокину бокал вина...
Осень, милая, как ты смела?
Ты одна у меня... одна.

Художник, брось свои холсты!
Гляди, как я в окно стучусь.
Из золочёной пустоты
Я в танце диком закручусь.

Я — Осень, рыжая плутовка,
Твой разум выпью, как вино.
Сплету из листьев сеть я ловко,
Чтоб стало в комнате темно.

Она ломает кисть мою,
Мешает краски с грязью луж.
Я на краю небес стою,
Среди её холодных стуж.

Ты ждал покоя и смиренья?
А я пришла тебя дразнить!
В порыве буйного горенья
Порву времён связующую нить.

Осень-колдунья, лукавая гостья,
Бросила в сердце багряную горсть!
В небе горят золочёные кости,
Ты в моём доме — незваный, но гость.
Дурманит и кружит, и шепчет порочно,
В объятьях своих заставляет дрожать.
С тобою, шальная, повенчан я ночью,
И нет больше сил от тебя убежать!

Я зацелую допьяна...
Я захлебнусь твоей листвой...
Ты пьёшь безумие до дна...
Я навсегда теперь не свой!

Смейся, плутовка, в туманном угаре,
Пей мою кровь, как рябиновый сок...
Мы в этом жутком и сладком кошмаре...
Свяжем из веток терновый венок.

Синий май. Захлестнуло прохладой.
Небеса — золотой океан.
Мне другой и свободы не надо,
Лишь бы пить этот звёздный туман.
Там, вверху, над притихшей деревней,
Где колышется облачный ил,
Месяц лодкой плывёт по-над древней
Тишиной засыпающих вил.

Звёзды — рыбки в сетях небосвода,
Чешуёю блестят в глубине.
Эх, шальная, морская свобода
В этой вышней, немой стороне!
Я б нырнул в эти синие волны,
Опустился б до самого дна,
Где плывут, тихой радости полны,
Золотые косяки изо сна.

Окунуться б в стихию без края,
Утонуть в чистоте голубой,
Где берёзы, у берега тая,
Шелестят, как зелёный прибой.
Раствориться в небесном просторе,
Позабыв про земную кровать...
В этом ласковом, призрачном море
Хорошо и дышать, и взывать.

Пусть затянет меня эта бездна,
Где плывёт серебристый малёк.
Всё земное теперь бесполезно,
Если в небе горит огонёк.

Смеётся в окна ветер буйный,
Срывает ставни с петель вон.
А я, как будто в доску пьяный,
Забыл покой и тихий сон.
Пускай кружит листва шальная,
Пускай беснуется в саду,
Я, этой воле край не зная,
Вслед за колдуньей той иду.

Разбей окно, сорви засовы,
Пусть холод в комнату летит!
Мы сбросим старые оковы,
Пока душа огнём горит.
И нет конца земной дороге,
Где пыль взлетает до небес,
Где осень пляшет на пороге,
Смущая душу, словно бес.

По селу, заросшему бурьяном,
Бродит ночь — старуха с сединой.
В балахоне чёрном и рваном,
С костяной и гнутою клюкой.
Притаилась, шаркает у окон,
Траур свой влачит по лопухам,
И туман, как серебристый локон,
Стелется по сонным берегам.

Ты видала многое, родная,
Прятала в подоле беглецов.
Под твоей пеленою замирая,
Скрылись тени дедов и отцов.
Слышала ты крики и моленья,
Горький плач в глухой тиши полей,
И дарила душам утешенье
Мягкою прохладою своей.

Слушай, ночь, седая горемыка,
Тишиной укутай мой порог.
От людского гомона и крика
Уведи на вольный буерак.
Ты бросаешь звёзды, как монеты,
На удачу тем, кто в путь пошёл,
Раздаёшь нежданные ответы
Тем, кто в небе истину нашёл.

Ты, старуха, под окном присядь-ка,
Помолчи под шелест тополей...
Ночь-колдунья, добрая хозяйка
Для простых и грешных всех людей.

Заплела свои косы зелёные
Над немою рекою ветла.
В эти воды, тоской напоённые,
Свою душу она отдала.
Речка шепчет русалочьи бредни мне,
Чешуёю сверкая во мгле,
И плывут облака, как последние
Корабли на притихшей земле.

Ива пьёт из ковша серебристого
Опрокинутый в омут закат.
Нету сердца у мира тернистого,
Только волны о камни стучат.
Я пришёл к этой заводи выстрадать
Всё, что в песнях сказать не успел.
Словно птица, из памяти выстрелить
В золотой, догорающий мел.

Ой ты, речка, судьба горемычная,
Унеси мою грусть в камыши!
Эта жизнь, до безумья привычная, —
Только пепел для грешной души.
Пусть ива склоняется, молится
Над зеркальной и злой глубиной.
Всё, что было, — за лесом расколется,
Станет вечной и синей страной.

Слышишь? Ветер в ветвях задыхается,
Ищет выход из сонных тенет.
В этой речке господь отражается,
А другого спасения нет.

Спит река под туманною ризою...
Ива клонит чело до воды.
И ложатся на душу неблизкую
Одинокие чьи-то следы.

Эй ты, бродяга, рваная душа!
Чего ты воешь в старые ворота?
Зачем ты, крыши ветхие круша,
Всё ищешь в этом мире кого-то?

Ты — мой двойник, ты — вольный самозванец,
Ты не желаешь крова и тепла.
Твоя судьба — кружить в безумный танец
Там, где когда-то молодость цвела.

Ударь в ладоши! Распахни мне грудь!
Ворвись под кожу ледяным потоком.
Я тоже не сумел нигде прильнуть,
Я тоже стал в отечестве пророком.

Ты пахнешь гарью, сыростью и тиной,
Ты знаешь вкус кочевий и дорог.
Над этой неприкаянной пустыней
Ты — самый честный, самый дикий бог.

Давай вдвоём закружим над погостом,
Взобьём туман, как пышную постель.
Нам в этой жизни было так непросто,
Нам слаще — буря, вьюга и метель.

Рви! Свисти! Круши!
Нет у нас с тобой души!
Только холод, только хмель,
Только вечная метель!

Свисти, мой брат! Рви жилы у берёз!
Пусть захлебнётся в крике эта полночь.
В тебе — мой смех, в тебе — мой шум волос,
И вся моя невыплаканная горечь!

Пахнет в воздухе сонной дремотой,
Золотится на солнце трава.
Пчёлы тянут из восковых сотов
Ароматные жизни права.

Не по-нашему, не по-людскому
Разлилась эта липкая синь.
Я прижмусь, как к родному и злому,
К горьким стеблям седых березынь.

Спас медовый! Янтарная просинь,
Спас — как выдох усталых полей.
Скоро рыжая, пьяная осень
Закурлычет в кругу журавлей.

Ну и пусть! Нам сегодня до дрожи
Сладко пить этот солнечный сок.
Ни на чьё это всё не похоже —
Ни на вздох, ни на пули свисток.

Только мёд, только горечь полыни,
Только неба бездонный разлив.
Я останусь таким и поныне —
И в грехах, и в восторге жив.

Я признаюсь — стихов не слагаю,
Не умею плести кружева.
Только в сердце своём берегу я
Чьи-то тайные, вкрадчивые слова.

Не пойму, как ложатся на строчки,
Как в тетрадь залетают они,
Словно в поле весеннем листочки
Иль полночные в небе огни.

Кто-то шепчет мне в ухо незримо:
«Встань, родная, иди, запиши...»
И плывёт эта песня, как дымка,
Из притихшей, усталой души.

То ли ветер в саду разгулялся,
То ли роща поёт под луной,
Только голос тот в сердце остался,
Словно ангел стоит за спиной.

Ну что ты смотришь, тишина немая?
Зачем ты лезешь в душу, как змея?
Я здесь один, я край свой вспоминаю,
Где отгорела молодость моя.
Свеча плывёт, роняя воск на скатерть,
Как будто слёзы по моим грехам.
И ночь легла, как траурное платье,
К моим усталым, согнутым плечам.

Ой, месяц-всадник! Что ты скачешь мимо?
Зачем уздечкой звёздною звенишь?
Всё в этой жизни — дым, и я из дыма,
И ты со мной, тоскуя, не поспишь.
Я пил вино, и целовал не тех я,
Я растерял в кабацком гаме свет.
И вот теперь — лишь горькое эхо,
И никого родного рядом нет.

Что ж ты, гармонь-тоска, в груди завыла?!
Зачем ты рвёшь мне сердце пополам?
Всё, что любил — давно в земле остыло,
Всё, что берёг — развеял по полям!
Кричу в окно — а в поле только вьюга,
И тишина... проклятая... до дна...
Ни матери, ни верного мне друга,
Лишь эта ночь, да горькая луна!

Прости меня, мой край берёзовый и кроткий,
За то, что я в пыли тебя забыл.
За то, что жизнь свою пропил в дешёвой водке,
И сам себя, безумный, погубил.
Стук в темноте... Иль это ставень бьётся?
Иль это смерть стучит в моё окно?
Душа моя, как раненая птица, вьётся,
А впереди — лишь чёрное пятно.

Что же так больно...
Тишина...
Не отвечай...
Я сам...
Всё сам...

Закат пылает густыми маками,
Рассыпал искры по всем лугам.
Своими алыми, мягкими лапами
Припало солнце к моим ногам.

Оно, как девка в рубахе вышитой,
Уходит тихо за косогор.
И ветерок, едва лишь слышимый,
Завёл с листвою свой заговор.

Сгорает день за речными плёсами,
Укрылось небо в багряный шёлк,
А над притихшими над берёзами
Туман ложится, как серый волк.

Прощай, сиянье моё нездешнее,
Спи, золотая моя страна.
В душе цветёт чистота безгрешная,
И в небе светит уже луна.

Спи, золотая моя страна...
Уже луна...

Стекает солнце в жёлтые ладони,
Как тёплый мёд из вскрытых божьих сот.
И в этом золотом, густом затоне
Душа, как пчёлка, радостно живёт.
Оно горит, ласкает нас и греет,
Разносит гул по клеверным лугам,
И ветерок полуденный лелеет
Всё то, что свято нашим берегам.

Люблю тебя до капли, до кровинки,
Моя земля, мой тихий светлый рай!
Где в каждой малой, тонкой паутинке
Горит огнём мой васильковый край.
Здесь каждый холм — как радостная весть,
Здесь каждый вздох — как песня молодая.
Какое счастье, что ты в мире есть,
Моя родная, сторона святая!

Ты пой, душа, про золотые дали,
Про этот свет, что льётся без конца!
Мы для любви, а не для горькой печали
Открыли наши грешные сердца.
Россия, Русь! Моя земная радость,
Цвети садами, колосом звени!
В твоих полях — и крепость нам, и сладость,
И все мои несчитанные дни.

Стекает солнце в жёлтые ладони...
И мир затих в сиянии святом.
Всё, что люблю, в твоём тепле утонет,
Чтоб возродиться утренним цветком.

Чем пахнет Русь? Полынью и покосом,
Сосновой хвоей, утренней росой,
Березовым, заплаканным вопросом
И свежестью над спящею рекой.

Почувствуй сердцем — воздух пахнет волей,
В нем растворилась вековая грусть.
Над каждым лесом и над каждым полем
Россией пахнет — я не надышусь.

Запахло медом, скошенной травою,
И нежностью проснувшихся полей.
Россия манит вечной синевою
И криком улетающих журавлей.

Вздохни поглубже — здесь дымком из печки
Несется весть о прожитых годах,
Черемухой душистой у крылечка
И хлебом теплым в маминых руках.

Душа болит, как сорванная жила,
От этой гари, сена и росы.
Какая сила нас заворожила
Вдоль этой узкой, пыльной полосы?

Здесь пахнет домом, яблоком моченым,
Дождем косым и прелою листвой.
И кажется мне, сердцем обреченным,
Что я навеки связана с тобой.

Пускай тоска грызет меня по-волчьи,
Я этот запах в легкие вобрала.
В глухой степи, в немой и синей ночи
Я б за него и душу дьяволу отдала.

Раскудрявилась ива над заводью,
В воду смотрится — не наглядится.
Солнце рыжее ласковой падью
На речную парчу ложится.
Блики скачут, как кони шальные,
Рассыпая рубины и злато,
И струи её, вечно живые,
Серебром отливают богато.

Ветерок пролетит по затишью,
Растревожит зелёные пряди.
Словно кто-то невидимый пишет
На зеркальной и солнечной глади.
Ива ветви полощет, смеётся,
Ловит искры в ладони речные.
В каждой капле — сияние солнца,
В каждом всплеске — края дорогие.

Ты, река моя, жизнь полноводная,
Свет струится по дну твоему!
Сердцу близкая, песня свободная,
Разогнавшая хмарь и тьму.
Блеск воды ослепляет и радует,
Ива пляшет на ярком ветру.
Счастье спелым плодом в руки падает
В этом светлом и чистом бору!

Золотая чешуйка на гребне,
Синева, что не выпить до дна!
В этом солнечном, дивном молебне
Вся Россия моя крещена.

Плещут волны, искрятся и светятся...
Ива гнётся в поклоне земном.
Дай нам бог ещё в жизни так встретиться
Под палящим и добрым лучом.

Осень рыжая, ведьма безумная,
Закружила, вскружила мне голову.
В золотом угаре, ночь бесшумная
Рассыпает по сердцу олово.

Приворожила ты, соблазнила,
Красотой своей ложной маня.
Ты меня обманула, пленила,
И в костёр заманила меня.

Свела с ума, запутала тропы,
Ветром бьёт, не даёт вздохнуть.
Я бегу, но повсюду потопы
Из листвы, что преграждает путь.

Скорее бы зима, седая и строгая,
Пришла и остудила мой пыл.
Чтоб белым саваном, долгою дорогою
Я это безумство навек забыл.

Пусть метель заметает кружение,
Пусть мороз успокоит мой бред.
Я ищу в холодах спасение,
Где осеннего морока нет.

Замети меня, белая, чистая...
Остуди... успокой... занеси...
Осень злая, листва золотистая,
Больше нет моих сил... упаси.

Лишь только сумерки настанут,
Выходит «гвардия» на свет.
Умишком блещут и не вянут,
Хотя умишка вовсе нет.
Под окнами — парад талантов:
Там мат, петарды и содом.
Толпа ночных комедиантов
Штурмует мой почтенный дом.

Бегут, согнув дугою спинки,
Прижав поближе животы,
Как будто в цирке на разминке
Иль как плешивые коты.
Кричат, как стая шакалят,
Герои тьмы, вожди забора!
Они наивно так хотят
Уйти от глаз и от надзора.

Они петарды мечут лихо
Прохожим прямо под каблук.
Им невдомёк в задоре диком,
Что травма — это не испуг.
Там лоб дебильный, разум узкий,
Не видит близость тюрьмы.
Для них закон — язык нерусский,
Плоды духовной кутерьмы.

Там есть и лбы вполне большие,
Давно по возрасту мужи,
Но кости в черепе пустые —
Болезнь ума, как ни скажи.
Им невдомёк, что за «игрушки»
Срок настоящий их зовёт.
Пустые, глупые макушки,
Где только сквознячок живёт.

О, эти тени в капюшонах!
Смешные «ниндзя» из села.
В своих фантазиях бездонных
Их ночь от взоров сберегла.
Но я-то знаю поимённо
Весь этот доблестный отряд!
Смотрю на них заворожённо,
Как пятки в темноте блестят.

Но есть у них одна забава —
Трещать в потёмках шокером!
Искрят налево и направо,
Гордясь «опасным» прибором.
Но только искра полыхнёт —
Я вижу рожи их яснее!
Их каждый «треск» меня смешит,
А их — пугает всё сильнее.

А утром — боже, что за лица!
Глаза в песок, невинный вид.
Святая кротость на ресницах,
И каждый — ангелом стоит.
Куда девалась прыть ночная?
Где тот «герой», что громче всех орал?
Он, глазки в землю опуская,
Вчерашний пыл свой растерял.

Бегите, «ниндзя», в тьму ночную,
Но знайте: я не сплю в кровать.
Я вашу доблесть неземную
Пишу в заветную тетрадь.
Там список длинный, поимённый,
И каждый «подвиг» ваш учтён.
Ваш маскарад неугомонный
Давно мной был разоблачён!

Эх ты, луна, нагая бесстыдница,
Вышла гулять над притихшим селом.
Снова тебе в небесах не сидится,
Светишь своим обнажённым ребром.

Что ты глядишь, чаровница порочная,
В душу мою, где полынь да пески?
Силой своей, колдовская и ночная,
Сердце сжимаешь в когтях у тоски.

Сбросила тучи, как платье венчальное,
Блещешь развратно над сонной рекой.

Слышишь, как стонет гармошка печальная?
Это я снова теряю покой.

Ну прикройся хоть малость, колдунья,
Облаком серым, клочком полотна!
В эту полночь, в часы полнолунья,
Ты до безумья, до дрожи грешна.

Глаз не отвести от лица твоего бледного,
Сгубила ты душу, вскружила мечты.
Нету спасенья для малого, бедного,
Если с небес издеваешься ты.

Горишь и сияешь, небесная грешница,
Горечью травишь хмельную мне кровь.
Эх ты, луна, ты моя пересмешница,
Злая моя... и чужая любовь.

Помню, бабка под шум веретёна,
Зажигая в избушке свет,
Говорила про дух потаённый,
Что живёт у нас тысячу лет.

Он не злой, не колючий, не страшный,
Просто дедушка в мягкой шерсти.
Он хранит наш уют вчерашний,
Чтобы счастье в дому обрести.

За печным потемневшим заслоном,
Где сверчок затевает мотив,
Он следит за порядком и домом,
Бороду на кулак накрутив.

Если кошка запрыгает в страхе
Или ставня начнёт тосковать —
Это он в домотканой рубахе
Вышел в полночь хозяйство принять.

Он овсом угощается в блюдце,
Любит запах парного тепла.
С ним и беды в лесу разойдутся,
Лишь бы совесть хозяйки была.

Ой ты, Русь, золотые поверья!
В каждом брёвнышке — сказка и быль.
Домовой за скрипучею дверью
Стережёт нашу русскую пыль.

Я и сама, засыпая под вечер,
Слышу шорох в глухой тишине.
Это дедушка, сутуля плечи,
Доброй ночи желает и мне.

Луна плывёт серебряным ковшом,
Черпает мрак из сонного оврага.
И дышит сад полночным камышом,
И в лепестках дрожит ночная влага.

Склонились ивы к зеркалу воды,
Свои распутав спутанные пряди.
А в небе звёзд далёкие следы
Горят, как искры в ледяном наряде.

Лишь здесь, у нас, такая тишина,
Что слышно, как трава в лугу вздыхает.
И кажется — вся русская страна
В объятьях этой ночи замирает.

Только здесь, в краю моём родимом,
Ночь поёт, как скрипка под сурдинку,
И плывёт над полем сизым дымом,
Обнимая каждую травинку.

Нигде в мире нет такой лазури,
Чтоб душа, как птица, замирала,
Чтобы в кротком, тихом абажуре
Нам луна так ласково сияла.

Зашумели ветры в рощах и пригорках,
Отчего-то сердцу плачется в тиши.
На губах остался привкус дыма горький,
Словно отгорели струны у души.

Засверкали светом рыжие поляны,
За окном рябина машет рукавом.
А в глазах застыли белые туманы,
Всё, что было прежде, поросло быльём.

Запевай же, скрипка, жалобно и тонко,
Пусть летит молитва к синим небесам.
Просвистела юность птицей-незнакомкой
По моим далёким, памятным местам.

Вспыхнули рассветы золотым огнём,
Ничего не надо, ни о чём не жаль.
Мы с моей тоскою вечер проживём,
Унося в просторы русскую печаль.

Надела ночь свой траурный наряд,
Скрывая в складках горестные очи.
Лишь звёзды в вышине едва горят,
Свидетели моей тоскливой ночи.
Стою один, не виден никому,
В тени ветвей, у старого забора.
И шепчут губы в ледяную тьму
Слова немого, горького укора.

А месяц в небе — жёлтое пятно,
Глядит в упор, как око неживое.
Мне в этой жизни было суждено
Познать лишь одиночество глухое.
Опухли веки от солёных слёз,
Но мрак ночной мои скрывает раны.
Среди немых, застывших в сне берёз
Плывут тоски седые океаны.

Ой ты, ночь, похоронный покров!
Задуши мою душу в объятьях.
Нету больше ни песен, ни слов,
Лишь судьбы вековое проклятье.
Здесь полынью пропахла земля,
И туман над равниной клубится.
Опустели родные поля,
И за лесом замолкла синица.

Не смотрите, не надо, в глаза,
Там лишь пепел и чёрные дыры.
Прокатилась по небу слеза,
Оглашая замолкшие лиры.

Слышишь... ночь...
Я один... навсегда...
Уведи... меня... прочь...
Как в колодец... вода...
Навсегда...

В небесах, как в чаше необъятной,
Заварила ночь густой настой.
Чай чернеет, крепкий и ароматный,
Заливая мир своей темнотой.

Месяц жёлтый, долькою лимонной,
В этот омут брошен с высоты.
И плывёт он, тихий и сонный,
Средь небесной, строгой чистоты.

Звёзды сахарным песком искрятся,
Растворяясь в бездне до конца.
И туманы паром золотятся,
Словно дым у божьего крыльца.

Сладок вечер, хоть и с горчинкой,
Что даёт лимонная луна.
Пролегла серебряной тропинкой
Ложки млечной в небе глубина.

Пей, душа, из этой звёздной кружки,
Наслаждайся мигом тишины.
В этом чае тонут, словно крошки,
Все печали грешной стороны.

Спит деревня в тумане седом,
Месяц выплыл над тихой рекою.
Я стою под родимым окном,
Прислонившись к берёзе щекою.
Пахнет прелой травой и росой,
Сердце бьётся тревожно и глухо.
Вспомнил я, как мальчишкой, босой,
Слушал сказки любимой старухи.

Всё здесь то же: и пруд, и плетень,
Только я стал чужим и усталым.
Промелькнула весёлая тень
И за лесом навеки пропала.
Золотая моя сторона!
Что ж ты в душу глядишь так уныло?
Или в том лишь моя есть вина,
Что всё то, что я ведал — остыло?

Ой ты, ночь, моя русская ночь!
Разлей по сердцу синюю муку.
Никому мне уже не помочь,
Не пожать материнскую руку.
Здесь полынью горчит тишина,
И звезда над обрывом рыдает.
Только память, как в небе луна,
Мою душу дотла выжигает.

Слышу шёпот знакомых ракит,
Словно кличут меня издалёка.
Всё, что прожито — горько болит,
Всё, что брошено — так одиноко.

Спи, мой край...
Я вернулся домой...
Только поздно...
Ой, Боже ты мой...
Домой...
Домо-о-ой..

За окном завывает ненастье,
Лист промокший летит во тьму.
Нет былого весёлого счастья,
Только холод пришёл к моему...

Осень плачет седыми дождями,
Ветер крутит больную листву.
Между голыми, злыми ветвями
Я забытую песню зову.

Ветка бьёт по стеклу, завывая,
Словно просится в тёплый уют!
А в душе, тишину разрывая,
Когти острые сердце скребут!

Эти раны — следы и царапины
От несбывшихся грёз и дорог...
Словно в детстве, рукою папиной,
Осень гладит холодный порог.

Когти острые... сердце скребут...
Холодный порог...

Закат тяжёлый, золотой и ярый,
Разлился по воде, как жаркий мёд.
Камыш прибрежный, сонный и старый,
Тихонько с ветром разговор ведёт.

Слепит глаза нещадное светило,
Всю гладь речную превратив в огонь.
Оно всю землю золотом накрыло,
И я к лицу прижала лишь ладонь.

Бежит слеза... Но я-то знаю точно,
Что в этом блеске лишь одна вина.
Оно палит и жалит так порочно,
Что взор туманит горькая волна.

«Всё солнце, — прошепчу, — слепит зараза»,
Скрывая то, что на сердце легло.
Пусть думают: слеза бежит из глаза,
Затем, что свету в мире тяжело.

А камыши кивают мне уныло,
Им не соврёшь — они всё видят враз.
Не солнце это душу опалило,
А то, что гаснет в глубине у нас.